Логин
Пароль

Регистрация

Главная > Книги Новости туризма на сервере Скиталец - новости в формате RSS

Семь месяцев бесконечности

Автор: Виктор Боярский

Москва. ТЕРРА – Книжный клуб. 1998

Сканирование: Виктор Евлюхин, обработка: Юрий и Ольга Корсаковы, Виктор Евлюхин

Содержание

Глава 7

Январь

Далеко от Великой стены. И станет день ночью, а ночь днем. Кука, ты не прав! Драматические роды на станции Восток. «Аргос»! Ау! Где ты? Уилл-конкистадор. Неожиданная помощь. Сначала сауна, вопросы потом! Простыни простыням рознь. Телефон на Полюсе холода. По следу русских тягачей. Минус 35 в палатке

1 января, понедельник, сто шестидесятый день.

Новый год, как а положено, начался с понедельника. А понедельник, как известно, день тяжелый. Все те же надоевшие, бесконечные, выламывающие ноги и опустошающие душу заструги. В конце дня лыжи совершенно переставали повиноваться ногам и шли сами по себе, что очень раздражало. Сегодня минут за десять до остановки левая лыжа, неожиданно и резко развернувшись, пошла поперек правой, в то время как все, что находилось над лыжами, то есть я сам, по инерции продолжало движение вперед. В этой ситуации мне непременно пришлось бы приблизиться к снежной поверхности на расстояние вытянутого носа (а может быть, и ближе), не успей я вовремя выставить вперед палки. День, а вместе с ним физические и душевные силы были на исходе. Я не выдержал и, размахнувшись изо всех сил, ударил палкой по белой бесстрастной физиономии заструга, но попал не по снегу, а по лыже. В результате сломал корзинку своей лыжной палки, отчего рассвирепел еще больше. Однако вовремя вспомнил, что позади ребята и распускаться особенно не следует. Хорошо, что поверхность была твердой и я пока не слишком страдал от отсутствия корзины на палке, но иногда она все-таки проваливалась достаточно глубоко, так что придется, наверное, ее сменить.

Весь день ясно, минус 25. Слабый ветер от юго-юго-запада гнал легкие белые облачка куда-то в сторону скрывающегося за горизонтом Востока. Я иногда, поднимая голову, по-хорошему завидовал той легкости, с которой они преодолевали пространство, совершенно не считаясь с застругами.

Надо сказать, что те координаты, которые я указываю в конце каждого дня, взяты из «Хроники экспедиции «Трансантарктика». Эти координаты ежедневно поступали в компьютеры штаб-квартир экспедиции в Сент-Поле и Париже, но к нам, увы, они поступали отнюдь не столь регулярно. Особенно остро мы стали ощущать отсутствие координат в первых числах Нового года. Связь с Пунта-Аренасом, где стояла яхта, бортовой компьютер которой тоже располагал ежедневными данными о наших координатах, с каждым днем становилась все хуже из-за разделяющего нас расстояния. Несколькими днями ранее мы попытались организовать радиомост: Пунта-Аренас — Беллинсгаузен — Молодежная — Восток — «Трансантарктика», но вот уже вторые сутки этот мост не действовал, яхта в эфире не появлялась. Я предложил Сане вновь попросить руководство Советской антарктической экспедиции в Ленинграде обеспечить передачу наших координат из Парижа в Ленинград и далее прямо на станцию Восток, но эта простая задача оказалась явно не по силам нашим администраторам и, несмотря на все старания Востока, он подчас узнавал наши координаты позже нас! Понятно, что при движении в такой абсолютно лишенной ориентиров местности знание координат было крайне необходимо для корректировки курса. Пока мне удавалось держаться на меридиане, но что изменилось за прошедшие два дня, я не знал и поэтому уповал лишь на то, чтобы солнце все время, не прячась за облака, крутилось за спиной. Главное — держать меридиан. Параллели мы исправно и, главное, предсказуемо накручиваем на наше колесо со скоростью примерно по 20 минут широты в день.

В ознаменование Нового года я поставил себе памятник на трассе, для чего набил снегом свой старый, подгоревший во время пожара в горах Тил комбинезон. Получился симпатичный и упитанный Боярский, весом никак не менее 120 килограммов, так что мне пришлось позвать на помощь Кейзо, чтобы приподнять монумент и прислонить его спиной к нашей очередной пирамиде. Сходство монумента с оригиналом было потрясающим и жутким. Легко было представить ужас Брайтона, вдруг увидевшего одинокого человека, сидящего среди белой пустыни... Я надеялся, что монумент просуществует в этих стабильных условиях несколько лет, напоминая всем, кто повторит наш маршрут в будущем, о нашей экспедиции. Естественно, на память о нашей встрече я сфотографировался в обнимку сам с собою.

Новогодний эфир был очень оживлен: мы слышали всех, кроме тех, кто нам был действительно нужен, а когда совершенно неожиданно и громко в общий хор включилась база Союз, напрочь заглушив еле-еле слышный голос базового лагеря, как раз сообщавшего нам координаты, Этьенн вскричал: «Послушай, Виктор! Сколько всего у вас станций в Антарктиде?!» Я отвечал: «Восемь». — «Неужели они все возьмутся помогать нам устанавливать связь?! Мы же тогда никогда не услышим более наших координат!» Я успокоил его, объяснив, что это типично русская традиция выходить в эфир в новогоднюю ночь и кричать и звать всех, кто отзовется, и что завтра этого скорее всего не будет, а останутся только те, кто постоянно работает с нами, то есть Восток и Беллинсгаузен. «Хорошо бы еще и яхта, — мрачно добавил Этьенн. — Не пойму, что у них стряслось там на борту. Неужели так много шампанского, что за ночь не выпить!» Одно утешение от радиосвязи — это обещание Сани устроить грандиозный прием в честь экспедиции с сауной, шампанским и фруктами. Мы все в ожидании. По нашим расчетам, Брайтон должен был быть у нас числа шестого или седьмого и уже от нас лететь на Восток. Саня сказал, что без труда примет и накормит экипаж «Твин оттера». Мы собирались погрузить на самолет все то, что было нам ненужным до Востока, и продолжить путь налегке с тем, чтобы Брайтон на обратном пути с Востока подвез нам еще несколько ящиков собачьего корма числа девятого или десятого. Так мы надеялись сберечь силы собак. Но все вышло по-другому.

В преддверии дня рождения профессора, имеющего быть 4 января, я сочинил огромную поэму, где постарался выложить все, что слышал когда-либо о Китае и гляциологии, и то, к чему, по моему мнению, привело слияние в профессоре этих двух казавшихся несовместимыми понятий. Вечером в японском ресторане итальянская кухня: спагетти и крабы. По данным «Аргоса», на сегодняшний день мы прошли 2395 миль, до Востока оставалось 357 миль. Лагерь в координатах: 84,11° ю. ш., 106,3° в. д. Если бы мы их знали тогда, 1 января...

2 января, вторник, сто шестьдесят первый день.

Всю ночь над палаткой качался ветер. Утром он немного стих, но продолжал дуть, не поднимая поземки. Температура, как обычно, минус 25 градусов, и, как обычно, впереди белые зазубрины застругов до самого горизонта. Начинался второй день нового года. После вчерашнего разгрузочного итальянского меню утром потребовался мужской завтрак. Я бросил на дно большой кастрюли два ломтя ростбифа, засыпал их сверху сыром, покрошил ржаных сухарей, а затем залил все это взбитым с молоком яичным желтком. Кейзо, который, несмотря на кажущуюся субтильность, отличался совершенно непостижимым аппетитом, при виде всего этого великолепия даже застонал от наслаждения.

Несмотря на продолжающиеся заструги, двигались довольно уверенно и к полуденному перерыву прошли 13 миль. У некоторых собак кровоточили лапы: очень жесткая поверхность. Однако, памятуя трагический случай с Одэном, обморозившим лапу, когда мы надели на него защитный носок, мы просто не решались вновь использовать этот способ защиты, надеясь главным образом на целительные свойства собачьей слюны. После перерыва еще 13 миль и лагерь. День прошел без особых приключений. Вечером пошел на радиосвязь, поскольку оставленный мной вчера один на один с советскими станциями Этьенн не смог уловить координаты, которые Беллинсгаузен транслировал Востоку на чистейшем русском языке, несмотря на мои неоднократные просьбы передавать координаты на английском, чтобы всем было понятно. Но, увы, не помогли и мои в общем-то неплохие знания родного языка. Яхта по-прежнему молчала, парижский офис, по словам Ленинграда, не отзывается, и в итоге мы остались без координат. Саня нервничал, что не может сообщить нам координат. Я его успокоил, пообещав прочно держаться за его меридиан. Когда же кончится шампанское на яхте?! Возвращаясь из палатки Этьенна после радиосвязи и очередного заседания нашего общества, на котором мы все втроем выкурили по сигарете, я был остановлен вопросом из пирамидальной палатки Джефа и Уилла, заданным в полном соответствии с их уставом из спальных мешков. Подойдя поближе, я передал им всю полученную по радио информацию, естественно, ни словом не обмолвившись о нашем заседании. Обходя палатку, чуть было не наступил на Тьюли, лежащую рядом. Сомнений быть не могло: живот ее округлялся прямо на глазах, и было похоже, что роды будут перед Востоком. В этот день мы находились в координатах: 83,74° ю. ш., 106,4° в. д.

3 января, среда, сто шестьдесят второй день.

И вновь, как много дней подряд, нежный голос Марии Такеучи извлек нас с Кейзо из спальников на воистину Божий, не омраченный ни единой тучкой свет. Ветер посвежел, но было тепло (минус 24 градуса) и ясно, а значит — в путь.

Сегодня во время обеденного привала Тьюли, осознав после долгих и мучительных колебаний, что более не в силах скрывать от нас свое положение, подошла к нам с Джефом с повинной головой. Хотя внутренне мы были готовы к такому повороту событий, однако одно дело — готовность, а другое — печальные собачьи глаза рядом и ее большой живот. Ситуация была непростой. У нас уже были намечены две кандидатуры на вывоз по состоянию лап: Кука (да, да, тот самый Кука, чья мужская доблесть так отчетливо отражалась сейчас в подернутых печалью золотисто-карих глазах Тьюли) и Содапоп — собака из упряжки Джефа. Поэтому, если Тьюли возьмет декретный отпуск, а дело к тому шло, то Джеф мог остаться с семью собаками, а этого было явно недостаточно. Покамест решили оставить Тьюли на ее посту, не требующем особенных физических усилий, а дальше надо было посмотреть: все-таки самолет должен был быть через три дня, и, если Джеф даст разрешение на роды, можно было бы ее отправить.

Благополучно миновав вторую половину дистанции и пройдя в общей сложности 26 миль, мы стали ставить лагерь при усиливающемся ветре. Чтобы не попадать в ветровую тень палатки Джефа, мы с Кейзо решили немного передвинуть свою упряжку. Я нашел более подходящее место среди застругов и позвал собак к себе. Всего-то надо было проехать метров двадцать, но собаки, предчувствуя близкую кормежку, очень резко взяли с места, и я с трудом их остановил. Все смешалось. Коренные Монти и Хоби оказались в самой гуще. Естественно, сразу возник конфликт, выросший точно так же, как у людей, как завершение логической цепочки: усталость — голод — раздражение — бой! Томми, безобидный Томми, вцепился в Арроу — небольшого черного, чрезвычайно игривого и музыкального пса. Рэй решил помочь своему одноклубнику (они с Томми оба были из упряжки Уилла). Естественно, Монти никак не мог стерпеть, чтобы какие-то чужаки трепали лучшего вожака его упряжки. Разница в весе и темпераменте была слишком очевидна. Через мгновение голова Рэя оказалась в огромной пасти Монти. Мы замерли, ожидая неминуемого, но только на секунду. Моя задача была надежно изолировать Хоби, уже изготовившегося к тому, чтобы поделить Рэя со своим братом. С большим трудом мы растащили собак, не жалея ни криков, ни тумаков. Мир, или точнее перемирие, был восстановлен. У Рэя было все в порядке, даже уши на месте. Не успели мы немного прийти в себя после этой потасовки, как новые истошные крики раздались за нашими спинами, заглушая шум ветра. Кричал человек: «Держи-и-и-и! Держи-и ее!» Не успев даже обернуться на эти крики, я скорее почувствовал, что что-то очень большое накатывается на нашу еще не до конца поставленную палатку. Прямо на нас, подпрыгивая на застругах, на большой скорости мчалась палатка. За ней с искаженным лицом, простирая вперед руки, мчался Этьенн. Кейзо бросился навстречу палатке и остановил ее. Еще через мгновение руки Этьенна надежно вцепились в подрагивающий от возбуждения каркас палатки и надежно прижали его к снегу. Этьенн тяжело переводил дыхание — высота плато была великовата для такого рода соревнований. Да! Погода явно нас избаловала. При таком-то незначительном ветре и потерять палатку! Ай-ай-ай! Верхний чехол нашей палатки рвался из моих рук: ему тоже захотелось свободы, но одного беглеца в этот вечер было явно достаточно.

Радиосвязь вновь не внесла никакой ясности в наше положение, хотя впервые за последнее время удалось связаться с базовым лагерем, так что даже он нас слышал. Но и базовый лагерь не имел наших координат по все той же причине: яхта на связь не выходила! Радиосвязь закончилась, мы выпили чаю, выкурили по сигарете, а я все не уходил, хотя по некоторым характерным жестам профессора и Этьенна мог догадаться, что пора и честь знать. Я ждал от профессора официального приглашения на день рождения. Именинник, полупогрузившись в спальный мешок, не спешил его делать — он аккуратно прихлебывал чай и глядел на меня непонимающими, добрыми близорукими глазами. Я посидел еще немного и, ничего не высидев, уже высунув одну ногу за дверь, спросил невзначай: «Так, значит, завтра в семь часов у вас в палатке?» Профессор, моментально проснувшись, замахал руками: «В девять, в девять! Не раньше!» Я поблагодарил за любезное приглашение и направился домой. А дом мой находился в координатах: 83,37° ю. ш., 106,26° в. д.

4 января, четверг, сто шестьдесят третий день.

Я начал сегодняшний день с того, что забыл поздравить профессора с днем рождения. Так часто бывает. Я шел к палатке профессора рано утром, чтобы поздравить его и, как всегда, сообщить о погоде. Меня сбил Этьенн. Обычно он очень живо реагировал на мое приближение, еще издали крича мне на чистом русском языке: «Добро утро, Виктор!» На этот раз никаких приветствий не последовало, и я начал с того, что, заглянув в палатку, сказал: «Доброе утро, ребята!» И тут же напрочь забыл о поздравлении, а вместо того стал интересоваться у Этьенна результатами вчерашней ночной радиосвязи: удалось ли ему все-таки получить координаты и что-то еще, уже не помню что. Вдруг я увидел, что Этьенн делает мне страшные глаза и едва заметно кивает головой в сторону завешенного свисающей с потолка палатки одеждой и потому скрытого от меня профессора. Я тут же спохватился. «С днем рождения, дорогой профессор, — произнес я медовым голосом. — Как ваше самочувствие? Надеюсь, все отлично?» Профессор, раздвигая руками висящие у него над головой брюки, поблагодарил меня и спросил, какая температура за бортом. Я его успокоил: всего минус 24, легкий ветер — словом, вполне именинная погода. Это поздравление чем-то неуловимо напомнило мне вчерашнее приглашение. Возвращаясь в палатку, подошел к Монти и увидел, что у него вновь загноились глаза — требовались срочные меры. Мы с Кейзо выкинули все из палатки и пригласили нашего лохматого пациента зайти внутрь, чтобы избавиться на время операции от ветра. Монти, который, несмотря на внешнюю свирепость, по характеру был сущий ребенок, отличался чрезвычайным любопытством. Вот и сегодня он с превеликим удовольствием запрыгнул в палатку и принялся внимательно все обнюхивать. Улучив момент, мы с Кейзо завалили его на спину и закапали лекарство. Монти очень понравилось в палатке, и нам пришлось потрудиться, чтобы его выдворить.

