Скиталец - сервер для туристов и путешественников
Логин
Пароль
Зарегистрироваться
Главная > Книги Новости туризма на сервере Скиталец - новости в формате RSS

 

Дым Сариолы

Автор: Кошечкин Б.И.

Мурманское книжное издательство, 1971 г.

Сканирование и обработка книги: Павел Горбачев

Моя профессия - геология четвертичного периода, летопись последних сотен и десятков тысяч лет земной истории. И вот уже в течение нескольких лет я пишу рассказ об этой профессии, о той земле, по которой проходят мои маршруты. Две части этого рассказа: "Я - Север" (впервые опубликована в Ленинграде в 1966 г.) и "Дым Сариолы" - составляют содержание настоящей книги. Место действия - Кольский полуостров. Книга родилась из заметок и размышлений, записанных летом на последних страничках полевого геологического дневника. Зимой эти записи дополнялись воспоминаниями, соединялись с научными материалами, разысканиями по истории Кольского Севера.

КНИГА ПЕРВАЯ

"Я-СЕВЕР"

Самолет - несомненно, машина,
но и замечательное орудие познания.
Это орудие позволило нам
открыть подлинное лицо Земли.
Антуан де Сент-Экзюпери

Можно начать книгу с конца:

- Я - Север... Я - Север... Как слышите?

Я - Север... Это маленькая радиостанция в тайге вызывает Мурманск. Мы сгрудились вокруг радиста. Мы заискиваем перед ним. Мы крутим ручку движка и стремимся вырвать из хаоса звуков нужные нам слова. Мы ждем самолет. Ждем уже восьмые сутки. Мы хотим домой.

Можно начать традиционно - с начала.

И тогда мы окажемся у выхода на летное поле Ленинградского аэропорта. Прямо перед нами в туманном полумраке рассвета проступят благородные контуры могучих ТУ-104. Серебряный и громадный ИЛ-18 оглушит нас ревом двигателей и вырулит куда-то за еще близкую в этот ранний час линию горизонта. Но оторви взгляд от этих великолепных машин. Посмотри: направо, невдалеке от ограды, стоит небольшой серебристо-голубой самолет. Это о нем сказал диспетчер:

- Объявляется посадка на самолет ИЛ-14, выполняющий рейс по маршруту Ленинград-Кировск-Мурманск.

Небольшая кучка пассажиров с чемоданами в руках (к этому самолету пассажиры всегда несут багаж сами) направляется к трапу.

Мы с моим товарищем Юрием Подольским идем вслед за ними, поднимаемся в самолет и занимаем кресла.

Вот здание аэропорта качнулось за стеклом иллюминатора, боком надвинулось на нас и исчезло из поля зрения. Я закрыл глаза - смотреть было уже не на что. А когда я их открыл, слепящие солнечные лучи, скользя по плоскостям крыльев, падали вниз, теряясь в белых комьях ползущих под нами облаков.

Мы летели. Через иллюминатор я следил за уверенным крушением самолетных винтов, за бурыми и зелеными массивами лесов и болот, появившимися из-под облаков. Следил уже профессионально, пытаясь разобраться в пестрой мозаике цветных пятен, стараясь отыскать взглядом венчавшие возвышенности гребни скал, рассеченные паутиной трещин. Профессионально потому, что целью экспедиции, в которую мы направлялись, были исследования Кольского полуострова на основе материалов, получаемых при воздушных съемках.

Известно, какие громадные горизонты открываются перед наукой, когда на службу ученым приходит новый научный метод. Достаточно вспомнить микроскоп. С появлением этого прибора биологам открылся неведомый до того мир клеток. Врачи исследовали возбудителей многих болезней-микробов. Геологи смогли строго различить и классифицировать слагающие планету горные породы. Металлурги познали структуру металлов...

Аэрофотосъемка - это как бы обратная сторона микроскопического метода. В том смысле, что с помощью аэрофотоаппарата мы получаем не увеличенное, как под микроскопом, а в сотни раз уменьшенное изображение поверхности. Микроскоп дает возможность изучить мельчайшие составляющие природных явлений, а аэроснимок открывает главные, неуловимые при наземных наблюдениях черты строения Земли. И здесь уже первые робкие шаги привели к открытиям огромного значения - в начале тридцатых годов советские ученые С. В. Обручев и К. А. Салищев открыли с воздуха неизвестный ранее хребет Черского. В паши дни с самолета было обнаружено знаменитое Соколовско-Сарбайское железорудное месторождение, месторождения урановых руд в Канаде, колоссальные запасы подземных вод в Средней Азии...

- Девушка, нарзанчику бы, - раздался с соседнего кресла хрипловатый голос, прервавший мои размышления. Я неприязненно посмотрел в сторону соседа и сразу узнал в нем Бывалого Человека. Из тех, что колесят по хозяйственным надобностям по стране и все-то знают. Они знают, что ежели ты воздушный пассажир, то бортпроводница, когда ты этого потребуешь, должна принести минеральную воду - отдай, Аэрофлот, все, что положено воздушному пассажиру!

Заметив, что я повернулся к нему, Бывалый Человек скользнул по мне взглядом. По старым брюкам и сапогам, по меховой куртке, по кожаной кобуре пистолета, торчавшей из-под нее. И его многоопытный взгляд, казалось, говорил: "А, знаю, экспедиция. Костры, палатки, все такое. Держись, геолог, крепись, геолог. Знаю..." Нет, не все ты знаешь, Бывалый Человек. Ведь в каждой экспедиции, за кострами и палатками, за геологами, что держатся и крепятся, есть еще идея экспедиции. О ней-то я и думал, пока твой требовательный голос мне не помешал.

Третье лето наши самолеты вели воздушные съемки Кольского полуострова. Были получены тысячи аэрофотоснимков, сотни лент записи аэромагнитометрических приборов, ловивших малейшие изменения напряженности магнитного поля над горными породами. По существу, на основе данных, получаемых с воздуха, составлялась геологическая карта полуострова. Но карта эта пока "немая". Для какой горной породы типичен тот или иной рисунок на аэроснимке?

Чтобы выяснить это, в различных районах полуострова ведут исследования наши полевые отряды. В их задачу входит тщательное сличение с местностью материалов, полученных с воздуха, иначе говоря - геологическая интерпретация, или дешифрование, данных воздушной съемки. Ведь изображение на снимке обычно связано с характером рельефа и растительности, который соответствует участкам распространения горных пород определенного состава.

Меняются горные породы - меняются и рельеф, и растительность, определяющие рисунок на снимке; долины рек изменяют свое направление, следуя изгибам пластов горных пород. Если тщательно изучить, распространению какой горной породы соответствует тот или иной рисунок, - составление геологических карт многих районов пойдет гораздо быстрее.

Сейчас нам предстояло выработать такие эталоны фотоизображения и магнитного поля, которые помогли бы геологам, не выезжая из города, распознать на материалах воздушных съемок различные геологические образования. Задача составления геологической карты становилась бок о бок с задачей географической: задачей исследования различных элементов географического ландшафта - рек, озер, болот, растительности и почв, отражающих в своей конфигурации или строении характер подстилающих их горных пород. Чтобы исследовать все эти природные связи, предстоит побывать в самых отдаленных районах полуострова. Времени для этого немного, но ведь сейчас на Севере-полярный день и солнце светит почти круглые сутки.

Юрий толкает меня:

- Прилетели, Кировск.

И вот уже разыскиваем свой невзрачный багаж - рюкзаки да старенькие чемоданы - и по зыбкому трапу сходим на летное поле. И сразу попадаем в мозглую пелену дождя, не дающую разглядеть ничего, кроме маленького здания вокзала. Прямо к самолету, чтобы забрать почту, подкатывает полуторка. Мы бежим к шоферу - не подбросит ли нас до Нового города?

Рюкзаки и чемоданы летят в кузов. Машина, дребезжа, бежит по ухабам размытой дождями грунтовой дороги. Мы с Юрием прижимаемся друг к другу, чтобы хоть немного согреться....

ЛЮДИ И КАМНИ

Придет буран, ударит в двери
И крикнет людям: отступись!
Но, говорят, на главном сквере
Уже березки принялись.
Владимир Солоухин

Казалось бы, трехчасовой перелет между Ленинградом и Кировском - короткий рубеж времени, разделяющий две стороны жизни, одну из которых условно можно назвать "город", а другую - "тундра". Но это не так. Кировск - это только преддверие. Спустя несколько часов после посадки самолета мы попадаем в очень уютную и теплую квартиру большого современного дома. Здесь нас встречают северные друзья: Ирина, Люся, Володя и Коля. Тяжелые хрустальные рюмки наполнены коньяком. Мы глядим на висящее за окном незаходящее полярное солнце...

Это - преддверие.

Потом сидим в комнате у Ирины, пьем кофе из высоких маленьких чашек и сплетничаем о московских и ленинградских знакомых.

Это - преддверие.

Мы выходим с Ириной на улицу, в прерываемую гудками локомотивов тишину белой ночи.

Высокие здания, образующие просторный прямоугольник, вдоль внешней стороны которого мы идем, заняты институтами Кольского филиала Академии наук. Здесь живут и сотрудники" в большинстве своем - молодежь, недавно окончившая московские и ленинградские вузы.

Быт обитателей академического городка не лишен своеобразия. Все знают всех, как говорится, давно и насквозь.

Приходящие нянюшки, пестующие румяных филиалских детей, судачат по утрам:

- У Армандов опять свет горел до двух часов. Видно, гости были. Кто же у них был? Не иначе - Гордиенки. А может, из Тик-Губы кто приезжал... Да нет, наверно, Гордиенки.

В Новом городе располагается лишь часть учреждений заполярного научного центра. Морской биологический институт и часть лабораторий Полярного геофизического института размещены в более отдаленных районах полуострова, Тем неменее сооружения филиала производят очень внушительное впечатление. Его главное здание, облицованное искусственным гранитом, занимает целый квартал.

- А где же знаменитые полярные маки? - спрашиваю я у Ирины.

Она смеется. Те самые, да? И читает по памяти:

Им не стать украшеньем городского стола.
Не для них отшлифованный блеск хрусталя. Не для них!
И они не поймут никогда.
Что вода из-под крана
- Это тоже вода...

И продолжает:

- Если у тебя есть время, ты еще увидишь их.

И тут же мы решаем, что назавтра всей компанией отправимся в Полярный ботанический сад. Там, обещает Ирина, мы увидим не только полярные маки, но и настоящие "чудеса ботаники", которые можно встретить только в оранжереях.

...Маленький "козлик" бешено мчится по бетону автострады мимо корпусов и труб второй очереди теплоэлектростанции. Мимо Молодежного - через болотистую низину и чахлые березовые лески. Мелькнули улицы Кировска с их характерной архитектурой новостроек тридцатых годов, вписанных в железо И дым индустриального пейзажа. И снова заболоченная низина и исковерканные стужей стволы берез. Машина довозит нас до места, которое называется Камень. Отсюда до Ботанического сада еще около двух километров. Ирина и Коля рассказывают, что когда после окончания Московского университета приехали в Кировск, они жили в поселке Ботанического сада и каждое утро шли на рудник - там тогда находился Геологический институт. Жители поселка шли вместе, вереницей. Тот, кто шел впереди, набивал след в снегу. За ним следующий. Последним, это были женщины, идти было уже легче.

...Полярный ботанический сад не претендует на то, чтобы поразить пришедшего видом пресловутых "тропиков за Полярным кругом". Здесь сосредоточены главным образом представители альпийской флоры. Гениальный советский селекционер Николай Вавилов говорил, что "практически земледелие не имеет пределов". Практически - это значит надо работать, экспериментировать. И биологи сада экспериментируют. Под их наблюдением растения выдерживают крайние, почти предельные для них жизненные условия. Цветение и созревание плодов многих растений в здешних условиях уже является замечательным достижением. В Полярном саду цветут ландыши, ветреница, медуница, купена. Хорошо прижились в Хибинах растения с гор Казахстана, Алтая и Памира, дальневосточный шиповник, малина, крыжовник. Ягоды здесь особенно сладкие - в условиях сурового климата они накапливают в себе сахар как средство защиты от заморозков.

Каждое растение в этом саду как бы испытывается на выносливость. Выдержит ли оно суровые морозы? Зацветет ли при беспрерывном дне? Созреют ли семена за короткое лето? За 15 лет в саду подвергли испытанию 1951 дикорастущее растение из 78 семейств и свыше трех тысяч сортов культурных растений. Здесь плодоносило 756 видов растений, цвело 46 пород деревьев и кустарников.

Германский профессор Крюгель писал: "Очень сомнительно, чтобы те большие надежды, которые СССР возлагает на применение составных частей апатита, когда-либо оправдались. Климат местности, где встречаются залежи, неблагоприятен, И люди едва ли смогут там жить. По-моему, от гордых надежд Советов останется очень мало".

Время выбрало правого в этом большом споре.

Ботанический сад - не единственное в окрестностях Кировска место, где ведутся работы по акклиматизации растений.

В 1923 году здесь была основана Хибинская сельскохозяйственная станция. Перспективы ее работы тоже не были ободряющими. Климатология учила: общая сумма средних ежегодных температур за время развития и роста ячменя должна составить 1600°С, для овса - 1940°, для гороха - 2100°, для корнеплодов - 2500°. А в Хибинах сумма температур за лето составляет лишь 1138°. Казалось, нечего и пробовать. Однако недостаток тепла оказался восполненным светом полярного солнца. За долгий полярный день на хорошо и правильно возделанных полях всколосились и созрели многие культуры. Овес поднялся в рост человека. Ячмень вызрел за два-три месяца. Урожай картофеля составил 30-40 тонн с гектара. Были получены урожаи моркови, лука, брюквы, репы, турнепса, кольраби, гороха,. бобов, редиса, тыквы, огурцов.

И это - на земле, которую со времен Карамзина называли "гробом природы".

...Мы входим в сад. Здесь растения тайги, тундры, арктической пустыни. На сером фоне лишайников ярко выделяются пятна цветов.

- Это полярные маки, - говорит Ирина.

Подойдя к мосту, перекинутому через быстрый горный поток, мы оказываемся у выхода с территории сада. За поворотом аллеи - серый, потемневший от времени и непогоды, деревянный дом. На его стене мемориальная доска с надписью: "Академик Александр Евгеньевич Ферсман. 8.Х1.1883-1945.20.V. Выдающийся советский ученый минералог и геохимик, первый исследователь Хибин и организатор Хибинских экспедиций, основатель и руководитель Кольской базы им. С. М. Кирова Академии наук СССР. Работал на Кольском полуострове с 1920 по. 1945 г.".

С именем академика А. Е. Ферсмана связаны многие страницы истории открытия и освоения богатств Хибинских гор. В трудные для страны двадцатые годы он вел здесь поиски апатита - волшебного камня урожая. Фотография донесла облик неутомимого исследователя: осунувшееся, заросшее бородой лицо, изорванная одежда, сбитые ботинки. Таким, после двухмесячных скитаний по тундре и тайге, он вышел к жилью летом 1925 года.

В доме научной станции у подножия Хибин Ферсман провел долгие недели полярной ночи. Закутанный в плед, сидел в кресле у окна. За промерзшим стеклом проносились мириады снежинок - то тихо и плавно падая на холодную землю, то снова в дикой пляске целыми потоками взмывая кверху, выше затерянных в лесу домов, выше зеленых верхушек замерзших сосен. И, как эти снежинки, в его воспоминаниях проносились картины прошлого. Вот шестилетний мальчик любуется мраморной галькой на берегу моря у Афин; юный студент осматривает ломки строительного камня в окрестностях Парижа; молодой исследователь изучает уникальные минералогические коллекции в музее Берлинского университета; признанный всем миром ученый отбирает редчайшие образцы в термальных источниках Карлсбада.

Но не изучению минералогических диковин заморских стран отдал силу своего таланта Александр Ферсман.

Его перу принадлежат сотни статей, исполненных глубокой веры в необходимость освоения богатств Хибин. Вместе с тем академик долгое время воздерживался от постановки этого вопроса перед правительством. Ведь освоить открытые месторождения - значило, прежде всего, израсходовать огромные средства на строительство, что волей-неволей задержало бы экономическое развитие других районов страны. Целесообразно ли это? Ферсман был убежден - да, целесообразно. Исследования агрохимиков подтвердили это. Нет в почве фосфора - на листьях и стеблях растений появляются бурые и коричневые пятна листья коробятся и отмирают. Семена теряют всхожесть. Зато при внесении в почву фосфорных удобрений урожай резко повышается.

Только полстолетия назад "у подножия мрачных Хибинских гор, похожих на декорацию к Дантову"Аду"", побывал русский писатель Михаил Пришвин. Тогда природа гор подсказала ему такие строки: "Вот если бы нашелся теперь гигантский человек, который восстал бы, зажег пустыню по-новому, по-своему. Но мы сидим, слабые, ничтожные комочки, у подножия скал. Мы бессильны. Нам все видно на верху этой солнечной горы,, но мы ничего не можем... И такая тоска в природе по этому гигантскому человеку". Сейчас Хибины - главная кладовая фосфатного сырья для нашей химической промышленности, кладовая, в недрах которой сосредоточено 80 процентов всех известных залежей апатитовых руд в СССР, На геологических картах рудное тело протянулось мощной дугообразной полосой на 15 километров. Связанные бетонированными ярко освещенными тоннелями три рудника комбината "Апатит" занимают две трети этого расстояния. На обогатительных фабриках руда, содержащая около 18 процентов фосфорного ангидрида, перерабатывается в концентрат, в котором содержание ангидрида увеличивается до 40 процентов. Продукция комбината "Апатит" направляется 25 предприятиям нашей страны и экспортируется в 14 зарубежных стран.

Сейчас на плато Расвумчорр, поднимающемся над старыми рудниками комбината "Апатит", геологи обнаружили продолжение Хибинского рудного поля - месторождения, запасов которого хватит лет на сорок. Мощность рудника на Расвумчорре в скором 'Времени, благодаря этому открытию, достигнет 12 миллионов тонн. А за ущельем Дразнящее Эхо разведано богатейшее месторождение апатита - Восточный Расвумчорр. Скоро -сюда придут первые строители. На очереди Коашва - еще одно перспективное месторождение руд.

Сейчас Хибины - главная кладовая фосфатного сырья для нашей химической промышленности, кладовая, в недрах которой сосредоточено 80 процентов всех известных залежей апатитовых руд в СССР, На геологических картах рудное тело протянулось мощной дугообразной полосой на 15 километров. Связанные бетонированными ярко освещенными тоннелями три рудника комбината "Апатит" занимают две трети этого расстояния. На обогатительных фабриках руда, содержащая около 18 процентов фосфорного ангидрида, перерабатывается в концентрат, в котором содержание ангидрида увеличивается до 40 процентов. Продукция комбината "Апатит" направляется 25 предприятиям нашей страны и экспортируется в 14 зарубежных стран.

Сейчас на плато Расвумчорр, поднимающемся над старыми рудниками комбината "Апатит", геологи обнаружили продолжение Хибинского рудного поля - месторождения, запасов которого хватит лет на сорок. Мощность рудника на Расвумчорре в скором времени, благодаря этому открытию, достигнет 12 миллионов тонн. А за ущельем Дразнящее Эхо разведано богатейшее месторождение апатита - Восточный Расвумчорр. Скоро сюда придут первые строители. На очереди Коашва - еще одно перспективное месторождение руд.

Стихия, лишенная разума, порождает чудовища.
Франсиско Гойя

Вдоль низкого берега Вудъявра направляемся назад - к городу. Чтобы избежать переходов через только что вышедшие из-под снега заболоченные участки, мы стараемся держаться ближе к подножию горы.

Я обратил внимание на странную форму окружающих деревьев и кустарников. Деревца наклонены в направлении вниз по склону. Многие березы надломлены у самого корня, и их ветви росли почти перпендикулярно поваленному стволу.

Не успел я спросить об этом, как Володя объяснил мне, что наклон и деформация деревьев - последствия прошедшей здесь снежной лавины. Когда речь идет об особенностях природы Хибин, о лавинах нельзя не сказать. И не столько потому, что их возникновение - само по себе интереснейшее явление, связанное с климатом гор, сколько потому, что борьба с "белой смертью" - один из самых ярких моментов в истории единоборства человека и природы. В летописи этой борьбы, на первых ее страницах, немало трагических случаев. В первое десятилетие своей жизни Кировск подвергался снежным атакам множество раз. В зиму 1933/34 года - 10, в зиму 1934/35 года - 33, в зиму 1935/36 года - 120 раз обрушивались лавины к подножию Хибин, снося целые жилые кварталы, коверкая железнодорожное полотно, сметая мосты и перекрывая дороги. Позади снежных потоков оставались изуродованные остатки леса, беспорядочная россыпь каменных глыб, остовы разрушенных зданий.

В ночь на 5 декабря 1935 года с горы Юкспор сошла лавина, сбросившая проходивший вдоль подножия горы состав с апатитовой рудой. Вторая лавина начисто снесла железнодорожное полотно. Третья - разрушила два построенных у подножия склона щитовых дома и од ил повредила. На следующий день во временном клубе строителей поставили в ряд восемьдесят восемь гробов.

Чтобы исследовать путь лавины, на Юкспор отправился небольшой отряд во главе с геологом Григорием Пронченко. Когда вершина была близка, перед ступавшими по снегу людьми внезапно взвихрилось облако снежной пыли, зашуршал, пополз из-под ног снег.

- Лавина!

Все, кто шел с Григорием Пронченко, остались живы. Тело геолога отыскали только через семь часов. Смяв шапки, столпились вокруг. С высоты на людское горе равнодушно глядел обращенный к городу исполинским цирком мрачный Юкспор.

Кто-то сказал:

- Цирк смерти...

Его поправили:

- Цирк Пронченко...

Так он и значится теперь на географических картах.

Метеорологи исследовали режим хибинских лавин, выяснили причины их возникновения, сформулировали законы их жизни. Стало известно, что, если сплошной снежный покров устанавливается на лежащем высоко над городом плато Юкспор в начале октября, лавины начинают сходить лишь по мере накопления снега в лавиносбросах, то есть примерно через месяц. Накопление же снега, в свою очередь, обычно зависит от скорости ветра. Когда она достигает 10 метров в секунду (а на Юкспоре бывают ветры скоростью до 40 метров в секунду), происходит метелевый перенос, в результате которого толщина снежного покрова в цирках и на склонах возрастает до 4-5 метров при весе одного кубического метра 300-400 килограммов. Накопление таких огромных снежных масс и приводит к образованию лавин. Немалое значение при этом имеет экспозиция склонов. Южные склоны Юкспора, у подножия которых находятся цехи комбината, в весенние месяцы получают больше солнечного тепла. Днем снег с поверхности подтаивает, а ночью подмерзает. В результате образуются гладкие корки, по которым снежные массы легко соскальзывают.

Исследованием лавинных образований и причин возникновения лавин занимаются сотрудники расположенной у подножия Юкспора Хибинской географической станции Московского университета. Гляциологи ежедневно совершают восхождения на плато, чтобы ио цепи глубоких шурфов проследить изменения характера снежного покрова. Слоистая толща снега, вскрытая шурфом, испещрена ленточками-закладками, отмечающими следы прошлых снегопадов. Это как бы летопись хибинской зимы, по не только летопись, а и разрез будущей лавины, позволяющий заранее исследовать свойства отдельных покровов снега. Геофизики используют для изучения лавин ультразвук. Специальные приборы позволяют "прощупать" толщу снега, определить ее мощность, а также расслоить - стратифицировать снежную толщу, образованную горизонтами различной плотности. Геодезисты нацеливают на будущие лавинные фронты объективы автоматических фотоаппаратов, с помощью которых получают объемные "портреты" лавин, дающие возможность судить о качественных изменениях снежного покрова и скорости перемещения снега. Метеорологи измеряют толщу снега, следят за изменениями температуры в теле будущей лавины.

Еще недавно работники лавинной службы могли лишь обороняться от "белой смерти". Теперь они перешли в наступление. И, как всякое наступление, оно начинается артиллерийской подготовкой.

- Выстрел! - командует начальник цеха противолавинной защиты В. Н. Аккуратов.

Гулко ухает 120-миллиметровый миномет, и па далекий заснеженный склон со свистом летит тяжелый фугас. Еще залп. Разрывы взметают снег, и, наконец, морщинистая лента лавины устремляется по кулуару к подножию Юкспора. Своевременно сбить лавину - это значит не только предотвратить возможную катастрофу. Это значит - сэкономить несколько часов труда сотен людей на комбинате, которые раньше вынуждены были прекращать работу по сигналу лавинной опасности.

Я знаю... что тут теперь солнце не сходит с неба, что все здесь прозрачно и чисто, а все это потому, что очень высоко над землей, почти на небе.
Михаил Пришвин

Из какого бы окна я ни глядел - из окна комнаты в здании филиала, где жили мы с Юрием, из окна кабинета, где я работал, или из окна лаборатории, куда я забегал, чтобы поболтать с Ириной и съесть припасенные ею бутерброды, - отовсюду мне были видны покрытые снегом, похожие издали на огромные сахарные пряники, округлые вершины Хибин.

В конце концов мы с Юрием решили пожертвовать еще двумя днями, чтобы подняться на одну из хибинских вершин, носящую звучное и загадочное имя Ловчорр.

На следующее утро мы были в пути. Прежде чем нам удалось достигнуть подножия Ловчорра, пришлось пересечь обширную предгорную равнину, поросшую густым еловым лесом. Однако понятие "равнина", принятое для этой части полуострова, относительно: нам приходилось то взбираться на крутые возвышенности - вараки, то вновь нырять в лесную чащу, где ориентироваться без компаса было невозможно. Густой кустарник хлестал нас по лицу, но это приносило облегчение - ветви задерживали комаров, которые тучами клубились над нашими головами.

Через несколько часов за полосой леса открылось глубокое ущелье. Спустившись на его дно, мы оказались на берегу горного ручья. Переправившись через ручей, мы взобрались на северный берег. Лес исчез. Его сменили плотные заросли карликовой березки, передвигаться в которых было нисколько не легче, чем в лесу. Поднявшись на небольшую возвышенность, мы увидели огромное поле снежника. Почти бегом взбежали к вершине снежного языка, стараясь избавиться от тучи комаров, не отстававших от нас. Потом, опираясь на ручки геологических молотков, как на лыжах, съехали вниз по твердому фирновому покрову. Комары не отставали. Под ногами у нас был снег, а мы были мокры от пота. Стояла жара, и белый покров вокруг поражал своим контрастом с панорамой альпийского лета.

Сохраняющиеся в течение теплых месяцев снежники - нередкое явление в Хибинах. Они образуются во впадинах рельефа благодаря большой концентрации снега, сносимого с платообразной поверхности гор во время зимних буранов. Из Кировска, например, хорошо видно огромное снежное пятно в цирке массива Кукисвумчорр, открывающемся в долину Кукисвум. Толщина снега достигает там нескольких метров.

По мере того как мы поднимались вверх, ландшафт, словно стремясь оправдать свою принадлежность к арктическим пустыням, становился все более безжизненным и суровым. Кустарник исчез. Сравнительно пологий выпуклый склон Ловчорра опоясан широкими горизонтальными ступенями. Земля на них сильно увлажнена - ноги по щиколотку вязли в тягучей, полной гравия глинистой массе. Высота земляных ступеней достигала 10-20 метров, а ширина такая, что, не будь их поверхность, столь зыбкой, здесь легко мог бы приземлиться самолет.

Причина возникновения этих гигантских ступеней - солифлюкция, или истечение почвы, - еще одно явление, связанное с суровым климатом Хибин, на склонах которых, на небольшой глубине от поверхности, лежит мощный слой вековой мерзлоты. Весной, когда талые воды сбегают к подножию и насыщают почву, этот слой становится непреодолимым препятствием для просачивающейся влаги. В оттаявшем поверхностном слое грунта ее скапливается все больше и больше. Наконец, и сам грунт, переполненный водой, начинает течь. С ничтожной скоростью, не превышающей двух сантиметров в сутки" грунт сползает по мерзлому слою гигантскими массами, образующими на склонах пологие земляные валы. Этот процесс идет непрерывно на протяжении столетий. Движение почвенных масс незаметно для глаза, но, совершаясь в колоссальных масштабах" оно сильно изменяет облик поверхности.

Солифлюкция является также одной из причин существования в Хибинах нагорных террас. Текучий грунт заполняет понижения между скалами, образуя на довольно больших пространствах ровные площадки.