Всю первую половину дня стояла прекрасная погода. Я шел по солнцу, так как при отсутствии данных о координатах не слишком доверял компасу. К полудню упряжка Уилла отстала настолько, что мне пришлось остановиться раньше. Погода быстро портилась, наползла облачность, ветер стал резче, похолодало. Воспользовавшись затянувшейся паузой, пока не подошел Уилл, я пригласил известного специалиста в области ранней диагностики беременности доктора Этьенна осмотреть Тьюли. Этьенн пощупал собаке живот, пересчитал соски и глубокомысленно изрек: «Скорее всего она беременна!» Мы с Джефом, пропустив это очевидное замечание мимо ушей, почти в один голос спросили: «Когда?» Этьенн еще раз посмотрел на Тьюли: «Судя по состоянию ее сосков, дней через десять, я думаю». Мы тогда не знали, насколько это было близко к истине, но во всяком случае это была уже конкретная информация, на основе которой надо было принимать решение о судьбе потомства. Джеф был настроен решительно. «Я не хочу терять собаку в такой ответственный момент. Тьюли — лучшая из всех наших вожаков, и с ее потерей, я имею в виду, если мы позволим ей рожать, мы не сможем сохранить такой высокий темп движения, как сейчас, поэтому я предлагаю весь помет, — тут он сделал паузу, подбирая нужное слово, — изолировать от нее сразу же после родов». Мнения разделились. Кейзо был за то, чтобы все потомство сохранить, и даже вызвался посадить роженицу на свои нарты. Уилл сказал, что это целиком зависит от Джефа, как хозяина собаки, и он не хочет вмешиваться. Этьенн колебался, но был, кажется, ближе к позиции Кейзо. Профессор воздержался от обсуждения, но, мне думается, разделял озабоченность Джефа, безусловно, доверяя его богатому опыту. Я считал, что надо отправить Тьюли на Восток ближайшим самолетом и затем далее в Мирный, чтобы она смогла спокойно родить в приличных условиях, при этом я как пойнтмен брался выполнить увеличивавшийся в случае ее отъезда на роды объем работ, связанных с прокладкой курса. Тьюли, не подозревая, что решается ее судьба, лежала рядышком, пряча морду от начинавшего мести снега. Так и не придя к единому мнению, мы продолжили маршрут, поскольку за время почти часового перерыва здорово подмерзли.

Во второй половине дня погода резко ухудшилась. Очевидно, профессор был не на очень хорошем счету там, в небесной канцелярии, а может быть, просто Антарктида злилась на него за то, что он, будучи никаким лыжником, все-таки успешно преодолевал один из труднейших ее маршрутов, причем не просто преодолевал, а с огромной пользой для своей посягающей на ее антарктические секреты науки. Видимость порой падала до 200 метров, но, к счастью, застругов было поменьше, чем в первой половине дня. Ветер был практически попутным, и поэтому мы двигались очень быстро. К концу дня мы остановились в 25 милях от предыдущего лагеря. Сегодня наконец-то были получены координаты за вчерашний день, порадовавшие своей близостью к ожидаемым нами. Вечером, преодолевая штормовой ветер и начавшуюся метель, мы пошли в гости к профессору. Я вручил ему уже ставший традиционным подарок: часы «Ракета», а также ставшую уже традиционной поэму. Поэма понравилась. Привожу ее здесь в собственном переводе:

День рождения профессора мы встретили в координатах: 83,0° ю. ш., 106,2° в. д.

5 января, пятница, сто шестьдесят четвертый день.

Метель, продолжавшаяся всю ночь, полностью засыпала наши двери, и поэтому, прежде чем вылезти наружу, я должен был каким-то образом, не выходя из палатки, немного освободить дверь от снега. Я лег на спину на спальный мешок и, упершись обеими ногами в дверь, несколькими судорожными и в то же время энергичными толчками немного ослабил давление снега на тент палатки. Этого было достаточно, чтобы открыть двери и выползти наружу. Остальные раскопки я провел уже с помощью лопаты, не переодеваясь и оставаясь, к великой радости собак, в том же скромном одеянии, в котором вышел принять снежный душ, а именно: в часах. Во время раскопок погода казалась мне неприятной и главным образом потому, что совершенно отсутствовал контраст, что сулило нелегкий день, однако уже через четверть часа, когда я вторично отправился в свое турне между остальными палатками, четверть горизонта была голубой. Настроение сразу улучшилось. Однако весь день проходил под знаком борьбы между клубящимися с южной и западной сторон горизонта тяжелыми темно-серыми тучами и солнцем. Когда солнцу удавалось пробить брешь в этом плотном экране, все вокруг сразу оживало: поверхность ледника раскрашивалась голубыми тенями застругов, поднимаемая ветром мелкая снежная пыль искрилась на солнце, да и свист ветра уже не казался таким печальным и безысходным. Но чаще все-таки побеждали тучи, и тогда все вокруг гасло, приобретая мертвенно-серый, однообразный цвет. Моя тень, которая в унисон с порывами ветра, трепавшего штормовку, изменяла свои очертания, уже не могла служить мне единственным надежным указателем правильности движения, так как растворялась в этой серой мути, а я опять не видел ничего, кроме беспокойной стрелки компаса и концов фиолетовых, нацеленных в неизвестность лыж.

Победителем в этой борьбе стали тучи: ветер стих, и установилась самая что ни на есть настоящая белая мгла, контраст исчез совершенно, и всю вторую половину дня пришлось изрядно покувыркаться на лыжах. Правда, к вечеру прояснилось, но опять ненадолго — нечего было и думать о том, что Брайтон отыщет нас завтра, если такая погода сохранится. Сегодня вновь, как и в первые месяцы нашего пути, мы почувствовали себя ближе друг к другу, более зависимыми друг от друга, более нужными друг другу. Нас объединила непогода, и сегодня мы все были по одну сторону баррикады, снежной баррикады, по другую сторону которой в яростной белой круговерти бушевала Антарктида. Неудивительно поэтому, что именно сегодня вечером, когда мы уже ставили лагерь, Джеф подошел к Кейзо и просто сказал: «Пусть рожает. Бог с ней!» Кейзо обнял Джефа. Я стоял рядом и все видел и слышал, и мне было радостно и приятно смотреть на своих друзей в одинаковых зеленых костюмах, похлопывающих друг друга по плечу. Главные оппоненты договорились, и судьба Тьюли была решена: ближайшим самолетом она отправляется на Восток вместе с двумя другими собаками. Я хотел сразу же порадовать Саню известием, что к ним на Восток направляется женщина, да еще к тому же на сносях. Однако провидение охранило Саню от этой приятной новости и отменило прохождение на сегодня. Радиосвязь не состоялась. Лагерь в координатах: 82,66° ю. ш., 106,3° в. д.

6 января, суббота, сто шестьдесят пятый день.

Такое впечатление, что мы забрались в облака. Все вокруг, как в тумане: падает мелкий легкий снежок, абсолютная тишина и всего минус 20 градусов! Вот тебе и Антарктический купол! Вот тебе и устойчивая солнечная, морозная погода! Ни вчерашняя, ни тем более сегодняшняя погода под это определение никак не подходили. Даже спать сегодня ночью было жарко. Еще жарче было двигаться на лыжах и пытаться при этом не завалиться в какую-нибудь очередную яму, совершенно не отличимую в белой мгле от какого-нибудь очередного бугра. Весь день сегодня я шел медленно: жарко и ничего не видно. Поэтому прошли всего 23 мили. Такой же белый туман, наверное, и в эфире — во всяком случае, он успешно пресекает все наши попытки связаться с кем бы то ни было. Белая мгла! По предварительной договоренности завтра связь с Брайтоном в 8 утра. Может быть, ветер растянет эту пелену!! Во второй половине дня, когда я осторожно шел впереди, постоянно оглядываясь на упряжки, чтобы контролировать правильность своего курса, то внезапно увидел идущую по моему следу собаку. Я остановился, и вскоре собака поравнялась со мной. Это оказался Бьелан. Некоторое время мы шли молча рядом, затем он немного ускорил бег и ушел вперед, но внезапно метров через пять остановился и посмотрел на меня. Надо было видеть выражение его морды. Бьелан — самый старый, видавший виды пес и, как все старики, не склонен проявлять эмоции. Все внутренние переживания крайне редко и скупо прорисовывались на его физиономии. Даже во время кормления, как бы голоден он ни был, он всегда чуточку нисходил к тебе. Но сейчас! Вся его львиная морда с маленькими глазками, прячущимися в густой шерсти короткими ушами выражала полное недоумение: «Куда идти?» Ведь совсем недавно, когда он, улучив момент, перекусил тонкую оранжевую веревку, связывавшую его с ненавистной упряжкой, ему казалось, что он перегрызает то единственное, что связывает его свободу, что мешает ему, Бьелану, самому выбирать дорогу в этой жизни... Но все вышло по-иному — он не знал, куда идти и что делать с этой свободой. Впереди не было никого и ничего, что указывало бы ему его дорогу: ни припорошенного снегом чахлого куста, ни одинокого дерева, ни темной полоски леса на горизонте; в этом необъятном белом мире не было, наконец, даже хоть какого-нибудь захудалого следа, который можно, единожды уткнувшись в него чувствительным носом, держать в поле зрения, незаметно скашивая вниз глаза и все время чувствуя его лапами. Не было ничего, и Бьелан растерялся. Но, растерявшись, он не впал в панику, не стал носиться, задрав хвост, в поисках несуществующего следа, а просто остановился и стал ждать, всем своим видом как бы показывая, что он вполне бы мог продолжить свой бег, но в компании как-то веселее. Скоро мы вновь поравнялись, причем на этот раз он ждал меня, и продолжали идти уже вместе. Бьелан бежал рядом, делая вид, что совершенно меня не замечает — он был свободен и сам выбирал себе дорогу. Через некоторое время нас догнал Джеф и, справедливо считая, что Бьелан вполне отдохнул, препроводил его в упряжку Кейзо.

Удивительные все-таки существа эти собаки — такие разные в проявлениях своего характера, совсем как люди! Есть умные и глуповатые, добродушные и злые, злопамятные и отходчивые, хитрые и простодушные, флегматичные и импульсивные, трудяги и лодыри, но все они сейчас участники нашей экспедиции, и на их долю выпали самые тяжелые испытания, причем, в отличие от нас, они не знают, куда идут, и потому не могут сосчитать, сколько дней остается до конца их мучений. Они умеют радоваться каждому дню, и иногда просто по-хорошему завидуешь их способности устраиваться после трудного дня гонки в рыхлом снегу. Поэтому я был весьма горд, когда Уилл заявил мне, что решил назвать первого, самого сильного щенка Тьюли Виктором в мою честь. На радиосвязи выяснили, что Брайтон вместе со своим «Твин оттером» сидит на Полюсе и ждет погоды для рывка в нашу сторону. Сегодня прошли всего 23 мили. Лагерь в координатах: 82,32° ю. ш., 106,37° в. д.

7 января, воскресенье, сто шестьдесят шестой день.

Облачность только по горизонту, над головами синее небо, но погода кажется чрезвычайно неустойчивой. Легкий ветер от юго-запада, минус 26 градусов. Утром состоялась связь с Брайтоном, который сообщил, что и у него нет ясности с погодой, но подтвердил свою готовность вылететь к нам, как только позволит видимость.

Солнце полыхало над головами всю первую половину дня и палило так нещадно, что я да и все остальные изрядно взмокли, однако затем небо заволокли тучи и сразу же стало прохладно, что позволило поднять темп и выйти к концу дня на стандартную отметку 25 миль. Восток слышен очень плохо, но координаты уловили отчетливо. Несмотря на то что в последние дни солнце периодически пропадало, я все-таки хорошо держал курс. Это радовало и меня, и моих товарищей, которые так доверчиво за мной шли. Впрочем, в том, что я выведу всех к Востоку, ни у кого не было даже тени сомнения. Как-никак русская станция — да я ее должен был по запаху отыскать, тем более что я там дважды побывал, а тут еще и координаты весьма кстати поддерживали эту уверенность и во мне, и в моих друзьях.

Наконец-то шампанское на яхте кончилось, и она объявилась у острова Аделейд.

Корма для собак у нас было только до 10 января. Мы надеялись, что до этого времени самолет прилетит, а пока собачкам уже не хватало обычного рациона: сказывалась возросшая нагрузка из-за более рыхлого снега, плохого скольжения и высоты. Сегодня во время обеда внезапно сцепились Хэнк и Пэнда. Началось с того, что ветер пригнал к ним пустой полиэтиленовый пакет из-под супа, выброшенный кем-то из нас. Оба пса одновременно потянулись к пакету и, не достав его, решили немного погрызть друг друга. С большим трудом я их разнял, к счастью, сохранив при этом брюки. Кейзо начал полнеть — это заметил даже Этьенн. Я объяснил ему, что специально откармливаю своего ученика, готовя его к женитьбе — пусть наедается впрок, а потом он, как самый молодой, имеет право на дополнительное питание, правда, я, как идущий впереди, тоже. Поэтому наша палатка себя не жалела и потребляла, наверное, больше всех мяса, разве что профессор — известный мясоед — мог составить нам конкуренцию. Лагерь в координатах: 81,96° ю. ш., 106,44° в. д.

8 января, понедельник, сто шестьдесят седьмой день.

Когда же восстановится погода? Пора бы уже, но с утра сплошная облачность, ветер с поземкой, минус 25 градусов. Все это не очень подходило под определение «летная погода», но вполне годилось для понятия «ходовая», поэтому мы вышли около половины девятого. С момента выхода мы каждый час выходили на связь с Брайтоном. Он просил нас давать ему погоду, но, поскольку погода была по-прежнему неустойчивой, мы не могли сказать ничего определенного, передавая ему очень обтекаемое: «Пятьдесят на пятьдесят». Это означало: решай сам — лететь или нет, мы не можем тебе подсказать, потому что, с одной стороны, нам очень хочется, чтобы ты прилетел, а с другой — мы боимся, что ты нас не найдешь и слетаешь зря, но отнюдь не даром, а за кругленькую для экспедиции сумму. Каково же было наше удивление, когда на очередной радиосвязи в 12 часов Брайтон, выслушав нашу очередную половинчатую информацию, вдруг сказал, что через 20 минут будет у нас! «Парни, как у вас там с облачностью? Я буду заходить с северо-востока!» Это было совершенно неожиданное направление. Брайтон, вылетев с Южного полюса четыре часа назад, прилетал к нам со стороны станции Восток! Ай да Брайтон! Мы остановились. Минут через пятнадцать в наушниках радиостанции, которую мы не выключали, раздалась знакомая скороговорка: «Ребята, я сел, но не знаю где, сейчас определюсь и вылечу к вам». У Брайтона был приемничек замечательной спутниковой системы определения координат, позволявший ему находить выход из любого положения. Так было и тогда, когда он в первый свой полет на Полюс не нашел его. Брайтон приземлился, включил свой замечательный приемник и через двадцать минут знал, куда ему лететь. Чтобы не замерзнуть, ожидая, мы решили разбить лагерь здесь, простоять в этой точке сегодня полдня, весь завтрашний день и завтра же вечером выйти дальше, переведя таким образом свои часы на время станции Восток. Такая идея всем пришлась по душе, и мы быстро поставили палатки. Через полчаса появился «Твин оттер», экспедиционное время было 1 час пополудни, местное — полночь, термометр показывал минус 31 градус, было холодно.

Брайтон привез, как всегда, продовольствие, корм для собак, и, кроме того, самолет был загружен нашими вещами, которые шли на Восток. Среди всего прочего я заметил свой многострадальный ящик с озонометром. Но оказалось, что Брайтон взял только шесть ящиков с собачьим кормом, чего хватило бы только на неделю, а идти нам до Востока было десять дней. Мы-то рассчитывали, что Брайтон побудет на Востоке два-три дня, а затем по пути на Полюс подсядет к нам и привезет еще несколько ящиков с кормом, но Брайтон с таким вариантом не соглашался. Он сказал, что, во-первых, нас довольно трудно искать, и если мы сейчас уйдем с этого места, то он вряд ли сможет в указанный нами срок найти нас и доставить корм собакам, а во-вторых — на обратном пути к Полюсу самолет будет перегружен горючим и ему будет трудно совершить посадку, особенно здесь, где так много застругов. Хотя доводы Брайтона выглядели не слишком убедительно, нам ничего не оставалось делать, как пересмотреть свои планы. Рассматривались два варианта. По одному из них, Брайтон уходит на Восток и возвращается сразу же обратно налегке, только с собачьим кормом, после чего вновь летит на Восток, а оттуда уже без посадки летит на Полюс. Согласно второму, мы отпускаем Брайтона совсем, а корм для собак нам через неделю подвезут с Востока на тягачах. Но я сказал, что, несмотря на всю кажущуюся надежность и дешевизну второго варианта, он вряд ли осуществим сейчас, так как, насколько я знал из сообщений Сани, на Востоке еще не было механиков-водителей для этих машин, они должны были прилететь из Мирного только дней через пять-шесть. Поэтому мы остановились на первом варианте, который стоил 3000 долларов в час. Брайтон улетел, пообещав быть обратно часа через четыре. Мы поспешили в палатки готовить письма и радиограммы к его прилету.

Профессор вместе с Джефом вырыли в снегу очередную двухметровую яму для проведения изыскательских работ, которые чуть было не подкосили профессора в прошлый раз. Сейчас мы решили помогать профессору, сменяя друг друга и время от времени оттаскивая его самого в палатку греться. Самолет прилетел ровно через четыре часа. Довольный Брайтон, очевидно, неплохо встреченный нашими на Востоке, вручил мне подарок от Сани: бутылку шампанского и бутылку водки, а также увесистый пакет с радиограммами, которые пришли на Восток на имя «Трансантарктики» и многие из которых были мне прочитаны уже по радио. Мы посадили в самолет беременную Тьюли, Джуниора, злополучного Куку и Содапопа, который всего боялся и дрожал как осиновый лист. Эрик постелил на металлический пол несколько матрасов, и собаки устроились с комфортом. Мы простились с ними ненадолго, дней на десять, а с Брайтоном, Эриком и «Твин оттером» на неопределенное время: все контрактные обязательства компанией «Адвенчер нетворк» были выполнены и нас более ничего не связывало, кроме добрых воспоминаний, которые тоже стоили достаточно дорого. Мы обнялись на прощание. «Твин оттер» красиво разбежался, взлетел и прошел над лагерем, качая крыльями. До свидания, «Твин оттер»! Почти полгода ты был для нас единственной нитью, связывавшей нашу экспедицию с остальным миром...

Через два часа на связи станция Восток. Саня заявил мне, что у Восточного доктора есть несколько вопросов к нам по поводу поступившей пациентки. Привожу наш диалог почти без изменений:

Восток. Сообщите, пожалуйста, имя и возраст роженицы.

Я. Тьюли, возраст ее два с половиной года!

Восток (полуутвердительно). Это ее первые роды?

Я (твердо). Да!

Восток (суховато). Пожалуйста, несколько слов о характере потерпевшей.

Я (с воодушевлением). О! Она очень ласкова, не кусается и очень, просто преступно доверчива, за что и поплатилась.

Восток (смущенно). Не могли бы вы назвать примерную дату э... э... зачатия, а также фамилию предполагаемого отца?

Я (уверенно). 8 ноября, 4 часа 10 минут утра по местному, точнее чилийскому времени. Отец по имени Кука доставлен к вам тем же самолетом.

Восток. Спасибо за точную информацию. Не волнуйтесь, мы создадим для нее оптимальные условия. Наша операционная по праву считается одной из лучших на этих широтах.

Я (в ужасе). Какая операционная! Темный угол, умеренная температура, минимум посторонних и хорошее, разнообразное питание! Об остальном она позаботится сама!

Восток. Хорошо, я понял, а что делать с остальными собаками?

Я. Привяжите их где-нибудь в укромном месте подальше от ветра и давайте им раз в день по куску того корма, который есть в наших ящиках.

Вот так мы и побеседовали. Чувствовалось, что ребята на подъеме и действительно сделают все возможное, чтобы помочь Тьюли. Мы тоже довольны: как-никак пристроили девушку, она попала в хорошие руки и за жизнь ее теперь можно было не волноваться. На Востоке минус 34 градуса, у нас минус 25. Окончание работы с «Адвенчер», а также удачные проводы роженицы мы отметили советским шампанским, собравшись в нашей палатке. Уилл принес также прощальный подарок Брайтона — бутылку шотландского виски. Естественно, что бутылки с водкой и виски остались практически нетронутыми и по закону гостеприимства перешли в нашу с Кейзо собственность, так что мы с ним могли продолжить добрую традицию, установленную в нашей палатке в рождественские праздники: завершать ежедневный сорокакилометровый переход добрым глотком холодной тягучей водки, смешанной с тонизирующим китайским эликсиром, настоянным на женьшене. Традиция эта, чрезвычайно понравившаяся моему юному другу, возникла благодаря присланному нам к Рождеству подарку от полярниц Южного полюса. В большой посылке главное место занимала пузатая заиндевевшая бутылка «Смирновской». Я вспомнил, что однажды, еще в первые месяцы нашего путешествия, соседствуя с Уиллом, я приготовил коктейль из русской водки и китайского бальзама, который нам тогда весьма понравился. Попробовав приготовить такой же коктейль из «Смирновской», я убедился, что по своим вкусовым качествам он ничуть не уступает прежнему. Кейзо он тоже пришелся по вкусу, и вот нам удалось растянуть удовольствие почти до сегодняшнего дня (водка кончилась вчера, бальзам еще оставался), так что эти две бутылки были очень и очень кстати.

Позавтракав с шампанским по нашему новому времени около 8 часов утра 9 января, мы завалились спать, договорившись вечерком начать эксперименты в яме профессора Дахо. Смена времени явно пошла нам на пользу, и мы спали без всякого зазрения совести до 18.30. Несмотря на то что после подъема обычно следовал завтрак, я смог все-таки убедить Кейзо, что теперь это наш ужин и, стало быть, готовить надо ему. Кейзо не сопротивлялся и моментально поставил вариться рис! Заглянувший к нам в палатку профессор застал нас в самом разгаре очередного рисового праздника. Чувствительные ноздри профессора вздрогнули, но он переборол себя: белая снежная пирамида около вырытой накануне ямы явно перетягивала белую пирамидку риса в нашей кастрюле. Профессор спросил, не смог бы кто-нибудь из нас помочь ему отобрать снежные образцы. «Разумеется, — ответили мы одновременно. — Вот только доедим рис и сразу придем». Удовлетворенный профессор закрыл дверь, и мы услышали его удаляющуюся тяжелую поступь. Да, сегодня профессор был одет на славу, о чем можно было судить по его ставшей чуть ли не вдвое более громоздкой фигуре.

Когда я подошел к яме, Джеф уже был там, и наш крепко спаянный морозами научный коллектив начал работу. Профессор предпринял отчаянную попытку натянуть свой белый стерильный костюм на теплую парку, ему это удалось несколько лучше, чем собственно костюму. Костюм лопнул во многих местах и покрылся фиолетовыми пузырями рвавшейся на волю профессорской парки, а сам Дахо стал похож на белого медведя или снеговика, но зато теперь мы могли не волноваться за его здоровье. Уилл тоже принял участие в международном эксперименте — прыгал вокруг ямы с фотоаппаратом, Этьенн сидел в палатке, а Кейзо был запасным. Вся работа была выполнена за два с половиной часа, и в полночь мы с Кейзо уже готовили полдник. По сведениям Брайтона, экспедиция «Поларкросс» успешно достигла Полюса в канун Нового года и повернула в сторону Мак-Мердо. Поймав попутный ветер, Месснер и Фукс с помощью парашютов за два первых дня прошли 90 миль. Сказочная скорость! Возможно, они раньше нас выйдут к побережью. Мысленно я желал им удачи и попутного ветра, а также отсутствия застругов. Можно было себе представить, как несладко им было идти против ветра и по застругам к Полюсу. Восемьсот километров, отделявшие их от Полюса, были пройдены за пятьдесят суток!

10 января, среда, сто шестьдесят девятый день.

Первый ходовой день днем! Теперь у нас все, как у нормальных людей, если их можно отыскать на этих широтах и вдоль этого меридиана. Утром солнце на востоке, в полдень на севере и весь день светит прямо, можно сказать, в лицо и не только светит, но и греет, причем не слабо. Единственным неудобством является то, что тень моя плетется позади, пассивно следуя по моим следам, а не ведя меня вперед, как прежде. Теперь я уже не боюсь собственной тени, а скорее она боится меня — вдруг не туда заведу! Но я иду по компасу и по застругам, так что, может быть, и не собьюсь с курса. Сегодняшняя ночь была бесконечно длинной и бессонной: организм перестраивался, и в результате уже в 5 часов сна не было ни в одном глазу. Первое, что увидели мои бессонные глаза, была стоящая вертикально газета «Асахи Шимбюн». Не успел я удивиться такому ее странному положению, как газета зашевелилась, и я увидел за нею Кейзо, который тоже мучился бессонницей. В лагере стояла совершенно удивительная тишина. Я выбрался на улицу. У собак не было никаких проблем со сном — напротив, они спали так сладко, что даже, как ни странно, не подняли голов на звук открываемой молнии. Негустая облачность была размазана по горизонту. В туго, без единой морщинки натянутом голубом куполе неба бесшумно горело солнце. Красный столбик термометра упирался в черточку с цифрой 27.

Мы быстро собрались и вышли в несколько видоизмененном порядке: за мною пошла упряжка Кейзо и Этьенна, далее Уилл и последним Джеф, оставшийся всего с семью собаками. Несмотря на столь малочисленную упряжку, Джеф постоянно упирался в нарты Уилла, собаки которого, по-видимому, все-таки находились на повременной, а не на сдельной оплате. Пришлось поджидать Уилла и Джефа около получаса. Хорошо, что нам уже не надо терять времени на строительство снежных пирамид — они более не понадобятся, — и в результате трасса Южный полюс — Восток осталась провешенной не до конца. Во время обеденного перерыва, несмотря на неплохую погоду, было тихо, скорее всего потому, что Уилл в глубине души переживал отставание своих собак, а Джеф в душе негодовал, что не может обогнать Уилла, и в то же время гордился своими воспитанниками. Я, стоявший без движения в ожидании упряжек дольше всех, боролся с холодом, остальные тихо дремали, находясь еще во власти прежнего времени, по которому сейчас была полночь. За сегодняшний день прошли 26 миль.

Вечером на радиосвязи я сразу почувствовал в голосе Сани какую-то растерянность, но, не придав ей особого значения, спросил: «Ну, как там наша молодая роженица?» Саня, отнюдь не разделяя моего игривого настроения, мрачно ответил: «Роды уже начались. Тьюли родила к настоящему времени уже троих щенков, но... ты знаешь, она съела всех троих». Это было совершенно неожиданно. Я некоторое время молчал и даже не переводил сказанное Саней сидящим рядом Этьенну и Дахо. «Как это произошло?» — спросил я. Саня стал сбивчиво объяснять. Чувствовалось, что, сообщив мне такую грустную весть, он немного сбросил с плеч тяжесть всего происшедшего, несомненно, давившую на него до самого последнего момента. Я знаю Саню уже давно, мы вместе с ним пришли в Арктический и антарктический институт и с тех пор работаем бок о бок. Вот и сейчас я чувствовал, как проявляется типичная черта его характера — повышенное чувство ответственности за все происходящее вокруг него, и хотя я был абсолютно уверен, что он сделал все от него зависящее, чтобы роды прошли нормально, но такого поворота ни он, ни кто-либо из нас не мог предусмотреть. «Первый щенок был отличным, — продолжал Саня, — крупный и красивый, но второй родился мертвым, и Тьюли съела его, а через некоторое время и первого... Затем один за другим родились еще два и тоже были съедены. Может быть, — спросил Саня неуверенно, — если еще кто-нибудь родится, отнять его у этой людоедки?» Я сказал, что это бесполезно: их надо кормить и первые две недели это должна делать мать. Поэтому я попросил Саню не вмешиваться — пусть будет так, как подскажет Тьюли ее материнский инстинкт, если он, конечно, у нее проснется...

Что было причиной такого поведения? Возможно, одной из основных было то, что у Тьюли не наступила лактация и она, таким образом, «защитила» свое потомство от голодной смерти, а может быть, такая тяжелая работа, которую она выполняла наравне с мужчинами последние полгода, огрубила ее и как-то заглушила на время инстинкт материнства, который уступил место чувству элементарного голода, затмившему ее разум, когда она ела собственных щенят, а может быть, Кука был просто-напросто ей противен и она не хотела видеть рядом с собой ничего, что напоминало бы ей о той минутной слабости, которую она проявила на холмах Патриот. Не знаю. Я перевел ребятам сообщение Сани, но Этьенн с профессором отнеслись к этому сообщению довольно хладнокровно, полагая, что не стоит особенно сильно переживать по поводу таких противоправных, с нашей точки зрения, действий собаки — она, мол, сама лучше нас знает, как ей поступать со своим потомством. Возможно, они были правы, тем более, как следовало из сообщений Сани, никакими угрызениями совести сама Тьюли абсолютно не терзалась и сразу же после таких «каннибальских» родов вновь обрела былые живость и игривость. Уилл в ответ на мое сообщение сказал с явным сожалением: «О, ноу!» Джеф промолчал, так как испытывал смешанные чувства: с одной стороны, было жаль щенков, с которыми он уже почти смирился, а с другой — Тьюли вновь возвращалась в строй и могла продолжить экспедицию вместе с нами. Больше всех расстроился Кейзо. Лагерь несостоявшихся надежд в координатах: 81,46° ю. ш., 106,48° в. д.

11 января, четверг, сто семидесятый день.

День вновь начался рано, в 5 часов утра, но не с такой оптимистической ноты, что вчера. На этот раз я проснулся оттого, что Кейзо выбирался из спального мешка с какой-то лихорадочной поспешностью и выражением мрачного отчаяния на лице. Он быстро, не успев как следует одеться, выскочил наружу. Похоже, у Кейзо внезапно отказал желудок. Так оно и оказалось. В чем была причина, неизвестно — вроде, мы ничего вчера особенного не ели, все как обычно, да и потом я-то держался, пока...

С утра не просто ясно, а пронзительно ясно, ветерок немного повернул к западу, температура упала до минус 39 градусов. Мы подходили к полюсу холода — станции Восток, и уже чувствовалось его дыхание. Опять перестроились, поставив вперед упряжку Джефа. Теперь без Тьюли она выглядела осиротевшей и обезглавленной. Джеф поставил вперед двух собак: лопоухого недалекого Флоппи и Хака, специально натасканного на меня. Того самого Хака, который чуть было не съел меня в Гренландии. Джефу показалось, что именно эти двое смогут выполнить более или менее прилично работу Тьюли, поскольку Флоппи все время тянул влево, а Хак — вправо. Но движение наше от такой перестановки не выиграло, темп упал, оба новоявленных вожака частенько сворачивали с трассы, вызывая гнев каюра. Джеф попросил меня держаться поближе к собакам, и я, конечно, старался, хотя для этого пришлось идти очень медленно и я даже стал подмерзать на усилившемся ветру. Кейзо продолжал время от времени с печальным криком скатываться в кювет — недомогание давало о себе знать, и ему можно было только посочувствовать, особенно при такой пронзительной погоде. В результате Кейзо отстал от своих нарт, и я увидел, что он идет с последними нартами Уилла, а Этьенн ведет упряжку Кейзо. Остановились на обед, и вновь так же, как и вчера, чувствовалось, что настроения в команде нет, и если вчера отсутствие его объяснялось, по-моему, небольшими неурядицами с собаками Уилла, то сегодня источником недовольства был Джеф, который не удержался от того, чтобы не возложить ответственность за низший темп его упряжки на мое нежелание выдерживать необходимые сто метров дистанции между собой и собаками. Я отвечал, что мне хватает работы, чтобы следить за направлением и я не могу идти с постоянно повернутой назад головой, а что касается того, чтобы мне выступать еще заодно и приманкой для собак, то с этим вполне может справиться и сам Джеф и потом при таком раскладе не за горами тот день, когда мне придется плясать и петь перед собаками, чтобы они побыстрее шли. Я считал, что чудеса, если и случаются, то довольно редко, поэтому не следует думать, что семь собак, какими бы хорошими они ни были, смогут идти с такой же скоростью, как и девять, везущих тот же груз, причем идти постоянно. Поэтому я предложил поставить вперед упряжку Кейзо, чем окончательно опечалил своего оппонента. Среди всех нас только Уилл выглядел достаточно беззаботным и с увлечением грыз шоколад. Вот это человек — как бы поздно он ни пришел, никогда никаких претензий и жалоб на судьбу. Но все-таки после обеда мы перестроились: вперед ушла упряжка Кейзо и Этьенна, и дело пошло намного веселей, у меня же была одна забота — как можно быстрее работать палками и держать направление. Несмотря на все мои старания, упряжка догоняла меня дважды, но все равно мы смогли пройти 26 миль, прежде чем солнце откатилось на запад. К вечеру ветер немного стих и позволил нам без особых проблем поставить лагерь.

Памятуя о сегодняшних муках Кейзо, я предложил приготовить на ужин чего-нибудь попроще. К сожалению, многократно опробованный мною и признанный официальной медициной в нашей стране рисовый тормоз на японские желудки никак не действует, все же остальное в нашем рационе выглядело достаточно опасным. Однако Кейзо, в характере которого, я смею думать, не без моего влияния появилась некая типично русская бесшабашность, заявил, что предпочитает выбивать клин клином и в качестве второго клина предложил поджарить свинину. Так и поступили, сварив вдобавок еще и макарон и полив всю эту рассчитанную явно не на слабый желудок смесь ядовито-острым соусом. Бикфордов шнур был подожжен, оставалось ждать взрыва. Оставив Кейзо в томительном ожидании, я пошел к Этьенну и Дахо на радиосвязь. Саня сообщил, что роды закончились. Тьюли в отличной форме, погода на Востоке прекрасная, но наших координат они не имеют, никто ничего не сообщает, а мне сейчас эти координаты важнее, чем когда-либо, так как я не могу скорректировать свое движение по солнцу. Перемена времени по-прежнему чувствовалась, особенно сильно хотелось спать часов в восемь вечера. Вот и сейчас я беседовал с Востоком, а сидящий рядом Этьенн периодически заваливался на стенку палатки с закрытыми глазами, и только профессор оживленно занимался подсчетами того, с какой скоростью нам надо идти, чтобы подойти к Востоку в полдень 18 января. После радиосвязи традиционная сигарета. Этьенн проснулся, но очередное заседание нашего общества провел достаточно вяло. Когда я вернулся в палатку, Кейзо усиленно гасил бикфордов шнур крепким чаем, и, судя по его словам, это у него получалось. Координаты нашего лагеря на сегодня, которые я узнал много позже: 81,08° ю. ш., 106,4° в. д.