...Юрий карабкается по скалам далеко впереди. В лабиринте их я то и дело теряю его из виду. Временами кажется, что мы уже у самой вершины. Но, выбравшись на очередную ступень, снова видим впереди нагромождение скал. Почти не отдыхая, мы преодолели несколько таких ступеней и оказались, наконец" на необычайно ровном плато, венчающем вершину Ловчорра. На несколько десятков километров тянется эта ровная поверхность, местами усеянная каменными глыбами. Ни деревца, ни кустика. Даже лишайника и мха так мало, что невозможно развести огонь. Только где-то внизу, глубоко среди камней, слышится слабое журчание ручейков.

Пройдя еще с километр, мы вошли в верховья глубокой Долины. Край плато здесь резко обрывается к чаще ледникового Цирка. Его отвесные склоны мрачно-черны. Эта чернота резко подчеркивается полосами снега, занимающими дно отвесных кулуаров. Под нами, на дне цирка, лежит покрытое толщей голубого льда озеро. Ниже по склону громоздились каменные валы, сложенные материалом, принесенным сползавшим здесь некогда ледником.

После его исчезновения прошли тысячелетия. Стены цирка имеющие высоту 200-400 метров, за это время давно могли бы разрушиться, превратиться в пологую каменную осыпь, подоб ную тем, что шлейфами сползают с соседних склонов. Однако цирки в Хибинах и сейчас продолжают расти, с каждым десятилетнем увеличивая свои размеры. Причина этого - многочисленные снежники, сохраняющиеся в глубокой тени цирков все лето. Днем снег подтаивает, а ночью вода, заполняя трещины в горных породах, замерзает. Расширяясь при замерзании на доли миллиметра, лед раздвигает и стенки трещин. И так - каждую ночь в течение месяцев, лет, десятилетий. Поэтому даже самые твердые скальные породы вокруг снежников быстро разрушаются; продукты их разрушения - песок, щебень и пыль - легко уносятся со склонов потоками талых вод. Лучше всего снежники-перелетки сохраняются у оснований почти отвесных стенок цирков. Снег подтачивает подножия обрывов, заставляя обрушиваться толщи горных пород. Цирки растут, постепенно "съедая" горный массив.

Известным советским гляциологом Г. К- Тушинским в Хибинах обнаружены следы исчезновения мелких ледничков, которые существовали здесь еще сравнительно недавно - в середине XIX столетия. Горы в то время были покрыты снегом, не сходившим в течение лета. Капитан Широкшин, побывавший на Кольском полуострове в 30-х годах XIX века, писал: "Бывают годы, в которые Кандалажские горы не снимают с себя снежного покрова зимы. Хибины же тундры покрыты вечным снегом".

Последние небольшие ледники открыты в Хибинах около десяти лет назад географом В. Ф. Перовым. Один из них лежит неподалеку, на севере массива Ловчорр, в верховьях одного из притоков реки Кальйок. Размеры его 360X80 метров. Он располагается на 100 метров ниже поверхности плато, в ветровой тени, и, как и другие подобные образования, является остатком многочисленных ледников, возникших в "Века Страшных Зим" - в стадию повышенного увлажнения климата XIII-XIV веков.

Мы пересекли вершинное плато Ловчорра с юга на север. Отсюда даже без бинокля было видно, как по проложенной на поверхности Расвумчоррского плато дороге шли караваны машин, груженные апатитом. Дорога упиралась в постройки рудника. Время от времени доносились отдаленные взрывы - шла руда.

Оставив за собой плато, мы начали спуск. Выбрав наиболее короткий путь, обогнули с востока отвесные стены ледниковых цирков. Теперь пологий склон совершенно потерял свой "горный" облик. Однообразное каменное море, на поверхности которого попадались редкие островки альпийских цветов. То были смолевки - полярные гвоздики. Их яркие сиреневые шапки пылали у самой земли. Цветы можно было взять в ладони и наслаждаться филигранной красотой каждой из миниатюрных звездочек, так тонко исполненных в ювелирной мастерской Природы. Но унести их было нельзя. Основание осыпанной цветами земляной подушки рассыпалось в руках, и лишенные стеблей соцветия падали на землю.

У подножия белой от лишайников каменной глыбы мы решили передохнуть. Отчаянно отбиваясь от комаров, разложили костер, установив над ним на двух каменных плитах чайник со снегом. Не дождавшись, пока он закипит, опрокинули в него байку сгущенного молока и принялись за сухари, запивая их .угадкой и теплой, пахнущей дымом, жижей. То и дело мы подбрасывали в огонь подушки ягеля. Быстро загораясь, он давал густой белый удушливый дым, в клубах которого мы хоть ненадолго находили спасение от комаров.

СРЕДИ СНЕГОВ

Свет фонаря
Задумчив и рассеян..
Обычная работа.
Как всегда.
Медлительная ночь...
Горячий Север!
Роберт Рождественский

Когда мы слышим слово "тундра", воображение рисует бесконечные заболоченные равнины с пятнами озер, с чахлыми зарослями карликовой березки или одинокую оленью упряжку, бегущую по освещенной северным сиянием заснеженной равнине. На Кольском полуострове это слово имеет совсем другое значение. Тундрами называют здесь возвышенные горные массивы, протянувшиеся цепью через всю центральную часть полуострова: Ловозерские, Хибинские, Волчьи тундры. Там вы увидите плоские выровненные вершины, мрачные ущелья с отвесными склонами, в тени которых даже в самое жаркое лето лежит снег. А на крайнем северо-западе полуострова, где частые дожди и туманы напоминают о близости сурового Баренцева моря, возвышаются Печенгские тундры - неприветливый край, на севере которого выросли новые заполярные поселки, а юг и сейчас почти не посещается людьми.

...На оправленной в целлулоид карте пилота тяжелого вертолета МИ-4 я обвел карандашом маленькое голубое пятно - озеро, лежащее в теснине горных кряжей, конечный пункт нашего полета. Через несколько секунд, слегка накренясь, машина поднялась над полем аэродрома.

Пассажиры рейсовых воздушных кораблей, очевидно, были бы несколько удивлены обстановкой внутри нашего вертолета. Его просторная кабина была целиком забита. Связанные по четыре спальные мешки, вьючные сумы, бесчисленные ящики с консервами, мешки с сухарями - все это свалено кучей, вершина которой касается потолка кабины. И мы, кое-как рассевшиеся - кто на ящике с посудой, кто просто на полу, на куртке или брезентовом тюке.

Вертолет шел вдоль северных отрогов Хибин. Сначала я пытался следить за его маршрутом, но скоро машину окутала пелена дождя, скрывшая землю. ...Вертолет покачнулся и пошел на вираж. Внизу громоздились скалы, во многих местах покрытые снегом. Пилоту пришлось сделать несколько кругов, пока он не выбрал пригодную для посадки маленькую площадку на вершине небольшой горы. На минуту машина повисла в воздухе, затем мягко провалилась к земле. Мы почувствовали легкий толчок, гул винтов смолк.

Когда бортмеханик открыл дверь кабины и мы выбрались наружу, нас сразу обдало холодом и влагой. Колеса машины еле-еле помещались на крошечной каменистой площадке, лежавшей среди беспорядочно нагроможденных каменных глыб. Надо было спешить: погода ухудшалась, ветер усиливался, и открытая его порывам площадка становилась ненадежной стоянкой для машины. Начали разгружаться. Только Боря Васильев стоял сначала где-то в стороне, не участвуя в разгрузке. Потом он признался мне - суровый пейзаж и неласковая погода произвели на него такое удручающее впечатление, что он был уверен: высадка не состоится, и вертолет понесет нас назад на базу, до лучших времен.

Через десять минут все было выгружено. Вертолет вздрогнул, лопасти винта закружились, и машина ушла на восток. Мы принялись перетаскивать наше имущество к подножию горы. Так при слабом свете скрытого облаками солнца работали до полуночи.

Наскоро поставив одну из палаток, кое-как разместились на ночлег. Но спать не хотелось. При свете "летучей мыши" долго перебирали наше имущество и просто разговаривали. Кроме меня, 1в палатке пять человек. Шура Бездетнова - геоботаник, Коля Радзевич - геолог, Борис Белавин - лаборант-геофизик. (Мы вчетвером работаем вместе довольно давно). С нами еще два: коллектора - Борис Васильев и Эдик Грюнберг.

Коллекторы - временный, но основной по количеству состав экспедиции, - как правило, люди случайные. А в поле от этих ребят зависит очень многое. Поэтому, когда нанимаешь коллектора в Ленинграде, смотришь на него с опаской. И задаешь вопросы, от которых не то что ему - самому противно.

- Варить умеешь?

- Умею.

Как будто найдется такой городской парень, который сразу сумеет приготовить обед на целый отряд.

- Пьешь?

- Не пью.

Конечно, не пьет. Но, вырвавшись из-под родительской опеки и отправившись на поиски приключений, кто, при случае откажется от приглашения товарищей зайти в поселке в ближайший шалман?

На этот раз с коллекторами, по-видимому, повезло. Оба - воплощение показательной дисциплины и подчеркнутой уважительности, а главное - искреннего желания и варить, и, взвалив на плечи самый тяжелый "сидор", идти через этот самый полуостров от края и до края, от моря и до моря. Только в глазах - опасный бесенок смеха: не бойся, мол, начальник, не бросим тебя одного в лесу.

Один, Боря Васильев, - студент-филолог. Долговязый и веселый. В тощем рюкзаке - кеды да несколько сиреневых томиков Джека Лондона.

Второй, Эдик Грюнберг, - хозяйственный, аккуратный. И, действительно, варить умеет. Из рюкзака торчат войлочные домашние туфли. В экспедициях он - сколько себя помнит. Оба -отправились в путешествие по призванию.

Мамы провожают таких мальчиков печальными глазами. Мамы не ждут добра от экспедиций. Жизнь там тяжелая, а люди, должно быть, грубые - научат чему не положено. Перед отъездом мамы, без особой надежды в голосе, просят "товарища начальника" приглядеть за сыновьями. И намекают мамы, что, в случае чего, спросится с "товарища начальника" по всей строгости. Но вот хочется и "товарищу начальнику" спросить у мам: чему они научили своих сыновей, отправляя их в трудный путь? На что можно рассчитывать, оставшись с ними в лесу? Стирать себе умеют или полезут в грязной одежде в мешки? Плавать умеют? Картошку и рыбу чистить и посуду мыть умеют? И знают ли, мамы, ваши сыновья, что пресловутая "припахшая дымком" каша, варимая на туристских кострах, - это безобразие, потому что каша - с костра ли, из печи ли - должна пахнуть кашей и ничем другим?

Наутро мы принялись за осмотр своих владений. Палатка примостилась на небольшой площадке прямо на склоне ущелья. Редкие низкорослые березки вокруг были необычайно искрив--лены. Казалось, их кто-то ломал и не доломал. То была работа ветра: на этих высотах не только осенью и зимой, но даже весной нередко свирепствуют жестокие ветры и метели. Мелкий снег несется и бьет с такой силой, что как бы стирает почки на верхушках деревьев. Именно поэтому они так часто оголены.

Вниз по склону, в двух шагах от нашего жилища, лежал огромный сугроб. Боря Васильев вырыл в нем яму для хранения продуктов. Два озера, занимающие дно ущелья, разделили между собой так: большее - нам всем, меньшее - Шуре. На прибрежных камнях разложили туалетные принадлежности.

Источником питьевой воды стал небольшой ручей, впадающий в "Шурино" озеро в ста метрах от палатки. Кухня и столовая - сложенный из гранитных валунов очаг и стол из фанеры - разместились на берегу "нашего" озера.

Оборудование лагеря заняло у нас два дня. Казалось, в ущелье теперь все было приспособлено для жизни в течение долгих недель.

Одна беда - дров не было. Мелкий березняк вокруг палатки - как говорится, та самая древесина, которая не горит без керосина. И хотя мы предусмотрительно наполнили из баков вертолета несколько канистр горючим, чтобы хоть на первое время обеспечить себя топливом, приходилось спускаться вниз, г, долину Печенги, где изредка попадались сухостойные сосны. Свалим такую, распилим на три или на четыре части - по числу отправившихся на заготовку, - и назад, в лагерь. По крутому, почти отвесному склону и налегке подниматься тяжело, а с "лесинкой" на плече и вовсе не хватает дыхания, пот залипает глаза. Того и гляди, поскользнешься на мокрой траве, и бревно скатится вниз. Через каждые пять минут подъема перекур. И тут вдруг оказывается, что у Коли Радзевича на плече обязательно самая тяжелая ноша - комель, а у Бориса Белавина - самая легкая - верхушка. Сколько ни ругали его ругательски и я, и другие, всегда он ухитрялся положить себе в рюкзак поменьше, а из котелка подцепить кусок пожирнее. Такой уж человек.

Никогда не забуду один эпизод, который произошел во время переправы через Поной, в устье Пачи. Наше имущество мы перетаскивали из лодок на высокий берег Поноя, образовавший здесь крутой песчаный откос. Вдруг один из рюкзаков, неосторожно положенный у края обрыва, соскользнул и, медленно набирая скорость, .покатился вниз, к реке. Белавин, увидев это, не пошевелившись, меланхолично заметил мне:

- Рюкзак падает.

Присмотревшись к катившемуся рюкзаку, я не мог не сделать существенного добавления:

- Твой рюкзак, Борис.

Этого было достаточно, чтобы Белавина как ветром сдуло: он несся вниз по склону, стараясь нагнать свое ускользавшее добро. Однако было поздно: с тихим всплеском рюкзак погрузился в воду и остановился на отмели.

...Где самый воздух, острый и блестящий,
Дает нам счастье Жизни настоящей.
Николай Заболоцкий

Здесь, в горах, почти всюду еще лежал снег. Толстым слоем он покрывал не вскрывшиеся еще озера, окутывал горные склоны, лежал на перевалах. И наш первый маршрут в Печенгских тундрах напоминал не выход геологов, а скорее поход альпинистов.

Прямо над лагерем поднималась походившая на египетскую пирамиду вершина Ньоаммела-чохн. Если обойти ее стороной, получится круг километров в пять-шесть. Если взять гору "в лоб", можно сократить путь, по крайней мере, на три-четыре километра. Разумеется, мы выбрали последний вариант. Дело было не в экономии нескольких километров, а в азарте восхождения на вершину, в желании почувствовать дыхание снегов. Вопреки ожиданию, подниматься по снежному склону было легко: ноги по щиколотку уходили в снег и упирались в плотный слой слежавшегося фирна. На крутых участках склона, там, где легко соскользнуть вниз, мы пускали в ход геологические молотки. Длинная ручка молотка играла роль альпенштока. И так все выше и выше, туда, где белый купол вершины подпирает низко плывущие облака. С каждым шагом подъем становился все круче. Скоро мы были мокры от пота и останавливались передохнуть через каждую сотню шагов. Наконец, мы оказались на вершине, увенчанной торчащим из-под снега скалистым гребнем. Пронизывающий ветер легко проникал под куртки, и каждое прикасание к телу заколевшей одежды вызывало холодную дрожь. Кое-как укрывшись под гребнем, я наспех описал выход зеленовато-черной вулканической породы. Стараясь согреться, мы быстро двинулись вниз. Но не тут-то было. Противоположный склон горы оказался неожиданно крутым. Спускаться по нему можно было только "серпантином" - почти параллельно подножию. Но и таким образом приходилось идти I с большой осторожностью - йога предательски скользили по ледяной корке.

Австрийскому гляциологу Матиасу Здарскому принадлежат слова: "Невинный на вид белый снег - не волк в овечьей шкуре, а тигр в шкуре ягненка". Теперь мы с каждым шагом убеждались в правильности этого сравнения. На склоне, покрытом снегом, можно было чувствовать себя еще сравнительно уверенно, а вблизи подножия двигаться стало гораздо опаснее. Толщина снега здесь достаточно велика, а под ним залегают темные скальные породы, которые в местах, где отдельные скалы поднимаются над снежным покровом, жадно поглощают энергию солнечных лучей и легко нагреваются. Снег подтаивает снизу, и расстояние между снежной "крышей" и каменным "полом" достигает человеческого роста. При этом "пол" редко бывает ровным. Гораздо чаще это острые ребра каменных глыб, "ссыпаться" на которые - дело совсем нетрудное и небезопасное.

Но вот спуск окончен. Мы стоим в глубокой, окруженной горами лесистой долине, по дну которой бегут бесчисленные ручьи. На ветвях берез местами уже зеленеют распустившиеся почки. Двигаясь почти по колено в воде, мы пересекаем узкую лощину и оказываемся на противоположном, ровном, но уже лишенном снега склоне долины. Здесь внимание привлекают разбросанные там и сям округлые скопления мелкозема и щебенки, резко выделяющиеся на светло-сером фоне ягельного покрова. Это "медальонные" образования, связанные с распространением вековой мерзлоты. Они настолько же типичны для ландшафта горных тундр, как и гряды барханов для песчаных пустынь. Если присмотреться к строению "медальонов", видно, что образующие их пятна влажного грунта оторочены кромкой щебня и некрупных каменных обломков. Процесс их образования - следствие постепенной сортировки материала под влиянием попеременного оттаивания и замерзания лежащего на слое мерзлоты рыхлого горизонта грунта, представляющего собой смесь мелкозема (обычно .песчанистой глины) и каменных обломков. Ведь на пологой поверхности склона или водораздела снежный покров лежит неравномерно. В понижениях его толщина бывает значительно большей. Поэтому морозное выветривание здесь идет быстрей: сначала камни распадаются на мелкие обломки, а затем превращаются в песок и мелкозем. Так на поверхности возникает множество понижений, заполненных мелким .и рыхлым материалом. Оттаивая и замерзая, сжимаясь и расширяясь, вода, насыщающая мелкозем, мало-помалу сдвигает камни на края таких пятен. Соседние пятна, также расширяясь, в конце концов сближаются своими краями и сваливают окружающие их обломки ;в невысокие валики, разделяя лежащие поблизости друг от друга понижения. Большое значение имеет напухание мелкозема при оттаивании и происходящее при последующем замерзании выпирание камней по краю "медальона" из глубины на поверхность. Таким образом, в результате этого мед- ленно идущего процесса земля оказывается как бы разбитой из

многочисленные полигоны с бордюром из мелкого щебня.

На обратном пути мы почти не останавливаемся. Только в одном месте, где небольшой ручей проложил дорогу среди бурых скал, Коля просит нас подождать. Оказывается, загромождающие долину каменные глыбы представляют собой древние шаровые лавы, в результате нескольких сильных излияний которых сотни миллионов лет назад возник массив Печенгских тундр.

Коля - молодой геолог. Но уже в том, как за множеством мелких деталей геологического строения он угадывает общую картину развития района в прошлом, чувствуется, что он на-1 стоящий исследователь. И это не только в силу врожденной талантливости. Коля - ученик выдающегося знатока геологии Кольского полуострова Л. Я. Харитонова - сумел воспринять от своего учителя и практическое знание разнообразных горных пород этого края, и главнейшие идеи, касающиеся изменений этого древнейшего участка суши на протяжении истории Земли. И сейчас, с трудом выкалывая образцы из округлых желваков крепчайшей породы, Коля вспоминает те противоречивые суждения, какие существуют среди ученых по поводу происхождения шаровых лав, проблему образования которых известный американский геолог Дэли назвал "проблемой очаровательной сложности". Существуют теории, с позиции которых шаровые лавы образовались непосредственно в недрах Земли. Другие теории связывают их происхождение с водой. Наконец, третьи допускают возможность образования лав как в подводных, так и в подземных условиях. Наиболее популярна сейчас "подводная теория", так как шаровые лавы чаще залегают среди мор-1 ских отложений. По-видимому, пребывание капель лавы в воде во взвешенном состоянии служит благоприятным условием для Проявления сил поверхностного натяжения, которые и являются одной из главных причин образования лавовых тел сферической формы.

На аэроснимке легко различить участки, занятые лавами" причем- там, где распространены устойчивые к выветриванию диабазы, наблюдается слабый полосчатый рисунок, а в местах выходов шаровых лав рисунок пятнистый, неровный, отражает хаотическое нагромождение огромных глыб. Определив причины различия в рисунке, мы уверенно оконтуриваем на снимке крупные участки выходов шаровых лав, отделяя их от площади развития диабазового покрова. Не будь аэроснимка - геологам понадобилось бы несколько дней, чтобы осмотреть этот район. тщательно прослеживая границы распространения каждой породы. Да и тогда геологическая карта была бы менее точной, чем она рисуется по аэрофотоснимку. Многие границы, или, как говорят, контакты пород, скрыты для глаза, а на снимке они ясно "просвечивают" сквозь покров рыхлых пород или слой почвы.

Коля перекладывает отобранные образцы в рюкзак, перекидывает его через плечо, и мы продолжаем путь по водоразделу,, оставляя сверкающую снегом вершину Ньоаммела-чохн далеко в стороне.

Я видел: жизнь моя опять строга,
И я опять порадовался ей,
Что можно спать в траве между камней,
И ставить ногу в пенистый поток,
И знать тревогу каменных берлог.
Николай Тихонов

Река Печенга, долина которой разделяла район работ на две почти равные части, была для нас в это время года почти непреодолимым препятствием. Чтобы перебраться на ее правый берег, нам пришлось сделать обход более чем в полтораста километров с большим грузом продуктов и снаряжения. Это заняло у нас четыре дня. В поисках переправы мы шли берегом реки, "пропилившей" себе путь среди древних изверженных пород. Долина реки то значительно расширялась, то сужалась до размеров ущелья, в котором клокотали пороги и водопады. Один из них мы увидели всего в нескольких километрах от лагеря.

Сначала сквозь лесную поросль до нас донесся неровный гул, то явственный и сильный, то приглушенный, относимый частыми порывами ветра. Водопад открылся внезапно, когда тропа вывела на крутой склон возвышенности, ступенями спускавшийся к воде. Река образовала здесь широкий плес, постепенно сужавшийся вниз по течению. Вода входила в узкую теснину, и ее клокочущие белые струи низвергались с высоких каменных ступеней, переплетаясь и образуя неистовый пенистый каскад. Искристая пелена водяной пыли нависла над водопадом, пряча в миллионах сверкающих капелек-пылинок мост радуги. Над водой стоял напоминавший канонаду гул, исходивший от камней, Увлекаемых потоком по каменистому ложу. Обходя разлившиеся болота, перебираясь через скалистые возвышенности, двигаясь в тени густых лесов, мы достигли берега спокойного озера Тульявр, лежащего в обширной котловине у подножия горной цепи, по другую сторону которой за рекой находился наш лагерь. Палатку разбили на песчаном берегу "ера.

Наутро мы с Шурой отправились в маршрут, рассчитав, что к середине дня окажемся на берегу Печенги напротив лагеря.

Берега Тульявра ничем не напоминали суровых гор левого берега Печенги: невысокие холмы, окружающие озеро, покрыты частым березняком. Песчаный берег озера - почти ровная поверхность, густо поросшая травами и кустарником. Как всегда в начале пути, мы с интересом вглядывались в окружающий нас зеленый мир, весело перебрасывались воспоминаниями о подробностях прошлых походов, обсуждали маленькие события кочевой жизни.

Внезапно послышался резкий треск валежника. Повернувшись на звук, мы увидели крупного лося в каких-нибудь пятидесяти метрах впереди нас. Казалось, животное не проявило никакого страха. Наоборот, если быть правдивыми, некоторую тревогу почувствовали мы. И вовсе не потому, что опасались нападения. Просто стало несколько не по себе от близости такого массивного зверя, все тело которого казалось сплетением мощных мышц. Лось медленно двигался параллельно нам, постепенно уходя все дальше. Отдалившись на сотню-полторы метров, зверь резко повернул вправо и скрылся в березняке. Очевидно, его равнодушие к нам было мнимым - просто он боялся потерять нас из поля зрения до тех пор, пока не оказался на безопасном расстоянии.

Лоси - не редкость в этих местах: они встречаются на всей лесной части полуострова, а по долинам рек заходят даже в тундру. Всего в лесной зоне полуострова не менее трех тысяч этих крупных животных, вес которых уже в полугодовалом возрасте достигает 160 килограммов. Изголодавшись за время зимних скитаний по лесам, летом лоси предпочитают заросли высоких ивняков у болот и озер, ельники и гари, поросшие иван-чаем. Сюда сохатого, очевидно, привлекли поросль осоки и хвощей или корневища кубышки, которые он добывает, заходя глубоко в воду.

Все дальше и дальше, через островки сумрачного елового леса, где под ногами хлюпала скрытая мхом вода, через невысокие отроги возвышенностей, невидимых за сплошной стеной деревьев, мы двигались на запад. Лес исчез, его сменила каменистая равнина, изрезанная глубокими долинами небольших ручьев. Здесь в ущельях толщи горных пород были вскрыты почти повсюду, и мы то и дело останавливались, чтобы описать очередное обнажение пород и характер их изображения на аэрофотоснимке. Наконец, перебравшись через очередной каменистый гребень, мы оказались в долине Печенги. Где-то впереди, скрытый одним из отрогов Ньюаммела-чохн, лежал наш базовый лагерь. Наскоро вскипятив чай и закусив, мы повернули назад. Теперь мы уже порядком устали. С трудом двигались вдоль крутого склона Матерта - массивной горной возвышенности, вершина которой поднималась справа от нас. Не только горы на левом берегу Печенги, но и вершина Матерта были окутаны плотным туманом, клубы которого быстро сползали по склонам. Пелена скрыла близлежащие отроги и наплывала на нас. Спустя несколько минут ничего нельзя было разглядеть в плотной массе водяных капель. Влага окружила нас со всех сторон и, легко проникая через одежду, пронизывала до костей.

Я уже не убирал компас в полевую сумку, а держал его в закоченевшей руке, постоянно сверяя дорогу с его дрожащей стрелкой. Казалось, влага проберется под стекло компаса, ляжет тяжелыми каплями на стрелку, и та замрет, оставив нас наедине с холодом и туманом. Так, не видя ничего, кроме покрытого ягелем клочка земли у своих ног, мы двигались около часа.

Стараясь подавить дрожь, я мысленно представлял жаркий костер, палатку, где можно, укутавшись в мех спального мешка, насладиться теплом и сухостью и, слушая дробный стук дождя о брезент крыши, затянуться дымом сигареты. Внезапно под ногами проступила белая полоса: мы стояли у крутого обрыва, над краем которого нависал козырек уплотненного снега. Подножие склона терялось в тумане. Мы начали спуск. После каждого шага нога выше щиколотки уходила в плотную снежную массу. Десять, двадцать, тридцать метров осторожного спуска - и сквозь туман стали видны очертания серповидного озера, лежащего в глубокой лощине.

Дойдя до его берега, мы присели на камень.

- Вы первый раз попали в такое? - спросила Шура.

- Первый.

- Я тоже.

Мы замолчали, невольно думая о том, чем мог кончиться переход. Наверное, следовало остановиться, когда туман накрыл нас. Ведь одно неверное движение, и кто-то из нас покатился бы в пропасть. Только спустя несколько дней спасательный отряд нашел бы распростертое на камнях тело. Когда работы на правом берегу Печенги были закончены, перед нами опять встал вопрос: снова делать крюк в полтораста километров или рискнуть перебраться через реку поблизости от базового лагеря? К этому времени снежные пятна на склонах гор уже сильно поредели; по-видимому,- и уровень воды в реке несколько спал. Поэтому мы решили попытаться перейти быстрый горный поток в нескольких километрах ниже лагеря. В этом месте река расширялась почти до сотни метров, и течение, будучи таким же стремительным, казалось более спокойным из-за отсутствия в русле реки каменных глыб.

Коля и Эдуард первыми вошли в воду. На середине реки, где вода дошла им почти до пояса, их движение замедлилось, и только у самой кромки левого берега они вновь зашагали свободней. Наступила и моя очередь. Ледяная вода мгновенно проникла сквозь одежду. На середине реки я, казалось, из последних сил передвигал ноги, борясь с течением. Когда мы выбрались на прибрежную отмель, все дышали тяжело, словно после подъема на высокую гору. Жаркое солнце быстро просушило нашу одежду, и спустя час мы продолжили путь.

Здесь, в первобытном капище
природы,
В необозримом вареве болот,
Врубаясь в лес, проваливаясь в воды
Срываясь с круч, мы двигались вперед.
Николай Заболоцкий

В южную часть Печенгских тундр я добирался на вертолете. Маленькая красная машина приземлилась на каменистой площадке на склоне горы в сотне метров от палатки. Пилот Миша Аситов выключил мотор и, цепляясь за кусты полами щегольского габардинового плаща, спустился к нам. Вместо приветствия с явным восточным акцентом спросил:

- Мэдвэди ест?