12 января, пятница, сто семьдесят первый день.

Утро! Утро начинается с пожара! Да, именно так оно и было, как ни прискорбно это признавать. Все-таки второй пожар! Скорее всего пожар возник оттого, что Кейзо накануне вечером после заправки бензином примуса не очень плотно прикрыл краник, а затем ночью краем спального мешка зацепил его и приоткрыл еще больше. В результате в сопло главной горелки примуса налилось изрядное количество бензина. Печка по этой причине долго не запускалась, но когда все-таки запустилась, то вспыхнула вся разом, сразу же заполнив палатку пламенем и едким дымом — горел жир и прочие пищевые остатки, скопившиеся на поддоне. Пришлось выбрасывать примус в снег, чтобы охладить его пыл. Горение продолжалось минут десять, а мы пока проветривали палатку. После такой встряски примус выглядел как новенький: вся грязь сгорела, и мы снова аккуратно запустили его, на этот раз без происшествий. Кейзо удалось загасить также и свой бикфордов шнур, так что сегодня с утра он был в боевом настроении. Сегодня потеплее (минус 35), но ветер сильнее, так что даже стало продувать насквозь мой ветрозащитный костюм.

Вновь упряжка Кейзо и Этьенна, шедшая первой, заметно опережала остальные две, и нам приходилось частенько останавливаться, поджидая товарищей, тем более что видимость в порывах ветра уменьшалась до 200—300 метров. Перед самым обедом Джеф и Уилл надолго исчезли из виду, и я увидел, что Кейзо отправился их искать. Ребята появились только минут через двадцать. Оказалось, что у Джефа сломалось крепление, которое он сменил всего четыре дня назад, и в дополнение ко всему на каком-то случайно подвернувшемся заструге перевернулись нарты. Обеденный синдром всеобщего оживленного молчания наблюдался и сегодня, в основном потому, что из-за сильного ветра мы все сидели врозь за своими нартами. Этьенн немного модернизировал наш обеденный лагерь, выстроив небольшую снежную баррикаду с наветренной стороны нарт, чтобы защитить от ветра наши спины, прислонившиеся к нартам с другой стороны. После обеда Уилл решил сделать несколько снимков упряжек на фоне сильной поземки. Для этого он попросил Этьенна встать к его упряжке, а сам переместился к лидирующей упряжке Кейзо. Интереснее всего то, что до этого резвые и поддерживавшие высокий темп собаки Кейзо сразу же после того, как к нартам стал Уилл, сбросили темп и пошли медленнее. Определенно Уилл каким-то и, кажется, далеко не самым лучшим образом влиял на собак.

Кейзо пожаловался, что сегодня примерно между 5 и 6 часами вечера он вдруг так сильно захотел спать, что вынужден был схватиться за стойку нарт и все это время проехать в полусонном состоянии. У меня и, как я заметил, у Этьенна подобное состояние наступает попозже, около 8 часов, то же самое, наверное, и у Джефа с Уиллом, поскольку, когда я возвращался со связи, они, как правило, уже спали. В эти часы только один человек по-настоящему бодрствовал в лагере — это профессор, который, по-видимому, освежал себя ежевечерними снежно-изыскательскими работами. Восток сегодня нас не слышал и потому сообщил только координаты, повторяя их для надежности несколько раз. Лагерь в координатах: 80,71° ю. ш., 106,2° в. д. Смотрел на координаты и сам себе удивлялся: «Какая линия! Какая целеустремленность!». Ничто — ни смена дня и ночи, ни боковой ветер, ни, казалось, ставший традиционным левый уклон — не может сбить меня с курса. Я прочно схватился за этот восточный, дважды восточный меридиан и не отпускал его! Вот что значит идти к дому! Дай-то Бог продержаться еще несколько дней до Востока!

13 января, суббота, сто семьдесят второй день.

Сегодня праздник, понятный из всей нашей шестерки только мне одному. Старый Новый год. Чтобы не объяснять ребятам на своем ломаном английском того, в чем сам не слишком разбирался на неломаном русском, я решил никому ничего не говорить об этом празднике, а обозначить его как-то косвенно. Начал я с того, что приготовил праздничный завтрак: ветчину, нарубленную мной заранее, и великолепное пюре на молоке. Кейзо был восхищен и смят. Празднование, неожиданное для всех, разумеется, кроме меня, продолжила погода. Ветер потихоньку прекращался, снежная пыль улеглась, и поверхность, та самая, которая вот уже на протяжении почти 2000 километров не давала покоя нашим ногам, исправно подкидывая нам под лыжи заструги, стала выравниваться. Стали попадаться совершенно ровные участки, где можно было развить хорошую скорость, что я и делал по мере своих сил, и собаки, разобравшись в причинах моего хорошего настроения, не отставали. В результате до перерыва прошли 14,5 мили, что было неплохой заявкой на весь день. Правда, в середине дня кто-то вспомнил, что сегодня тринадцатое, и, действительно, вновь поднялся резкий холодный ветер со снегом, но ненадолго — он стих, когда мы пришли в лагерь, накрутив на свое колесо 28,5 мили!

Кейзо тоже решил отличиться за ужином и, отказавшись от обычного риса, стал готовить макароны. Однако, если в искусстве приготовления риса он достиг небывалых высот, то макароны ему оказались явно не по плечу. В результате грубого нарушения весовых пропорций между водой и макаронами последние растеряли всю свою индивидуальность и то, что осталось в кастрюле, по цвету и консистенции напоминало скорее обойный клей. Но праздник есть праздник, и грех было расстраиваться по таким пустякам. На радиосвязи Восток слышал нас, а мы его — оказалось, что вчера у нас была порвана антенна. Ребята на Востоке своим ожиданием подогревали наше нетерпение. «Слышим ваше дыхание», — говорили они. «Видим Восток», — отвечал я от имени всех нас. Наше нетерпение понятно. Экспедиция продолжалась вот уже без малого полгода, и хотелось побыстрее финишировать. Этьенн был настроен решительно. «Вот приду в Мирный, — говорил он, — первым делом, даже до шампанского, сожгу лыжи. Я уже надоел сам себе в этих лыжах — как ни посмотришь под ноги, все одно и то же». И хотя я прекрасно понимал его состояние, все-таки осторожно посоветовал: «Ты не торопись сжигать. Может быть, они кому-нибудь еще и сгодятся!» Этьенн и не стал настаивать: «Пусть не сожгу, но сниму обязательно!»

Профессор, оторвавшись от вычислений, согласно кивал головой — уж кто-кто, а он натерпелся от этих лыж... Хотя, конечно, сами по себе наши лыжи заслуживали самых добрых слов. Четыре с половиной тысячи километров позади, а скользящая поверхность как новенькая. Правда, у Джефа возникли какие-то проблемы с креплениями, которые ломались чуть ли не каждый день. Вот и сегодня он менял их в очередной раз, но, пока были запасные, это не страшно, правда, все равно непонятно, почему только у него, а у всех остальных держатся на удивление долго. Блестящие математические выкладки профессора позволили сделать вывод о том, что для того, чтобы нам прийти на Восток 18 января, нам следует проходить не меньше 26 миль в день. Поскольку профессор шел рядом с нартами Джефа и постоянно находился рядом со счетчиком пройденного расстояния, то мы условились с ним обеспечить движение по такому принципу: или до 6 часов или до 26 миль. В соответствии с этим принципом, если в момент моей остановки в 6 часов на счетчике будет менее 26 миль, я продолжаю движение по знаку профессора, который этим знаком заодно дает мне понять, сколько еще не хватает до суточной нормы. Если же норма выполняется, то мы останавливаемся. Чтобы расширить рамки нашей договоренности, я внес на рассмотрение профессора предложение о том, что если норма будет перекрыта, как, например, сегодня, то пусть он даст мне знак, на сколько вернуться назад. Профессор, подумав, отклонил мое предложение. Договор был подписан в присутствии Этьенна.

Последние пять дней координаты были нам необходимы как воздух, но воздуха было маловато из-за высоты, а координат не хватало по другой, менее уважительной причине. Завтра яхта должна была прийти на Беллинсгаузен, так что надо было попытаться связаться и выяснить в чем там дело. Перед тем как я собрался вылезти из палатки, Этьенн сказал мне: «Ну все, Виктор! Последние пять дней ты пойнтмен, а дальше с Востока пойдем по следу снегоходных тягачей, и ты наконец сможешь отдохнуть!» Слышать такое было приятно, но я ответил, что, возможно, останусь на лидирующей позиции, чтобы стимулировать собак бежать быстрее, но в любом случае придется идти без компаса, а это намного легче... Координаты лагеря в тот день: 80,28° ю. ш., 106,07° в. д.

14 января, воскресенье, сто семьдесят третий день.

Сегодня можно окончательно считать, что Новый год наступил по всем возможным и известным стилям, правда, оставался еще китайский Новый год, но, кажется, даже сам профессор мечтал о том, чтобы Новый год, а с ним и финиш наступили поскорее. С утра чудесная погода, потому что не дуло. Минус 34 градуса, солнце. Всю первую половину дня шли в гору, иногда попадались небольшие заструги. Только к концу дня мы достигли вершины затяжного подъема, и я увидел впереди по курсу, как раз в том месте, где должен быть Восток, небольшое, но плотное облако.

Этьенну удалось рано утром перехватить радиосвязь между базовым лагерем и Пунта-Аренасом — правда, он включил радиостанцию несколько позже, чем надо, и то потому, что не надеялся кого-либо услышать, но ему все же удалось разобрать координаты. По данным радиоперехвата получалось, что мы находились утром в координатах 80,24° ю. ш. и 106,7° в. д. Великолепная позиция! Этьенн подошел ко мне утром, когда я помогал Кейзо запрягать собак, и, сияя, похлопал по плечу: «Гуд джоб, Виктор! Ты ведешь нас прямо к Востоку!» Широта меня немного смутила, так как, чтобы достичь ее сегодняшним утром, в течение трех последних дней мы должны были проходить по 28 миль ежедневно, а этого не было. Долгота же меня весьма порадовала — это было как раз то, что надо, но радиосвязь с Востоком все поставила на свои места: 80,28° ю. ш. и 106,07° в. д. Увы! Я пополз к западу, то есть в сторону от Востока. Этьенн пропустил всего только нолик в числе, обозначающем широту, а этот нолик составлял на этой широте ни много ни мало 7 миль! Но больше всего мне не нравилась сама тенденция к уходу на запад, я-то знал, как трудно от нее избавиться, особенно если нет возможности своевременно получать координаты. Сегодня на Востоке отмечен абсолютный в этом году максимум температуры: минус 16 градусов днем и минус 30 ночью, и все это при полном безветрии! Я по собственному опыту знал, что на Востоке низкие температуры переносятся несколько легче, чем такие же на прибрежной станции. Низкая влажность воздуха и его разреженность замедляют теплообмен организма с окружающим пространством, и поэтому при температуре минус 16 градусов, безветрии и солнце можно ходить в легкой одежде и не чувствовать дискомфорта. Нам еще сильнее захотелось на Восток. «Только бы не промахнуться», — озабоченно думал я, внося дополнительную поправку в компас.

Вечером в лагере царила настоящая идиллия: легкий дымок над палатками, отдыхающие на снегу собаки, Уилл, фотографирующий с разных сторон голову профессора Дахо, сидящего в очередной яме в поисках гляциологических ценностей. Черная голова Пэнды так нагрелась на солнце, что я едва не обжег руку, когда захотел ее погладить. Удивительно приятно было греть пальцы в теплой и густой шерсти.

Саня сообщил, что наши отпускники на Востоке окружены всеобщим вниманием и даже отказываются есть свою обычную пищу, предпочитая косточки с камбуза. Тьюли находилась в прекрасной форме и полном расцвете своего второго девичества. У нее есть еще время погулять и отдохнуть до тех пор, пока ее крестный отец Джеф вновь не наденет на нее постромки. За сегодняшний день прошли 27 миль. Лагерь в координатах: 79,71° ю. ш., 106,0° в. д.

15 января, понедельник, сто семьдесят четвертый день.

«Вы знаете, если замочить ту сухую картошку, которая входила в наш рацион, и дать ей постоять всю ночь в кастрюле на полу неотапливаемой палатки так, чтобы она промерзла, то утром из нее можно приготовить прекрасный картофель «фри». А если подать ее еще и вместе со слегка прожаренным антрекотом, то любой скажет про вас: «Да вам же цены нет!» Примерно такие слова сказал мне сегодняшним утром Кейзо, когда я приготовил на завтрак картофель «фри» с мясом в полном соответствии с приведенной цитатой из «Спутника походного кулинара». Великодушие погоды было безмерным. Безветрие, дымка по горизонту, над головой бледно-голубое небо и всего минус 33 градуса. Поверхность легкая, и поэтому мы без труда прошли до перерыва 14 миль. В полдень воздух прогрелся до минус 20 градусов. Казалось, что даже парило. Прошли 28 миль. Мне было никак не обменяться с профессором условными знаками в соответствии с нашим договором. Только теперь я начал постигать всю глубину профессорского анализа, когда он в последний момент исключил из нашего договора предложенный мною Пункт, определяющий наши действия в случае, если мы перекроем норму в контрольное время. Представить жутко, что было бы, если бы моя поправка прошла, — нам просто пришлось бы многократно возвращаться назад, но, слава Богу, мы как шли, так и шли и с каждым днем все приближались к Востоку. Во всяком случае, очень хотелось в это верить. Для полной уверенности по-прежнему не хватало последних координат: те, что нам сообщают, просто устаревали.

Из новостей, которые сообщил Восток, одна касалась нас непосредственно: после почти недельной непогоды в Мирном, наконец, наступила передышка и на Восток прилетели сразу два самолета, на одном из которых прибыли механики, водители и тех снегоходных тягачей, которые должны были нас сопровождать от Востока до Мирного. Тягачи эти провели зиму на Востоке и поэтому требовали профилактики. Саня сообщил, что механики уже приступили к ней и обещают подготовить машины к нашему приходу. Вечером Кейзо приготовил сверхкалорийный десерт: плавленый шоколад с маслом, и мы ели его в сплошном тумане, окутавшем наш лагерь. После десерта у нас состоялась репетиция. Мы с Кейзо готовили специальный концертный номер от «Трансантарктики» для Востока. Я спел ему подряд несколько песен из старого песенника, чтобы он мог выбрать ту, которая больше понравится ему для заучивания. Кейзо остановился на «Городе над вольной Невой», что было весьма символично для восточников, большинство из которых ленинградцы. Я выписал Кейзо слова песни английскими буквами, и вот сейчас, после десерта, наша первая репетиция. У него отличный слух, и я уверен, что дело пойдет быстро.

16 января, вторник, сто семьдесят пятый день.

Потянулись томительные, похожие друг на друга дни ожидания перед Востоком. Даже погода не дарила нам никакого разнообразия (к счастью!). Сегодня с утра дымка, минус 30, безветрие. Собаки прекрасно отдохнули за ночь и активно приветствовали меня, когда я вышел принять снежный душ. От нашего с ними диалога проснулись все, кроме Джефа, который встал раньше. Сразу же после выхода дымка рассеялась и температура упала до минус 33, но безветрие и мягкий снег, и потому идти жарко, тем более что мы все время шли вверх. Как пойнтмен я привык периодически оглядываться назад, причем уже почти машинально, чтобы посмотреть, как выглядит линия упряжек и не отстал ли кто. Ребята, идущие рядом с нартами, этого практически не делали, особенно в хорошую погоду, и напрасно! В Антарктиде очень важно вовремя оглянуться назад, от этого порой может зависеть твоя жизнь, а сегодня после обеда именно отсутствие привычки смотреть назад чуть было не привело к потере Уиллом его парки. Прошло всего минут десять после того, как мы, закончив обеденный привал, продолжили маршрут. Я по обыкновению обернулся, чтобы посмотреть, все ли в порядке. Поначалу мне показалось, что все, как обычно, — вроде бы все три упряжки, все пять моих товарищей, но, приглядевшись, я заметил на продолжении нашего следа, уже довольно далеко, какую-то маленькую красную точку. Я остановился и палками показал Джефу назад, тот тоже обернулся и передал команду дальше. Наконец она достигла Уилла, а поскольку ему было просто некому передавать команду, то он, взяв палки, покатил на лыжах обратно. Я увидел, что Уилл возвращается с большим красным мешком в руках, оказавшимся потерянной им самим паркой. Будь видимость чуть похуже или оглянись я попозже, Уилл остался бы без парки. Это незначительное происшествие было убедительным подтверждением известного принципа: «Человек в своем вечном движении вперед должен хотя бы иногда находить короткие мгновения, чтобы оглянуться назад».

Погода опять проявила исключительное благородство по отношению к нам: ветер задул тотчас после того, как Уилл вернул свою парку. Началась сильная поземка, и всем нам пришлось приодеться.

Поскольку до перерыва нам удалось пройти только 13 миль, а затем движение замедлилось из-за начавшегося ветра, то, остановившись в 6 часов, я не стал снимать лыжи до подхода профессора. Было похоже, что сегодня впервые придется действовать в соответствии с достигнутым между нами соглашением. И точно! Счетчик показал 25,9 мили, и профессор, сняв рукавицу, выбросил вверх два пальца, что означало еще две минуты. Рыхлая, мягкая поверхность и постоянные подъемы измотали собак, и они сразу же после остановки завалились в снег, высунув языки, и, как мне кажется, не слишком обрадовались, когда я, сильно оттолкнувшись палками, вновь покатил вперед, однако, заинтригованные моим странным поведением, пробежали еще 200 метров, и уж тогда мы остановились окончательно. Я снял лыжи и воткнул их в снег — добрый знак, свидетельствовавший о том, что на сегодня муки кончились. Я подошел к Джефу: «Здорово устали собаки?» Джеф кивнул головой и добавил, указывая на себя: «И эта собака тоже!»

Заканчивался шестой месяц путешествия. Я уже начал ловить себя на мысли, что воспринимаю все окружающее меня, всю эту очень нехитрую, размеренную жизнь как нечто неотделимое от себя, как будто я с самого рождения просыпался в холодной палатке, готовил на примусе овсянку, разговаривал на непонятном языке, девять часов подряд утюжил лыжами снежную целину, весь день видя перед собой только три вещи: компас, горизонт и собачьи упряжки, вновь ставил палатку с единственной мыслью об ужине и, поужинав, забирался в мешок, чтобы назавтра вновь проснуться в холодной палатке, зажечь примус и... Этьенн послал через спутник понятную только нам фразу: «Важнейшее географическое открытие». Это означало то, что мы открыли для себя Зону относительной недоступности и доказали, что при выбранном нами способе передвижения на лыжах и собачьих упряжках эта зона вполне доступна, в то время как для тяжелых снегоходных тягачей рыхлый, как песок, прикрытый тонкой коркой наста снег представляет серьезные трудности. Лагерь в координатах: 79,13° ю. ш., 106,14° в. д.

17 января, среда, сто семьдесят шестой день.

Сегодня предпоследний день из тех тридцати пяти, отпущенных мне на решение сложнейшей навигационной задачи, которую поставило передо мной руководство экспедиции на Южном полюсе: «Вам надлежит, держа курс строго на север, вывести и себя, и всю команду на Восток. На решение задачи вам отводится месяц и 1,5 килограмма овсянки. При ее решении вам позволено иногда пользоваться услугами наших офисов в Сент-Поле и Париже». Именно из-за отсутствия этой помощи в последние дни я находился сейчас в критической ситуации. До Востока оставалось всего тридцать два километра, а я не знал, в какую сторону мне идти. Пытаясь наугад компенсировать свой западный уклон, я проложил вчера курс с поправкой десять градусов к востоку и поэтому очень надеялся сегодня утром перед выходом получить наши последние координаты, но увы! Я просидел в палатке Этьенна и Дахо в ожидании того, когда Восток узнает у Беллинсгаузена наши координаты и передаст их нам, но не дождался. Время шло, координат не было, и поэтому я решил продолжать двигаться тем же курсом.

Утро началось в нашей палатке, как обычно, с прекрасного завтрака. На этот раз я усилил традиционную картошку с мясом, добавив туда яичного порошка. После двадцатиминутной напряженной борьбы мы с Кейзо в изнеможении сложили свои ложки перед непобежденной кастрюлей. Пришлось мне идти на радиосвязь со своим провиантом. Этьенн и Дахо поначалу отнекивались, но, когда я открыл крышку, по палатке поплыл такой аромат, что оба скромника, гремя ложками, дружно взялись за дело, и через минуту с картошкой было покончено. «Еще», — выдохнул профессор. «Завтра», — отвечал я.

День был трудным. Подъем, рыхлый снег, плохое скольжение, точнее, скольжения как такового не было вовсе, и приходилось попросту переставлять лыжи шаг за шагом. Правда, совершенно не было застругов. Именно такой запечатлелась в моей памяти снежная поверхность на станции Восток и именно такой, я полагал, она должна была быть и в Зоне относительной недоступности — вот она и проявила себя, правда, только на последних километрах перед Востоком.

Тем не менее прошли свои законные двадцать шесть миль и остановились милях в двадцати от Востока. Так близко мы к нему еще никогда не были!

Кейзо приготовил сегодня великолепный прощальный ужин — последний для нас двоих в этой палатке, так как после Востока мы вновь менялись экипажами. Разлив по кружкам последнюю водку, мы подняли тост за те прекрасные дни, которые провели вместе. Потом были сардины и традиционный рис, но с таким количеством мяса, что его приходилось по кусочку на каждую рисинку.

Я вылез из палатки, чтобы отдышаться. Первое, что бросилось мне в глаза, были два огромных флага, американский и советский, привязанных к вертикально установленным на нартах Уилла лыжам. Уилл готовился вступить на станцию Восток. Кивнув на флаги, он спросил меня: «Ну, как тебе эта идея?» Я ответил, что вполне подходит и хорошо бы поднять флаги и на остальных нартах. Однако, когда я пришел в палатку Этьенна, то застал последнего в страшном негодовании как раз по поводу именно этих флагов. Этьенн кипел: «Опять этот американский флаг! Он мне за эти три года порядком поднадоел. Куда ни посмотришь, все те же полосы и звезды, даже на Южном полюсе!» Доктор неспроста вспоминал сейчас про Полюс. Когда он увидел большой американский флаг точно в том месте, где земная ось пересекает поверхность (эта точка, изменяющаяся каждый год в связи со смещением поверхности ледника, в настоящее время находится метрах в двухстах от купола станции Амундсен-Скотт), он просто вытащил флаг из снега, заявив, что Южный полюс принадлежит всему человечеству, а не только американцам, и установил на месте флага маячок «Аргоса», чтобы проверить координаты Полюса, которые, к счастью, оказались правильными. И вот сейчас Этьенн ни много ни мало усмотрел в этой затее Уилла проявление великодержавного шовинизма и конкистадорского духа. Я не разделял тревоги Этьенна, так как, очевидно, с детства привык к разного рода манипуляциям с флагами и не придавал этому такого значения, как Этьенн.

Радиосвязь была отменной, что и неудивительно при таком небольшом расстоянии до Востока, когда можно было, казалось, переговариваться без помощи радио. И надо сказать, мы с Саней пришли почти к такому способу общения, когда выяснилось, что координат наших нет. Был молниеносно разработан план «Иван Сусанин». В соответствии с этим планом в 10 часов вечера Саня должен был сделать три выстрела вверх из ракетницы осветительными ракетами.

Я в это время должен был занять наблюдательную позицию на нартах с биноклем и компасом и попытаться засечь направление на станцию. Конечно, шансы на успех были невелики, учитывая расстояние и главным образом высокую освещенность горизонта, но это был хоть какой-то шанс. До десяти еще было время и я вернулся в палатку, где застал ужасную картину полного разложения вверенного мне личного состава. Кейзо, тяжело дыша, лежал поверх спального мешка головой к выходу, а на примусе стояла совершенно пустая кастрюля из-под риса. Я сразу все понял. Мой юный друг, не справившись с аппетитом, прикончил все приготовленное им блюдо и теперь от переедания не в силах был даже говорить. Я посоветовал бедняге выйти на улицу и немного растрястись. Кейзо только что-то простонал в ответ, однако я сумел его заинтересовать зрелищем предстоящего фейерверка и даже помог ему выбраться из палатки. Пока я высматривал в северной части горизонта что-либо похожее на ракеты, Кейзо, согнувшись, кружил вокруг нарт, на которых стоял я. Ни у него, ни у меня ничего не получилось. В 10.15 состоялась контрольная связь с Востоком. «Ну, как? — спросил Саня. — Видел?» — «Нет, — отвечал я. — А ты стрелял?» — «Да», — сказал Саня. Эксперимент не удался. Оставалось ждать завтрашнего утра — может быть, оно принесет долгожданные координаты? Саня обещал встретить нас на снегоходном тягаче километрах в восьми—десяти перед станцией. «Не испугаются ли собаки тягача и ракет?» — спросил он. Я сказал, что скорее всего нет. Вообще чувствовалось, что собакам необходим был отдых. Тяжелая поверхность, особенно в последние дни, совершенно их измотала, а кроме того, общую усталость усугубляли еще возникшие у некоторых собак проблемы с лапами. Я имею в виду отросшие от постоянного движения по сравнительно мягкой поверхности когти. Ломаясь у основания, они вызывали болезненные ощущения и даже хромоту. Мы решили сделать им маникюр с помощью больших ножниц, которые рассчитывали отыскать на Востоке. Лагерь в координатах: 78,77° ю. ш., 106,69° в. д. Если бы я мог знать эти координаты тогда, вечером 17, или хотя бы утром 18! Тогда, возможно, я бы с большим основанием мог говорить, что именно я нашел Восток, а не Восток нашел нас...

18 января, четверг, сто семьдесят седьмой день.

По установившейся за последние дни традиции я принес на утреннюю радиосвязь в палатку Этьенна и Дахо кастрюлю жареной картошки. И вновь — уже, увы, по традиции — сама радиосвязь не принесла никаких новостей относительно координат. Продолжал следовать прежним курсом. Вся надежда на то, что мы увидим самолет, который должен был прийти на Восток в 10.30. Саня сказал, что попросит пилота взлететь над станцией, дать круг и снова приземлиться, чтобы указать нам ее местонахождение. Как назло, сегодня с утра северная сторона горизонта закрыта сплошной дымкой, поэтому надежды на то, что мы сможем увидеть Восток издалека, почти нет. Часов в одиннадцать шедший за мною Джеф закричал: «Смотрите, самолет!» Я оторвал глаза от компаса, который продолжал время от времени изучать, и посмотрел туда, куда указывал Джеф. Действительно, градусах в пятнадцати слева по курсу я заметил знакомый темный силуэт Ил-14 — старейшины нашей полярной авиации. Эти еще до недавнего времени совершенно безотказные машины вот уже свыше тридцати лет бессменно работали в небе Арктики и Антарктики и давно уже стали для всех нас, посвятивших свою жизнь полярным исследованиям, своеобразным символом и неотъемлемой частью полярного пейзажа. А полярные летчики, изучившие эту машину до последнего винтика, умели подчинять себе все ее малейшие капризы и порой выжимали из нее то, что она никак не должна, да и не могла выполнять по всем своим характеристикам. Мне повезло: я в своей жизни встречался со многими замечательными полярными летчиками, из которых мне больше всего запомнились в Арктике Лев Вепрев, а в Антарктике Виктор Голованов.

Да, это был Виктор Голованов. Самолет сделал круг, затем снизился, скрывшись на несколько мгновений в застилавшей горизонт дымке, вырвался из нее и, различимый вдалеке только благодаря блестящим на солнце плоскостям, на небольшой высоте ушел на северо-восток к Мирному. Теперь мы знали, где находится Восток. Пришлось повернуть на 15 градусов влево. Еще через полчаса, совершенно неожиданно и незаметно подкравшись к нам с северо-востока, появился маленький, пузатый, похожий на пчелку самолет Ан-28, проходивший в Антарктиде первые летные испытания для того, чтобы в будущем заменить уходивших на пенсию Ил-14. Словно на показательных выступлениях в каком-нибудь авиасалоне, самолет проделал буквально над нашими головами несколько фигур полувысшего пилотажа, из чего я заключил, что на борту не только летчики-испытатели, но и кто-то из полярников, а иначе бы полувысшим не обошлись. Покружив немного, самолет развернулся и ушел в сторону Востока, еще раз показав нам направление. Вскоре мы увидели знаменитые минареты Востока — высокие ажурные алюминиевые мачты для антенн, поставленные несколько лет назад американцами. Ученые из США традиционно работали вместе с нашими в области исследования распространения радиоволн, а Восток, находящийся в точке Южного геомагнитного полюса, был уникальным местом для выполнения подобных исследований. Потом в 1975 году в связи с некоторым охлаждением отношений между СССР и США сотрудничество это было прекращено, а мачты остались стоять до лучших времен, и сейчас они помогли нам увидеть станцию издалека и, таким образом, продолжали играть свою роль в деле укрепления международного сотрудничества в Антарктике.

Через четыре часа мы входили на станцию Восток. Мое внимание привлек стоявший в стороне, как мне показалось, чуть ли не дыбом, большой снегоходный тягач «Харьковчанка» — один из тех двух, которые должны были сопровождать нас от Востока до Мирного. Я вспомнил, что Саня по радио обещал мне встретить нас перед станцией на тягаче, но Восток был уже перед нами, а Сани с тягачом что-то не было видно. Я обернулся и прокричал Джефу, что хорошо бы подойти к тягачу поближе и узнать, не нужна ли помощь. Мы свернули к нему и, только приблизившись на расстояние около 100 метров, увидели, что тягач не стоит, а буквально плывет в глубоком снегу. Тонкой, спасительной для нас корочки наста оказалось явно недостаточно для такой огромной махины. Из кабины тягача гроздьями посыпались люди в унылых, темных одеждах — это были полярники станции Восток, спешившие нам навстречу, но завязшие в зыбучих снежных песках. Увидев, как мы легко передвигаемся по снегу, абсолютно не проваливаясь, восточники воочию убедились в преимуществе гужевого транспорта перед автомобильным на нехоженых трассах внутренней Антарктиды. Мы обнялись с Саней. Встреча, о которой мы мечтали, когда я провожал его на зимовку осенью 1988 года, состоялась, и именно там, где мы хотели, — на станции Восток. Лица восточников казались немного бледноватыми (эта бледность, обычная после долгой и трудной зимовки, еще более подчеркивалась безрадостным цветом одежды). Остальные, не поместившиеся в тягач полярники собрались перед зданием кают-компании, украшенной флагами государств—участников «Трансантарктики». Сегодня перед выходом Этьенн все-таки уговорил Уилла снять флаги с нарт, и тот с видимой неохотой согласился. Перед кают-компанией была расчищена от снега небольшая площадь, на которой собрались восточники. Рядом со входом в кают-компанию стояли огромные сани, нагруженные брикетами снега для нужд камбуза. Вода на Востоке — большая ценность. Для того чтобы заготовить воду для кухни, практически весь состав станции, вооруженный пилами и лопатами, выходит на снегозаготовки. На станции существуют даже специальные снежные карьеры. Работа эта здесь на высоте очень трудна, особенно зимой, когда температура опускается до минус 80—85 градусов.

Мы завели упряжки на площадь к великому удовольствию восточников, которые тотчас же принялись фотографироваться с собаками. Повар станции, одетый в высокий накрахмаленный колпак, в полном соответствии с нашими обычаями вынес чудесный хлеб и соль. Проинструктированные мною ранее мои товарищи по всем правилам отломили по куску хлеба, обмакнули его в соль и с видимым удовольствием съели, а Кейзо даже попросил добавки. После церемонии встречи мы отвели упряжки на Площадь Походников — обширное место, где обычно располагаются тягачи транспортного похода, приходящего на Восток из Мирного дважды в год (в конце ноября и в начале февраля), распрягли и привязали собак. Разгрузив нарты, мы занесли их на просушку и профилактический ремонт в огромное здание электростанции, а сами направились в кают-компанию, где в полном соответствии с правилами восточного гостеприимства нас поджидал начальник станции. Широким жестом гостеприимного хозяина он пригласил нас к себе в кабинет, занимавший всю торцевую часть дома кают-компании. Окна его кабинета выходили на юг и на юго-запад, туда, куда уходила к горизонту наша лыжня. Небольшой стол был заставлен яствами: бутерброды с икрой (красной и черной), с лососем и сырокопченой колбасой, маслины, маринованные огурчики, цыплята «табака» с картофелем «фри», водка двух сортов, виски, коньяк, а на десерт шампанское и фрукты, да какие: виноград, апельсины, персики и совершенно экзотические киви. Для меня, прекрасно знающего все сложности со снабжением Востока свежими фруктами, было совершенно непостижимо, каким образом Саня смог вырастить эти сказочные плоды на Востоке, а у товарищей моих сложилось приятное впечатление о райских кущах на наших антарктических станциях. Оказалось, что все это сказочное меню было обеспечено американскими гляциологами, работавшими на Востоке в сезон и улетевшими дня за два до нашего прихода. Поскольку после этого прекрасного обеда нам предстояла баня, мы решили ограничиться тремя бутылками шампанского.