Медведей не было. Была громадная груда имущества, которую надо было перебросить на южный участок за два рейса. Я робко показал Мише на нее. Тот неожиданно ободрил меня решительным:

- Пэрэвезем.

И, когда в кабину и багажник вертолета вместилась лишь меньшая часть груза, приказал: -Привязывай навэрх!

Дважды повторять не пришлось. Старым капроновым фалом палатки и спальные мешки были закреплены на фюзеляже машины. Вертолет потерял свой благородный облик и стал похож на кучу хлама. Было решено, что я с Белавиным приготовлю лагерь, а ребята, налегке, пойдут на юг пешком. Я втиснулся в кабину рядом с Мишей и расстелил на коленях карту. Вместо того чтобы "взмыть в воздух", вертолет, накренясь, провалился вниз, куда-то в долину, и только потом начал набирать высоту. Я оглянулся. В струе ветра трепетали концы обвивавших фюзеляж веревок.

...Полет на маленьком вертолете МИ-1 трудно с чем-нибудь сравнить. Его кабина остеклена и спереди, и с боков, и сверху, и снизу. Поэтому прямо под ногами и впереди себя все время видишь землю. Вот чуть видны из-за кромки леса голые вершины горного хребта. Чтобы обойти его, нужно несколько дней, а сейчас мы пронеслись над ним за четверть часа. Вот сверкает десятками зеркалец-озер крупный болотный массив. Сколько несчитанных километров с тяжелыми рюкзаками надо пройти здесь, обходя чавкающие трясины!

Летчик, посмотри вниз! Земля так похожа на карту, что лежит на коленях. И в то же время она .совсем другая. Быть может, где-то внизу по ней идут люди. У них мужественные сердца, но у них могут подмокнуть спички. Они знают свой маршрут, но лесной пожар может преградить им путь. Они сильны, но лесные звери могут оказаться сильнее их. Летчик, будь внимателен! И если надо, пусть твои добрые руки направят машину на помощь тому, кого беда застигла в пути!

Пока вертолет возвращался в лагерь и перевозил оставшееся имущество, я натянул палатку и развел костер. Потом, оставшись после второго рейса вертолета вдвоем с Борисом Белавиным, мы довершили устройство маленького лагеря, натянув между деревьями брезенты, под которыми укрыли от дождя приборы и продукты. Оставалось одно - ждать. И мы ждали. Лишь на третий день, уже под вечер, над ставшей нашим приютом лесистой низиной раскатился звук ружейного выстрела, и к выставленной на холме вехе с белым флагом из полотняного вкладыша спального мешка вышли из леса Коля, Борис и Эдик. Измученные переходом, даже не притронувшись к приготовленной еде, пни повалились на мешки и уснули.

Из того, что пришлось увидеть на юге Печенгских тундр, самое яркое - маршрут к Кучин-тундре, уединенной возвышенности, отстоящей от основного горного массива на несколько десятков километров. В пределах этой возвышенности - бесконечные, поросшие густым кустарником, вытянутые валообразные возвышенности, разделенные узкими полосками болот. Это болота типичной арктической тундры (теперь слово "тундра" я употребляю в общепринятом смысле). Здесь вековая мерзлота оттаивает на 30-40 сантиметров, и ровная, слегка волнистая поверхность покрыта вороникой и морошкой, а кое-где лишайниками. Сколько здесь ягод! По краям болот они сплошь усеивали невысокие кочки. Сначала мы непрерывно набивали рты сочной морошкой, потом останавливались только там, где в изобилии были ягоды средней спелости - самые сладкие. А вскоре и вовсе перестали замечать их.

Гривки, разделяющие массивы болот словно веселые островки, покрыты зарослями березняка. Отвалившись на рюкзаки, отдыхаем в узкой полосе тени, лениво отмахиваясь от назойливых "кровососущих". Когда усталость проходит, невольно оказываешься в полной власти окружающей тебя природы. В такие минуты целиком принадлежишь миру поющих птиц, растущих трав, прозрачной голубизне небесного купола. Среди своих спутников я почти не видел людей, которые в такие минуты не растворялись бы мыслями в окружающем - употребляю вышедшее из обихода старое выражение - "царстве природы". Свойство, которое отметил еще Гейне в "Путешествии по Гарцу": "...природа... обладает способностью с наименьшими средствами достигать наибольших результатов. В ее распоряжении только солнце, деревья, цветы, вода и любовь. Правда, если этой любви нет в сердце созерцателя, то все в целом должно представиться ему довольно жалким; в таком случае солнце, оказывается, содержит столько-то миль в диаметре, деревья пригодны для отопления, цветы классифицируются по тычинкам, а вода - мокрая".

У подножия Кучин-тундры - огромное, как бы влитое в оправу из отполированного гранита, озеро Одежъявр. Вокруг него нет ни песчаного пляжа, ни низменной болотистой полосы, отделяющей зеркало озер от окрестных холмов. От обрывистого края гранитного берега, вровень с ним, начинается покрытая рябью волн поверхность водоема.

За одним мысом мы заметили стаю лебедей. Птицы плавали парами. Только две из них, очевидно поссорившись, упорно держались на расстоянии друг от друга. Лебедь - редкая в этих местах птица, и охота на нее теперь запрещена. Кстати, в результате беспорядочного промысла состав сухопутной фауны Кольского полуострова очень резко изменился. В древних саамских погребениях эпохи арктического неолита археологами найдены зубы и кости северного оленя, лося и бобра, на которых человек охотился уже тысячелетия назад. В результате хищнического пушного промысла к концу XVIII столетия от прежних поселений бобров остались лишь очень немногие, а во второй половине XIX века был убит последний представитель этого вида. В XVIII столетии на полуострове существовал промысел белых кречетов для царской соколиной охоты, а в наши дни кречеты почти не встречаются.

ПОРОГИ, ПОРОГИ...

...Наблюдая утреннее небо,
И летний лес, и осень золотую,
Не можем мы невольно не сравнить
Живую красоту, живую свежесть
С твореньями великих мастеров.
Владимир Солоухин

Утро застало нас на берегу Имандры. Было по-настоящему тепло, и, лежа на траве, мы

лениво следили за тем, что творится вокруг.

Бот заработал мотор "антона", летящего на Краснощелье. Подножка уже убрана.

И вдруг в распахнутом ватнике к самолету бежит опоздавший. Заметно нас, он торопливо машет рукой. Это Виктор Гаскельберг - начальник одной из партий, ведущих геологическую сьемку в верховьях Поноя.

Из только что севшего на воду самолета с укрепленной на хвосте гондолой аэромагнитной станции выходит человек в прорезиненном плаще. Не оглянувшись на самолет, он неторопливо идет по причалу к машине. Александр Львович Самаров - талантливый пилот, человек большого опыта и технической культуры.

Имандра - самое большое озеро на Кольском полуострове. Если вычесть площадь ста сорока островов, расположенных на озере, зеркало Имандры составит 815 квадратных километров. Сейчас, в конце июня, некоторые заливы озера и те участки, которые находятся в тени прибрежных островов, еще не освободились ото льда. Однако серовато-белая полоса берегового припая уже растрескалась; там и сям блестят озерца воды. Вдоль берега видны крупные смерзшиеся глыбы - торосы или более мелкие - стамухи.

Наконец мы перешли в самолет, и машина, разбежавшись на слепящей солнечными бликами поверхности озера, оторвалась от воды.

Гидросамолет идет на северо-запад. Там, за бесчисленными Цепями безымянных увалов, за массивами непроходимых болот, лежит вытянутая на десятки километров котловина Нотозера - цель нашего полета.

Мы приникли к блистерам - выпуклым стеклам иллюминаторов пассажирской кабины, выбирая место посадки и будущего лагеря. Машина идет почти на бреющем полете. В глазах неприятно рябит от мелькающих внизу бесчисленных древесных крон. Хочется отвести глаза, но заставляешь себя еще пристальнее вглядываться в прибрежную полосу. Вот виден выступающий в озеро мыс, окруженный узкой желтой полоской пляжа. Машем руками пилоту - к нему! Глубокий вираж, и, окутанный облаком брызг, самолет подруливает к берегу. Открываю дверцу и выбираюсь на поплавок. Но что это? На берегу люди. Прыгаю в воду и спешу к ним. В небольшой лощинке несколько палаток. Здороваюсь с одним, с другим; наконец, останавливаюсь перед женщиной в сапогах и коричневом лыжном костюме. Лицо ее мне очень знакомо...

Людмила! Когда-то с Людмилой Прияткиной мы учились на параллельных курсах в университете. Даже были вместе на учебной практике в Саблино. Я знал, что Людмила работает в Академии наук, в лаборатории геологии докембрия. Но встреча здесь - полная неожиданность.

Мы сидим за сколоченным из березовых жердей столом. На нем консервы, бутылка со спиртом, кофе. Жарко горит костер. Сидя на кривых стволах можжевельника, мы ведем сбивчивый разговор, вспоминая студенческие годы, общих знакомых.

Мир геологов узок и памятлив. Помимо библиотек и фондов геологических управлений, где по специальной картотеке можно с точностью до года восстановить маршруты и тему исследований каждого геолога, существует еще добрая или худая (а чаще и та, и другая) слава, которая в форме воспоминаний наших коллег незримо странствует по стране. Вспоминают, например, у костра где-нибудь в Верхоянье некоего П.

- Ах, это тот П., который отрицал возможность находок алмазов в южной Сибири... Да. Кто не ошибается. Сейчас у него вышла прекрасная сводка по Прибалхашью.

Икается сейчас этому П. в его Прибалхашье.

С помощью таких "изустных хроник" мы с Людмилой в течение часа обменялись самыми полными сведениями обо всех геологах, работавших в этом районе за последние двадцать лет, упомянули даже и тех, которые работали здесь за последние тридцать.

Однако я чуть не упустил самое главное - что же привело Людмилу Прияткину на берег Нотозера и вообще на Кольский полуостров. А сказать об этом стоит, ибо цель ее исследований не просто интересна, но, в некотором смысле, даже поэтична. В популярных книгах по геологии есть ходячее выражение - "камни рассказывают". Оно в большой степени применимо к работе кандидата геолого-минералогических наук Людмилы Александровны Прияткиной.

Одним, как говорится, из краеугольных вопросов геологии, а вместе с тем и естествознания вообще, является вопрос: сколько лет Земле? Некогда ученые-иезуиты в монастырских библиотеках исчисляли ее возраст "от сотворения мира" пятью-шестью тысячелетиями. Натуралисты прошлого столетия, рассчитав время, необходимое для создания существующей сейчас солености и океанах за счет выноса соли реками, "увеличили" возраст Земли до 60 миллионов лет.

Но только в наше время удалось получить достоверные цифры, основанные на данных точного анализа. Был использован аргоновый метод определения абсолютного возраста горных пород. Он основан на том, что изотоп калия с атомным весом 40 с течением геологического времени в результате радиоактивного превращения переходит в газ аргон с тем же атомным весом. Определяя содержание изотопа аргона с атомным весом 40 и изотопа калия с тем же атомным весом в горных породах, имеющих в своем составе калиевые минералы, можно установить их возраст по соотношению А40 и К40.

В этой огромной работе исследования Л. А. Прияткиной играют свою самостоятельную роль. Испробовать новый метод наиболее интересно на территории, где встречаются породы самого различного возраста. Кольский полуостров оказался очень подходящим местом для таких исследований... "Древность" пород здесь самая разная: от полутора до трех и даже до семи миллиардов лет!

Каждое лето Людмила привозит в Ленинград ящики образцов, И вот после лабораторных анализов нередко выясняется, что породы, лежащие сверху и поэтому считавшиеся более молодыми, имеют очень древний возраст. Наоборот, лежащие под ними оказываются более молодыми. Стало быть, уже после образования тех и других произошли какие-то перемещения, возможно связанные с возникновением крупных складок и целых горных хребтов, от которых на поверхности полуострова теперь не осталось и следа. Расшифровать историю этих перемещений, прочесть, казалось, исчезнувшие страницы летописи Земли - увлекательная и важная задача, решаемая Л. А. Прияткиной.

...Мы стояли на берегу реки. Близился третий час ночи. Низкие лучи солнца блеклыми золотыми нитями лежали на далекой голой вершине Чильтальда. По открытым ветру берегам! oозера, погруженный в сумрак, еле слышно шумел лес. Из-за поворота, где, казалось, начиналось неведомое, тихо плыла лодка. Над ней - то тут, то там - собирались белые облака тумана, Было нечто сказочное и в то же время беспредельно знакомое в этой картине. Где-то я уже видел это, понял и глубоко полюбил. Когда? Где? И вдруг вспомнил: Рерих!

Позже мне довелось прочесть статью Леонида Андреева посвященную гениальной кисти этого художника, столь точна передавшего красоту Севера. Леонид Андреев писал:

"Рерих - единственный певец и толкователь его (Севера. - Б. К.) мистически-таинственной души, глубокой и мудрой как его черные скалы, созерцательной и нежной, как бледня зелень северной весны, бессонной и светлой, как его белые и мерцающие ночи. "

И еще одно важнейшее можно сказать о мире Рериха -Я это мир правды. Как имя этой правды, я не знаю - да и кто знает имя правды? - но его присутствие неизменно волнуя и озаряет мысли особым странным светом. Словно снял здесь художник с человека все наносное, все лишнее, злое, мешающее обнял его и землю нежным взглядом любви - и задумался глубоко. И задумался глубоко, что-то прозревая... Хочется тишины! чтобы ни единый звук, ни шорох не нарушил этой глубокой человеческой мысли".

Когда я прочел эти строки, в памяти снова встал простои Нотозера в абрисе голубоватых елей, слабо зазвучал шум его струй, припомнился тронутый блеклым золотом солнца массив Чильтальда.

Спустя два часа на маленьком буксирном катере отряд Людмилы Прияткиной ушел вниз - в Кентиш.

Есть путешественник: не я,
Не ты, не тот, не этот,
А некто, чей блокнот не оглашен. I
Бесчисленные первые
За ним идут и едут,
Не ведая, что первый - это он.
Новелла Матвеева

Лагерь был разбит на левом - возвышенном берегу Нотозера. Несколько тысячелетий назад, когда уровень Северного Ледовитого океана был выше, чем в наши дни, моря протягивали свои щупальца-заливы далеко в глубь Кольского полуострова. Такой залив был некогда и здесь - в обширной впадине, занятой теперь озером. Морской прибой насыпал на ее склонах громадные песчаные ступени-террасы, полосы которых тянутся на десятки километров. На ровной поверхности одной из них и разместился наш лагерь.

В его центре - высокая десятиместная палатка.

Слева, на стеллажах из березовых жердей, ящики с продуктами: сахаром и. крупой, хлебом и сухарями, маслом и сухофруктами, чаем и мясными консервами. Прямо у входа - стол из многослойной фанеры. На нем удобно разложить карты и аэроснимки, написать письмо, сделать записи в дневнике. Край стола упирается в центральный кол, удерживающий вершину палатки, - березовый ствол, увешанный ружьями и малокалиберными винтовками. С другой стороны кола железная печурка, труба которой выведена наружу. Пространство от печки до противоположной входу стены палатки отделено тремя положенными друг на друга жердями, образующими полуметровую стенку. Весь пол за стенкой уложен слоем елового лапника, поверх которого постлан брезент. Получившаяся таким образом огромная перина покрыта еще оленьими шкурами, а уже на них лежат спальные мешки. В изголовьях - ватники и рюкзаки с личными вещами. Вдоль постели натянуты шнуры, на которых укреплены марлевые противомоскитные пологи. Края пологов подоткнуты под спальные мешки. Жилище на славу; ничего общего с неизвестно почему бытующими представлениями о "па-' латке грязной и сырой", в которой якобы ночуют бедолаги-геологи.

Вокруг десятиместки, в которой живем мы с Юрием и лаборантом Колей Комаровым, еще несколько палаток, уже меньших размеров. Но наша - центр. По вечерам к нам собирается все население лагеря, состоящее, кроме нас, из десятка ребят-коллекторов, которых привела сюда романтическая тяга к странствиям. Эту ребячью страсть к путешествиям мы стараемся не погасить холодной фразой о том, что "не так уж это все на самом деле интересно", а взрастить и воспитать ее, соединив с любознательностью и пытливым отношением к миру. И ведется в нашей палатке долгий разговор. О той земле, по которой мы ходим, о той природе, что вокруг нас. О том, что каждый из нас-путешественник.

Путешественники существовали во все времена. Самыми! древними из них были охотники. Отправляясь за добычей, наши! дальние предки с любопытством вглядывались в очертания незнакомой излучины реки, в загадочные силуэты далеких гор. В различные исторические эпохи путешествовали люди самых разных сословий. И цели путешествий были разные. Но общим было одно: с каждым путешествием границы неведомого отступали все дальше и дальше. Путешественник прошлого, будь то купец или пилигрим, раздвигая в своих странствиях рамки известного европейским народам мира, невольно служил прогрессу, наносил удар невежеству и мраку.

В пору средневековья преобладали мореплаватели. Пренебрегая устрашающими рассказами о чудовищах, населяющих океаны, они устремлялись на своих каравеллах на поиски легендарных островов золота и серебра. Вновь открытые земли получали заманчивые и благоухающие имена: Берег Слоновой Кости, Золотой Берег, Пряные острова. Утлые корабли Колумба приблизились к Америке. Бряцая оружием, к берегам Тихого океана вышли отряды Васко Бальбоа. Фердинанд Магеллан замкнул маршрут своего плавания вокруг земного шара... Но блеск золота ослепил первооткрывателей и их современников и научная ценность их открытий была осознана лишь потомками.

Только в XIX столетии понятие "путешественник" получило свое научное содержание. Далекие экспедиции стали снаряжаться не с целью поисков сокровищ, а с целью изучения неизвестных территорий. Появился и иной тип путешественника - просвещенного натуралиста. Гумбольдт и Дарвин, Пржевальский и Амундсен - из своих странствий привозили не только описания природы дальних окраин Земли, но и сами законы развития природы.

Самой трудной, рискованной и ожесточенной была борьба :УА знание части земного шара, очерченной голубой параллелью Полярного круга.

"...Кто хочет увидеть гений человеческий в его благороднейшей борьбе против суеверия и мрака, пусть прочтет историю арктических путешествий, прочтет о людях, которые... шли с развевающимися знаменами навстречу неведомому. Нигде, пожалуй, знания не покупались ценой больших лишений, бедствий и страданий. Но гений человеческий не успокоится до тех пор, пока не останется и в этих краях ни единой пяди, на которую бы не ступала нога человека, пока не будут и там, на Севере, раскрыты все тайны".

Эти слова принадлежат Фритьофу Нансену, в личности которого необычайно органично соединились черты ученого и путешественника.

В наше время категория путешественников - это прежде всего категория исследователей. Цель их - либо научный эксперимент, либо организованная научная экспедиция. Прогресс техники позволил сократить время "подходов" к цели путешествия, но мало изменил его сущность. Самолеты и вездеходы, катера и вертолеты доставляют отряды на исходные рубежи маршрутов. А дальше все остается по-прежнему. Так же бегут по тундре олени, вьючные караваны ползут по тропинкам гор, унылые верблюды несут поклажу через пустыни...

И на долю собравшихся здесь тоже выпадут, и совсем скоро, свои трудности, свои испытания. Я вспоминаю, как спустя несколько недель некоторые из этих ребят возвращались с Колозера. Нелетная погода не позволила вовремя снять высадившийся там отряд. Пять дней ребята питались только грибами, ягодами да изредка рыбой.

Вернувшись, Юрий вышел из самолета ослабевшим, движения его были неуверенны. Лицо - серое, с темной щетиной первой бороды.

С замиранием сердца я подобрал свою находку:
твердый черный камень размером в кулак,
тяжелый, как металл, и отлитый в форме слезы.
Антуан де Сент-Экзюпери

Вскоре мы должны были надолго покинуть наш лагерь - 1 предстоял маршрут вверх по Ноте. Там нас ждали совсем безлюдные места. По берегам озера еще можно встретить жилье лесорубов, а верховья реки совершенно необитаемы.

На лодке мы легко добрались до гидрологического поста, 1 расположенного при слиянии Ноты с рекой Кацким. Здесь ведутся наблюдения за скоростью реки и уровнем воды в ней. Выше по Ноте, за домиком гидропоста, шумел порог. Женщина-гидролог, провожая нас, с сомнением посмотрела на нашу небольшую верткую лодку.

- Попробуйте, - неуверенно сказала она. - Только сей час, при низкой воде, пороги эти непроходимы. Прошлой весной шел тут отряд на лодках, так хоть и была высокая вода - и то все продукты утопили. Вернуться пришлось...

А мы уже заводили канаты на нос и корму лодки, закрепляли снаряжение, снимали мотор. Когда все было готово, двинулись в путь.

Двое шли по берегу, тащили лодку вверх по течению. Третий, стоя в ней, едва успевал отталкиваться шестом от камней, загромождавших русло. А я, держа в руках кормовой канат, старался развернуть лодку носом к бушующим струям. Местами, там, где берег был обрывист и крут, приходилось идти по пояс 8 I воде. То и дело мы оступались на скользких глыбах гранита, падали, поднимались и снова шли.

Когда лодка застревала среди камней, приходилось входить в воду всем четверым и поднимать ее на руки. Прошел час, прежде чем мы, промокшие насквозь, вывели лодку в тихие подькпросторного плеса. Застучал мотор, и мы быстро пошли вверх, по течению.

Сколько еще таких порогов впереди? Развернули карту. Три... пять... десять... Еще десять порогов и перекатов протяженностью от нескольких сотен метров до километра.

Снова и снова выходили мы на берег, разматывали канаты; и шли - то в пене прибрежных струй, то в высоких, в человеческий рост, зарослях кустарника, - и тащили, тащили...

Далеко за полночь, когда над рекой лег плотный, как вата,. туман, а в промокшей одежде стало нестерпимо холодно, мы. остановились на ночлег. Среди высоких берез поставили палатку. Затрещал костер. В поисках дров я двинулся вдоль берега, потом сделал несколько шагов в глубь леса. Густой мелкий березняк преграждал путь. Я раздвинул ветви и замер. Прямо передо мной, наполовину скрытый прелым листом, возник остов старого челна. Уже тронутый тлением, он сохранял благородные очертания - упруго изогнутый нос лодки завершался вытянутым вперед гордым ростром. Космы темного мха свисали с потемневших бортов. Когда, какой наш предок остановился здесь? Что это - след разыгравшейся когда-то трагедии или напоминание о подвиге безвестного землепроходца? Я тронул обуглившийся борт челна, и от этого легкого прикосновения он прахом осыпался к ногам.

Недолгий отдых, и мы снова в пути. Река становилась все уже, все извилистей. Временами, минуя загроможденное камнями русло реки, мы шли сквозь заросли камыша. За каждым поворотом реки нам открывались новые картины не потревоженного человеком края: то темные заводи, зеркальная поверхность которых отражала кроны склоненных к воде берез, то высокие острова, поросшие пирамидами елей.

Все это напоминало пейзаж Средней России где-то в междуречье Оки и Волги. Эта черта природы бассейна Нотозера поразила еще путешествовавшего здесь в конце прошлого столетия .натуралиста Николая Кудрявцева, записавшего в своем дневнике, что "...человеку, которому пришлось бы неожиданно очутиться здесь, никак не захотелось бы поверить, что он находится на крайнем севере... Весь характер местности, красивые скалистые горы, живописные, роскошно облиствленные островки, неожиданные повороты реки с ее порогами, и в особенности роскошь и разнообразие растительности, бросаются в глаза, поражают каждого".

Наконец позади последний порог. От него - пешком к небольшой безымянной вершине, затерянной среди таких же поросших лесом возвышенностей. Идти трудно. Дорогу преграждают поваленные ветром стволы деревьев. Встанешь на такой - по колено провалишься в прогнившую древесину. По долинам ручьев двигаться еще тяжелей. Густой кустарник образует почти непроходимую чащу, ноги увязают во мхах.

Но вот на склоне сопки - обнажение. Мы отбиваем образцы, всматриваемся в пеструю, сверкающую мелкими кристалликами кварца и слюды, породу, рожденную на самой заре жизни земного шара - в докембрии. На геологических картах эти породы показаны розовым цветом.

...Непостижимая даль тысячелетий, когда все еще в будущем: и первая живая клетка в водах океана, и безмолвные заросли гигантских папоротников, и фантастический мир чудовищных рептилий. А пока - только кипящая магма, пронизывающая тело безжизненной Земли. С течением миллионов лет под действием внутренних сил Земли древние толщи растрескивались, по трещинам поднимались новые массы внутриземного вещества. Застывая в трещинах, они порождали сложные рудные образования. Изучая пики магнитной аномалии на карте, мы ждали встречи именно с такой, внедрившейся в древние гнейсы рудой. И встреча состоялась. Юрий вдруг склонился над выходом зеленоватой массивной породы. Несколько ударов молотка - ив руках тяжелые осколки, пронизанные золотистым! жилками халькопирита - медного колчедана...

Обратный путь занял у нас двое суток. Лодка несется, под хваченная стремительным течением. Примостившись на средне! банке, я опасливо провожаю взглядом подводные камни, вокруг которых бурлят небольшие водовороты. Большинство порогов проскакиваем с ходу, торопливо отталкиваясь от каменных глыб появляющихся то справа, то слева от лодки. Когда впереди

открывается плес, неизменно раздается голос Юрия, старающегося перекричать шум реки:

- Ко-о-лька, кинем?!

Ясно. Начинается очередной сеанс рыбной ловли. Здесь за порогами, попадается кумжа, замечательная золотистая рыба - мечта наших рыболовов. Иногда, делая "свечи", крупные рыбины выскакивают на метр над водой. И на этот раз остановка затянулась. Над головой слышался свист забрасываемой блесны, а потом слабое стрекотанье спиннинга. Если рыбу вытаскивал Николай, Юра требовал подождать, пока не повезет и ему. Если добыча была на блесне Юрия - наоборот. Наконец, поел бесчисленных "ну, еще раз - и все", мы двигались дальше Когда до лагеря осталось каких-нибудь десятка два километров, внезапно усилился ветер. Каждая волна обрушивала на лодку тучи холодных брызг. Даже в меховых куртках нас бил озноб. Из-за тесноты в лодке мы должны были сидеть неподвижно. От этого было еще холоднее. Хлынул дождь. Сквозь его пелену мы едва различали гребни волн. Но по-настоящему трудно нам пришлось, когда лодка вышла на простор озера. Она то взмывала на гребень волны, то, шумно ударившись о воду, ныряла между валами.

Пора бы уже появиться мысу, за которым стоят наши палатки. Мы всматриваемся во мглу и неожиданно различаем два силуэта. Кажется, люди стоят прямо на пляшущей поверхности волн. Подходим ближе, почти вплотную, и убеждаемся, что это двое из оставшихся в лагере ребят. Они отправились на плоту порыбачить. Плот, слабо скрепленный несколькими железными скобами, едва держался. Казалось, он вот-вот рассыплется под ударами волн. Надо было начинать "спасательную операцию" - выручать ребят, но паша перегруженная лодка не могла взять еще двоих. Пришлось подойти к берегу, разгрузить имущество и только потом идти на выручку товарищей. К этому времени плот уже вынесло на мель, и неудачливые рыболовы по пояс а воде стояли на середине озера...

Надо сказать, что вообще возможность несчастного случая в экспедиции невелика. Все поведение людей на переходах и в маршрутах жестко регламентировано специальными правилами безопасности. Беда подстерегает именно там, где путешественник по халатности или лихачествуя - уповая на популярное "авось" - пренебрегает этими правилами.

Помню такую историю. Как-то нам пришлось спускаться на байдарке по реке Акким, берущей начало из озера Роккъявр - на западе полуострова. Спортивная байдарка рассчитана на трех гребцов, а нас шестеро да еще несколько рюкзаков с вещами и продуктами. Можно было разделиться на две группы, чтобы лодка, перевезя груз и часть людей, вернулась за остальными. Но тогда путешествие заняло бы у нас в два раза больше времени. И мы решили рискнуть. Четверо, с рюкзаками на коленях, втиснулись в узкую лодку, а двое разместились на брезентовой обшивке кормы и носа. Байдарка тотчас ушла в воду по самую кромку бортов, а фальшборт оказался над водой всего на 10-12 сантиметров. Рискованность поездки была очевидна, но никому не хотелось первому предложить вернуться назад. И .вот мы уже "а середине озера. Осторожно гребем веслами так, чтобы не нарушить равновесие лодки. Вот уже виден лесистый остров - после него добрая треть пути позади. Однако именно за островом началось то, что неизбежно должно было произойти... От ветра нас прикрывал остров, но стоило зайти за него, как высокие волны одна за другой начали накрывать лодку. Одна... вторая. Перехлестывая через глубоко сидящий в воде нос байдарки, они бросали внутрь те самые килограммы воды, которые вот-вот должны были увлечь ее на дно. Нами владел не страх, а тоскливое сознание неотвратимости печального конца этого плаваниям В ватниках и болотных сапогах, зажатые между бортов, мы едва ли сумеем продержаться на воде более десяти минут. Помню вскрик сидевшего на носу Эдуарда:

- Заливает!