Баня находилась в помещении электростанции. Термометр, выведенный в предбанник, показывал восточную температуру в сауне: 120 градусов по Цельсию. Прежде чем броситься в пекло, мы бросились на весы. Профессор потерял двенадцать килограммов, я — семь, Кейзо и Джеф — по пять, Этьенн — четыре, а Уилл — всего два! Однако парилка оказалась нам не по силам: я продержался минуты две, и это был максимальный результат. Организм, отвыкший за полгода от просто положительной, не говоря уже о сверхположительной температуры, отказывался работать в новых жестких условиях. Сердце начинало биться изо всех сил, голова кружилась, хотелось выбежать в снег и остыть. После бани участники экспедиции стали расходиться по отведенным им квартирам, а поскольку мы с Кейзо оставались в этом же доме, рядом с кабинетом начальника, то и сидели у него дольше всех, до трех часов ночи. Спали мы великолепно. Теплые, мягкие постели, тишина и темнота. Проснулись только в 10 часов утра. Прилетел Голованов из Мирного, и, несмотря на очень короткую стоянку — всего полчаса, — мне удалось встретиться с ним в кабине самолета. По его словам, а он, многократно летавший в этих местах, знал, что говорил, самым трудным участком трассы Восток — Мирный для нас будет район станции Пионерская, расположенной примерно в 300 километрах от побережья, из-за постоянно дующих там ветров и огромных застругов. «Сколько я ни пролетаю над этим районом, — сказал Виктор, — все время там круговерть и мгла, так что смотрите там, поосторожнее». Я ответил, что у нас в общем-то есть уже кое-какой опыт движения по застругам и в плохую видимость, а кроме того, в районе Пионерской ветер будет, если и не попутным, то во всяком случае не встречным, так что пробиться можно.

Разгрузка самолета на Востоке занимает от силы минут двадцать—двадцать пять: самолет привозит самые теплолюбивые продукты (картошку, лук, овощи), поэтому, чтобы не поморозить их, надо поторопиться, да и самому самолету стоянка на Востоке более сорока—пятидесяти минут не рекомендуется — быстро остывают двигатели, а лыжи шасси порой примерзают к снегу так сильно, что не всегда с первой попытки удается стронуть самолет с места. Простился с Головановым. Теперь, после выхода с Востока, мы будем с ним встречаться ежедневно и даже дважды в день, когда он будет пролетать над нашими головами.

Весь день прошел в неторопливом расслабленном отдыхе. Никакой прессы, никаких съемок, интервью, никакого напряженного внимания к нашим персонам. Вечером же начальник электростанции пригласил нас к себе на шашлык с сухим вином. Было видно, что на ребят этот прием произвел самое сильное впечатление, и мы, почти не сговариваясь, решили провести на Востоке еще день и выйти 22 января.

На следующий день вечером в кают-компании состоялся импровизированный концерт в честь экспедиции «Трансантарктика», Ансамбль восточников в составе двух гитар, ударных и клавесина на основе пылесоса марки «Вихрь» исполнил несколько написанных специально для экспедиции песен, среди которых особенно понравилась и запомнилась песня «Гуд бай, Антарктика». Лидер ансамбля «Южный Крест» Андрей Мюллер (гитара соло) и главный солист Гена Алешкевич (клавипылесос) должны были сопровождать нас в составе экипажа двух снегоходных тягачей, так что нам предстояла возможность познакомиться с творчеством этого коллектива поближе во время перехода к Мирному.

На следующий день состоялась встреча с экипажем самолета Ан-28. Командир экипажа летчик-испытатель Толя Хрустицкий предложил всем участникам «Трансантарктики» прокатиться вдоль трассы, по которой нам предстояло идти до Мирного. Мы забрались в самолет. Двигатель долго не запускался, и собачники, привыкшие к безотказности своего транспорта, уже стали с тоской поглядывать на дверь, но вот турбины запели, и после короткого, стремительного разбега мы оказались в воздухе. Этьенна, как имеющего летные любительские права, посадили на место второго пилота, и Толя начал показывать все то, чему его учили в авиационном училище. На наше счастье, в салоне находились пять полных бочек с керосином, а не то командир непременно заложил бы петлю и, может быть, не одну. Толя летал, как буревестник, то стрелой взлетая к небу, то крылами льда касаясь, но, в отличие от буревестника, он не кричал, и, как мне показалось, в этой ситуации к крику был ближе Этьенн, который, когда мы вылезли из самолета, едва держался на ногах. «Нет, — сказал он. — Лучше на лыжах и потихоньку». Нам, всем остальным, сидевшим в салоне, было легче, ибо мы ничего не видели... Трасса, вдоль которой мы летели, была очень хорошо заметна, ведь она является одной из самых наезженных в Антарктиде. С 1957 года, когда здесь впервые прошли тягачи Второй континентальной антарктической экспедиции, открывшей станцию Восток, ежегодно по ней проходят поезда из девяти—одиннадцати тягачей с санями и топливными емкостями, которые везут все необходимое для жизнеобеспечения станции. Полярники прибывают на станцию обычно на самолете. Для обеспечения этих полетов в течение всего антарктического сезона, с ноября по март, работает станция Комсомольская, находящаяся на расстоянии 550 километров от Востока. Помню, что перед экспедицией при обсуждении нашего маршрута наибольшую обеспокоенность и сомнения в возможности его преодоления на лыжах и собачьих упряжках вызывал как раз участок трассы между Востоком и Комсомольской. Рыхлый снег, высота, а также наступающие низкие температуры могли, по прогнозам опытных походников, прервать маршрут экспедиции на этом этапе. Вынашивались даже планы, чтобы доставить экспедицию от Востока до Мирного на тягачах. Но, как мы уже могли убедиться, условия движения для тяжелой железной машины весьма существенно отличаются от таковых для человека, идущего на лыжах. Поэтому у нас был определенный оптимизм перед выходом на финишную прямую протяженностью 1450 километров.

21 января вечером на трассу ушли два тягача «Харьковчанка» с санями, на которых были погружены все наши запасы продовольствия и корма для собак. Мы оставили на нартах только недельный запас и собирались стартовать следом за тягачами утром 22 января. По договоренности с экипажем тягачей, состоящим из пяти человек, куда, кроме Гены и Андрея, входили еще радист Юра Полевин и механики-водители Валя и Миша, наша встреча с ними должна была состояться примерно через неделю.

22 января, понедельник, сто восемьдесят первый день.

Ясное морозное утро, температура минус 37 градусов, ветер от юго-запада 2—4 метра в секунду. Мы покидали Восток. С утра на станции царило оживление, ребята старались помогать нам во всем, паковать нарты, запрягать собак. Нам было немного грустно уходить отсюда, хотя впереди Мирный и финиш экспедиции. Мы очень хорошо отдохнули здесь и готовы были остаться еще, но зима есть зима! Зима шла по пятам, вечерами солнце было уже заметно ниже. С каждым днем ниже становилась и температура. Надо было спешить. Подкрепившись на дорогу полюбившейся всем манной кашей и омлетом, выпив затем кофе с молоком, мы почувствовали себя вполне готовыми к выходу. Практически вся станция собралась на Площади Походников, чтобы нас проводить. Собаки, отдохнувшие и поправившиеся, рвались в бой. Вновь упряжку Джефа возглавляла Тьюли. Кука, Джуниор и Содапоп тоже вернулись в строй — их лапы хоть и не зажили окончательно, но все же выглядели получше. Мы простились с ребятами. Саня обещал непременно догнать нас на Комсомольской и оттуда продолжить маршрут вместе с нами на тягачах сопровождения. Я занял привычное место впереди, но теперь чтобы выступать лишь в роли «живца». Компас я спрятал, правда, недалеко, в нагрудный карман, но тем не менее спрятал. Старт! Я изо всех сил припустил на лыжах по оставленной санями широкой укатанной колее, но меня хватило только на первые сто метров. Собаки легко достали меня и обошли. Я уцепился за стойку нарт Уилла, и некоторое время мы скользили вместе, а затем у собак тоже прошло стартовое возбуждение и я опять вышел вперед. Мы прошли символические ворота Востока, сделанные из поставленных друг на друга раскрашенных бочек, на которых с нашей стороны написано: «Счастливого пути». Впереди до самого горизонта тянулась извилистая четкая линия следа. Хорошо был виден также след предыдущего ноябрьского похода. Вся трасса до Комсомольской обозначена вехами — алюминиевыми палками с черными деревянными оголовниками, на оголовниках номера, по которым можно судить о пройденном расстоянии. Так, например, мы обедали между вехами номер 7 и 8, а разбили лагерь в километре за вехой номер 15, пройдя за первый день 46 километров!

Такой хорошей скорости в первый день мы были в немалой степени обязаны... Нансену. Именно его гениальное предвидение и прогноз в области конструирования тяжелой техники для выполнения транспортных работ в полярных районах, непоколебимая уверенность в возможности мирного сосуществования механических и немеханических средств передвижения в Арктике и Антарктике позволили ему выбрать оптимальную ширину нарт, предназначенных для буксировки собачьей упряжкой — тридцать дюймов (около семидесяти пяти сантиметров). Он знал, что эта ширина будет идеально согласована с размерами появившихся намного позже больших металлических нарт. И вот сейчас мы — продолжатели нансеновских традиций, современные полярные исследователи — пользовались результатами предвидения нашего гениального учителя. След от саней, оставленный накануне, представлял идеальную беговую дорожку для запряженных цугом собак и нарт. Что касается каюров, то им стало труднее: края этой беговой дорожки были завалены снежными глыбами разных размеров, и приходилось идти или рядом по целине, совершенно не держась за нарты, или тоже цугом... Тягачи, прошедшие в первый день по нашей просьбе километров пятьдесят, были видны впереди на расстоянии четырех километров. На радиосвязи я попросил Юру, чтобы завтра они прошли еще пятьдесят, чтобы немного увеличить разрыв между нами, а Уиллу и Этьенну, которые теперь после Востока жили в одной палатке, сказал, что механики-водители обеспокоены нашей скоростью, потому что опасаются возможной конкуренции со стороны собачьих упряжек. Поэтому, чтобы их более не огорчать своим соседством, я предложил увеличить разрыв между нами. Оба руководителя согласились.

В моей жизни тоже произошли большие перемены. Я перебрался в пирамидальную палатку Джефа. Какой же тесной она показалась мне после простора купольной! Мой большой спальный мешок, а я, в отличие от Джефа, использовал больший из двух входящих в комплект спальных мешков, едва-едва уместился вдоль стенки палатки. Джеф, который за полгода обжил свою палатку, полностью вписывался в ее интерьер, и его все вполне устраивало. Между нашими спальными мешками оставался только небольшой проход, в котором стояли два фанерных ящика с продовольствием (Джеф оказался единственным из всех трех наших каюров, кто не поддался панике и не выбросил ящики во время кризиса на Антарктическом полуострове) и примус. Но теснота была не главным, с моей точки зрения, неудобством этой палатки. Главным же неудобством была входная дверь, которая представляла собой, как вы помните, длинный рукав, расположенный примерно в полуметре от пола. Если раньше я не мог без смеха смотреть на продолжительные и мучительные процессы входа и выхода моих товарищей из этой палатки (наблюдая со стороны, как из рукава появляется сначала голова, а потом все остальное тело того или иного несчастного, я иногда думал, что присутствую при родах), то сейчас я сам стал одним из этих несчастных и вынужден был, как минимум, дважды в день проползать по длинному заснеженному рукаву. Забираясь внутрь, я становился коленями на один из ящиков с продовольствием, нависая головой над примусом, и должен был сразу же валиться направо на свой спальный мешок, а затем постепенно втягивать остальные части тела. Разумеется, мне пришлось отказаться от вечернего душа и совместить утренний душ с метеорологическими работами. Всякая мысль о том, чтобы дважды в течение короткого промежутка времени пролезать через этот рукав, была невыносима, но в конце концов я тоже привык. Но у этой палатки были и несомненные достоинства: она была высокой и в ней можно было легко сушить спальные мешки, подвешивая их к потолку за один конец. Джефу, который привык к порядку, раз и навсегда им самим установленному, тоже, наверное, было нелегко со мной, таким неспокойным соседом, всё время порывавшимся куда-нибудь выйти: то на душ, то на радиосвязь, а каждый выход вносил определенный диссонанс во внутренний уют палатки. Когда мы остановились в первый вечер, я попытался распараллелить наши обязанности, предложив Джефу, чтобы один занялся палаткой, а второй — собаками, однако Джеф считал, что все необходимо делать вдвоем — так быстрее и надежнее. Скоро я с ним согласился, и мы всегда начинали с того, что распрягали собак и кормили их, и только потом шли ставить палатку. Этим мы принципиально отличались от остальных экипажей.

Наш рацион после Востока в корне изменился. Все наше продовольствие было приготовлено на Востоке и, надо сказать, приготовлено отменно. Гречневая и манная крупа, макароны, лапша, колбаса твердого копчения, ставрида в масле, сухофрукты, шоколад, конфеты, сухие сливки, чай, мясо, масло и многое другое было подобрано очень тщательно.

Когда в январе 1989 года я узнал, что при разгрузке нашего продовольствия в Мирном во время транспортировки вертолетом с судна на берег сорвался и упал в море наш огромный ящик с продовольствием, я очень расстроился и не знал, как сообщить об этом моим друзьям. Но те восприняли это известие с удивительной стойкостью, как будто зная, что иначе и быть не могло. Мы долго ломали голову, как возместить потерю, ведь без этого продовольствия мы лишались обеспечения на участке Восток — Мирный. Когда я взял у Джефа список находящихся в ящике продуктов и попытался подыскать им замену из того, что имеется на наших станциях, то, к моему удивлению, все получалось не так уж плохо, а в ряде позиций даже лучше (я имею в виду мясо вместо пеммикана, гречку вместо овсянки и хлеб вместо галет). Я отправил на станции Восток и Мирный телеграммы, где перечислил наименования продуктов, указав их количество, а также способ расфасовки, и вот восточники приготовили все в лучшем виде, запаяв каждый продукт в полиэтиленовый мешок и снабдив пояснительной надписью на русском и английском языках. Даже на рулоне туалетной бумаги, сам вид которой однозначно свидетельствовал о ее предназначении, красовалась надпись на двух языках. Мои зарубежные друзья были в восторге и от упаковки, и от содержимого, и потом всю дорогу до Мирного повторяли, как хорошо, что русские утопили ящик с нашим продовольствием.

Согласно утвержденному Джефом расписанию, подъем в нашей палатке в 5.30, отбой для Джефа в 21.30, а для меня не регламентирован. Ужин договорились готовить сообща, а за завтрак нес ответственность я. Я выхлопотал у Джефа свою постоянную и любимую должность аутсайд мена, то есть человека, который после прихода в основном занимается лагерем и залезает в палатку последним, Джеф не стал возражать, и так все само собой определилось. Лагерь в координатах: 78,11° ю. ш., 105,78° в. д.

23 января, вторник, сто восемьдесят второй день.

Сегодня с утра отмечена минимальная за все время экспедиции температура (минус 45 градусов), но ветерок слабый, и поэтому все терпимо. Все-таки мне пришлось в первое же утро дважды вылезать через рукав: первый раз для снежного душа, а второй — за образцами мочи, которую, по-прежнему, не жалея, отдают мне все без исключения участники экспедиции. Джеф продолжал учить меня жить и сегодня, забраковав мой вариант упаковки нарт, пришел в легкое неистовство и сбросил все вещи на снег. Пришлось перепаковывать нарты заново вместе с ним, в результате чего мы немного запоздали. Я не видел особой разницы между его и своим вариантом, но раз он так привык, будем паковать так! Это отставание сохранилось в течение всего дня, потому что мы с Джефом пустили упряжку рядом со следом, а все остальные — по следу. В результате мы пришли в лагерь минут на двадцать позже. Прошли сегодня 49 километров — это тоже рекорд, и вновь тягачи не смогли оторваться от нас и стояли километрах в пяти впереди. Связавшись с ними по радио, я опять попросил их пройти завтра побольше, так, чтобы интервал между нами был километров тридцать— сорок — это лучше с точки зрения как скольжения по следу (след за это время успевает подмерзать и становится более скользким), так и удобства нашего снабжения. Ребята смогут тогда оставлять нам продовольствие на месте своей стоянки накануне требуемого дня. Сейчас мы попросили оставить три ящика с собачьим кормом около вехи номер 75, то есть у 215-го километра трассы, куда мы рассчитывали подойти на третий день после нашего сегодняшнего лагеря. Неожиданно плохо себя чувствовали сегодня и Джеф, и Этьенн, но если Джеф отделался только головной болью, то у доктора была рвота в течение всего дня и сильная головная боль, так что он ничего не ел. К вечеру ему, правда, полегчало. Он и сам не догадывался, отчего ему так плохо. По симптомам похоже на горную болезнь — но с чего бы ей взяться? Несмотря на то, что мы все еще шли в гору, наша высота по сравнению с Востоком возросла на какие-то несколько метров, не более, и это не могло стать причиной «горняшки».

Этьенн и Кейзо первыми освоили новый способ передвижения: Кейзо встал вплотную за нартами, просунув под них лыжи и держась за обе стойки сразу, а Этьенн, привязав длинную, метров пять, веревку одним концом к нартам, другим к своему поясу, шел по той же колее позади Кейзо. Все у них получалось блестяще до тех пор, пока шедшие впереди собаки Уилла не подпортили колею. А надобно сказать, что собаки очень брезгливы и никогда не пойдут там, где рискуют наступить на нечто совершенно неприличное, оставленное на снегу другими собаками. Они непременно постараются обойти такое препятствие. Вот и сейчас так оно и вышло. Собаки Кейзо пошли в обход, Кейзо же, лыжи которого были спрятаны под нартами, естественно, не видел, куда он едет, и уперся в снежный бортик колеи, а упершись, естественно, упал. Влекомый на веревке доктор не успел отвязаться и завалился непосредственно на барахтающегося в снегу Кейзо, и они долго выясняли, где чьи лыжи, где чьи ноги. Слава Богу, что их костюмы различались цветом, а не то они мучились бы еще дольше... Распутавшись, они продолжили двигаться тем же способом и быстро наверстали упущенное. Лагерь в координатах: 77,72° ю. ш., 104,78° в. д.

24 января, среда, сто восемьдесят третий день.

И на пойнтменов бывает проруха! Сегодня впервые изменил своему кредо и не иду, а следом еду. Попробовали с Уиллом разыграть вчерашнюю козырную карту. Он встал за нартами вплотную к ним, а я метрах в пяти позади, подстраховывая себя веревкою, привязанной к поясу. Здесь, я сразу это понял, вся сила должна быть в пояснице, особенно когда собаки неожиданно прибавляют темп. Таким же образом шли все остальные герои «Трансантарктики». Условия такого ограниченного маневра, в которые мы себя поставили, требовали разработки специальной тактики движения. Стоя в колее, мы могли двигаться только прямо, все маневры вправо и влево были ограничены высокими снежными бортами. Поэтому первый час мы все двигались не по колее, а рядом, потому что первый час самый опасный: все собаки ежеминутно вместе и порознь приседают для отправления естественных надобностей и им необходима свобода маневрирования, чтобы обходить опасные участки. Только через час мы аккуратно сползли в колею около отметки 99-й километр и пошли со средней скоростью 6 километров в час.

Голованов прошел над нами в сторону Востока очень низко, метрах на пятидесяти, и покачал по своему обыкновению крыльями, затем прошел второй самолет, не проявивший к нам никакого интереса. Уилл ехал впереди меня, переставляя невидимые под нартами лыжи и частенько подрываясь на минах, регулярно оставляемых идущими впереди собаками Джефа. Я видел, как он, чертыхаясь, вытаскивал оскверненную лыжину и пытался очистить ее о полоз нарт, совершенно непостижимым образом выворачивая при этом ногу. Прошли 46 километров, но напуганные двумя предыдущими днями тягачи ушли подальше, и я выяснил на связи, что они на 160-м километре. К вечеру дымка, висевшая над нами весь день, развеялась и температура понизилась до минус 42 градусов. У Джефа был такой обычай: сразу же после того, как он забирался в палатку, он должен был непременно выпить чашку кофе и съесть поджаренный ломтик хлеба. Хлеб мы потребляли вдвоем в таком же количестве, как все остальные участники экспедиции вместе взятые, и нам это нравилось обоим. Мы взяли на Востоке достаточное количество заспиртованных батонов, и они постепенно стали для нас с Джефом главной составляющей нашего рациона. И только после кофе мы обретали ту ясность ума, которая позволяла нам взглянуть на имеющийся в нашем распоряжении ассортимент продуктов другими глазами. 24 января мы готовили рис с мясом. Мясо готовил Джеф, а рис я. Получилось по маленькой кастрюльке того и другого. Смешав два этих прекрасных блюда в мисках, мы получили еще более прекрасное третье, а после радиосвязи использовали оставшийся рис для приготовления чудесного сладкого пудинга. Это был достойный день. Джеф даже вылез по такому случаю из мешка после официального отбоя, что случалось с ним крайне редко. Лагерь в координатах: 77,36° ю. ш., 103,85° в. д.

25 января, четверг, сто восемьдесят четвертый день.

Примусы по-прежнему плохо адаптируются на высоте: едва ли ни каждую неделю приходилось делать им профилактику. Работа по восстановлению примусов — одно из очень немногих дел, которые удаются мне лучше, чем всем другим участникам экспедиции, поскольку связаны с применением грубой, неквалифицированной рабочей силы. Профилактика заключалась в замене газового генератора, и вся проблема сводилась к тому, чтобы вывинтить этот генератор из топливного баллончика примуса. Я освоил эту операцию в совершенстве, и поэтому меня приглашали ребята из других палаток, чтобы я восстановил нормальную работу их примусов. Как правило, работу эту я выполнял совершенно бескорыстно, но никогда не отказывался от оплаты в натуре в виде, например, шоколада, печенья, конфет и прочих деликатесов, которые всегда честно приносил в нашу палатку и делил с Джефом.

Сегодня, проснувшись, как обычно, в 5.30, я выполз из палатки через холодный рукав, который немилосердно посыпал мою голую спину свежим снегом, так что, когда я выбрался наружу, особой необходимости в дополнительном душе не было. Утро было солнечным и тихим. Я подошел к термометру, привязанному к стойке наших с Джефом нарт. Коротенький красный столбик его застыл на отметке минус 42 градуса. Сообщение об этой температуре вызвало кряканье профессора и одобрительный возглас Уилла. Когда я вернулся в палатку, Джеф колдовал над примусом, пытаясь заставить его работать с большей отдачей, но тщетно — вместо обычного уверенного и веселого пения он тихо и противно шипел. Пришлось мне вмешаться. Вся операция заняла не более двадцати минут, но тем не менее в результате мы с Джефом, встав раньше других, выползли из палатки позже и заставили наших друзей немного попрыгать около нарт в ожидании того, когда мы соберемся. Как обычно, нас с Джефом пропустили вперед, и мы пошли сначала рядом с колеей, а затем перебрались в нее. Я решил идти рядом с упряжкой. След был виден более чем отчетливо, и Тьюли вполне обходилась без меня, хотя постоянно оборачивалась, ища меня глазами. Через некоторое время движение застопорилось: Джеф сломал крепление. Пока он возился с ним, подошли остальные упряжки, и я повел собак Уилла в обход. Пэнда, как всегда, очень охотно пошел за мной, и мы заняли лидирующую позицию. Темп был средним, и к перерыву удалось пройти только 22 километра. Тогда я решил сохранить свое лидерство до конца дня и посмотреть, удастся ли мне это на такой необычной трассе и, если да, то каков будет результат. Не без труда, но я все-таки удержался до конца дня, и Пэнда сумел меня догнать за все это время только два раза, а результат говорил сам за себя: 47 километров сегодня и 189 за четыре дня! Да, в районе, который, по предварительным прогнозам, был самым трудным для нас, нам удавалось поддерживать самую высокую среднюю скорость — более 45 километров в день — прежде всего благодаря, конечно, совершенно особенным условиям движения по накатанной трассе. Правда, и впоследствии, когда мы уже не могли пользоваться следом из-за того, что он даже при небольшом боковом ветерке быстро засыпался свежим снегом, и были вынуждены идти рядом с трассой по целине, нам все равно удавалось сохранять очень высокий темп движения.

На радиосвязи очень отчетливо чувствовалось, что мы в Восточной Антарктиде: эфир говорил только по-русски, вызывая легкое разочарование скучающего по французской речи Этьенна. Сегодня слышал одновременно Восток, поход сопровождения и базу Дружная. Поход сообщил, что им наконец-то на четвертый день удалось оторваться от собачьих упряжек и они, переводя дух, остановились на 228-м километре, где и оставили нам три ящика с собачьим кормом — все, что мы просили. Договорился с Юрой, что мы встретимся с ними числа двадцать восьмого для обмена впечатлениями и товарищеского ужина. Я предложил название для похода сопровождения: экспедиция «Траксантарктика» (от английского «track» — трактор, гусеница и вообще нечто, совершенно отличное от собачьих упряжек). Название пришлось всем по душе и отныне вошло в наш обиход. А на Востоке всего минус 30!

26 января, пятница, сто восемьдесят пятый день.

Открываю глаза и не верю им, уже отвыкшим от такой малоприятной поутру картины, как заснеженный потолок. Но это не сон! Стены палатки, особенно над моей головой, вся развешенная под потолком одежда, капюшон спального мешка — все покрыто сплошным толстым слоем махрового инея. Наверное, похолодало! День начинается, как и много дней тому назад, с очистки снега в стылой, промерзшей за ночь палатке. Несмотря на эту уже вполне достаточную для закаливания процедуру, все-таки выбираюсь наружу для снежного душа, провожаемый причитаниями Джефа: «Крейзи рашен, крейзи рашен». Температура минус 46 градусов, ясно, ветерок с юго-запада 2—3 метра, все выглядит вполне прилично, идти можно. Что мы и делаем. Пришлось немного утеплиться, надеть шерстяные носки и прицепить мех на капюшон. Ноги, поначалу озябшие, согрелись уже вскоре после начала движения, и я стал чувствовать себя вполне комфортно.

Такая морозная погода придала нам резвости, так что к перерыву мы прошли 26 километров. Но после полудня поднялся ветер, поземка стала на наших глазах заметать след, и идти по нему стало трудно из-за ухудшившегося скольжения. Я выбрался из колеи и пошел рядом с трассой. Джефовская упряжка последовала моему примеру, остальные пока держались в колее. Темп движения заметно упал. Около вехи номер 76 мы нашли оставленный ребятами склад с собачьим кормом, забрали ящики и двинулись дальше, однако, несмотря на резвое начало, нам не удалось сделать сегодня 50 километров, и мы прошли всего 48! О такой скорости раньше можно было только мечтать, а сегодня она уже кажется низкой. Но, естественно, это не повод для расстройства, ибо, как любит повторять Этьенн: «Не старайтесь быть все время отличными, будьте просто хорошими!» Подобные переходы с полным основанием позволяли нам считать и себя, и собак хорошими и даже очень. На связи Уилл попросил меня сказать нашим коллегам из «Траксантарктики», чтобы они держались поближе к нам, ибо следы заметает. Я аккуратно уговорил Уилла не делать этого, чтобы не смазывать концовку путешествия. В конце концов есть след — хорошо! Нет следа — хуже, но не смертельно: прошли же мы уже 4500 километров без следов и трасс, стало быть, и оставшиеся 1500 пройдем. Уилл согласился. Сегодня вечером поступил заказ на ремонт примуса в палатке Кейзо и Дахо. Я пришел к ним в палатку со своими знаменитыми пассатижами сразу после того, как мы с Джефом построили нашу пирамиду. Через десять минут генератор был сменен, и сейчас я слышал через стенку своей палатки голос Кейзо, демонстрировавшего пришедшему с гляциологических раскопок профессору работу примуса на разных режимах и восторженные отзывы заиндевевшего гляциолога. Это было приятно. Что ни говори, а именно примус, его хорошая и надежная работа во многом определяют наше настроение в этой экспедиции. Лагерь в координатах: 76,6° ю. ш., 102,0° в. д.

27 января, суббота, сто восемьдесят шестой день.

За ночь ветерок с поземкой доделали свое белое дело и окончательно замуровали следы от саней «Траксантарктики», и нам пришлось идти рядом со следом по целине. С утра ясно, минус 44 градуса, но уже через два часа после выхода ветер усилился до 8—10 метров и зашел с юга, началась поземка, и видимость упала до одного километра. На собак такая погода, очевидно, навеяла грустные воспоминания, и потому они шли не спеша, уныло уткнувшись мордами в снег. В середине дня забастовал Кука. Он упал в снег и отказался идти дальше, остальные собаки буквально волокли его по снегу. Я давно, уже второй год, знаю эту собаку и знаю, что среди многочисленных тактических уловок, применяемых иногда собаками, чтобы хотя бы на время отделаться от опостылевших постромок, явная и открытая забастовка — для Куки одна из самых излюбленных. Помню, как во время тренировки на ранчо Уилла в марте 1988 года Кука вот так же дерзко и нахально забастовал, когда упряжка Кейзо остановилась посредине озера, через которое проходила наша тренировочная трасса. Нарты провалились в снежницу, и собаки никак не могли стронуть их с места. Я шел следом и решил помочь Кейзо. Обогнув его упряжку по прочному льду, я вышел вперед и остановился метрах в тридцати впереди. Привязав к своим нартам конец длинной веревки, я протянул ее к упряжке Кейзо и привязал за доглайн, как раз рядом с Кукой, работавшим в то время вожаком. Кука совершенно безучастно следил за моими приготовлениями, поскольку, как я думаю, уже давно решил для себя, что лично он делать ничего не будет. И точно, несмотря на то что мы с Кейзо чуть ли не надорвали глотки, одновременно командуя обеим упряжкам: «О'кей! Оп! О'кей! Оп!», Кука даже не стал создавать видимости, что тянет постромки, а просто лег в снег и, естественно, уложил всех остальных собак. Помню, как я тогда рассвирепел, и было от чего. Перебегая между двумя упряжками по колено в насыщенной водой снежной каше и срывая до хрипоты голос, я просто приходил в неистовство, видя такую пассивность вожака. Я распряг его, чтобы он своим гнусным поведением не разлагал остальных, и, как следует выпоров, привязал к стойке своих нарт. Помню, как меня удивили тогда его апатия и полное безразличие в сонных глазах, несмотря на полученную нахлобучку. И вот сейчас этот забастовщик, этот неудавшийся отец, этот лохматый субъект, никогда не выходящий из состояния летаргического сна, опять взялся за старое. Допускаю, что у него были на это сейчас более веские, во всяком случае, видимые причины — не до конца подлеченные лапы, но ведь у многих наших собак лапы были в таком же состоянии, однако никто из них не забастовал так открыто. Приняли решение сдать Куку на сани «Траксантарктики».

За день прошли около 45 километров. Я и следующая за мной упряжка Джефа оторвались довольно далеко от остальных, скрытых пеленой поземки, так что до их прихода мы с Джефом успели распрячь и накормить наших собак и даже поставить палатку. Сегодня на ужин макароны по-флотски. Представители двух великих держав, Англии и России, всегда отличались любовью к макаронам по-флотски, и надо сказать, что мы с Джефом не составляли исключения и даже съели по две порции. Я так наелся, что с трудом вылез через рукав палатки на радиосвязь, которая, к моему неудовольствию, всегда проходила между ужином и десертом. Но идти было надо: ни Этьенн, ни Уилл не могли поддержать сколько-нибудь продолжительной беседы по радио на русском языке. Когда я пришел к ним в палатку, Этьенн крутил в руках полиэтиленовый пакет с гречкой, не зная, как к нему подступиться. «А! Вот и ты, — сказал он. — Очень кстати, нам нужна твоя консультация, как это приготовить». Гречневая каша — одна из моих самых любимых, причем вдоволь я могу ее поесть только в экспедициях, поскольку в Ленинграде и области с гречкой напряженка. Так что я прекрасно знал, как приготовить ее, чтобы она получилась вкусной и рассыпчатой. Этьенн записал рецепт и принялся за реализацию. Я же, отловив в эфире Юру и узнав, что они находятся на 316-м километре, попросил их пройти завтра только 9 километров и подождать нас. В этом случае нам надо будет сделать завтра 45 километров, чтобы встретиться с ними, передать собак (кроме Куки, в отдыхе нуждался также Содапоп из упряжки Джефа, и по той же причине), пополнить запасы продовольствия и устроить хороший совместный товарищеский ужин «Трансантарктики» и «Траксантарктики». Вообще, тот провиант, который мы получили на Востоке, понравился всем без исключения, и теперь, после Востока, опорой нашего рациона стала сырокопченая колбаса, которая по давней русской, точнее советской традиции является символом материального благополучия. Благодаря стараниям восточников мы все находились на вершине этого благополучия, имея двенадцать палок колбасы на двух человек на шесть дней! Лагерь в координатах: 76,26° ю. ш., 101,22° в. д. Мы достигли самой высокой точки на нашем маршруте, поднявшись на высоту 3560 метров над уровнем моря.

28 января, воскресенье, сто восемьдесят седьмой день.