Под тяжестью неравномерно распределенного груза лодку перекосило, и вода лилась через борт.

Кое-как мы вернули байдарке равновесие. Остров был совсем близко, но, чтобы повернуть к нему, на какое-то время лодка должна стать вдоль волны. А это значит, что не избежать новой и последней порции воды через борт. Надо идти к дальнему берегу - навстречу волне. Казавшаяся спасительной близкая полоса берега снова стала удаляться. Только спустя полчаса байдарка ткнулась в кочки у противоположного края озера. Мы выбрались на берег.

- Два раза такой номер не проходит, - бросил Юрий. Теперь в байдарку с имуществом сели только двое. Остальные двинулись вдоль берега озера пешком...

Был долог путь,
Вспененный и упорный
Меж низких звезд
И оголенных вод...
Эдуард Баграцкий

Спустя день-другой - снова маршрут. На этот раз вниз по Нотозеру. Тяжело нагруженная лодка - малая скорлупка на его просторе - жмется поближе к берегу. Следим по карте за изгибами озера, за глубокими заливами-губами, отмечаем пройденные километры: не сбиться бы. Ровно, как метроном, стучит" мотор. Но вдруг треск. Лодка кренится, едва не зачерпнув воду бортом, и становится поперек струи течения: налетели на камень. Отталкиваемся веслами, снова пробуем завести мотор. Бесполезно. Шпонка полетела. Выгребаем к берегу; снимаем нашу "Москву" и, расположившись на поросшей высокой травой косе, начинаем починку. Тут-то они и задают нам жару. Они - это комары. Спастись нет никакой возможности. Остается только теперь время от времени смахивать их рукавам с лица и шеи. Наконец винт снят, сломанная шпонка выбита и заменена новой. "Москва" снова устанавливается на корме. Можно продолжать путь.

Снова мерный стук мотора, снова плывут мимо низкие берега, над которыми поднимаются песчаные холмы и увалы. Такие пологие формы возвышенностей по берегам озера - результат сравнительно недавнего (в геологическом смысле слова) движения ледника, сползавшего с далеких Скандинавских гор. Ледяной щит несколько раз стаивал, а при последующих похолоданиях возникал снова. Последние оторванные от области питания глыбы "мертвого льда" исчезли с поверхности Кольского полуострова уже в историческое время, примерно тогда, когда древние египтяне на берегах Нила возводили свои пирамиды. Двигаясь, ледник сглаживал, обтачивал поверхность. Там, где выходы древних пород лишены покрова рыхлых отложений, можно увидеть оглаженные каменные глыбы, нередко исчерченные бороздами и шрамами, оставленными вмерзшими в лед обломками скал.

Покров льда нес в своей толще и на поверхности песок, гравий, обломки каменных глыб. Темные валуны, скапливаясь на "стене" ледника, поглощали солнечное тепло, растапливали под собой лед и образовывали холмы. Извилистые песчаные валы - озы - также связаны своим происхождением с ледником. На его поверхности текли бесчисленные ручьи и реки. Некоторые из них низвергались в трещины и прокладывали в толще льда русла и туннели. Потоки воды несли с собой песок и гравий. Вода перемывала их, сортировала и откладывала в подледных руслах. По мере постепенного таяния льда отложения опускались на землю в виде гряд, повторяющих в плане направление Древних потоков.

Следы многовековой работы ледника так выразительны, что привлекают внимание каждого попавшего на Кольскую землю. Так было и с Горьким. Кажется, что могло поразить на Кольском полуострове великого писателя, прожившего долгие годы близ величественного Везувия? "Ни Кавказ, ни Альпы-я уверен, - пишет Горький, - никакая другая горная цепь Не дает и не может дать такой картины довременного хаоса, Какую дает этот своеобразно красивый и суровый край. Тут получаешь такое впечатление: природа хотела что-то сделать, но только засеяла огромное пространство земли камнями. Миллионы валунов размерами от куриного яйца до кита бесплодно засорили и обременяют землю. Совершенно ясно представляешь себе, как двигался ледник, дробя и разламывая в песок рыхлые породы, взрывая в породах более твердых огромные котловины, 1 в которых затем образуются озера, округляя гранит в "бараньи I лбы", шлифуя его, создавая наносы валунов, основу легенд о "каменном дожде". Воображение отчетливо рисует движение ледяной массы, подсказывает ее неизмеримую тяжесть".

Через несколько часов пути пришлось сделать долгий привал. По-видимому, от удара о подводный камень разошлась обшивка - лодка дала сильную течь. Для стоянки мы выбрали I совсем небольшую, хорошо закрытую бухту, приветливо манившую золотистым песчаным пляжем. Правда, назначение таких" пляжей здесь может быть лишь чисто декоративным: честь загорать на них первому может быть предоставлена только Изобретателю Вещества, Уничтожающего Комаров Кольского полуострова. Покуда мы разгружали и вытаскивали па берег лодки и наскоро шпаклевали днище, заделывая щели, Юра со спиннингом скрылся в кустах. Он вернулся через полчаса, неси в руке крупную, похожую на торпеду, кумжу. Скоро в котелки над костром закипела уха.

Сегодня нам предстояло добраться до горы Три Брата, что поднимается на правом берегу озера, несколько выше места впадения Ноты в Тулому. Там, близ устья, Нота снова сужается - мощный поток воды мчится с огромной силой, теснимый! подступившими с обоих берегов скалистыми стенами. Кажется природа сама приспособила это место для постройки плотины! электростанции.

Надо сказать, что в общей проблеме освоения природных! ресурсов Кольского полуострова одним из важнейших является! вопрос получения электроэнергии. До недавнего времени Кольская энергосистема не могла обеспечить потребности растущей промышленности. И только в последнее десятилетие началась постройка мощных гидроэлектростанций, которые сумеют в полной мере обеспечить электроэнергией горнодобывающие и металлургические предприятия. Самой крупной из таких станций не только на Кольском полуострове, но и на всем Северо-Западе страны является Верхне-Туломская ГЭС. Постройка станции была начата в 1961 году у огромного водопада Падун. Пролетая тогда на самолете над стройкой, я видел, как по дорогам к строящейся плотине двигались двадцатипятитонные МАЗы, как вгрызались в борта громадного котлована могучие шагающие экскаваторы. А дальше - ровные ряды новеньких домов строителей ГЭС... Сооружение Верхине-Туломской ГЗС велось финской фирмой "Иматран Войма". Объем выполненных работ очень велик: для сооружения плотины понадобилось вынуть и насыпать 7 миллионов кубометров грунта. Чтобы перевезти его одновременно, необходимо три с половиной миллиона самосвалов - автоколонна длиной в 14 тысяч километров.

Машинный зал гидроэлектростанции высечен в скалах - он находится глубоко под землей и соединяется с наземными сооружениями длинным и широким наклонным туннелем.

Каскад Туломских гидроэлектростанций - не единственный в области. Уже построены каскады Нивских, Ковдских и Пазских ГЭС. Не так давно на реке Паз, по которой проходит государственная граница СССР с Финляндией и Норвегией, дала ток четвертая по счету Борисоглебская гидроэлектростанция. Пограничный столб стоит почти на самой середине ее плотины, преграждающей русло, по которому заполярная река несла свои воды в один из норвежских фиордов. Теперь путь реки лежит под землей, по искусственному руслу - туннелю в сотни метров длиной.

...Три Брата - небольшая цепь возвышенностей, едва заметных среди холмистой равнины, покрытой чахлым еловым редколесьем, прерываемым обширными площадями ржавых болот. Оставив лодку на берегу реки и взвалив на плечи рюкзаки и приборы, гуськом двигаемся по унылой и пустынной местности. Над головой непрерывно звенят комары. Ноги то и дело проваливаются в густую жижу болота. Иногда, сделав неверный шаг, кто-нибудь из нас уходит по пояс в воду. Но болото неглубокое, немного усилий - и человек снова мерно шагает по его зыбкому бурому покрову. Я почти не гляжу по сторонам, только под ноги да в спину идущего впереди товарища. Чтобы не потерять представления о времени и пройденном расстоянии, механически считаю шаги: десять, сто, тысяча... И снова: десять, сто, тысяча.

Но вот и склон возвышенности. Снова из полевых сумок. Достаем аэрофотоснимки. На этот раз удается установить признаки дешифрирования древних двуслюдяных гнейсов. Отличаясь от окружающих пород большей устойчивостью к выветриванию и размыву, они образуют возвышенный рельеф, легко отличимый на снимках от рельефа окружающей низины. На аэрофотоснимки мы наносим площадь распространения древних гнейсов - это еще одна маленькая часть будущей большой геологической карты Кольского полуострова.

В ФЬОРДАХ

Загадка столь же древняя, как сама наука о море...
Льюис Кэррол

У каждого путешественника есть своя мечта.1 Один грезит об экзотических коралловых I островах тропических морей, другой надеется, что судьба забросит его к снежным пикам Гималаев, третьему видятся клокочущие кратеры далеких вулканов. Моей давней мечтой было побывать в фиордах. Мурманский берег - одно из немногих северных побережий нашей страны, где можно увидеть эти далеко вдающиеся в сушу узкие заливы с необычайно крутыми отвесными берегами. Самые крупные из них - губы Печенгская, Западная Лица, Ура, Кольский залив. Фиорды в восточной части полуострова - губы Териберская, Долгая, Воронья - отличаются меньшими размерами, но также являются классическими образованиями этого рода. Их связь с тектоническими линиями отчетливо прослеживается не только в конфигурации, но и в других чертах внешнего облика. Берега этих фиордов повсюду рассечены трещинами разных размеров на громадные блоки и глыбы.

Проблема происхождения фиордов издавна правлекала внимание натуралистов и заставляла еще и еще раз обращаться к местам, где они наиболее распространены, - побережьям Скандинавии, Гренландии, Исландии, приполярным окраинам Северной и Южной Америки.

В конце прошлого и начале нынешнего столетия загадка возникновения этих образований вызвала широкую дискуссию среди географов, геологов и океанографов. Рихтгофен и Пенк, Норденшельд и Нансен пытались решить эту проблему в течение многих лет.

Некоторые исследователи видели причину возникновения фиордовых образований в деятельности текучих вод, считая фиорды речными долинами, затопленными при поднятии уровни океана. Окончательное оформление фиордов, по Нансену, произошло в результате деятельности горно-долинных ледников, которые углубили речные долины и оставили валы конечных морен в виде порогов, перегородивших их устья.

Иных взглядов придерживался английский исследователе Грегори. Он предположил, что фиорды были заложены по сети уже знакомых нам трещин-разрывов, возникших при поднятии массивов суши, сложенных прочными кристаллическими породами... Грегори считал, что земная кора в тех районах земного шара, где получили распространение такие узкие заливы со скалистыми берегами, поднималась и растягивалась во время опускания океанического дна в Атлантике в альпийскую эпоху горообразования. То, что области распространения фиордов лежат в высоких широтах, Грегори объяснил наибольшим растяжением земной коры именно в полярных зонах. В русской пауке идем Грегори пропагандировались выдающимся советским географом академиком Л. С. Бергом, который полностью согласился с ним и сам принял тектоническую природу происхождения фиордов.

В наши дни эта теория поддерживается крупнейшими советскими исследователями морских берегов В. П. Зенковичем и О. К. Леонтьевым.

Когда работы на западе полуострова были закончены, а переброска на восток несколько задержалась - не успели! подтянуться на базу другие отряды, - я сказал начальнику экспедиции:

- Что, если мне на недельку махнуть на северный берег? Можно вертолетом, который будет снимать из района Териберки отряды Доливо-Добровольского и Семеновой. Возьму с собой Радзевича и кого-нибудь из коллекторов.

Начальник экспедиции Вадим Будько, зная мой давний интерес к фиордам, готов был согласиться. Его смущало только одно: для каждого сотрудника экспедиции непродолжительный отдых на базе после двух месяцев работы в тундре накануне следующих двух месяцев - отнюдь не роскошь. Каждый имеет на это право. Но сомнения Вадима были напрасны: оказалось, что ехать хотят все. Дело пришлось решить жеребьевкой. В результате моими спутниками оказались Коля Радзевич и Боря Васильев. Добравшись на автомобиле до станции Оленья, мы выехали в Мурманск поездом. За окном вагона мелькали бурые равнины болот, заросли чахлого елового леса, озера в теснинах серых скал.

Из Мурманска на автобусе добрались до аэродрома. Диспетчер протянул мне наряд:

- Вертолет 999, пилот Годик.

...Невысокий добродушный Годик, щурясь от солнца, меланхолично покуривал в кабине вертолета. Казалось, машина летит сама по себе, а он, Годик, - сам по себе. Только тогда, когда горизонт приблизился, смыкаясь с синими водами океана, он кивнул вниз:

- Иду на посадку.

* * *

Туда, к океану, ведет моя долина...
Антуан де Сент-Экзюпери

Когда мы вышли в вершину губы Долгой, в прозрачном, холодной голубизны небе не было ни облачка. Был полный штиль, и почти отвесные скалистые стены фиорда отражались в чистой и прозрачной, как единый кристалл, воде. Было время отлива, и мы медленно шли по осушке - широкой песчаной полосе, только несколько часов назад бывшей дном моря. Местами на мокром песке лежали желтоватые, с переходом в пурпур, крупные - величиной почти с ладонь - створки гребешков-пектонов, причудливо закрученные башенки брюхоногих моллюсков и отливавшие перламутром синеватые мидии.

Западный берег фиорда, вдоль которого мы шли, представлял собой отполированную прибоем отвесную стену. Прямо под нами был виден уходящий вниз склон, поросший плоскими ламинариями и напоминающими виноград пузырчатыми фукусами, стебли которых слегка шевелились, колеблемые слабым течением. Местами под водой на небольших песчаных полянках можно было разглядеть утыканные иголками диски морских ежей и слабо шевелящих щупальцами морских звезд.

Кое-где стены фиорда были рассечены глубокими трещинами ущелий. Такой гигантской трещиной - разломом, заполненным теперь водок, был и сам фиорд, возникший, вероятно, несколько десятков миллионов лет назад, когда жесткая глыба Кольского полуострова как бы растрескалась под действием могучих сил Земли, создававших в это время в соседних областях земного шара целые горные сооружения.

Прослеживая глубокие расщелины, Коля обнаруживал в них жилы кварца и полевого шпата, а на продолжении разломов мы наблюдали полосы раздробленного и искрошенного гранита, сцементированного затем поднявшимися из глубины магматическими растворами.

По-видимому, образование гигантских трещин продолжается и в наши дни. Об этом говорит не только облик некоторых из них - отвесные стены не сглажены процессами выветривания, - но и непосредственные наблюдения в периоды землетрясений. Так, в сообщении о подземном толчке, происшедшем здесь 16 февраля 1917 года, отмечались случаи колебания почвы с появлением трещин в горных породах...

Аэрофотоснимок зафиксировал здесь причудливую сеть таких трещин. Рассматривая его, мы установили, что берега фиорда точно следуют линиям нескольких трещин, расположенных под разными углами к берегу моря. Очевидно, море последовательно разрушало отдельные блоки горных пород, углубляясь в сушу все дальше и дальше.

Когда мы подходили к устью фиорда, Борис обратил наше внимание на темные точки, двигавшиеся по поверхности маленькой бухты. Мы подошли ближе. Это были тюлени. Громко фыркая, они подплыли к берегу и с любопытством нас рассматривали. Испугавшись какого-то движения или звука, они смешно ныряли, но вскоре снова появлялись и глядели на нас. Вблизи берега мы насчитали несколько десятков животных.

Тюлень - далеко не глупое и не ленивое животное, и нарицательность его имени ничем не оправдана. Несколько лет назад, когда я работал на Каспийском море, мне пришлось побывать на острове Кулалы, где зоолог Б. И. Бадамшин вел опыты по "одомашниванию" тюленей. В специальном бетонированном бассейне постоянно находилось 5-7 животных, получавших пищу в строго определенное время дня. К этому часу звери подплывали к краю бассейна, дожидаясь своей порции рыбы. Но собирались они не у самой стенки бассейна, а несколько поодаль. Бадамшин, подойдя к воде, выкликал животных, и они подплывали за пищей. Когда я неосторожно склонился к воде со шляпой в руке, жирная тюлениха - Сонька - вырвала шляпу .я и утащила в воду. Только через полчаса мой совершенно искром санный головной убор всплыл на поверхность водоема.

Полосой берега, где волны моря образовали целый вал плавника - ящиков, бревен, обломков корабельного такелажа и поплавков от сетей, - мы двинулись дальше.

Скоро повернули в противоположную берегу сторону и вошли в ущелье, как бы продолжавшее собой не широкий, но глубоко вдающийся в сушу морской залив. Дно в вершине ущелья было совершенно плоским: по-видимому, когда-то залив продолжался дальше в глубь суши, а затем море отступило и оставило эту сложенную морскими осадками выровненную площадку. Миновав небольшой перевал, мы попали в новое ущелье, лежавшее на одной линии с первым. Здесь видимых следов моря не было совсем, но дно было таким же ровным. Эти площадки были свидетельством медленно, но непрерывно идущего процесса современного поднятия полуострова: с каждым десятилетием его гигантская глыба поднимается на несколько миллиметров, а море уходит все дальше и дальше.

Года идут.
В скалистой, темной раме
Кипят снега
И в зимнем стынут сне.
И каждый путник
Добавляет камень
На перевале
В дикой стороне.
Николай Тихонов

Чтобы добраться до Териберки - небольшого поселка, где мы предполагали остановиться на несколько дней и обследовать берега фиорда, нам пришлось пройти с десяток километров по каменистому плато, рассеченному долинами рек на отдельные плоские возвышенности. Эта часть полуострова представляла собой типичную тундру и была почти сплошь покрыта мхами, лишайниками, низкорослыми карликовыми березками, достигавшими всего 70-80 сантиметров высоты.

То и дело нам приходилось перебираться через небольшие ручьи, протекающие по дну широких, с отвесными склонами, долин, огибать лежащие в них озера. Нередко целые системы удлиненных озер занимали эти каменные коридоры. Прямолинейность речных долин, четкое расположение систем озерных впадин - все это, как и многие другие особенности строения гидрографической сети, не случайно и, так же как и расположение фиордов, связано с геологическим строением полуострова. Долины повторяют направления древних разломов: горные породы здесь легче размываются текучими водами и быстрее выветриваются. Вдоль таких разрушенных зон и расположились долины рек и цепочки соединенных протоками озер.

Продираясь сквозь кустарник на берегу одного из них, мы вспугнули огромного белоснежного лебедя. Он подпустил нас почти вплотную, а затем, шумно хлопая крыльями, отплыл метров на пять. Сначала поведение птицы удивило нас, но потом мы разглядели у кромки воды пятерку робко плывущих навстречу волнам, едва оперившихся тонкошеих птенцов. Завидя опасность, выводок затаился, а теперь мать спешила отвести его от берега. Мы стояли не шевелясь, а она, громко крича и продолжая хлопать крыльями, уводила свое семейство все дальше и дальше от берега. Скоро птенцов уже нельзя было различить среди пляшущих волн.

Наконец, преодолев последний перевал, мы спустились к фиорду, на берегу которого раскинулся поселок.

Поселение в Териберской губе - одно из самых старых на берегах Мурмана.

Еще во времена Ярослава Мудрого, почти тысячелетие назад, местность эта уже входила в черту русских владений. Неприветливый полярный край обживали потомки новгородцев - поморы. Селились они в просторных, прочно срубленных домах. Светильниками из тюленьего жира разгоняли мрак полярной ночи. Летом на парусах и веслах уходили в море и добирались до Новой Земли, до таинственного Груманта.

Глубокая Териберская бухта с удобными местами для якорных стоянок издавна использовалась поморами, артели которым приходили сюда на лов трески. Рыбаки выходили на шняках-двухмачтовых парусных судах длиной 12-14 метров и немногий более двух метров шириной. Грузоподъемность шняки около трех тонн. Экипаж состоял обычно из четырех человек: кормщика, тяглеца, на обязанности которого лежало выбрасывание в море и сбор снасти, веселыцика и наживочника - "зуйка" подростка, наживлявшего крючки. Главным орудием лова трески был ярус- гигантский перемет из пеньковой бечевы длиной до 12 километров. Вдоль яруса, через каждые три метра, прикрепляли оростяги - тонкие крученые бечевки, к которым привязывали крючки с наживкой. На двенадцатикилометровом ярусе было более 3 тысяч крючков. Ярус вытягивался между кубасами- большими закрепленными на якорях поплавками и поддерживался такими же поплавками по всей длине. Поставленный на кубасы ярус, при хорошей погоде, снимался через 6 часов. Но часто ловля была неудачной: то непогода не даст поднять снасть, то шквал сорвет со стоянки шняку, то акулы сожрут часть улова или перепутают ярус.

На берегу рыбу разделывали и присаливали. На трудный и опасный тресковый промысел нередко уходили до пяти сотен человек.

В 1809 году Териберское становище подверглось разбойничьему нападению английских военных кораблей. Ощетинившись пушками, они стояли вблизи Кильдина, посылая к стойбищам и поселениям катера с вооруженными десантами. Все, что нельзя было взять с собой, англичане топили и жгли. В Териберке было сожжено несколько домов, сгорела груженная рыбой ладья.

По поводу этого пиратского налета Федор Литке, посетивший в 1823 году Териберку на бриге "Новая Земля", писал: "...Все эти наездничества производились военными судами первой мореходной державы - державы, славящейся наибольшим просвещением, правомыслием и человеколюбием! Кто бы мог это подумать? По принятым правам народным, взять имущество неприятельское позволительно: это всеми почитается добрым призом и неоспоримою собственностью взявшего; но сжечь, разорить, без цели и намерения, скудный приют мирных безоружных рыбаков есть подвиг, которым погнушался бы и норманн IX века..."

Устье Териберского фиорда не раз видело дымы неприятельских кораблей. В годы Отечественной войны фашистские рейдеры проникали в прибрежные воды Баренцева моря...

На бетонной площадке среди голых скал у выхода из фиорда и сейчас стоит батарея корабельных орудий. Их жерла по-прежнему направлены в открытый океан. Ржавчина тронула броню щитов, сковала тяжелые шестерни поворотных механизмов. Порывы ветра врываются в пустые пороховые погреба. А на отвесной скале - имена тех, кто в жестокие военные годы стоял на страже заполярных рубежей Родины.

Теперь в Териберке большой рыболовецкий колхоз с собственным моторным флотом, рыбоконсервным заводом и судоремонтной мастерской. Существенную отрасль производства составляет и добыча водорослей. Вдоль берега, под высокими навесами, мы видели множество связанных в пучки сушившихся стеблей ламинарий.

В последние годы добыча морской капусты в Баренцевом море увеличивается. Ламинарию здесь в основном добывают Драгированием или собирают из штормовых выбросов. Драга - канза состоит из длинного - в 3-5 метров - шеста, на конце которого находится мутовка из березовых прутьев. Канзу вращают в зарослях ламинарий, наматывая водоросли на мутовку, и поднимают от 5 до 15 килограммов водорослей. Опытный дражировщик добывает в день до двух тонн ламинарий. После высушивания водоросли прессуют и упаковывают в тюки.

Кроме ламинарий, в Териберской губе добываются и прибрежные бурые водоросли - фукусы, используемые в медицине. Фукусовые водоросли растут в зоне прилива и отлива. Добывают их серпами, косами-стойками, а в последнее время и специальными подводными косилками. Один человек за четыре часа работы накашивает 600-800 килограммов этих водорослей.

В Териберке нет геологической службы, и, чтобы заполучить крышу над головой, пришлось отправиться к председателю колхоза. Он долго расспрашивал нас.

- Геологи, значит?

- Геологи.

- Работы ставить будете?

- Да, кое-что посмотрим.

- Канавы будете рыть?

- Нет, канав рыть не будем.

- А как же?

Я был в затруднении. С ходу посвятить председателя в теорию вопроса о происхождении фиордов казалось неуместным.

- Да так вот, выполним отдельные маршруты, используя! аэрофотоснимки. - И я расстегнул полевую сумку, аэрофотоснимок произвел на него впечатление.

- Вот же тоня, вот молочная ферма, а тут и правление, -- радовался он, будто изображение на снимке было не результатом механической работы фотоаппарата, а выполнялось наблюдателем, рисовавшим бухту с высоты птичьего полета.

Конкретные принадлежности моей работы расположили председателя в нашу пользу, и он направил нас в порт - на базу междурейсового отдыха. Спустя час мы оказались в обстановке давно забытого комфорта: нам была выделена отдельная комната с тремя кроватями, застланными настоящими простынями и одеялами, с просторным столом и традиционным пузатым графином на нем.

Попытка передать ужас безуспеш на потому,
что этот ужас приду ман потом, пережит в воспоминании.
В минуту опасности ужас не вонпикает.
Антуан де Сект-Экзюпери

Прежде чем попасть в вершину Териберского фиорда, надо было переплыть на его противоположный - правый - берег. Сделать это было нетрудно. Между портом и поселком колхоза постоянно курсировал небольшой моторный катер, в просторечии - дора. Не успели мы расположиться на его открытой палубе, как старенький мотор затарахтел и катерок, подпрыгивая на волне, быстро побежал вперед.

Когда дора подошла к причалу, Борис первым выпрыгнул на берег. На широкой песчаной полосе, упиравшейся в подножие скалистого обрыва, он пришел в восторг.

Неуклюже подпрыгивая и всплескивая руками, он с комическим пафосом восклицал:

- Норвегия! Швейцария!

Действительно, открывающийся отсюда вид был красив. Каменные стены фиорда поднимались на высоту многих десятков метров и, казалось, на такую же глубину уходили в воду. Дикость пейзажа нарушалась лишь несколькими рыбацкими лодками, спокойно скользившими по воде. Но самая изумительная картина открылась нам, когда, пройдя несколько километров вдоль берега и перейдя мелководную речушку Мучку, мы оказались близ места впадения реки Териберки в Териберскую губу. Мы буквально замерли при виде открывшегося нам зрелища - шумящего, пенящегося водопада. Он казался непрерывно рушащейся стеной жемчуга. Масса воды падала с возвышенной ступени и, мгновенно превратившись из голубой в непрозрачно-белую, огромной струей клокотала у самых ног, образуя клубящуюся лавину. Коля, рискуя сорваться в поток, то и дело склонялся над пенящейся водой, выискивая все новые и новые композиции и беспрерывно щелкая затвором фотоаппарата.

...Спустя час мы расположились на небольшом холмике и вершине фиорда. За нами, в тучах брызг, поднятых водопадом, висел высокий полукруг радуги. Мы следили за тем, как рыбаки ставили сети для ловли лосося. Их фигуры, едва видимые за дальностью, то поднимались, то опускались над бортом лодки. Кто-то из нас обернулся назад и невольно вскрикнул: наш маленький холмик превратился в остров. Там, где мы совсем недавно поднимались по груде валунов к его вершине, лежала широкая полоса воды. Почти бегом поспешили назад - начинался прилив. Местами вода доходила нам до пояса, а впереди еще предстояло перебраться через русло неглубокой речки. Однако неглубокой она была несколько часов назад. Сейчас мы шли по грудь в воде, подняв высоко в руках полевые сумки и боясь оступиться на скользких камнях. Наконец, выбравшись к подножию скалистого обрыва, обрамлявшего берег фиорда, наскоро выжав одежду и вылив воду из сапог, поспешили к селению, Тропа здесь была хорошо натоптана.

Внезапно мы увидели то, чего уже давно опасались в глубине души: тропинка, нырнув под скалу, обрывалась в воде. Коля обследовал окрестность, но результат этой рекогносцировки был неутешительным: единственный оставшийся нам путь - это подъем по отвесному обрыву на склон скалистой гряды.

Медленно, ощупывая взглядом и руками каждый самый незначительный уступ, начали подъем. Приникнув телом к шероховатой поверхности гранита, цепляясь руками за корни мелкого кустарника и отыскивая ногами мелкие неровности, шаг за шагом поднимались вверх. Временами казалось, что продолжать подъем невозможно, но вернуться назад было нельзя, и глаза выискивали справа и слева новые выступы, на которые можно было бы поставить ногу.