Сегодня вечером на 327-м километре трассы Восток — Мирный состоялась историческая встреча двух экспедиций, одна из которых использовала для своего передвижения огромные, тяжелые, рычащие, выдыхающие черный, смрадный воздух, лязгающие железными гусеницами тягачи, а другая — небольших, легких, рычащих, выдыхающих невесомый белый пар, лязгающих белыми зубами собак. Но до этой встречи нам вместе с нашими собаками пришлось пройти 45 километров, причем 36 из них по целине. Собаки шли медленно, несмотря на хорошую морозную погоду (с утра было минус 46 градусов, днем минус 37, ветер стих вскоре после выхода). Солнце нещадно обжигало лица и особенно губы. Джеф шел все время в маске, то же и профессор. Я защищался капюшоном, но все равно на губах образовались очень болезненные трещины. До перерыва прошли только 21 километр и лишь через 15 километров, выйдя на свежий, незаметенный след, развили более высокую скорость и к шести часам подошли к стоящим бок о бок, поджидающим нас тягачам. Андрей, переквалифицировавшийся в этом походе из метеоролога в повара, сообщил мне, что вода уже кипит, пельмени наготове и он ждет только команды «Загружай!». Договорились на 7 часов. Я оповестил своих товарищей, что они приглашаются в камбузный тягач на русские пельмени «Поход» со своей посудой. В 7 часов все одиннадцать человек — участники обеих экспедиций — собрались за раздвинутым по случаю большого международного приема обеденным столом. Крупно нарезанный лук, зеленый горошек, икра заморская баклажанная, дымящиеся пельмени с супчиком и без — все это великолепие, а также сказочные ароматы, источаемые стоящими на плите кастрюлями и сковородой и достигшие в тесном помещении камбуза невиданной концентрации, все тепло знаменитого русского гостеприимства обрушилось на наши головы, сердца и главным образом на желудки... Я, ступив на борт нашего тягача, чувствовал себя отчасти в роли хозяина: все здесь было мне знакомо по многочисленным предыдущим походам, более того, именно в этом тягаче я провел незабываемый месяц в марте 1986 года в походе в районе Мирного. Для моих же друзей по «Трансантарктике» все это было в новинку, и они с интересом рассматривали внутреннее убранство огромной машины. Три подвесные мягкие койки, люк, ведущий в кабину тягача, уголок радиста, отгороженный пестрой занавеской, стойку радара, находящуюся в непосредственной близости с электроплитой, стенные ящики, откуда Андрюша время от времени под одобрительные возгласы собравшихся извлекал очередной деликатес. Было очень тепло, и, когда после пельменей Андрей пустил по кругу сковороду с жареной картошкой и курицей, пришлось срочно разоблачаться. Пир завершился отменным кофе. К 9 часам наиболее дисциплинированная часть «Трансантарктики» разошлась по палаткам, а мы с Кейзо остались с ребятами и до полуночи слушали великолепную игру Андрея на гитаре. Когда я вернулся в палатку, там было холодно и тихо. Джеф сопел в глубине мешка и даже не проснулся после моего достаточно шумного появления. Совместный лагерь в координатах: 75,89° ю. ш., 100,52° в. д.

29 января, понедельник, сто восемьдесят седьмой день.

Утром двойной кофе: первый в палатках, а второй — в тягаче. Занялись сортировкой отобранного вчера продовольствия и упаковкой нарт. Кроме Куки и Содапопа, оставили на больших санях еще и Баффи. У Баффи, увы, гренландский синдром: потерял интерес к жизни, стал вял, апатичен и не хотел работать. Из всей этой демобилизованной троицы лишь Содапоп имел уважительную причину — трещины в подушечках лап, а Баффи и Кука проявили совершенно недопустимую слабость и безволие, и теперь их товарищам по упряжке придется работать и за них. Я объяснил Андрею, как кормить собак. Мы устроили на больших санях специальную загородку и привязали их к ограждению, чтобы они, чего доброго, не вздумали выпрыгнуть по дороге. Утром столбик нашего термометра опустился до отметки минус 49 градусов! Это показалось мне подозрительным. Пользуясь присутствием профессионального метеоролога и наличием его профессионального термометра, я провел вместе с ним сравнительную калибровку нашего термометра. Оказалось, что он занижал температуру на три градуса! В результате стало намного теплее. Я взял у Андрея более объективный инструмент и надеялся с сегодняшнего дня сообщать своим ребятам правильную и более приятную для слуха температуру. Все эти утренние операции отняли довольно много времени, и поэтому мы смогли тронуться только около 10 часов и пройти до перерыва 19 километров. Тягачи ушли вперед, и я видел, как удивленно смотрели на нас из саней, увлекаемых вперед безо всякого их участия, наши собаки. Мы договорились о следующей встрече с «Траксантарктикой» на станции Комсомольская и поэтому я был нимало удивлен, когда часа через два после перерыва обнаружил впереди по курсу черную точку. Точка эта оказалась тягачом. Я подошел к кабине и увидел перепачканного маслом Валентина, вытиравшего руки ветошью. Оказалось, что Валентин менял срезавшиеся от вибрации и тряски винты выхлопного коллектора. Ремонт занял около полутора часов, и за это время камбузный тягач ушел далеко вперед. Ремонт был закончен как раз перед моим приходом. Двигатель взревел, выбросив из выхлопных труб в обе стороны две струи черного дыма, тягач дернулся и, не без труда сорвав с места тяжеленные сани с топливом, пошел вперед и скоро вновь стал черной точкой, постепенно растаявшей на горизонте. Идти по свежему следу было, несомненно, легче, и поэтому, несмотря на запоздалый старт, нам все-таки удалось пройти 42 километра. Всю вторую половину дня я шел в маске, чтобы укрыться от солнца. Дело в том, что я неосторожно подрезал усы и теперь моя нижняя губа стала отличной мишенью для прямых солнечных лучей.

На радиосвязи я выяснил, что оба тягача благополучно воссоединились в 20 километрах впереди нас и собираются быть на Комсомольской послезавтра, нам же необходимо было три с половиной дня, чтобы пройти 170 километров, отделяющих нас от станции.

Вечером в палатке состоялся дележ полученного нами вчера провианта. Джеф очень серьезно подходил к этому вопросу и делил конфеты не на глаз, как, например, делал бы я или, скажем, Этьенн, не говоря уже о Стигере, который и к помощи-то глаза прибегал крайне редко, а поштучно. Я с интересом следил за этой процедурой и незаметно, воспользовавшись тем, что все внимание Джефа сосредоточено на полиэтиленовом пакете с конфетами, съел одну. Когда дележ был закончен, я пересчитал конфеты и сообщил Джефу, что у меня на одну меньше. Джеф подозрительно на меня посмотрел, хмыкнул, взял одну конфету из своей кучки и сунул ее в рот. «Теперь все правильно?» — спросил он. Пришлось согласиться. Дележ закончился. Труднее обстояло дело с халвой, до которой Джеф был страстный охотник. Твердые, как антрацит, бесформенные куски халвы невозможно разделить поровну. Но Джеф свое дело знал. Он подогрел халву и ловко нарезал ее на кусочки, после чего эта задача легко свелась к предыдущей.

С приобретением нового термометра погода стала как-то мягче, вот и сегодня был чудесный вечер: всего минус 40 градусов, тихо и, может быть, завтра будет не хуже. Лагерь в координатах: 75,54° ю. ш., 100,0° в. д.

30 января, вторник, сто восемьдесят девятый день.

Утром даже новый термометр, предназначенный, в отличие от старого, для измерения температуры, а не для пополнения книги рекордов Гиннесса, показал минус 44 градуса, но небо было все таким же безоблачным и беззаботным (легкая облачность постоянно гуляла по горизонту, не рискуя забираться на такую высоту, как у нас), дул легкий ветерок и чистый, не переметенный след убегал к горизонту. Эта готовая, укатанная дорога расслабляла и размагничивала путешественников, возникало опасное желание продлить эту дорогу до самого финиша, и в разговорах на тему о том, сколько мы сегодня пройдем, все чаще и чаще можно было услышать: «Смотря какой будет след». Нет, я вовсе не за создание искусственных трудностей и, разумеется, при возможности выбора между плохой погодой или хорошей, ровной поверхностью или покрытой застругами выберу хорошую погоду и ровную поверхность, но в данном случае речь шла о чем-то специально приготовленном для нас, хотя, соглашаясь с вариантом сопровождения нашей экспедиции на последнем этапе, мы так или иначе должны были бы согласиться и с использованием некоторых связанных с этим удобств — будь то совместные ужины, транспортировка нашего снаряжения и уставших собак или использование следа. Но я, признаться, не хотел бы, чтобы это стало определяющим фактором на заключительном отрезке маршрута, пусть даже самом трудном. Поэтому я не слишком расстраивался, а скорее даже наоборот, когда мы не могли пользоваться следом на протяжении нескольких дней подряд и шли рядом по снежной целине так же, как до Востока. Собаки же, далекие от подобных, может быть, надуманных переживаний, с огромным удовольствием бежали по ровной и твердой поверхности санного следа, и именно тогда, когда им удавалось делать это в течение всего дня, мы проходили дистанции, протяженность которых насторожила бы любого понимающего человека. Но мы их проходили, двигаясь тем же самым способом, как и с самого старта, и это были наши километры!

Сегодняшний день был именно таким: нам удалось пройти в первой половине дня 25 километров, и мы явно шли на рекорд. Во второй половине дня высокий темп сохранился. Я шел впереди и вдруг часа в три заметил впереди черную точку. Сначала я подумал, не случилось ли чего-нибудь с тягачом, но, подойдя поближе, к своему удивлению, увидел, что это человеческая фигура. Да, да, это был памятник — явление, крайне редкое в Антарктиде, наверное, самом бедном в смысле памятников континенте. Снежная статуя, одетая в изысканные лохмотья темного цвета с вырезанным из фанеры лицом, искаженным страшной гримасой (очевидно, от холода), знаменовала собой важную веху в целом и для нашей экспедиции в частности. Это была отметка 1000-го километра от Мирного! Мы разменяли последнюю из шести тысяч антарктических километров. Интересно было наблюдать за реакцией собак на это чучело. Сначала они бросились к нему довольно резво, полагая, что человек этот стоит здесь неспроста: опытные полярные собаки понимали, что если человек стоит на морозе, то его может удерживать только одно — рядом должны быть тепло, еда и место для отдыха. Но по мере приближения к монументу они постепенно сбавляли ход, а затем и вовсе остановились. Что-то в его облике их явно настораживало — может быть, жуткое выражение лица, удивительно точно переданное неизвестным скульптором, не знаю, но только собаки поворачивали, вновь выходили на след и бежали за мной, уже не оглядываясь. Так мы и пробежали за сегодняшний день 50 километров. Вечером вновь поступила жалоба от моих постоянных клиентов Дахо и Кейзо на плохую работу примуса. В полном соответствии с гарантийными обязательствами я явился по первому их телефонному звонку и принес импортный газовый генератор, взятый в палатке Уилла. Прежний, проработавший всего четыре дня и отказ которого чуть было не подорвал доверие к моей фирме, нуждался в тщательной чистке. Импортный работал на славу, и я ушел из палатки, осыпаемый с двух сторон словами благодарности. Когда я подходил к палатке Этьенна и Уилла для радиосвязи, Уилл, не дав мне войти, остановил меня на пороге весьма необычной просьбой. Он просунул в полураскрытую дверь палатки свою миску, наполненную какой-то странной зеленоватой жижей с торчащей в ней коркой хлеба, и попросил меня накормить этим Горди, своего любимца. Однако здесь я совершил тактический просчет: прежде чем опрокинуть миску перед мордой уже спящего Горди, я его разбудил. Все мои дальнейшие попытки вывернуть содержимое миски на снег встречали противодействие со стороны вооруженного великолепными зубами разбуженного гиганта. Горди одержал безусловную победу и, выхватив из моих рук миску, начал с завидным аппетитом, как будто и не съел час назад полтора килограмма суперкалорийного корма, лакать прямо из миски, словно именно он был ее хозяином. Настоящий же хозяин, наблюдавший за этим святотатством через щелочку в двери палатки, не удержался от печального возгласа, однако от комментариев воздержался. Я тем временем здорово замерз, так как шел на радиосвязь, как обычно, налегке, а Горди упражнялся с миской при температуре минус 42 градуса. Я совершил еще одну ошибку: отнял у Горди злополучную миску, для чего мне пришлось действовать обеими руками, и часть ее содержимого, чрезвычайно липкого и противного, осталась на них. Чертыхаясь про себя, я вернул миску Уиллу, который, кстати сказать, не очень-то ей и обрадовался. В результате мне пришлось долго и тщательно оттирать руки, на что ушло почти полтора рулона туалетной бумаги, так как иначе я бы просто-напросто не смог дотронуться до микрофона радиостанции. Зеленая жижа представляла собой, как объяснил мне Этьенн, неудавшийся ужин Уилла, который не смог справиться с ним сам, поскольку перебухал туда масла.

На радиосвязи Саня передал мне, что закончил все дела на Востоке, сдал станцию и собирается вылететь на Комсомольскую, чтобы присоединиться к нам. До Комсомольской около 120 километров, и мы предполагали прийти туда днем 2 февраля. Удивительно, что, несмотря на такие низкие температуры, некоторые собаки линяют. Сэм уже практически завершил обновление своей шубы, а два брата в нашей упряжке, Роден и Чубаки, в самом разгаре линьки и, естественно мерзнут больше других, поэтому мы с Джефом надели на них жилеты, а на ночь стелили им куски поролона.

Странный парень этот Роден — видно же, что он весь трясется от холода, но ни за что не хочет ложиться на поролон. Джеф с ним и так и эдак: и уговорами, и угрозами — ничего не помогало, но тем не менее каждый вечер я расстилал рядом с ним этот черный матрасик, а утром вновь складывал его. Роден же всю ночь трясся рядом. Ну что ж, ему виднее...

31 января, среда, сто девяностый день.

Проснулись от отчаянного лая собак часов в пять утра и поняли, что кто-то из них отвязался. Джеф выглянул из палатки. Отвязался Арроу — пес из упряжки Кейзо, а это, по нашим неписаным правилам, предполагало, что привязывать его должен был Кейзо, и поэтому Джеф со спокойной совестью вновь забрался в мешок. Собаки не унимались, а Кейзо все не вставал. Незаметно подошло время подъема, и я вылез из палатки. Арроу по-прежнему гулял сам по себе, не обращая никакого внимания на неистовство остальных собак, завидовавших ему черной завистью. Я поймал Арроу и повел его на место. Наверное, со стороны я был похож на Маугли с Багирой на поводке за тем небольшим исключением, что на Маугли была хоть набедренная повязка, на мне же не было ничего, и мне было несколько холоднее, чем Маугли, да и Багира моя, в отличие от киплинговской, не отличалась особой сообразительностью: за каких-то полчаса пребывания на свободе она ухитрилась описать все в радиусе 100 метров, в том числе и мои лыжи, по обыкновению воткнутые в снег довольно далеко от лагеря. Во время завтрака, состоящего из многочисленных бутербродов с сыром и джемом, опять захандрил примус. Интересно, что смена генератора, всегда действовавшая самым радикальным образом, на этот раз не помогла — примус продолжал работать неустойчиво, так что пришлось отложить ремонт до вечера. Сегодня потеплело (с утра минус 41 градус) и легкий ветер с юга. Весь день двигались главным образом рядом с колеей. Около 155-й вехи, как мы и договаривались накануне, ребята оставили нам два ящика с собачьим кормом, которые мы с Джефом погрузили на наши нарты. Прошли за день 48 километров, а до Комсомольской еще около 90. «Траксантарктика» уже на 508-м километре и завтра приходит на Комсомольскую.

Вечером обнаружил опухоль на верхней десне справа и вспомнил, что ночью у меня болели зубы, и вот вам результат. Не знаю в чем дело, но думаю, что это не от холода — слишком уж хорошую закалку я прошел в этой экспедиции. С седьмого августа я не пропускал практически ни одного дня, в любую погоду принимал снежный душ и, что называется, ни разу не чихнул, а тут... Посмотрим, в какую сторону будут развиваться события.

Разносчики вечерних газет бегали по лагерю с сенсационным известием: «Внимание! Последняя новость! Крупнейший специалист по ремонту примусов сам сидит со сломанным примусом! Внимание!» Это было действительно так, и я никак не мог с этим смириться. Генератор, который я впопыхах вставил сегодня утром, оказался негодным, я нашел еще один и после тщательной очистки установил его. Ровное и мощное гудение примуса заглушило голоса разносчиков вечерних газет. Лагерь «Опухшая щека» в координатах: 74,74° ю. ш., 98,68° в. д.

Далее...

В начало страницы | Главная страница | Пишите нам
АвторыАвтостопВелотуризмВодный туризмГорный туризмЗаконыИнтернет-магазинКартыКнигиКонкурсыКонный туризмЛыжный туризмМедицинаМероприятияНовостиО сервереОбучениеПарусный туризмПешеходный туризмПитаниеПоиск попутчиковПутешествияРазмещение материаловРегионы походовРеклама на сервереРынок снаряженияСкиталец.FAQСпелеологияСпонсорамСсылкиСтатьи о снаряженииТворчествоТерминыТест-лабораторияФИДОФорумыФотогалерея