В одном месте путь преградил нависший сверху каменный карниз. Чтобы перебраться через него, надо было, уцепившись за край, сильно откинуться назад, а затем перебросить тело. Перекинувшись, я почувствовал, что, не найдя опоры, руки скользят по гладкой поверхности камня. Я замер. Я не мог бы в точности сказать, сколько времени это продолжалось - минуту, час. Помню лишь - на уровне моих глаз к небу поднималась желтоватая былинка. Она казалась огромной, и ее вершина выпукло проецировалась на фоне белых плывших в небе облаков.

Каким-то чудом, лежа на животе и повиснув ногами над пропастью, мне удалось сохранить равновесие. Затем, перевалившись на бок, лечь на широкую каменную ступень. Теперь меня слегка поташнивало. При взгляде вниз - туда, где в сотне метров под нами между острыми выступами скал кипели волны, - начинали слабеть руки. Перед глазами стояла пятнистая голубизна. Я не знал - было ли то небо или голубая поверхность моря. Отдохнув немного, мы снова поползли наверх, пока, преодолев еще несколько ступеней, не оказались на пологой вершине и не отыскали тропу, которая привела нас к поселку.

Не забуду их воду синюю,
Не забуду, как в отдалении
За "Воровским" со льдин дрейфующих
Долго-долго следили тюлени.
Юхан Смуул

Яркая афиша на здании портопункта в Териберке сообщала, что два раза в неделю, по пути из Архангельска в Мурманск, сюда заходит теплоход "Вацлав Воровский". К услугам пассажиров, говорилось в ней, имеются не только комфортабельные каюты, но и музыкальные и шахматные салоны, салоны дли танцев и рестораны. Одним словом, и Борису, и Коле, и мне сразу стало ясно, что никакого другого пути из Териберки, кроме как на "Воровском", у нас нет.

На следующие сутки, в три часа ночи, мы спустились к пристани. Здесь застали почти всех жителей поселка, приход "Воровского" - немаловажное событие в его жизни. На той же самой доре, что несколько дней назад перевозила нас на правый берег фиорда, перебрались на теплоход. Постепенно увеличивая скорость, "Вацлав Воровский" вышел в устье фиорда, а затем повернул в открытый океан. Острый нос корабля рассекал волны, и в рассеянном свете ночи, уже с трудом различимый в деталях, плыл скалистый берег.

Салоны корабли были пусты. Несмотря на холод, мы решили остаться на палубе, чтобы не потерять и часа этой первой и, быть может, последней для нас ночи в водах Северного Ледовитого океана. Скоро на западе, отделенный от материка еле видимым просветом узкого пролива, открылся остров Кильдин. Огромный, гладкий и округлый, он напоминал спину кашалота, готового нырнуть в глубину. Некогда на утлой дабе к берегам этого острова выходил на промысел архангельский помор Василий Ломоносов с малолетним сыном Михайлой.

Спустя годы, мучимый бессонницей, меряя широкими шагами тонущие в призрачном свете петербургской белой ночи линии Васильевского острова, профессор Петербургской академии наук не раз возвращался мыслью к этим диким берегам, к просторным водам, коим должно стать источником благоденствия России. Стоит только проникнуть умом в сущность тамошней натуры да не пожалеть труда, и Студеное море принесет русским людям не последнюю прибыль... Но долго, непростительно долго богатства русского Севера оставались недоступными. На рапорте о возможности ведения хозяйства на Мурмане архангельский губернатор написал: "Там могут жить два петуха и три курицы, пусть там селятся шведы и норвежцы, если им так хочется".. А между тем шкиперы норвежских и английских промысловых судов все чаще направляли свои корабли к берегам Мурмана. Англичане, например, в 1908 году сделали в Баренцевом море шесть, а в 1912 году более двухсот рейсов и добыли за год сто тысяч центнеров рыбы.

Баренцево море стало ареной не только рыбного, но и китового промысла. В его водах велась охота на полосатиков и синих китов, некоторые из них достигали в длину тридцати пяти метров. Правда, на западе полуострова, в губах Ара и Ура, работали специальные заводы "Товарищества китоловства на Мурмане", ежегодно добывая до 50 голов. Заводы обрабатывали китовый ус, вытапливали жир, прессовали гуано, служившее кормом скоту или удобрением и продававшееся в Германию,. Францию н Голландию. Но к концу прошлого столетия киты были совершенно истреблены норвежскими китобоями, применявшими для охоты на них не гарпуны, а огнестрельные заряды. Особенно "прославился" хозяйничавший в русских водах норвежец Свен Фойн, убивавший в течение года до сотни китов. Оказались совершенно истребленными и полярные акулы, о которых некогда сообщалось в "Архангельских губернских ведомостях", что "одна удачная ночь акульего лова может дать до 300 пудов "максы" - акульей печени". В 1867 году между Кильдином и Кольским фиордом акул было столько, что на них даже не осмеливались охотиться: они ударяли толстыми носами в борта лодок, пожирали друг друга и наводили страх своими огромными тупо глядящими глазами. А в казенном Петербурге, среди "специалистов по колонизации Севера", продолжало бытовать мнение о том, что воды северных морей безжизненны, что проникающие сюда воды Гольфстрима не оказывают серьезного влияния на жизнь немногочисленных организмов, обитающих в глубинных слоях моря. С такими суждениями столкнулся магистр зоологии Николай Михайлович Книпович, человек, которого В. И. Ленин впоследствии назвал "научной силой первого ранга", ученый, наметивший себе большую цель: изучить естественные богатства Баренцева моря и определить возможности их эксплуатации. В 1899 году он предпринял первую научно-промысловую экспедицию, осуществившую обширный цикл океанографических иен следований. Н. М. Книпович установил, что промысловые рыбы собираются там, где проходят ветви теплого течения. Проследив распространение вод Гольфстрима в Баренцевом море, он пришел к выводу, что "добрая треть моря населена треской и пикшей". Идеи Книповича и сейчас составляют научную основу рыбного промысла в водах Баренцева моря. В последние десятилетия удалось существенно уточнить картину распределения теплых и холодных масс в водах Баренцева моря. Оказалось, что ежегодно Гольфстрим приносит сюда около 50 тысяч кубических километров теплых вод. Вместе с их струями из Атлантики в Баренцево море заносятся планктон, личинки и молодь рыб. Придонные массы воды отличаются повышенным содержанием питательных веществ: солей, кремния, фосфора и азота. Поднимаясь к поверхности, они обогащают вышележащие слои воды, которые, в свою очередь, поглощают из атмосферы кислород и углекислоту. Поэтому здесь развиваются многочисленные одноклеточные -водоросли и мелкие организмы, составляющие пищу промысловых рыб. Зимой, когда поверхностные слои воды сильно охлаждаются, их обитатели опускаются в придонные слои, сохраняющие достаточно тепла. Особенно благоприятными для обитания морских организмов оказываются склоны подводных возвышенностей - банок, на которых происходит завихрение теплых струй воды. Здесь же накапливается сестон - отмершие растения и мелкие животные. Чтобы поживиться обильной пищей, в эти узкие зоны собираются рыбы различных пород: сельдь .и треска, камбала и зубатка, морской окунь и мойва. Сейчас, превращенные за годы Советской власти в индустриальную отрасль хозяйства, рыбные промыслы Мурмана дают стране до семи миллионов тонн рыбы. Из них в отдельные годы на Баренцево море падает полтора миллиона тонн. Если разделить эту цифру на площадь моря - 1360 тысяч квадратных километров, - окажется, что с одного квадратного километра снимается "урожай" рыбы в десять с лишним центнеров....Наутро, когда "Боровский" шел в водах Кольского залива, нам встретился караван траулеров, идущий на промысел в океан. Стоя на палубе, мы следили за его дымами, таявшими в чистом небе.

ЗЕМЛЯ ЛЕГЕНД

Если спросите, откуда
эти сказки и легенды, Я скажу вам, я отвечу.
Генри Лонгфелло

Каневка - небольшой поселок на левом берегу Поноя. Быстрая речка Юконьга делит его пополам. На правом берегу ее - два десятка свежесрубленных домов. Это совхоз. На левом - десяток старых темных изб. Это - поселок Каневка. В ближнем к реке доме живет его основатель Василий Федорович Канев. Он появился в этих местах после первой мировой войны.

Когда я попал в Каневку, встретившие меня ребята потребовали:

- Скорее пошли в Ваш дом.

Покуда мы добирались до поселка, мне объяснили, что здесь, в Каневке, есть какой-то особый "мой" дом. Наконец, мы остановились перед небольшой избушкой, упиравшейся в изгородь оленьего кораля. Когда я взглянул вверх, раздался дружный смех - по всему фасаду избушки была выжжена крупная надпись: "Кошкин дом".

Вот оно в чем дело! Оказывается, два или три года назад здесь останавливалась геолог Кошкина, и в память об этом событии дом получил свое постоянное имя.

Теперь, когда наш завхоз приехал в Каневку, чтобы арендовать дома для экспедиции, он сразу же наметил этот дом для жилья именно мне...

В сравнении с другими частями полуострова, где природа не отличается щедростью, зеленые, поросшие соснами холмы, на которых расположен поселок, очень живописны. И сам каневский совхоз - три ряда новеньких желтоватых деревянных домиков - красив и крепок, как молодой гриб.

С жителями поселка у нас сразу сложились самые добрые отношения, и скоро мы стали постоянными гостями в их домах.

Население Каневки - преимущественно оленеводы-саамы. В наши дни саамская старина стала предметом изучения специалистов-этнографов. Однако в жизненном укладе саамов много любопытных черт, знакомство с которыми интересно каждому. Поэтому и хочется рассказать о жизни саамов в прошлом более подробно.

Ранние сведения о саамах - "лопи" - говорят о том, что этот народ некогда был поистине полудиким. В соловецкой рукописной книге "Сад спасения" о них говорилось: "Древле была сии вышеречении родове, яко зверие дивие живуще в пустынях, в расселинах каменных, не имущие ни храма, ни иного потребного к жительству человеческому; но токмо животными питахуся зверьями и птицами и морскими рыбами, одежа же - кожа оленей тем бяше".

Саамы вели полукочевой образ жизни. В тупах (саамская изба) на зимних погостах они жили обычно с января по май.. Весной разъезжались по Поною, Варзуге и Стрельне на рыбную ловлю. Летом перебирались в становища на Поное, жили в вежах или шалашах из жердей, покрытых берестой и дерном. В конце лета - новое путешествие к богатым рыбой озерам или; на охоту. Переходы совершались зимой на запряженных в сани: оленях, а летом - на лодках и пешком. Оленей саамы имели немного, держали их в коралях вблизи погоста, а летом отпускали на волю.

Будучи на Кольском полуострове, М. М Пришвин писал: "Общее мнение местных людей, что этот народ вырождается, вымирает... Где-то я читал, что лопари должны исчезнуть с лица земли бесследно, что их жалкую жизнь не возьмется воспеть ни один поэт, что "последний из могикан" невозможен в Лапландии. И так странно думать, что вот почти на краю света эти забытые всем миром люди могут смеяться таким невинным, детским смехом. Непременно государственным людям нужно позаботиться об охране кочующего народа. И пусть потом, когда люди в городах разучатся смеяться, кочующие люди их станут учить".

В древних саамских погостах мне не раз приходилось видеть небольшие деревянные срубы, установленные на четырех пнях. Замшелые, потемневшие от времени, эти постройки сразу воскрешали в памяти обиталище "Бабы-Яги" - "избушку на курьих ножках". И в невысоких саамских избах - тот же отпечаток давности, возрождающий легкий страх, зароненный много лет назад страшными дедовскими сказками. Нет-нет да и взглянет на тебя пустыми глазами пришедший из этих сказок звериный череп, зачем-то насаженный на высокий деревянный шест. Или в избе неожиданно зашуршит над головой неведомо для чего сделанный пук черных вороньих перьев, подвешенный на шнуре к потолку... Спросишь у старухи-саамки:

- Что это такое? Она отведет глаза:

- Так, баловство...

В прошлом саамы - глубокие язычники. У них существовал культ множества богов, среди которых был и бог солнца. Солнечное же тепло, по представлениям лапландцев, ниспосылалось дочерью его Сала-Ниейддой. Почитались также бог грома Айя, бог охоты Сторюнкаре. В лесах властвовал лесной дух Мец-хозяин, а под землей обитали мрачные божества, враждебные людям. Идолы, изображавшие лапландских богов изготовлялись из березы или из камня. Они устанавливались в капищах за тупами. Там, перед фигурой идола, в жертву ему закалывали животных, а самого идола мазали их жиром и кровью.

Особое место у саамов занимало поклонение сеидам - неровным угловатым камням, в которые якобы после смерти переселялись души сородичей.

Общались с духами усопших, с духами, населявшими землю, воду и воздух, лапландские шаманы-нойды. Во время камлания шаман появлялся с бубном, в одежде с цепью и поясом. На правой руке у него бывали надеты латунные кольца. На бубне обязательно изображалась эмблема солнца в виде четырехугольника, от углов которого во все стороны шли нити, символизирующие солнечные лучи.

Обряды саамских шаманов были широко известны в Европе. Классический шаман - это именно лапландский шаман. Его могущество описывается в "Калевале":

Запоет тебя лапландец,
Заклянет тебя турьянец (*Норвежец),
По уста положит в угли,
В пламя голову и плечи,
В золу жаркую всю руку
На каменьях раскаленных.

В 1584 году Иван Грозный призвал колдунов-лопарей, чтобы истолковать значение вновь появившейся кометы. После убийства Лжедмитрия на Руси разнесся слух, что земля не принимает его тела, и некоторые утверждали, что "Гришка был колдун, выучившийся этому искусству у лапландцев: когда они дадут себя убить, могут и воскресить себя. И он выучился этому дьявольскому искусству". Отголоски этой славы лапландцев - чародеев и ведунов - находим даже у Шекспира, в "Комедии ошибок":

...Не сомневаюсь я,
Что это все проделки чародейства,
Что много здесь лапландских колдунов.

Когда в XVI веке при устье Печенги иноком Трифоном был основан Печенгский монастырь, саамы были причислены к православной церкви. На деле это причисление было чисто номинальным. Перед началом охоты саамы по-прежнему шли к своим капищам. Только к многочисленным прежним богам прибавился один. Да и сами собравшиеся с разных концов Руси печенгские иноки не проявляли особого интереса к 'Миссионерской деятельности.

В писцовых книгах того времени не раз упоминается о неправедности печенгских монахов. Так, например, про некоего монаха Илью-кузнеца говорилось, что он "живет житье совершенно пьянственное и монастырские избытки, где что можно, похищает воровски, а и постригся-де он в иночество от беды, которая причинилась ему от воровства". Не лучше характеризуются и другие печенгские миссионеры: "хмельного питья держится не вмале", "житье живет своевольное... и пьянственного житья держится не вмале... за ним есть и монастырские казны в похищении не мало", "житье живет совершенно пьянственное, мало и с кабака сходит" и т. д.

Не удивительно, что христианство и привилось среди саамов своеобразно. Как рассказывает известный историк и этнограф Н. Харузин, зачастую божества у лопарей оставались теми же, а обряд жертвоприношения заменялся выпивкой "за такого-то боженьку".

Сейчас быт саамов целиком изменился: они живут в поселках с постоянным медицинским обслуживанием и начальными школами. После окончания начальной школы дети учатся в Ловозере в школе-интернате. Это целый городок, в котором, кроме учебных классов и хорошо оборудованных общежитий, есть учебные мастерские, библиотека, опытные садово-огородные: участки.

Ночь отменена, а Земля опять
Ясна, как морской приказ.
Николай Тихонов

Из Каневки мы должны были пройти в верховья реки Лебяжьей, туда, где, по нашим предположениям, многочисленные речки и ручьи вскрыли толщи сравнительно молодых пород, прорывающих древние гнейсы. Чтобы добраться до устья Лебяжьей, надо было километров на восемьдесят подняться вверх по Поною - самой большой и порожистой реке полуострова. Поной I берет начало на западных отрогах Кейв и на протяжении более ] двухсот километров течет по заболоченной, покрытой редким лесом равнине. В среднем и нижнем течении, где долина реки глубоко врезается в кристаллические породы, падение Поноя резко усиливается: местами река бешено мчится в теснинах отвесных скал, образуя многочисленные пороги и перекаты. В нижнем течении Поноя известно восемь крупных порогов, из которых самый знаменитый - Большой Бревянный, расположенный в 24 километрах от места впадения реки в горло Белого моря. На протяжении двух километров вода здесь падает на 11 метров. Дважды мне пришлось видеть Большой Бревянный порог с самолета. Сверху, на фоне сравнительно ровного плато, занятого тундрой, вода в Поное кажется коричневой. Там же, где в русле начинают громоздиться каменные глыбы, видна лишь белая пена. Долина Поноя делает крутой поворот, и стремительно несущийся поток воды с бешеной силой ударяется в гранитную стену, в щепу разбивая об нее бревна; отсюда и название порога - Большой Бревянный.

По запасам воды и потенциальной мощности Поной относится к самым крупным источникам гидроэнергии на Кольском полуострове. Экспедицией Ленгидропроекта в нижнем течении реки уже завершена подготовка к строительству мощной Понойской ГЭС, которая даст электроэнергию в северные районы полуострова.

Об этом мы узнали от Анатолия Васильевича Савлакова - начальника гидрологической партии, исследующей режим реки выше проектируемой плотины. Вместе с нами он собирался подняться вверх по реке, чтобы, как он говорил, "пощупать шивера" - обследовать кочующие мели на перекатах в среднем течении реки.

Анатолий Васильевич - знаток Кольских рек и рассказывает о них так, словно о людях. У каждой реки свой характер, свой облик, своя жизнь. Некоторые реки полуострова дарили людям жемчуг. Да, жемчуг, с которым связано представление о тропических морях и экзотических странах. Еще два-три десятка лет назад во многих здешних селениях можно было увидеть переходившие из поколения в поколение кокошники, украшенные нитками жемчуга. На Мурмане существовал жемчужный промысел, а на берегах некоторых рек - Умбы, Варзуги, Муны - не заросли еще большие холмики из сваленных здесь раковин-жемчужниц, добытых артелями искателей жемчуга...

На трех лодках, груженных палатками, продуктами и походным снаряжением, мы двинулись вверх по течению реки. Намечая наш маршрут по карте, мы знали, что впереди лежит большой участок, где нет ни порогов, ни крупных перекатов. Поэтому, чтобы сберечь время, решили продолжать путь и ночью. Правда, ночь для этого времени года на Кольском полуострове - понятие условное. В полночь перед нами в облаках тумана плыл малиновый диск солнца. С каждым часом туман сгущался сильнее и сильнее. За сплошной его пеленой мы уже не видели шедших позади лодок, только изредка доносился глухой стук их моторов.

Под утро, когда туман исчез и солнце поднялось выше, в его лучах Попой был особенно красив.

На левом берегу реки поднимались отвесные серые скалы. Подножия их были причудливо источены быстрыми водами: на уровне человеческого роста были видны глубокие каменные ниши, сглаженные по краям расселины и ячеи, просверленные скопившейся там речной галькой.

На правом - низком - берегу над желтым песчаным откосом с бесчисленными отверстиями - гнездами ласточек-береговушек протянулось огромное болото, покрытое частой порослью карликовой березки.

Последний отрезок пути оказался непрерывной цепью перекатов на протяжении двух десятков километров. Мы то и дело выбирались из лодок и, взявшись за борта, толкали их. В это время Анатолий Васильевич со своими помощниками, вооружившись длинным маркированным красными полосами шестом, измерял глубины на поперечном профиле реки и наносил результаты измерений на план. Как он говорил, картина размещения шиверов со времени съемки, сделанной им месяц назад, резко изменилась: за это время они как бы "сползли" вниз по течению на несколько сот метров.

Наконец первая из шедших в караване лодок ткнулась носом в поросший высокой травой песчаный склон. Анатолий Васильевич выпрыгнул на берег, чтобы выбрать место для стоянки. Волоча лодки за носовые канаты, мы завели их в одну из узких проток, на которые разбивалась Лебяжья в своем устье. Отсюда отряд Савлакова должен был подниматься выше по Поною - к Ивановским болотам, а нам предстояло пройти километров тридцать вверх по долине Лебяжьей. Большую часть имущества мы сложили в шестиместную палатку, поставленную в тени высоких берез. Под вечер, когда стало прохладнее, решили двигаться дальше.

Отойдя от палатки на несколько шагов, Юрий неожиданно остановился. Оказалось, на тропе он разглядел свежие широкие следы росомахи.

Это - один из самых опасных хищников в здешних лесах. При своих небольших размерах (вес росомахи 15-16 килограммов) этот зверь отличается большой силой. У росомахи короткие широкие лапы с огромными когтями. Обычно таежная хищница охотится за одиночными лосями и оленями. За одну ночь росомаха может преодолеть многие десятки .километров. Если животное слабое, росомаха, догнав, легко убивает его. Иногда же она поджидает добычу, сидя на дереве.

Чтобы отпугнуть бродящего поблизости зверя, мы сделали несколько выстрелов, а стреляные гильзы разбросали вокруг: запах пороха не даст росомахе подойти близко. Полы палатки плотно застегнули.

Однажды нам уже пришлось близко познакомиться с этим хищником. Дело было так. Под вечер в лагерь прибежал Вадим Будько. Еле отдышавшись, торопливо проговорил: "Росомаха в ущелье, ушла о осыпь, под камни..." Дважды повторять не пришлось. Коля с ружьем, мы двое с пистолетами и Юрий, вооруженный только охотничьим азартом, почти бегом бросились в узкую теснину, у выхода из которой был разбит лагерь. Там, где дно ущелья перекрывала образованная крупными глыбами осыпь, Вадим остановился: пришли. Поднявшись по нагромождению гранитных глыб, пустоты между которыми уходили куда-то вниз, мы попытались обнаружить зверя. Скоро из-под камней послышалось рычание. По "голосу" Юрий узнал росомаху.

Сначала мы решили выкурить зверя огнем. Но пламя так быстро охватило склон долины, что мы едва успели остановить его. Тогда мы вырубили длинную березовую жердь и, просунув ее в расселину, стали дразнить росомаху. Она тотчас с рычанием уцепилась за конец жерди, а мы начали медленно подтягивать жердь к себе. И когда оскаленная морда зверя уже показалась из темноты, ударил выстрел. Это Вадим, просунув руку с пистолетом в расселину, почти в упор застрелил росомаху. Нам пришлось немало поработать, расширяя отверстие среди камней настолько, чтобы достать тело зверя. Перевязав ее задние лапы ремнем и просунув под него березовый шест, мы понесли наш трофей в лагерь...

Наутро мы уже спокойно продолжали путь, держась края высокого обрыва.

Тропа то вилась между деревьев, и мы шли под шатром высоких крон, то выходила на самую кромку обрыва, и тогда справа от нас, за рекой, были видны просторы пойменных лугов, а еще дальше - заросли березняка. Сначала жарко светило солнце, и воздух был напоен душистыми запахами лесных трав. Однако вскоре горизонт затянуло облаками. На землю упали редкие капли дождя.

Можно дома за наем сидеть,
Можно пить из далеких колодцев,..
Вадим Шефнер

Тропа вела чистым сосновым бором, и уже через несколько сотен метров пути я вспугнул из-под ног глухаря. Крупная черная птица, взлетев, ошеломила нас треском крыльев. Взяв ружье наизготовку, Юрий пошел впереди.

Несмотря на начавшийся дождь, идти было сравнительно легко. Первый десяток километров мы прошли, останавливаясь только на короткие перекуры, и теперь, готовясь сделать большой .привал, вглядывались в открывавшиеся нам после каждого поворота изгибы русла. Совершенно неожиданно за одним из поворотов сквозь легкую пелену дождя мы увидели почти скрытую в кустарнике бревенчатую стену небольшой избы. О, эти лесные избушки, возведенные неведомой доброй рукой в бесконечном просторе тундры! Сколько раз становились они неожиданным и надежным приютом на нашем пути! Внутри они неказисты: четыре закопченные бревенчатые стены, щели в которых кое-как законопачены ягелем; небольшое оконце с мутным стеклом; неровный дощатый потолок, темный от выступившей на нем смолы и осевшей сажи; покривившийся пол. В углу - сложенная из каменных плит, обмазанная глиной грубая печурка.

Но когда льет не останавливаясь холодный дождь, когда промокшая и жесткая от воды одежда уже не согревает, а еще больше холодит тело, когда впереди еще неведомо сколько километров пути, - встречу с такой избушкой я не могу назвать иначе, как старым слоном "благословенная".

Когда дрова в печке охватило пламя, керосиновая лампа осветила помещение, а на плите закипел котел с нехитрым варевом - изменился не только облик избушки, изменился весь мир. Мы поели, высушили одежду и, разостлав на полу оленьи шкуры и чехлы от спальных мешков, устроились на ночлег. За дверью стонал ветер, шумели кроны деревьев. В этот час избушка казалась нам теплым волшебным островом среди бесконечного океана холода и мглы.

Утром солнечные блики играли на мокрой листве кустарника, вспыхивали на небольших лужицах среди высоких прибрежных трав. Наскоро одевшись и подхватив спасть, Юрий пошел рыбачить.

Спустя несколько минут, в качестве болельщика, отправился и я.

Хариусов ловили на торпедку - подобие игрушечных деревянных санок, которые заводятся на быстрину и тянутся на шнуре вверх по течению. К шнуру на равных расстояниях прикрепляется десяток кусков лески с крючками, на которые насаживаются "мухи" из тряпок и волоса. После двух часов ходьбы с такой торпедкой ребята возвращались с целым тазом хариусов. Иногда за хариусом ходили с удочкой. Было бесконечно увлекательно подобраться к небольшому плесу, заглянуть в его прозрачную воду и разглядеть на золотисто-коричневом фоне песчаного дна серые тела рыб. Две, три, пять... Крючок с приманкой повисает в толще воды. Вот одна из рыб осторожно трогает приманку своим острым носом и, встревоженная чем-то, уходит в сторону. Другая, более доверчивая, стремительно кидается на муху. Рывок - и серебристый хариус бьется в прибрежной траве. Вернувшись, мы застали перед избушкой жарко пылающий костер. Хариусов жарили по-лопарски: чистили, посыпали солью и насаживали их хвостами на палочки. Палочки наклонно вбивали в землю около костра, так чтобы рыба была ближе к огню. Время от времени палочки поворачивали, обжаривая ее со всех агорой.

Когда мы снова взвалили на плечи рюкзаки, идти стало труднее - не столько из-за жары, сколько из-за того, что покрытая лесом холмистая местность сменилась заболоченной равниной с лабиринтом окруженных полосой березового леса узких, но глубоких ручьев. Стоя на зыбкой торфяной подушке у края воды, было видно, что глубина потоков не менее полутора метров. Приходилось искать узкие места, где, перебросив рюкзаки и цепляясь за прибрежный кустарник, можно было перескочить через ручей.

К полудню мы были уже сильно вымотаны трудной дорогой: чаще останавливались на сухих местах, затягивали перекуры. А дорога становилась все трудней. Солнце припекало. Густая поросль ерника сменилась широкими пространствами болот. Чтобы обойти их, делали солидные крюки. Там, где на карте наш путь исчислялся какими-нибудь пятью километрами, - петляя, проходили не менее десяти.

Во время одного такого обхода Юра Михайлов, оступившись, провалился в трясину. Стащив с его плеч рюкзак, я помог ему выбраться на сухое место.

Следующим был я. Чувствуя, что ухожу в холодную болотную жижу, 'распластался на поверхности. Перевалившись на бок, попытался выбраться ,из воды, но тяжелый рюкзак сковывал движения. Нащупав коленом в воде корягу, оперся на нее и выкарабкался на более мелкое место. Дотянулся рукой до ствола березки, уцепился за него и, черпая сапогами черную от торфа воду, вылез на кочковатый островок.

Каждое такое приключение отнимало немало времени. Надо было раздеваться, выжимать промокшую насквозь одежду, выливать воду из сапог, наскоро застирывать и перематывать портянки.

Особенно измоталась Маша. Кое-как добредя до намеченного заранее места - высокой кочки или сухого ствола тонкой сосенки, - валилась с ног. Лежа во влажном мху, обирала черневшие вокруг ягоды, чтобы хоть немного утолить жажду.

Когда Маша поступала на геологический факультет, ленинградская тетушка выговаривала ей:

- Не для девочек эта работа. Где же тебе там следить за собой? Ни причесаться, ни помыться...

А Маша, загорелая "спортивная" Маша, была тогда в своих мыслях где-то далеко, и тетины наставления были ей вовсе ни к чему.

Только к полуночи, изнуренные переходом, мы достигли глубокого ущелья, как бы разрезавшего на две половины поросшую еловым лесом каменистую гряду. Оно и было конечным пунктом нашего похода.

Когда опустились сумерки и языки огня осветили нависшую над нами черную, как чугун, стену ущелья, мы расселись у костра. Утомление было так велико, что сон не шел. Все молчали, мысленно возвращаясь к эпизодам сегодняшнего перехода. Никто не спрашивал, зачем мы шли. Каждый знал - нет, не только романтика путешествия ведет его трудной дорогой. Ценой физического напряжения будут добыты малые крупицы знания. Быть может, каждая крупица так мала, что сама по себе ничего не стоит. Но вот прошло время, и в твоей копилке уже не одна, а десять, потом сотня таких крупинок. Они - как мозаика. Если умело разложить - возникнут полные большого смысла картины природы, понимание законов развития которой - драгоценная награда каждому отправившемуся в путь. И человек, идущий через болота в горы, - нет, не за своим собственным открытием, а в общем ряду открывателей, - такой человек счастлив еще и своей усталостью, и нелегкостью своего хлеба. Отсюда, из лагеря в верховьях Лебяжьей, в течение семи дней мы выходили в маршруты по всей восточной части бассейна реки. Оказалось, что проявление на аэрофотоснимках развитых здесь горных пород связано с гидрологическим режимом территории. Относительно древние породы, занимающие пониженное положение в рельефе, почти целиком заболочены. Прорывающие их более молодые образования участвуют в строении вытянутых узких возвышенностей. Здесь суше, поэтому распространены еловые и березовые леса. Различный характер ландшафта, сопровождающего эти два типа пород, предопределил и различия их фотоизображения, а следовательно, дал возможность нанести контур этих образований на геологические карты.

ТАМ, ГДЕ КОНЧАЮТСЯ ТРОПЫ

Поймай в этих водах, текущихпо шару, ту рыбу,
Которая спрятаться хочет подкамень,
В лесу застрели уходящего зверя-
Земля для тебя не скупится.
Эдуардас Межелайтис

Кейвская гряда - один из самых скудных, неприветливых и унылых уголков тундры, которые мне когда-либо приходилось видеть. Почти лишенные растительности пологие вершины небольших возвышенностей, разделенные широкими заболоченными низинами, открывают путь дующим здесь пронзительным ветрам. Особенно неуютно ночью. В неровном свете костра проступают мрачные контуры скал, уродливо изогнутые стволы корявого можжевельника. Недаром древние викинги называли эти земли Иотунгейм - страной ужасов природы и злого чародейства. Но безжизненный облик Кейвской гряды - лишь маска природы, за которой скрываются ее невиданные богатства.

Кейвы - одна из самых замечательных сокровищниц Кольского полуострова. Среди пластов, слагающих горную гряду, па сотни километров протянулся голубоватый горизонт кианитовых сланцев - руды на алюминий. Алюминиевая кладовая Кейв до сегодняшнего дня находится как бы под замком, ключом к которому является электричество. Для выплавки одной только тонны металла требуется 160 киловатт-часов электроэнергии. Поэтому разработка кианитов начнется только тогда, когда в Кейвы удастся протянуть высоковольтные линии от строящейся Понойской ГЭС.

В ближайшем будущем к электроснабжению этой части полуострова предполагается привлечь еще один источник энергии - тот, который основан на использовании "голубого угля" - энергии океанских приливов.

Включение в Кольскую энергосистему Лумбовской приливной электростанции, а также других станций, которые будут сооружены на востоке полуострова, создаст необходимый энергетический потенциал и откроет возможность промышленного использования кианитов. А пока Кейвы так же пустынны, как десять или сто лет тому назад. Лишь изредка различишь на горизонте движущиеся точки - оленье стадо - да увидишь в небе красный патрульный вертолет.

К югу от Кейвской гряды картина природы резко меняется. В ландшафте преобладают поросшие лесом возвышенности, нередко достигающие высоты настоящих гор. Здесь можно пройти десятки километров чистым сосновым бором, полным грибов и ягод.

Мы идем втроем - Вадим Будько, Шура и я. Идем в Кейвы, в лагерь одного из отрядов, работающих в дальней Песцовой тундре. Дорога еще радует нас теплой зеленью леса, ароматом нагретой сосновой смолы, чистотой ягельного ковра, расстилающегося под ногами. Вот среди деревьев мелькнули силуэты оленей. Несомненно, это дикие. Они мало отличаются от домашних оленей по внешнему виду, но необычайно пугливы и не подпускают человека близко.

Северные олени прекрасно приспособлены к суровым при- . родным условиям. Плотный теплый мех хорошо защищает их от стужи. Благодаря широким копытам с острым режущим краем олени не только прекрасно удерживаются на крутых склонах, но и легко раскапывают плотно слежавшийся снег в поисках ягеля - основной их пищи. При этом они раскапывают ямы до полуметра глубиной.

К началу нашего столетия дикие олени на Кольском полу- 1 острове были почти целиком истреблены. Теперь их стада ветре- : чаются только в двух районах: на востоке, к югу от Поноя - по Пурначу, Стрельне и Варзуге, и на западе - главным образом в Чуна- и Монче-тундре. В горных тундрах сохранилось около трех с половиной тысяч, а здесь, на востоке, - более двух с половиной тысяч животных.

Прячась в кустах, Вадим обходит стадо с подветренной стороны. Доносится выстрел. И когда мы с Шурой подходим к убитому оленю, Вадим уже перерезал ему горло, спустил кровь и начал свежевать зверя.

Вадим - страстный охотник. Каждый свободный час он колесит в окрестностях лагеря со своим "Симсоном", во время переходов вглядывается в следы зверей и беспрестанно рассказывает о своих охотничьих приключениях в Саянах или Средней Азии. Какое-то особое внутреннее напряжение овладевает им, сквозит в нем, едва заслышится в лесу осторожный шорох или в отдалении всплеснет крыльями птица. И, глядя на него в эти минуты, я вспоминаю: "Вот тут, только тут и происходит, наконец, то таинственное переселение меня за тысячелетие назад. Этот момент неуловим. Неизвестно, когда он наступит. Это мгнопение - будто сноп зеленого света, целый поток огромных исцеляющих сил. Пусть над нами, охотниками, смеются культурные люди, пусть она (охота. - Б. К.) им кажется невинной забавой. Но для меня это тайна, такая же, как вдохновение, творчество. Это переселение внутрь природы, внутрь того мира, о котором культурный человек стонет и плачет..."

Так, через Пришвина, я понял Вадима в охоте. Не знаю, верно ли. Прочтя эти строки, он сам оценит их.

Нагруженные оленьим мясом, мы вскоре вышли к лагерю отряда. Но стоило нам подойти к костру, как наша гордость исчезла. На огне в котле кипела похлебка... из оленины. Рядом Юра Михайлов, которого мы все называли Боцманом, жарил почки и печень оленя. Оказывается, здешние охотники тоже не теряли времени даром.

Юра Подольский, глядя куда-то в сторону, с наигранным безразличием сообщил:

- Медведи одолели.

Куски оленины застыли у нас в руках. Шутит? Оказывается, нет. Действительно, мишки, живущие в окрестных лесах, давали о себе знать уже несколько раз.

Первая встреча с медведем произошла, когда отряд Маши двигался по широкой долине ручья, стекающего с Кейвской гряды в Ель-реку. Глядя на склон долины, кто-то из коллекторов внезапно увидел зверя, стоявшего в каких-нибудь пятидесяти метрах. Очевидно, медведь давно почуял людей и сейчас, привстав и слегка опираясь о камни передними лапами, нюхал воздух. Зверь был очень крупный - ростом около двух метров. Медведь шумно и глубоко вздохнул, и его вздох донесся до остановившихся в нерешительности ребят.

Маша, следившая за маршрутом по аэроснимку, так и застыла, прижав ноготь к тому месту на снимке, где долина ручья была загромождена камнями. Потом отряд повернул в сторону и быстрым шагом продолжал путь. Не оглядываясь, не останавливаясь, шли около двух часов. Когда, наконец, сделали привал, ноготь Маши по-прежнему был прижат к тому месту на снимке, где долина ручья была загромождена камнями...

В другой раз, когда маленький полевой лагерь отряда Юры Подольского разместился в тесном каменистом ущелье невдалеке от горы Парусной, с медведем встретился Боцман. Ущелье, занятое долиной ручья, густо заросло темным еловым лесом. От тесно стоящих деревьев и поднимающихся по краям долины скал в лагере было всегда сумрачно. Уголок был типично "медвежьим". Поэтому, уходя в маршрут, геологи пожелали оставшемуся в лагере Боцману удачной медвежьей охоты. Кто мог знать, что через несколько часов охота действительно состоится, но в роли охотника окажется медведь!

Часа в три дня, когда Боцман начал готовить обед, в чаще леса, окружавшего лагерь, послышался треск сучьев. Решив, что это товарищи возвращаются из маршрута, Юрий окликнул их и даже сделал несколько шагов навстречу. И в этот момент из кустарника появилась широкая морда медведя. Поводя головой, зверь глядел на Юрия узкими глазками...

Одним взглядом Боцман оценил обстановку. Медведь примерно в тридцати метрах. Между ним и костром, около которого был Боцман, стояла высокая сухая ель. Несколько секунд - и, кинувшись в сторону зверя, Боцман оказался на дереве, метрах в шести от земли. Выше он забраться не мог: сухая тонкая вершина ели раскачивалась, готовая вот-вот обломиться.

Медведь подошел к дереву, поднял голову и, глядя на Боцмана, негромко рявкнул, а затем не спеша двинулся в чащу. Следя за зверем, Боцман повернулся вокруг ствола и задел сухой сук, который с треском обломился. Услышав этот звук, медведь вернулся, медленно сделал вокруг дерева широкий круг и снова скрылся в лесу.

Боцман обломал еще несколько сучков и только после этого осторожно слез с ели. Он тут же бросил в костер несколько стволов можжевельника.

Через несколько часов геологи вернулись в лагерь. Первое, на что они обратили внимание, был широкий лаз, прорубленный Боцманом в густых ветвях огромной ели, в тени которой стояла палатка. Теперь в случае появления зверя в течение нескольких секунд можно забраться на десятиметровую высоту.

Я больше не жалуюсь на порывы, дождя
Волшебство моего ремесла раскрывает передо мной мир...
Антуан де Септ-Экзюпери.

От вершины Вюнцпахка, поднимающейся над заболоченной поверхностью плато, Коля Радзевич повел нас к дальнему краю леса, который занимал весь восточный склон горного массива. Дорога была неприятной: то и дело надо было переходить глубокие лужи в понижениях между каменистыми грядами.

Различаются два типа болот - низинные и верховые. Первые образуются в результате зарастания водоемов и питаются, кроме дождей, грунтовыми и проточными водами. Вторые существуют только за счет атмосферного питания. После нескольких дней почти непрерывных дождей поверхность водораздела, по которой мы шли, еще не просохла и представляла типичный пример такого верхового болота. Особенно трудно было находить дорогу у самого края плато, там, где брали начало многочисленные ручьи, стекавшие в низину. Преодолев этот водяной барьер, мы вышли в долину небольшой реки. На берегу виднелись следы давнего лагеря: квадрат дерна, на котором когда-то стояла палатка, вкопанный в землю стол, а в глубокой яме - ржавая россыпь консервных банок.

- Островская стояла, - уверенно сказал Коля.

Действительно, кроме нее, здесь никто быть не мог. Нина Аркадьевна Островская - геолог, закончила год назад государственную съемку в бассейне Поноя. Она известна как талантливый исследователь недр. На Севере Нину Островскую знают и как поэта: она - автор нескольких сборников стихов, изданных в Петрозаводске.

...Через сумрачную чащу соснового леса, сверяя свой путь со стрелкой компаса, мы двигались до тех пор, пока прямо перед нами не поднялся крутой склон какой-то возвышенности.

Панорама, открывшаяся нам с ее вершины, напоминала сошедшее со страниц фантастического романа описание лунного кратера. Мы стояли на краю огромного обрыва, амфитеатром окружавшего глубокую долину, за которой поднималась куполообразная, раздвоенная в центре, горная возвышенность. Слева и справа склоны рассечены рядами горизонтальных трещин, поверхность которых образовала ступени, напоминающие скамьи античного цирка. Вода и ветер, веками работавшие над архитектурой этого необычайного сооружения, дополнили его облик фантастическими чертами: оглаженные скалы имели вид то округлых колонн, то громадных грибов, поднимавшихся из каменных осыпей. Поверхность гранитных стен украшали узоры ячей, высверленных песчинками, приносимыми ветром. В отдельных местах образовались громадные ниши, в которые было легко пойти, но дотянуться до их "потолка" можно было только ручкой геологического молотка.

Я вспомнил книгу шведского путешественника Свена Гедина "Большой каньон", где автор рассказывает о впечатлениях нескольких людей о пропасти Колорадо. Миллионер, пустившийся в путешествие, решив отвлечься от дел, восклицает:

- Дьявольский шрам!

Инфантильная девица из колледжа:

- О, как это мило

И, наконец, наивная философия ребенка, обратившего вопрошающий взор к отцу:

- Что здесь произошло?

А произошло здесь вот что. В отдаленном геологическом прошлом эта часть Кольского полуострова была занята морем. Под тяжестью осадков дно моря медленно прогибалось. Одновременно с этим на его поверхности возникали цепи вулканических островов - вершины подводных горных хребтов. В зонах погружения образовались глубокие трещины, по которым магма поднималась к поверхности и изливалась на морское дно. В то же время в водах моря местами происходило образование известняков и доломитов, отлагавшихся в результате химических процессов или жизнедеятельности морских организмов. Осадочные горные породы чередовались с изверженными образованиями, из них сформировалась полоса кейвских пород. Более поздняя по времени образования, но сходная по составу свита, лежащая к югу, оказалась сочлененной с кейвскими породами как бы по огромному шву - глубинному разлому. "Где тонко, там и рвется" - эта поговорка в полной мере применима к толщам горных пород, слагающих земную кору.

Насыщенные газами расплавы магмы, стремясь вырваться из земных недр, поднялись по этому шву почти до поверхности и застыли в виде жестких гранитных масс.

С течением миллионов лет вода и ветер "срезали" верхние этажи горных пород и освободили гранитные массивы, получившие, благодаря своей прочности, отражение в рельефе в виде крупных возвышенностей. Одна из них и была на нашем пути.

Мы двигались по гребню, перепрыгивая с глыбы на глыбу, минуя зияющие трещины, частой сеткой рассекавшие тело гранитного массива. Постепенно погода ухудшалась, и, когда мы оказались в низине, задул пронизывающий ледяной ветер, в лицо ударили "белые мухи" - первые снежинки.

Такие внезапные переходы от тепла к холоду и наоборот - не редкость для этих мест. Располагаясь на границе Ледовитого океана и материка, полуостров вообще отличается удивительными контрастами погоды.

Каневские метеорологи рассказывали мне, например, что декабрь 1954 года на Кольском полуострове был такой же теплый, как на Северном Кавказе, а декабрь 1955 года - холоднее, чем в Новосибирске или Тобольске.

В Коле, близ Мурманска, за двадцать с лишним лет средняя температура января испытала колебания от минус 4 до минус 21, а средняя температура июля - от минус 9 до плюс 19 градусов.

На мне была брезентовая куртка с меховой подкладкой, и внезапное похолодание не испугало меня. Зато Коля был одет только в спецовку из легкой бумажной ткани, и уже через полчаса его начала бить дрожь. Когда же мы поднялись на высокий скалистый гребень, где порывы холодного ветра стали особенно жесткими, он уже не мог разогнуть закоченевшие пальцы, чтобы сделать записи в дневнике. Пришлось, против правил, отпустить его в лагерь одного. Пройдя маршрутом еще три километра, повернули назад и мы с Шурой.

Отогревшись в лагере горячим чаем, мы предвкушали отдых в теплых мешках, не подозревая о неприятностях, какие нас ждали в ту ночь.

Не помню, кому пришла мысль взять в этот маршрут двухместную палатку, но когда мы разместились впятером в спальных мешках - оказалось, что наши головы и ноги упираются в стенки, а мы с Колей, лежа по краям, придавлены к кольям. Пришлось, по команде, всем перевернуться на бок. Стало немного просторнее, но тугой брезент по-прежнему давил на голову и заставлял подгибать колени. Тем не менее утомленные дневным переходом мы быстро уснули.

Ночью мы проснулись от хлюпавшей в мешках воды. Дело объяснялось очень просто. Брезент палатки остается водонепроницаемым только до тех пор, пока к нему не прикоснешься изнутри. Достаточно во время дождя провести пальцем по потолку палатки, чтобы вода проникла внутрь. Теперь о том, чтобы заснуть, не могло быть и речи. А дождь шел все сильнее и сильнее. Под утро Коля с Эдиком не выдержали и перебрались под густую ель. Немного погодя я тоже выбрался наружу и увидел, что они тщетно пытаются развести огонь. Береста, которую па случай дождливой погоды с вечера прятали в палатку, вымокла. Сухие же ветки ели, пока их несли к костру, намокали на дожде.

Кое-как позавтракав оставшейся с вечера холодной кашей и набив рюкзаки отяжелевшими от воды пожитками, мы пошли назад - в лагерь.

Большую часть пути пришлось пробираться сквозь густой мелкий березняк, осыпавший тысячами холодных капель. Но теперь ходьба согревала нас и, не останавливаясь, мы шли дальше и дальше. Наконец мы достигли места, где Ель-река принимает слева два небольших притока, - места, называемого Охотным рядом. Так называли его все уходившие в маршруты к западу от Кабан-горы.

Мы сидели, вернее лежали, на земле, отвалившись на рюкзаки. Радовались тому, что десятки километров маршрута - позади. От Охотного ряда до лагеря - рукой додать, пятьдесят минут хорошего хода через сосновый лес.

Мы лежали и думали каждый о своем. Именно тогда Боря Васильев спросил меня, почему до сих пор я не написал книгу о Кольской земле. Я сказал ему, что это трудно, но я попытаюсь. Следуя словам Стендаля, "не будучи красноречивым и не рассчитывая на свой стиль, я постараюсь собрать для своей книги факты".

Ведь книга о путешествии в мало знакомый людям край не может быть простым собранием приключений. Скажем откровенно, чем меньше их, тем лучше. Наверно, главное - удивительные вещи, которые постепенно узнаешь о самой земле, узнаешь и откладываешь в копилку памяти. И чем полнее копилка, тем больше искушение открыть ее и рассыпать содержимое на страницы книги...

Когда не только что солнца-
Звезды не найдешь вокруг,
Когда людям в потемках
становится страшно и зябко,
Вдруг появляется свет.
Вдруг появляется пламя,
Разгорается постепенно, но ярко.
Владимир Солоухин

Осень давала себя знать не только утренними заморозками, но и ранним наступлением ночи. И когда однажды вечером я вышел из палатки, густая, как тушь, темнота уже залила окрестность. Мерцающими прямоугольниками просвечивал ряд палаток. Из печных труб в небо рвались снопы искр, как бы застывая на куполе небосвода кущами созвездий. По узкой выбитой в ягеле тропе спустился к реке. Отсюда лагерь уже не был виден.

Внезапно на севере, там, откуда доносилось тихое журчание воды в Ель-реке, небо слабо осветилось. Это несколько напоминало отсвет вспыхнувших ракет во время праздничного

салюта, когда сам источник света закрыт экраном зданий. Потом светлая полоса стала уже, но ярче. Она приняла вертикальное положение и более четкие очертания, становясь похожей на громадную свечу, вершина которой слабо колебалась и таяла где-то за пределами ощутимого воздушного пространства. Столб света, казалось, вращался и тек туда, вверх, в стратосферу, меняя свой цвет от бледно-голубого в основании до розоватого у вершины. То было северное сияние, но я догадался об этом не сразу, ибо оно совсем не было похожим на обычное его изображение на рисунках. Зрелище было грандиозным, и я невольно ощутил глубокое волнение перед этим небесным дивом, еще не понятым до конца наукой.

Саамское предание гласит о том, что сполохи сияния - "кускас" - это души умерших, собравшихся на небе. Где-то среди облаков есть изба, куда время от времени собираются сполохи, затевая страшную резню. Один из них, Найнас, все ищет себе в жены саамскую женщину. Покуда светит солнце, сполохов нет. Но с темнотой - берегись! Недаром во время сияния женщинам в саамских селениях нельзя выходить на улицу с непокрытой головой - Найнас высматривает невесту, чтобы взять на небо...

Вернувшись к палаткам, я вошел в ту, в которой слышался громкий разговор. Здесь собралось почти все население нашего городка. Сидели вдоль стен - поодаль от накалившейся докрасна печурки. Борис Васильев взял гитару. Слова старой песни были полны одинокого отчаяния:

От злой тоски не матерись,
Сегодня ты без спирта пьян
- На материк, на материк
Ушел последний караван...

Песню сменяет другая. В ней нет отчаяния, но минорные нотки также определены:

Дым костра создает уют,
Искры пламени гаснут сами.
Пять парией о любви поют
Чуть охрипшими голосами.
Если б слышали те, о ком
Эта песня сейчас прозвучала,
Прибежали б сюда пешком,
Чтоб услышать ее сначала...

"Прибежали б сюда…" - не уверенность, а слабая условная надежда, столь слабая, что уживается с мыслью - прибежать нельзя.

Гитара отложена, и в палатке возникает необычный, внезапно захвативший всех разговор. Боцман вспомнил, как в Ленинграде он едал на первом трамвае от Балтийского завода куда-то к Варшавскому вокзалу. Маша раздраженно поправила: первый трамвай не идет к Балтийскому заводу. И тут. же, перебивая друг друга, начали вспоминать:

- Двойка - от кинотеатра "Юность", по Ланскому шоссе, через Петроградскую

- Тройка - по Московскому, по Садовой...

О каком-то маршруте возник спор. Глаза спорящих блестели, каждый чуть ли не со свирепостью отстаивал свой вариант.

Дело было ясное. Просто всем очень хочется домой. Таков закон экспедиции: с легким сердцем мы отправляемся в путь, но где-то в конце пути начинает неудержимо тянуть назад - в город. В такие вечера в палатку, кутаясь в ночную темноту и дождь, входит тоска.

...Ровно через неделю после того, как начались слуховые галлюцинации - с утра до вечера в небе нам слышался шум мотора, - на чистую поляну на берегу Ель-реки сел бело-красный вертолет. Потом, пока он летел к Каневке, я, примостившись на ящике с образцами, мысленно представлял себе, как буду возвращаться домой. Может быть, завтра проходящим самолетом до Мурманска, а оттуда... В крайнем случае, послезавтра, рейсовым. Но это были только мечты.

- Я - Север... Я - Север... Как слышите? Я - Север...

Это маленькая радиостанция в тайге вызывает Мурманск. Мы сгрудились вокруг радиста. Мы крутим ручку движка и стремимся вырвать из хаоса звуков нужные нам слова. Мы ждем самолет. Ждем уже восьмые сутки. Мы хотим домой...

Запорошенная мягким снегом, спит ночная Москва. В рассеянном свете фонарей каменной глыбой высится фигура поэта на площади Маяковского. Мы с Ириной выходим из концертного зала. Вдруг кто-то здоровается со мной. Я смотрю в лицо человека - невысокого и добродушного. И вдруг вспоминаю: вертолет 999, пилот Годик! Он сидит за штурвалом, меланхолично покуривая в кабине. Кажется, машина летит сама по себе, а он, Годик, - сам по себе. А горизонт приближается, смыкаясь с синими водами океана...

КНИГА ВТОРАЯ

Дым Сариолы

У САМОГО СИНЕГО МОРЯ

Только путешественники так свистят и думают о своем...
Вениамин Каверин

Я уже на палубе корабля, у самого борта. Тяжелое малиновое солнце низко висит над городом. Внизу, па причале, мечутся длинные тени. Люди торопливо целуются, торопливо поднимаются по трапу. А над головой завывает гудок. Отданы швартовы, и, как сто раз писалось, черная полоса воды между бортом и берегом становится все шире и шире. Как ни узка сначала эта полоса, она отделяет тебя, только что принадлежавшего маме, семье, друзьям и городам, от тебя же самого, принадлежащего с этой минуты неведомым тебе берегам и землям. Ибо теперь ты путешествующий человек.

И жизнь твоя проста: днем работа, вечером - огонь и пища, ночью - легкая кровля над головой.

Все остальное - воспоминания, грустные и светлые, как песни, что поют путешествующие люди.

...Люди идут по свету.
Им вреде немного надо:
Была бы тепла палатка,
Да был бы не скучен путь.
Но с дымом сливается песня,
Ребята отводят взгляды.
И шепчет во сне бродяга
Кому-то: "Не позабудь..."

А громадный корабль уже оставил пределы гавани. Содрогаемый ритмичным движением машин, он идет по самой середине фиорда. Теперь навстречу плывут лишь скалистые берега, и к серому цвету воды и камня изредка примешивается зеленый - то по долинам речек спускается к воде залива робкая лесная поросль.

...Люди идут по свету,
Слова их порою грубы.
- Пожалуйста, извините,
- С усмешкой они говорят.
Но горькую нежность песни
Ласкают сухие губы,
И самые лучшие книги
Они в рюкзаках хранят.

Опершись плечом о шлюпбалку, я незаметно слежу за своими спутниками. Их лица очень серьезны.

...Они в городах не блещут
Манерами аристократов.
Но в светлых концертных залах,
Где шум суеты затих,
Стонут в бродяжьих душах
Бетховенские сонаты,
И ясные песни Грига
Переполняют их.

И про себя я обещаю ребятам, даю себе самое честное из честных слов, что сколько смогу буду беречь их и сколько смогу помогу в час, когда путь будет труден, путь, которому начало - сейчас.

...Выверен старый компас,
Получены карты, кроки,
Выштопан на штормовке
Лавины предательский след.
Счастлив, кому знакомо
Щемящее чувство дороги,
Ветер рвет горизонты,
И наступает рассвет.

Дальше и дальше уходят берега залива. Все шире он открывается навстречу океану - Северному Ледовитому, который видел я в детстве на школьных картах. На тех картах искали мы малыми ребятами: вот он, Шпицберген, а тут подальше - Земля Франца-Иосифа (Франц-Иосиф - тот самый смешной старикашечка-король с бакенбардами, чей профиль печатали на австрийских марках). А еще дальше - Новая Земля. Весь легендарный Север, неведомая Похьёла, туманная Сариола...

Нет, не думал я тогда, да и вы, наверно, не думали, Полина Васильевна, школьная моя учительница географии, что придется вашему ученику вести отряды по берегу этого Северного, этого Ледовитого...

А пароход все режет и режет тяжелые волны. О, да уже час ночи. То-то холодно стало. Иначе не догадаешься - полярный день.

В каюте - тот же ровный свет незаходящего северного солнца.

Присев на койку, перелистываю оставленную кем-то книгу. Ага, Джером К. Джером.

"Трое в одной лодке".

Ну-ка вспомним, как жилось вам, мистер Харрис, и вам, мистер Джордж, в вашем большом Лондоне. Автор в своем девятнадцатом веке был, оказывается, вовсе не доволен благополучным городским житьем. Там, в городе, "...у тебя нет ни минуты покоя, ни минуты отдыха, которую ты мог бы посвятить мечтательной праздности; тебе некогда взглянуть ни на легкую рябь, скользящую по отмели, ни на солнечных зайчиков, прыгающих по воде, ни на могучие деревья, глядящие с берегов на свое отражение, ни на зеленые и золотые дубравы, ни на волнующийся под ветром камыш, ни на осоку, ни на папоротник, ни на голубые незабудки".

Только в пути обретает человек равновесие духа, и это дарит ему остроту мироощущения. Да, "...пусть будет легка ладья твоей жизни, возьми в нее только самое необходимое: уютное жилище и скромные радости; ту, которая тебя любит и которая тебе дороже всех; двух-трех друзей, достойных называться друзьями; кошку и собаку; одну-две трубки; вдоволь еды и вдоволь одежды и немножко больше, чем вдоволь, питья, ибо жажда - страшная вещь.

И ты увидишь тогда, что ладья твоя поплывет легче, что ей почти не грозит опасность перевернуться, да и не беда, если она перевернется: нехитрый, добротный груз ее не боится воды. Тебе хватит времени и на размышления, и на труд, и на то, чтобы насладиться солнечным светом жизни, и на то, чтобы слушать, затаив дыхание, Эолову гармонию, которую посланный богом ветерок извлекает из струн человеческого сердца..."

Давным-давно написаны эти строки.

Но тяга к простоте человеческих отношений и вера в добрые начала жизни и добрые окончания пути - не они ли эскортируют и ныне все караваны на земных, водных и воздушных маршрутах?

Все это
Происходит не случайно.
А нам они стремятся объяснить
Ушедших дней непознанную тайну, времен оборванную нить,
Леонид Мартынов

Лет сорок назад, путешествуя по берегу Баренцева моря, географ В. П. Кальянов отыскал в одном из поморских становищ рукописную лоцию, составленную еще в семнадцатом столетии. В ней содержались подробные сведения о течениях, льдах и якорных стоянках побережья. Среди стоянок упоминался остров Скобка, расположенный между островом Колгуевом и Новой Землей и напоминавший по форме вытянутую подкову. В лоции остров рекомендовался как безопасное место для стоянки судов в штормовую погоду. Ученый обратил внимание на то, что в лоции речь шла об острове, которого в настоящее время... не существует.

Кальянов был не первым путешественником, заинтересовавшимся судьбой исчезнувшего острова. Еще в 1848 году Грешшк, посетивший вместе с известными русскими геологами Карпинским, Чернышевым и Никитиным полуостров Канин, записал в своем дневнике следующее: "От старика мещанина Попова я получил любопытные данные относительно острова Скобка. Известия эти ему сообщили старики, с которыми он виделся, будучи еще юношей; ему даже довелось видеть этот остров нанесенным на карты. Таким образом, остров существовал 100-150 лет тому назад... Одна его сторона была скалистая и обрывистая, другая же - пологая, служила местом скопления моржей и была усердно посещаема промышленниками".

Разгадка исчезновения острова пришла позднее, когда летом 1923 года в район предполагаемого местоположения острова пришел "Персей" - экспедиционный корабль Плавучего морского института (теперь ПИНРО). По грунту, поднятому со дна моря, было определено, что по мере приближения к поверхности морского дна грунт становится все мельче. Это свидетельствовало о погружении морского дна. По заключению профессора М. В. Кленовой, "...если на всех остальных станциях мы могли говорить о поднятии морского дна, то здесь приходится говорить об опускании, причем интересно отметить, что область этого опускания... соответствует тому месту, где некогда, по устному преданию, записанному Гревинком, существовал остров, скрывшийся впоследствии в морской глубине". Исчез с поверхности Баренцева моря и другой остров, открытый в 1553 году английской экспедицией к северо-востоку от мыса Нордкап.

Причиной исчезновения островов и изменения очертаний береговой линии северных морей являются медленные движения земной коры. Кольский полуостров и соседние с ним Скандинавские страны испытывают энергичное поднятие. Наиболее заметен этот процесс на территории современной Швеции. Берега Ботнического залива поднимаются со скоростью 10 миллиметров в год. В результате таких движений гавань, на берегу которой в 1620 году был сооружен порт Торнио, стала сушей. Теперь туристы совершают пешеходные экскурсии там, где три столетия назад проплывали фрегаты королевского флота.

Моря отступали, но не бесследно: далеко на суше они оставили глубокие волноприбойные ниши, сложенные галькой береговые валы, песчаные пляжи, в отложениях которых и сейчас можно отыскать раковины моллюсков, населявших древние моря.

Очевидно, что уровень моря, наступавшего некогда на Кольский полуостров, как и современный уровень Баренцева моря, представляет собой, в проекции на берег полу острова, прямую линию. Однако следы деятельности прибоя можно встретить на различной высоте: под воздействием новейших тектонических движений земной коры гигантские глыбы-блоки, на которые разбит Кольский полуостров, поднимались с различной скоростью.

Первые результаты изучения скоростей новейших и современных движений земной коры на различных участках побережий Кольского полуострова я изложил в статьях, которые вызвали неожиданный для меня интерес практиков - инженеров. проектирующих различного рода сооружения на морских берегах. Автор проектов первых советских приливных электростанций Лев Борисович Бернштейн писал мне: нельзя ли получить точные сведения о скоростях поднятия земной коры и прогноз их изменения во времени в местах строительства Кислогубской и Лумбовской станций? Ведь если скорость поднятия окажется большой, через десять-пятнадцать лет турбины станций, по крайней мере в своей верхней части, окажутся вне досягаемости морского прилива, и количество производимой электроэнергии сократится. Такой прогноз составить можно. Но для этого необходимо изучить деформацию древнебереговых линий в пределах всего полуострова и особенно детально в районах строительства самих станций.

Так чисто теоретическая проблема геологии неразрывно переплелась с интересами практики. Итак, путь наш - по берегам Кольского полуострова. Мы заглянем в каждый залив, в каждую бухту, туда, где глубоко запрятанные от всеразрушающего прибоя сохранились отложения древних морей, омывавших полуостров.

И кажется - исчезнет вовсе,
Не возвратится никогда
Катящаяся в час отлива
Неудержимая вода
. Что остается?
Только лужи, Все в водорослях по краям!
И замечал ли ты, блуждая,
По скользкой гальке возле ям,
Что в них и панцири омаров,
И лапы ржавых якорей,
Как затонувшие доспехи
Исчезнувших богатырей.
Леонид Мартынов

Дальние Зеленцы. Тронутые временем и морозом и от этого I принявшие черты унылости деревянные дома на фундаменте дикого камня; подобие улицы, где выбитые машиной колеи виляют между горбами огромных валунов; шаткие тротуары; свалки мусора между рядами домов и .полоской прибоя в бухте Оскара. И наконец, невдалеке от берега, полузатонувшая шхуна "Диана" I с печально повисшими вантами на наклонившихся мачтах.

Отвесная стена скалы уходит в зеленую воду, а там, на глубине, - в светлый песок. И начинается чудо. Над ковром зеленых и бурых водорослей ритмично и плавно, как легкие руки! балерины, плещутся ламинарии. Каждый ритм - ответ на глубокий вздох моря. Но взгляните па дно, туда, где полянки чие-1 того песка чередуются с пятнами ровно уложенной пестрой гальки. Взгляните туда сквозь пронизанную лучами света толщу. И вы вспомните, что море, а не суша, явилось родиной всего живого на планете. В обстановке океанических вод все по-прежнему, как десятки, как сотни миллионов лет назад: фиолетовые морские ежи, меряющие дно своими иглами; пурпурные, оранжевые, желтые морские звезды меж жестких кораллов и литотамний; древние крабы в затекших известью панцирях...

Люди, что живут в Дальних Зеленцах, ученые. И предмет их изучения - этот удивительный мир океанского мелководья.

Новичку, пусть в годах, не всегда понятен этот трудный край. Старый интеллигентный человек в очках с толстыми линзами рассказывал мне:

- Когда я приехал сюда в первый раз, сразу отправился в сопки. Иду я, гляжу, а березки, такие низкорослые, пригнулись к земле и лежат. Я пожалел их. Стал выпрямлять одну, другую... Потом вижу: а они все такие.

Не так ли и здешние люди? Наверное, со временем и они тоже изменились, и вьюги и ветры этого края им не страшны.

Директор института Юрий Иванович Галкин встретил нас приветливо и помог чем мог: выделил щитовой дом и велел привезти целую машину дров. Через пазы между щитами ветер легко проникал в комнаты, и мы непрерывно топили огромную - в половину кухни - русскую печь. Скоро стало тепло. На нас, сидевших за столом, уже снизошла сладкая дрема, когда в сенях послышались шаги, В кухню вошел высокий молодой человек в спортивном костюме.

- Я ваш сосед, пришел познакомиться. Меня зовут Леонид. Из Бауманки, аквалангист. Приехал в каникулы понырять.

Мы представились.

А когда появился ужин - картошка, зажаренная вместе с изрядными кусками говяжьей тушенки, - наш новый знакомый присоединил к ней емкую флягу с содержимым, явно не рассчитанным на пионерские походы.

Чтоб разуму понятно стало,
Как зрело все и возрастало,
Как
Этот
Самый
Мир
Возник.
Леонид Мартынов

Я рассказываю в своей книге о необычной северной земле, о ее прошлом и о сегодняшнем дне. Но главное - о деле, ради которого мы предпринимаем наше продолжительное, порой рискованное и, прямо скажем, далеко не дешевое путешествие. О повседневности поиска и радости тех дней, когда, вглядываясь в строки земной летописи, вдруг различишь неясные черты неизвестного.

Если от здания Биологического института пройти через весь поселок, а потом - обрывистым берегом - в вершину Дальнезеленецкой губы, попадешь на Дальний пляж. Место это, хорошо знакомое всем жителям Дальних Зеленцов и всем тем, кто туда приезжает, достаточно примечательно. По обе стороны губы видны только скалистые склоны сопок, а здесь далеко в глубь суши простирается полоса песков - таких тонких и легких, что ветер легко сметает их в высокие дюны. Мы с Валей сидим на берегу, глядим на вскрытую в прибрежном обрыве толщу осадков. Где тут и что? Ведь только в кино геолог, проникновенно глядя на кусок горной породы, нахально вещает: здесь, мол, текли многоводные реки, а там поднимались высокие горы. В каждодневной действительности исследователи прошлого не спешат с большими выводами.

Природа в весьма скромных порциях выдает признаки отдаленных событий. Да и признаки эти, при их отрывочности, часто не дают возможности делать выводы о том, что было. Это хорошо знает Валя, и хорошо знаю я. Поэтому мы обмениваемся

наблюдениями, лишь констатируя, не стремясь пока объяснять. Итак, здесь, на Дальнем пляже, мы видим две песчаные ступени, террасы: нижняя высотой в восемь метров, верхняя - в двадцать. Нижняя терраса подмыта морем, и в обрыве можно видеть ее строение. Сверху лежат слоистые морские пески. Под ними - толща галечников мощностью до трех метров.

Пока мы с Валей изучали строение нижней террасы, ее разрез, Лев и Игорь прокопали канаву, вскрыли толщу песков верхней террасы. Оказалось, что эти пески и пески, лежащие в верхней части разреза, - одинаковые. Это значит, что нижняя береговая линия - поверхность террасы восьмиметровой высоты - сформировалась много позднее, чем сама толща песков. Море вырезало в песчаной толще ступеньку, не оставив своих следов. Когда же это было? Кое-что мы об этом знаем. Несколько лет назад на Дальнем пляже побывал наш коллега из Института геологии Арктики Виталий Давидович Дибнер. На площадке восьмиметровой террасы он нашел следы стоянки первобытного человека: древнее кострище, а вокруг несколько каменных орудий. Но самое главное - кострище. Там сохранились кусочки древесного угля от костра, обогревавшего древнего рыболова. Дибнер тщательно собрал эти кусочки угля и передал в лабораторию. Химики, определив в них содержание остаточного углерода, очень точно рассчитали, что костер этот горел тысячу семьсот лет назад. Стало быть, тысячу семьсот лет назад вырезавшие площадку террасы волны моря уже отступили. И возраст террасы, стало быть, не меньший, чем полученная абсолютная датировка.

Более высокая береговая линия - терраса высотой в двадцать метров, - как уже говорилось, сложена морскими песками. Здесь волны моря не разрушали, а, набрасывая песок, строили высокую ступень. Снова спросим: когда?

Теперь, уже согнувшись в тесном пространстве между стенками свежевырытой канавы, мы разглядываем слоистые пески. Валя ковырнула ножом песок, и на ладонь ее упала крупная толстостенная створка раковины. Ну конечно, циприна. А вот еще одна. И еще. Раковины как на подбор, крупные, в шутку сказать, жирные. Моллюск циприна исландика - житель теплого моря. А таких крупных размеров он мог достигнуть лишь в самых благоприятных условиях, живя в море более теплом, нежели современное. Такая климатическая обстановка за последний десяток тысяч лет складывалась только однажды - в период так называемого послеледникового климатического оптимума - шесть-семь тысяч лет тому назад.

Заглянем еще глубже в канаву и еще глубже в историю. Галечниковый горизонт. Если он является непосредственным продолжением песчаного - мы имеем дело с отложениями отступающего моря. Непохоже. Переход от песков к галечникам не постепенный, с равномерным увеличением содержания гальки, а резкий. Пески наложены на галечники.

Как будто подобными галечниками сложены высокие береговые валы, что мы видели на склонах возвышенностей, спускающихся к губе. Вверх по древней долине, составляющей как бы продолжение губы, тянется цепочка глубоких ям, вырытых для столбов новой телефонной линии. Б ближайших ямах мы видим все те же желтые слоистые пески, что и в верхней части разреза террасы. И только в пятой или шестой яме па дне появились галечники. Соседняя яма прорыта в них почти наполовину, а следующая - уже целиком. Здесь и закраина песчаной террасы, а над ней поднимается уступ еще более высокой песчаной террасы. Поднимаемся на уступ и видим: высота этой поверхности I совпадает с высотой береговых валов на дальних склонах. Значит, дело здесь обстояло сначала так же, как и при формировании самой низкой террасы, - море разрушило более высокую древнюю террасу. Но здесь оно не ушло бесследно, а оставило на ее полуразрушенном основании-цоколе мощную песчаную толщу.

О возрасте самой высокой, галечниковой, террасы и продолжающих ее по берегам залива береговых валов сказать что-нибудь очень трудно. То, что мы видели сейчас, уже немало. Будет другой залив, где мы встретим эту же высокую террасу и, быть может, сумеем отыскать в ее отложениях остатки древней жизни, которые подскажут нам ее возраст.

Там, где безумствует вода,
Не зная штормов и тумана,
Лежат погибшие суда.
Вадим Шефнер

Над пестрой мозаикой гальки, по которой пляшут яркие солнечные зайчики, над буро-зелеными пучками водорослей, над желтоватыми полянками, усыпанными светлым морским песком,

скользит тонкая фигура водолаза. Это Леонид, аквалангист. Вот он плывет в тени тяжело осевшего корпуса шхуны. Ему бросают трос. Что делает он с ним - уже не видно. Видно только, как змейкой с борта уползают новые и новые метры. Наконец водолаз появляется с противоположного борта "Дианы" и передает конец троса на другой катер. Эта операция проделывается несколько раз, покуда крепкие стальные тросы не сплетают под днищем затонувшего корабля редкую сетку, концы которой выведены на стоящие с обеих сторон "Дианы" катера. Начинают работать двигатели, тросы натягиваются туже и туже. На поверхности появляются клубы мути - киль шхуны оторвался ото дна. Теперь "Диана" уже заметно возвышается над водой. Подъем прекращается. Матросы с обоих катеров перебираются на скользкий настил палубы шхуны и устанавливают там помпы, которые выбрасывают из трюмов потоки воды в море. А двигатели на катерах продолжают работать. Сеть тросов поднимает шхуну все выше и выше. Наконец, уже самостоятельно, "Диана" всплывает и ровно покачивается на слабой волне бухты.

Мы поспешили на шхуну сразу после ее подъема. Казалось, можно запустить двигатель и выходить в море. Корпус "Дианы" почти не пострадал от воды. Это связано с одной из особенностей северных морей, в которых редко встречаются корабельные черви - торедо, обильно населяющие воды в южных широтах и за несколько месяцев превращающие в труху корабельную обшивку. Между тем сохранились письменные свидетельства того, что прежде торедо у побережья Мурмана встречались. Особенно много было их у мыса Святой Нос, который старые мореплаватели не огибали, а, пристав к губе Волоковой, на восточной стороне мыса, волоком перетаскивали свои суда. Затем они спускали их на воду в Иокангском заливе. Так моряки избегали встречи с торедо - "корабельными сверлилами", как называли их поморы.

С исчезновением торедо связана наивная, но вместе с тем забавная легенда.

Некогда священствовал в городе Коле отец Варлаамий. Однажды он увидел, как из горницы жены вышел мужчина. В припадке ревности священник убил жену. Однако жена была невиновна: якобы сам дьявол, приняв человеческий облик, смутил священнослужителя. Скорбя по убитой жене, сорок дней и сорок ночей Варлаамий провел в слезах, не прикасаясь ни к воле, ни к пище. Потом взял лодку, перенес в нее тело жены и поплыл из Кольской губы на восток. Через несколько дней добрался он до Святого Носа. "Ночью слышит гласы под килем - черви сговариваются потопить его лодку. Святой созвал всех червей вокруг своей лодки. Видимо-невидимо собралось. Все море-океан побелело. Оглядел он их и заклял своим святым словом. Так с тех пор ни одного червя не осталось". Святой же поплыл дальше, в Кандалакшскую губу, а оттуда "ушел в леса дремучие, зарыл там свою жену и жил в пещере со зверями без малого сто годов".

Эту легенду я рассказал Лене, когда вечером мы сидели за столом в неуютной, заваленной подводным снаряжением, комнате аквалангистов, скромно празднуя возвращение "Дианы" в строй институтской флотилии.

Потом кто-то из аквалангистов предложил тост за "Диану". Он вел речь не о той скромной шхуне, что была поднята сегодня со дна бухты Оскара, а об ее славной тезке - русском бриге, что вот уже сто лет лежит на дне моря вблизи Владивостока. Бриг, на котором русский писатель И. А. Гончаров участвовал в знаменитом описанном им потом кругосветном плавании. Несколько лет назад аквалангисты побывали на бриге. Глубоко под водой в сумраке водной толщи покоится массивное тело старого корабля. Проворные рыбьи стайки свободно заплывают в широко открытые пушечные корты. Плети водорослей повисли на сохранившейся кое-где дубовой обшивке. Основания обнажившихся в носовой части брига шпангоутов покрыты пористой коркой кораллов. Море творит здесь свое вечное дело.

ОБЫКНОВЕННАЯ ТУНДРА

В описаниях полярной суши обычно говорится об ее "бесплодной почве". Это выражение пригодно для того, чтобы окружить полярных исследователей ореолом героизма, но отнюдь не дает читателю правильного представления об описываемой местности.
Вильямур Стефанссон

На утро, взвалив на плечи тяжелые рюкзаки, взяв с собой десятидневный запас продуктов, спальные мешки, палатку, теодолит с треногой, рейку и лопату, мы двинулись в путь.

Первые километры пути дались с трудом. Вдоль далеко вдающейся в берег губы, в хаосе загромождавших берег валунов, кое-где на ровных местах было протоптано подобие тропки, да через неширокие, но быстрые ручьи перекинуты зыбкие, прогибающиеся под ногами, жерди. Иногда, в поисках лучшего пути, мы удалялись от берега и переваливали через небольшие холмы, разделенные болотами с густой зарослью карликовой березки. Потом снова возвращались к самой воде. Так прошли первые два часа пути. Пройдя по шаткому мостику, переброшенному через стремительный поток, впадающий в губу, и взмокнув под тяжестью рюкзаков, сделали первый привал. Мы с Аллой развернули карту: здесь нам предстояло двигаться на юго-запад, держась системы долин и берегов узких и длинных озер. Чаще всего ориентирами нам служили неприметные озерные впадины или болота. Иевлевич и Юра тоже озабоченно вглядывались в карту - куда-то заведут их "молодые капитаны"? Не придется ли ставить на ночь палатку прямо в голой тундре, где пи кольев для нее, ни дров не найдешь?

Вот мы одолели крутой подъем на очередную вараку, как называют здесь эти вытянутые узкие возвышенности с крутыми склонами, покрытые лесом. Перевалив несколько таких варак и укрывшись под скалами в глубокой расселине, мы устроили большой привал. Было далеко за полдень, а мы прошли лишь треть пути.

Иевлевич, отозвав в сторону Аллу, пожаловался:

- Умаявси. Как дойду - не знаю.

Я тоже чувствовал себя совершенно вымотавшимся - сказывалось отсутствие тренировки перед большим переходом. Сначала мы хотели согреть чай, но, не найдя никакого топлива, запили сухари и консервы холодной водой из озерка.

С окрестных гор, с той стороны, где остался морской берег, наползал плотный туман.

Боясь, что ориентироваться будет совсем невозможно, я предложил не останавливаться. Теперь мы шли от озера к озеру по широкой долине, выводившей к Вороньей. Можно было бы "спрямить" дорогу и пересечь еще несколько варан, но я опасался сбиться с пути, да и идти долиной было легче - вдоль цепи озер олени набили глубокую тропу.

Начался дождь, сначала совсем слабый. Надеясь, что он скоро пройдет, мы шли до тех пор, пока дождь не перешел в ливень. Пришлось остановиться и надеть плащи прямо на мокрую одежду. Путаясь в длинных полах, двинулись дальше. В плащах было жарко, и, как только дождь притих, мы поспешили их снять. Теперь лямки рюкзаков стали жестче от впитавшейся воды, больше врезались в плечи.

Вырвавшееся из-за облаков солнце ярко осветило тундру. Удивительное впечатление производит эта местность. Ее безлюдность. именно безлюдность, а не пустынность, была не отпугивающей, а естественной и, в споем роде, притягательной. Отсутствие деревьев восполнялось красотой и разнообразием пестрого покрова мхов, покрывавших каменистые склоны.

Путешественник начала нашего столетия С. Дурылин писал: "Нет ничего причудливей, фантастичней, многоцветней лапландских мхов и в их числе знаменитого, любимого оленями - ягеля. Они пышны и великолепны, как драгоценные ковры и диваны восточного владыки: от белого, белесовато-голубого до темно-пурпурного и коричневого, они бывают всех цветов, всех оттенков. Говорят, Север беден красками; но где еще встретишь такое ослепительное богатство красок под ногами? Сочетания цветов причудливы, необычны, - и вместе с тем в них есть странное соответствие с окружающим: с небом и лесом, есть какая-то тихая и спокойная гармония красок и тонов. Мхи застилают холмы, подошвы гор, висят на обрывах, прикрывают камни; мхи свисают, как висячие ковры и балдахины, над безумно-быстрыми падунами... всюду охраняют они северную тишину".

Время от времени, опершись рюкзаками на высокие валуны, мы с Аллой сверяли путь по промокшему и порвавшемуся па сгибах листу карты. Пора было поворачивать на запад - оставался последний и самый тяжелый отрезок пути: по наклонному и рассеченному ручьями плато мы должны были достичь лежа-

щего на водоразделе озера, обогнуть его, выйти & истоки реки и, двигаясь вдоль ее берега, спуститься в долину Вороньей.

Наконец впереди возникло озеро. Теперь оставался только трехкилометровый спуск. Но что это был за спуск! Склон реки порос густым, как живая изгородь, березовым и рябиновым мелколесьем. Перешагивая через поваленные деревья, мы поминутно цеплялись рюкзаками за низкие кроны. Срывавшиеся ветви хлестали по лицу, сучья рвали одежду. В довершение всего в нижней части склона началось глубокое болото, и двигаться стало почти невозможно. С трудом найдя дорогу в просвете между деревьями, мы спустились к реке.

Немного Ниже по течению на противоположном берегу виднелось несколько избушек - то было старинное поморское становище Голицыно. Еще несколько сотен метров но прибрежному кустарнику, и мы сгрудились на краю плоской каменной плиты.

Иевлевич - куда делась его усталость! - натужно и зычно закричал через реку:

- Э-ге-ге-ге... Перевезите...

Из домов никто не показывался. Тогда мы все закричали хором. На десятый или одиннадцатый раз из крайнего домика вышел человек. Он постоял некоторое время, глядя на нас, и скрылся. Подождав минут десять, мы снова стали кричать. На крыльце дома опять показалась фигура. На этот раз человек прошел в сарай и появился оттуда с парой весел на плечах.

Что таят
Ледяные пласты?
Что покажется?
Что обнажится?
Леонид Мартынов

Утро было солнечное и теплое. Вдоль низкой прибрежной террасы мы отправились вверх по долине реки Вороньей. Скоро вошли в кустарник и дальше двигались в сумраке невысокого, но густого леса, лишь изредка пересекая поросшие травами солнечные поляны. Постепенно поднимаясь все выше и выше, оказались на плоской вершине холма, дальний склон которого был подмыт рекой. Там было глубокое крутое ущелье. Упираясь кто лопатой, кто молотком, мы спустились на дно и неожиданно оказались в хаосе гряд красноватого гранита. Наверное, еще совсем недавно здесь было русло реки. Это она снесла рыхлый материал, разрушила поверхность скал и обнажила буровато-красную породу. Среди острых гряд виднелись заполненные водой округлые углубления, в которых лежала крупная галька. Поток, перемещая се, рассверливал котлы все больше и больше. Сама река стала видна только тогда, когда мы подошли к ней на несколько метров. В толще гранитов вода пропилила крутой и глубокий желоб, по которому катился скрытый пеной и водяной пылью поток.

Мы задержались лишь затем, чтобы описать выходы пород и отобрать образцы гранита, и вскоре снова шли среди плосковерхих каменных холмов. Через несколько часов со склона одной из возвышенностей нам открылась лежащая в амфитеатре гор песчаная равнина. Поверхность ее была неровной, с высоты хорошо различались широкие ступени террас, гигантской лестницей спускавшиеся к воде, - следы береговых линий, отступившего морского залива. Здесь он кончался, и террасы образовали полукольцо.

Спустившись вниз, мы снова попали в густые заросли кустарника, а затем оказались у обрыва глубокого каньона, на несколько десятков метров врезанного в толщу морских песков. Боясь, что лучшего обнажения морских песков может не встретиться, я послал Аллу и Юру вперед, чтобы от самой воды разбить профиль через систему террас, а сам остался у ручья - осмотреть разрез древних морских отложений.

В нижней части обнажения лежали тонкие золотистые, хорошо окатанные пески, образовавшие ровные наклонные прослои. А выше, срезая их поверхность, залегала толща грубых, почти неокатанных песков, включавших неровные слои гравия и гальки, а иногда и небольшие, едва сглаженные водой валуны. По-видимому, эти пестрые по составу отложения были оставлены быстрыми потоками, стекавшими с поверхности ледника.

Менее десяти тысяч лет тому назад на всем пространстве Кольского полуострова еще лежал сплошной ледяной панцирь толщиной более километра. Ледяной покров был слабо подвижен: массы льда медленно растекались к обоим берегам полуострова и сползали в котловины Белого и Баренцева морей. Постепенное потепление климата вызвало таяние льда. Его покров уменьшался в толщину и отступал внутрь полуострова. Наконец лед остался лишь в центральных его частях, а в понижениях рельефа двигались, постепенно укорачиваясь, щупальца долинных ледников. Единый ледяной покров распался. На востоке полуострова лежала громадная изолированная глыба "мертвого льда, окруженная нагромождениями песка и гравия, снесенного потоками со спины ледника. Талые воды истачивали отмиравшее тело льда, образуя в нем причудливо вьющиеся каналы, которые постепенно заполнялись песком.

По мере таяния и исчезновения окраинных частей ледникового панциря песок откладывался на поверхность земли, образовывая змеевидные гряды - озы, пересекающие ныне многие озера и водоразделы полуострова или лежащие в доледниковых долинах. У самого края ледников сносимый потоками песок строил обширные песчаные равнины - зандры.

В других местах возникали обширные холодные приледниковые озера. Жизнь этих озер была своеобразна. В летние месяцы, когда таяние ледника шло быстрее и сила питавших озера потоков увеличивалась, на дне его оседал сравнительно толстый слой обогащенных органическими веществами глинистых частиц. Зимой этот процесс шел медленнее, и на дне водоема откладывался тонкий слой осадка. Таким образом, толстый темный и тонкий светлый слои соответствовали году жизни такого озера. В местах, где сейчас толща озерно-ледниковых осадков оказывается обнаженной, можно подсчитать годичные слои, то есть определить время существования приледникового озера.

Он не мог бы сказать, когда полюбил геологию.Ему казалось, что он любил ее всегда, как любил мать, отца, няньку, как любил все свое, домашнее, неотделимое от привычного и милого мира детства.
Юрий Нагибин

Спустя два дня рыбаки на двух моторках должны были отправиться в устье Вороньей, чтобы встретить там шхуну, которая доставит им из Териберки продукты и заберет заготовленную семгу. Мы решили воспользоваться этой поездкой, чтобы осмотреть террасы в самом устье реки. Перед отплытием все собрались на берегу. Здесь были и моторист Петя, и Валерий - инспектор госрыбнадзора, и ветеринар, и Иван, и еще один Иван, который на днях переправлял нас через реку. Неожиданно отправка затянулась. Сначала не заводился мотор одной лодки, а ключи, которыми Петя мог развинтить карбюратор, оказались на другой, которая уже отошла на середину реки. Пока та лодка подошла, заглох мотор и на пей, а нашу понесло вниз по течению и несло до тех пор, пока мы накрепко не сели на песчаную мель. Когда, наконец, все было готово, оказалось, что мы забыли Ивана, который должен был ехать в Териберку. Я успел выспаться, пригревшись на крыше крошечной "каюты", а наши лодки почему-то все еще бороздили воды Вороньей около Голицына. Наконец, когда солнце взобралось на доступную ему на этих широтах высоту, оба мотора заработали, и лодки побежали вниз по реке.

Воронья, как и многие другие реки Кольского полуострова, долины которых следуют направлению древних разломов земной коры, в нижнем течении отличается удивительной прямизной. Местами горы подходят к самой воде, и река подмывает крутые вертикальные обрывы гнейсов. В таких местах берег образован ровными песчаными террасами, покрытыми частым березовым лесом. С давних пор сообщение по долине Вороньей осуществлялось по воде, и только изредка путник двигался по берегу. Поэтому кое-где среди леса встречаются избы, срубленные теми и для тех, кого непогода и ночь застали в пути. За несколько часов нашего плавания я насчитал на берегах три-четыре таких избушки.

Вот впереди показалась перегораживающая долину светлая песчаная полоса. Я посмотрел на карту. Так и есть, то были сохранившиеся в виде полуострова остатки размытой высокой террасы в устье реки. Прежде чем расстаться с нашими спутниками, мы договорились о том, что после погрузки продуктов они снова подойдут к этому берегу и будут нас ждать.

- Долго не гуляйте, - предупредил Павел, - а то вода спадет, и не войти в реку. Долго ждать вас не будем. Два часа - и обратно.

Мы закинули за плечи нетяжелые рюкзаки и поспешили на берег. От уреза воды начиналась ровная перевеянная ветром песчаная поверхность, переходившая в склон высокой гряды дюн. Идти было трудно. Ноги выше щиколоток уходили в сухой песок. От берега за нами тянулись три параллельные четкие цепочки следов. Обойдя дюны, мы оказались на ровной полосе песков, на противоположном конце которой виднелась еще одна дюнная гряда, обрамлявшая равнину со стороны открытого моря. Как мы ни спешили, до подножия этой гряды добирались около часа. Одолев склон, поросший кое-где жесткими сухими травами, выбрались на вершину гряды. Берег моря мы увидели метрах в двухстах-трехстах. Все пространство до берега было занято ровными рядами береговых валов, напоминавших застывшие морские волны. Даже на глаз было видно, что их вершины, удаляясь от светлой полосы прибоя, становятся выше и выше. А это - признак того, что берег медленно поднимается. Действительно, положение вала, наиболее близкого к гряде дюн, как бы зафиксировало древнюю береговую линию. Окажись мы на этом месте две-три тысячи лет назад, морские волны, выбросившие песок, из которого сложен вал, бились бы у наших ног. Постепенно, вследствие медленного поднятия суши, море отступило. Его волны сооружали следующий береговой вал. Так, век за веком, на берегу вырастали все новые и новые ряды песчаных валов, а море уходило все дальше и дальше.

Пока я был занят описанием валов, Алла установила теодолит и проложила профиль от морского берега в сторону дюн. Когда этот профиль будет построен на бумаге, можно высчитать, с какой скоростью поднимался берег. Окончив работы, я взглянул на часы, оставалось только присвистнуть: отпущенные нам два часа давно прошли, а впереди - почти час ходьбы до противоположного берега.

Поднялись на дюны. То, что мы увидели, окончательно заставило потерять всякое спокойствие. Низина, отделявшая нас от противоположной гряды дюн, была заполнена плотным серым туманом. Как выйти к месту, где нас ждали лодки? Даже наших следов не было видно - очевидно, на обратном пути мы перевалили через дюны значительно дальше от устья реки. В этот момент вдалеке раздался винтовочный выстрел. Это с лодок посылали нам сигнал. Пошли в направлении звука выстрела. Мы спешили как могли, но скоро остановились - идти по отсыревшему к тумане леску стало еще труднее. Снова выстрел. На этот раз показалось, что звук слышен уже с другой стороны. Или во время перехода мы отклонились от первоначального направления? Должно быть, мы вдоволь поплутали бы в тумане, если бы, наконец, не наткнулись на собственные следы, оставленные два часа назад. Теперь двигались увереннее, и скоро в тумане проступил песчаный холм, за которым должны быть лодки. Однако, когда мы подошли к берегу, их там не оказалось. Мы долго бродили по берегу, пока не обнаружили воткнутый в песок кусок плавника, в трещину которого была вставлена написанная на пачке от "Беломора" записка: "Больше ждать не можем. Добирайтесь сами".

Юра в сердцах бросил рюкзак на песок. Мы присели. Просто было сказать - "добирайтесь сами". Но как? Прямо по реке до Голицына было более двадцати километров. Вдоль реки пройти нельзя, слишком круты и обрывисты ее берега. Значит, надо двигаться через горы. Это увеличит расстояние в полтора, а то и в два раза. Таким образом, обратный путь пешком должен отнять у нас около суток. Иевлевич сунул нам в рюкзак сверток с едой - по куску хлеба, половину соленой кумжи и немного сахару. Это мы съедим сейчас. Стало быть, все расстояние до Голицына мы должны будем пройти даже не подкрепившись. Ничего себе, хороши воронинские рыбачки...

Закурили. И тут до нас явственно донеслись человеческие голоса. Через несколько минут из тумана вынырнула лодка. Оказывается, наши рыбаки отправились в обратный путь слишком поздно: начался отлив. Проблуждав в тумане среди камней и мелей и не найдя русла, они вынуждены были вернуться.

Теперь на берегу собралась компания человек в пятнадцать. В понижении между небольшими дюнами мы собрали кучу плавника и развели костер. На разостланных плащах рыбаки разложили снедь. Начался шумный ужин.

Когда пелена тумана спала, я поднялся на дюну. Там, где еще несколько часов назад расстилалось сплошное зеркало воды, теперь лежало обнаженное дно - пятна покрытых фукусами каменных глыб чередовались с ровными участками илистых трясин. Изредка между камнями поблескивали лужицы воды, да вдалеке змеился ручеек, ничем не напоминавший недавний разлив полноводной реки.

Я вернулся к огню, завернулся в плащ и лег. Огонь плясал у самых ног и обдавал неровным жаром.

Уже за полночь языки воды подползли к днищам наших лодок. Река напряглась, синие вены-ручейки, образовывавшие дельту, набухли, и вода сняла с мели наш маленький флот. Затарахтели моторы, и мы на малом ходу, прощупывая фарватер длинными шестами, тронулись вверх по реке.

Казалось, что не долго и шею сломать на этих шатких базальтовых обрывах, где из-под ног непрерывно катались камни, при одном взгляде с высоты на крутизну скал я испытывал неприятное чувство...
Фритьоф Нансен

Моторная лодка Пашки доставила нас в самое устье Вороньей. У берега было мелко, мы прыгнули в воду и вброд, по отмели и зыбкой полосе прибрежного песка, добрались до поднимавшихся над водой камней.

На прощанье Пашка объяснил дорогу. Двигаясь вдоль берега реки вверх по течению, надо было выйти на отрог небольшой возвышенности, откуда начиналась тропа, ведущая в Гаврилово - становище на берегу моря. Вечерело. Погода была пасмурной и теплой. Мы то карабкались по склонам каменных холмов, то перебирались через широкие и глубокие трещины, рассекавшие гранит. Стоило слегка наклониться - равновесие терялось, рюкзак увлекал к земле. С пологого перевала открывался вид на монотонную болотистую низину, коричневой ниткой просматривалась тропа.

Стоило вспомнить слова "полярного волка" Вильямура Стефанссона, сетовавшего на то, что "...люди, не побывавшие в полярных странах или по соседству с ними, не могут себе представить, сколько мучений способен принести комар. Я даже не пытался объяснить это, так как публика охотно принимает на веру всякие ужасы Севера, если они связаны с холодом и льдом, но потеряет всякое доверие к путешественнику, если он рискнет сказать правду о комарах".

Еще больше восклицательных знаков посвятил комарам известный русский путешественник врач А. В. Елисеев. Он объехал весь мир. В двухтомном описании его путешествий, как в фокусе, сходились самые дальние меридианы Земли. Но когда речь заходила о комарином неистовстве, на страницах книги ясно проступали контуры Кольского полуострова. Путешественник утверждал, что ни "комары Кубанских плавней и Дунайских болот", ни "москиты Нильской дельты", ни "скорпионы Иорданской долины и всевозможная мошкара трех частей света" не могут сравниться с "комариной силой" Лапландии, где "комары летают, вернее висят в воздухе, тучами; как тонкая кружевная ткань, висит в воздухе постоянно какая-то комариная живая пыль, которая порошит глаза, лицо, губы, уши, залезает в нос, в рот, проникает за ресницы. Делаешься невольно комароедом. Чай превращается в комариную уху; хлеб ешь с комарами; сморкаешься и высмаркиваешь комаров; протираешь глаза платком - на платке комары..."

Спустя полчаса впереди показалось "блюдце" просторного залива, по берегам которого расположились ряды полуразрушенных домов опустевшего становища.

...Переходя к рассказу об очередном маршруте, я каждый раз с опасением думаю: не слишком ли однообразны эти описания пройденных дорог, точнее - пройденных бездорожий? Быть может, и так. Но, с другой стороны, я сознательно хочу показать, что повседневная работа полевого исследователя - это отнюдь не предвкушение праздника, "а котором справедливая судьба преподносит утомленному путешественнику щедрый презент в виде научного открытия. Чаще находка или открытие одного завершает работу многих исследователей, "выхаживающих" тот или иной район. Тщательный сбор полевых наблюдений без скидки на погоду и обстоятельства - железная основа, на которой возможно (но не обязательно) получение принципиально нового - того кирпичика, который надстраивает растущее от поколения к поколению здание научных представлений.

Безусловно, создание новой или усовершенствование старой научной концепции связано со второй, более высокой стадией исследования - наиболее удачным истолкованием фактического материала, подразумевая большой опыт анализа добытых фактов. Как великолепно говорит о пути исследователя Ирвинг Стоун, "пот, выступающий у него на лбу, и волдыри на ладонях - это только самые примитивные приготовления к настоящей работе, к которой он только-только приступает, ибо ему предстоит еще и интерпретация этих вновь открытых материалов".

Итак, пот рна лбу и волдыри на ладонях - первое условие исследования. И поэтому снова в путь, читатель.

...Ручей Хохрячий, впадающий в Воронью километрах в пяти выше Гаврилова, не похож на все другие ручьи. Те с шумом бегут по крутым долинам, а Хохрячий степенно несет свои воды меж берегов, разливаясь в котловинах тихими плесами.

Ручей берет начало в обширном болоте, занимающем пространство в несколько десятков гектаров. По-видимому, болото было очень старым. Торф образовал на середине болота высокие неправильные бугры. Я хотел отобрать здесь несколько образцов, но когда вонзил молоток в рыхлую сверху торфяную массу, он встретил прочную преграду - зернистую толщу льда. Как нередко бывает в Кольских болотах, здесь лежал слой многолетней мерзлоты, возникшей около двух с половиной тысяч лет назад. Сейчас, в связи с общим потеплением Арктики, эта мерзлота находится в состоянии деградации.

Перевалив через водораздел, мы вернулись на берег моря. Спуститься вниз было невозможно: скалы обрывались в воду. Заглянув вниз с края обрыва и удерживаясь за кустарники, я увидел, что все даже мельчайшие выступы уходившей вниз скалы заняты птицами. Их гомон отчетливо доносился сквозь шум прибоя. Тысячи гаг, кайр, тупиков усеивали скалы, парили над водой, изредка поднимаясь до вершины обрыва. Самая ценная обитательница прибрежных скал - гага. О ней известный русский натуралист профессор А. Н. Формозов писал, что она

"так же ценна среди птиц Северного моря, как соболь среди пушных видов тайги". Легкий и теплый гагачий пух - незаменимый материал для утепления одежды летчиков и альпинистов. Спальными мешками из гагачьего пуха снаряжены советские антарктические экспедиции. Чтобы изготовить один такой мешок, надо собрать пух из тридцати гнезд.

Но основное население "птичьих базаров" - кайры. Они появляются на прибрежных скалах ранней весной, в начале мая, когда на карнизах и в расселинах скал еще лежит снег. Во второй половине мая и в начале июня у кайр происходит массовая кладка яиц. Отложив свое единственное, но довольно крупное яйцо, птица накатывает его клювом на перепонки своих лап и ложится грудью на карниз. Попеременно самка и самец насиживают яйцо в течение месяца, не оставляя его открытым. Если яйцо погибнет - разобьется или станет добычей хищных птиц, - кайра вновь откладывает яйцо и все же выводит птенца. Уже через сутки маленькие кайрята начинают самостоятельно передвигаться по карнизу, а спустя двадцать дней обучаются плаванию.

"Птичьи базары" для жителей побережья издавна были местом промысла яиц. Посетивший в 1771 году Колу натуралист Николай Озерецковский рассказывал, что "собирание яиц сопряжено с крайней опасностью и некоторым из колян стоило жизни, ибо оные с утесов упадали на острые камни и тут же умирали; другие, оборвавшись с яру и летя на них, делались уродами".

ОСТРОВ

Что там кипит в насыщенном растворе
Отчаянно взметнувшегося вала?
Леонид Мартынов

Пароход подошел к Кильдину за полночь. Мы долго ежились на палубе от холода, поджидая катер. Наконец, приплясывая на волнах, он подошел к борту "Вологды", и мы перебрались па берег.

В каждом поселке найдется один или даже несколько оставленных прежними обитателями домов и любой местный житель, будь то седой старожил или малолеток, укажет приезжим на такой дом. Поэтому мы не слишком удивились, когда, войдя в поселок, машина затормозила у выкрашенного красной краской двухэтажного дома и шофер открыл нам двери одной из квартир.

Долго проспав после бессонной ночи и потеряв порядочно времени на устройство жилья, мы окончили завтрак только к двум часам. Тем не менее я решил не отказываться от маршрута: полярный день уже вступил в свои права - при незаходящем солнце мы могли работать долго, а цель нашей поездки - Могильное озеро - находилась недалеко.

...Миновав последние домики поселка, мы оказались на унылой равнине, покрытой лишь редкими кустиками карликовой березки. В старом описании Кильдина об этой его части говорилось: "Тут дает он (остров. - В. К.) от себя ровную пологость, или лопатку, которая, выдвигаясь от острова, простирается к берегу Лапландии, оставляя между собой и берегом глубокий пролив шириной около версты. На упомянутой лопатке находится озеро..." Действительно, пройдя с полчаса по этой "ровной пологости", мы оказались на краю большой округлой котловины, дно которой было занято водой. Котловина замыкалась широкой пересыпью с чернеющими ямами. Спрыгнув в одну из них, я убедился, что в верхней части пересыпь сложена некрупными, хорошо окатанными глыбами песчаника. Несмотря на близость воды, дно ямы было сухим. Я выбрался наружу и еще раз огляделся. Пейзаж, открывавшийся вокруг, казался ничем не примечательным. Был серый день, пустынен был берег.

Эта часть острова Кильдина и озеро Могильное известны мореплавателям с давних времен. В конце шестнадцатого столетия, после того как знаменитый Вильям Баренц направил свои корабли из Голландии на поиски Северного морского пути в Индию и Китай, очертания острова и озера впервые появились на географических картах. На пергаментных листах был изображен поселок - становище соловецких промышленников, - и само озеро, как и ныне, было отделено от пролива пересыпью, сложенной галькой.

Спустя два столетия, в 1804 году, посетивший остров академик натуралист Николаи Озерецковский сделал поразительное открытие: вода в озере Могильном соленая, и в нем "примечены... морские рыбы". После этого необычный водоем посетили многие исследователи - участники русских и иностранных экспедиций. Об озере писали зоолог Герценштейн, геолог Фауссек, гидролог Брейтфус. Могильное исследовал один из основоположников отечественной океанографии Н. М. Книпович. Известный русский гидробиолог профессор К. М. Дерюгин писал об озере: "Природа ставит здесь изумительный естественный эксперимент, правильное объяснение которого имеет глубокий научный интерес".

Известно, что толща воды в озере состоит из пяти не перемешивающихся между собой слоев. Нижний слой - над вязким илом, выстилающим дно озера, - это продукт жизнедеятельности сероводородных бактерий. В этом отношении озеро сходно с Черным морем, где придонный слой воды насыщен сероводородом, убивающим все живое. В озере сероводород не поднимается в лежащий выше слой поды - он предохраняется вторым "этажом", населенным пурпурными бактериями. Третий "этаж" заселен морскими рыбами (главным образом треской), актиниями, морскими ежами и звездами. Четвертый слой - слегка солоноватая вода. Верхний слой образован прозрачной светлой родниковой водой. Это - царство пресноводных.

В чем же причина такого расслоения воды, этого "биофизического парадокса", как выражался Дерюгин?

Здесь из области океанографии и гидробиологии мы должны вернуться к геологии. По-видимому, несколько тысячелетий назад озеро Могильное было морским заливом. Постепенное поднятие берега острова привело к обмелению водоема. При этом волны, разрушая берега острова, выносили гальку в устье залива, наращивая пересыпь. Она постепенно замкнулась, превратив залив в озеро. Именно в условиях непроточного замкнутого водоема в придонном слое могла возникнуть зона сероводородного заражения. Потом талые снеговые воды и впадающие в озеро ручьи создали горизонт пресных вод у его поверхности. Очевидно, по мере дальнейшего поднятия берега естественная пересыпь, отделяющая озеро, постепенно увеличила высоту над уровнем воды в проливе. Первые измерения пересыпи сделал Е 1894 году инженер Б. П. Риппас. Он определил наибольшую высоту пересыпи в 5,7 метра над средним уровнем моря, а ширину- в 64 метра. Через семьдесят три года мы решили повторить измерения, чтобы определить высоту, на которую поднялся остров за это время.

Установили теодолит на обращенном к морю уступе пересыпи. Лева с маркированной рейкой встал на берегу пролива, у самой кромки воды. Затем он перешел на противоположный край пересыпи, а потом па берег озера. Кончив измерения, Алла, по таблицам, привела их результаты к среднему уровню моря. Высота пересыпи оказалась равной 6,2 метра. Стало быть, величина поднятия за семьдесят три года составила полметра, а средняя скорость близка к 6 миллиметрам в год.

В краях завьюженных, целинных,
Где нет жилья на много верст...
Гарольд Регистан

Мы идем вдоль ручья, впадающего в Кильдинскую салму - пролив между островом и материком. Берега ручья низки, и, стараясь обойти пятна болот, мы то и дело переходим с берега на берег, выбирая для ходьбы поросшие белым ягелем сухие островки. Достигнув истоков ручья, сбрасываем рюкзаки, чтобы передохнуть. Мы уже на краю высокого каменистого плато, образующего основную поверхность острова. Большую его часть занимают "каменные моря" - бесконечные россыпи разрушаемых выветриванием плитчатых обломков известняка, лишь местами однообразие нарушается невысокими, в пять-шесть метров высотой, скалистыми стенками, расположенными друг за другом.

Проходим с километр, и оставшаяся позади голубая полоса Кильдинской салмы исчезает из виду: кажется, остров смыкается с материком, А еще через километр впереди открывается уходящее вдаль голубовато-серое пространство воды.

- Океан, - говорю я.

- Да нет. Наверное, небо, - возражает Алла. И действительно, линия горизонта здесь так неотчетлива, что не понять, где вода, а где небо. Теперь плато понижается в северном направлении, и скоро мы оказываемся в лощине. На дне ее находим тропу. Несколько пологих поворотов.

За одним из них нам открывается круглая кирпичная башня маяка.

Оглядываюсь: широкими ступенями от берега поднимаются высокие террасы. Одна, вторая... Еще дальше виднеется уступ третьей. Медленно наискосок поднимаюсь по крутому склону нижней террасы. Как и на южном берегу острова, первая терраса образована окатанными глыбами известняка. Вторая, прорезанная долиной ручья, Сложена песками, переходящими в основании обрыва в вязкую голубоватую глину. Миша и Петя остаются здесь, чтобы сделать расчистку. Алла, Лева и я с теодолитом продолжаем подъем. С площадки третьей террасы нам открылась необычайная картина. Здесь, на высоте почти сотни метров, на огромном пространстве, словно окаменевшие морские волны, застыли ровные ряды сложенных галькой береговых валов. Положение их показывает древнюю границу моря и суши. По мере отступления воды на поверхности отмелого берега оставались новые и новые береговые валы. Таким образом, положение самого высокого из них соответствует самому высокому уровню стояния моря, а постепенное или скачкообразное изменение высот свидетельствует о том, шло ли поднятие суши, вызвавшее отступание моря, равномерно или своеобразными импульсами.

Закончив измерения я сняв теодолит с последнего вала, мы возвратились к маяку.

Петя и Миша еще не вернулись. Я сходил на ручей за водой и, пока Алла и Лева хлопотали над костром, вошел в узкую дверцу маяка. Крутая железная лестница спиралью поднималась внутри не имевшей перекрытий маячной башни. Сделав два витка, лестница упиралась в люк, через который я выбрался на застекленную площадку. Отсюда, с высоты, береговая полоса острова была открыта взгляду на многие километры. Со стороны моря путь набегавшим валам местами прикрывали скалистые рифы. Вода в них пенилась и клубилась, то скрывая, то обнажая плоские спины каменных глыб. Полоса спокойной воды отделяла эти рифы от пляжа. Над ним, сколько хватал глаз, стояла стена мрачных скал, поднимающихся к самой кромке плато. Постройки, расположенные внизу, под маяком, отсюда не были видны. Поэтому и берег, и простиравшаяся вдаль сизая поверхность океана казались совершенно пустынными. Когда, спустившись с маяка, я вернулся к костру, к нему подошли двое маячников.

- Откуда?

Мы ответили. Алла спросила, часто ли заходят сюда теплоходы.

- Да нет, раз в год, когда завозят продукты.

Мы замолчали. Каждый представил эти домики зимой, когда дрожат они под ударами норда и сутками не утихает метель. И над ними -башню маяка, который посылает свет кораблям, идущим вдоль самого края Земли...

Считая разговор законченным, один из маячников шагнул в сторону троны.

- Пошли, Прокофий.

...Назад мы шли тропинкой, проложенной по пляжу. Но скоро вода стала прибывать. Подыскав удобное место и поднявшись на край высокой террасы, обрамлявшей берег, нашли заметную тропу, которая шла вдоль самой кромки обрыва. С другой стороны тропы нагромождения камня чередовались с каменными участками пологого склона, занятыми сохранившимися еще снежниками. Идти по упругому снежнику было приятно, и мы выбрали именно этот путь, оставляя за собой цепочку глубоко вдавленных в снег следов.

Берег, поднимавшийся над узкой площадкой террасы, был покрыт осыпями, спускавшимися вниз широкими округлыми фестонами.

Обогнув один из них, мы внезапно оказались на самом краю глубокого ущелья, которое прорезало остров и обнажало многометровую толщу горизонтально лежащих сланцев. Присев на краю обрыва, долго любовались разноцветными пластами, распиленными бежавшим где-то внизу ручьем. И если пласты горных пород принято называть листами "каменной книги" земной истории, то перед нами был образ, по крайней мере, целого тома, повествовавшего о прошлых событиях.

Бегло перелистывая его страницы, надо начать с той отдаленнейшей эпохи, когда на территории, где на современных картах нанесены контуры Кольского полуострова, обширные морские бассейны уже не раз уступали место поднимавшимся со дна горным цепям. Реки разрушили эти горы, обратив их в плоскую возвышенную равнину. Полтора миллиарда лет назад, незадолго до того как образовались толщи песчаников и сланцев, слагающих ныне остров Кильдин, Кольский полуостров уже превратился в устойчивую сушу с выровненной поверхностью.

А здесь, к северу от возникшего материка, простиралось море. Оно уже не было безжизненным. Здесь господствовали микроскопические споровые организмы-фоссилии. Сильные вдольбереговые течения огибали рифы, построенные водорослями-строматолитами, колыхали стебли древних ламинарий. Уровень моря был изменчив: временами он то поднимался, то падал. На дне происходили процессы, в результате которых над водой поднимались высокие острова. Земля и дно содрогались от толчков, сопровождавших вулканические извержения, и огненная лава, вырвавшись из земных глубин по узким каналам, поднимая столбы пара, изливалась в воду...

Переправиться через узкое и глубокое ущелье было невозможно, и мы решили выйти к верховью ручья, чтобы пересечь водораздел и спуститься к южному побережью острова.

Но как только поднялись на плато, с моря потянулись густые клочья тумана. Сначала они легли на вершины возвышенностей, потом поползли по их склонам. Пока видимость была еще удовлетворительной, я взял по компасу азимут. И вовремя. Уже через четверть часа можно было различить только ближайшие пригорки. Воздух наполнился влагой, обильно оседавшей на щебне, который устилал поверхность плато. Когда поднимались по склону или передвигались по ровному месту, было еще терпимо. Но когда приходилось спускаться в небольшие долины, камни то и дело вырывались из-под ног и, увлекая друг друга, летели вниз.

Наконец мы оказались у обрыва. Где-то внизу была дорога. Но как отсюда, сверху, выбрать место, безопасное для спуска? Решили двигаться вдоль обрыва до тех пор, пока не встретим долину, по пологому склону которой можно было бы добраться до подножия.

Почти час мы шли вдоль небольшого ручья, путаясь в густой и мокрой траве, поминутно оступаясь, а иногда и падая на скользком склоне.

На открытом и высоком сем острове летние ночи бывают наапрекрасяейшие.
Нельзя их препроводить во сне, когда солнце, на горизонте стоящее, облаками бывает не закрыто.
Николай Озерецковский

Изучение древних береговых линий Кильдина было закончено. Мы побывали во всех местах расположения морских террас. Оставалось ответить на один вопрос: поднимается ли Кильдин вместе с материком или в силу резких различий своего геологического строения испытывает самостоятельные движения? Для ответа на этот вопрос необходимо сравнить высоты одновременно возникших террас на острове и на побережье. Если они одинаковы, остров поднимается вместе с материком. Если же в высотах одновозрастных террас обнаружится разница, движения острова, как говорят геологи, имеют дифференцированный характер.

Просмотрев фотоснимки прилегающей к Кильдинскому проливу части побережья, мы убедились, что наибольшее число песчаных террас сохранилось в устье речки Зарубихи.

И вот после сборов и ожидания, связанного с зарядкой аккумуляторов, сменой свеч, прочим и прочим, что так знакомо каждой "путешествующей единице", мы сели в катер, и он, сделав широкий разворот, взял курс на Зарубиху.

Катер был небольшим, но прекрасным по мореходным качествам судном. Через несколько минут мы были уже на самой середине пролива.

Отсюда остров обрисовывался особенно рельефно, нарушая гармонию сизых волн и такого же сизого, с низкими облаками, неба.

Должно быть, такое же впечатление произвел он и на Михаила Михайловича Пришвина более полувека назад. О Кильдине Пришвин писал: "Он возвышается над океаном, как основание громадной, кем-то начатой пирамиды. Я еще в Лапландии слышал про этот замечательный остров. Лопари мне рассказывали, будто злая ведьма, рассердившись на жителей Колы, хотела запереть их в Кольской губе и вытащила остров из океана на веревке. Она подтянула его почти к самой губе, но кто-то увидел ее злую цель, крикнул, веревка оборвалась, колдунья окаменела, и остров остановился в океане".

Высадиться на берег оказалось не просто: войдя в зону прибоя, катер бился днищем о прибрежные камни, и рулевой не мог удержать судно на месте. Пришлось несколько раз "отработать" назад, прежде чем катер смог остановиться там, где глубина была сравнительно небольшая. Мы прыгнули в воду, взяли на плечи груз и побрели к берегу, поминутно оступаясь на скользких от водорослей камнях.

После короткого перехода мы оказались около старой деревянной избы.

В небольшом отдалении от берега поднималась циклопическая ступень террасы. Примерно в полутора километрах к западу у самого берега виднелся песчаный обрыв, обнажавший другую, более низкую террасу.

Здесь мы разделились на две группы: Валя с Петей отправились на это дальнее обнажение, чтобы сделать расчистку и отобрать серию образцов, а Алла, Лева и я начали прокладку профиля к дальней террасе. Ее высота оказалась такой же, как и второй террасы Кильдина. Это позволило предположить, что характер движения земной коры по обе стороны пролива одинаков. А как же с нижней террасой? В бинокль мне было видно, что Петя прорыл канаву во всю высоту прибрежного обрыва. Взяв молоток, я пошел по оленьей тропе. Она то ныряла в поросшие кустарником глубокие распадки, то выбегала па оголенные вершины дюн. Раза два переходил вброд небольшие ручейки, затем вышел на береговую отмель.

Здесь, остановившись, я невольно залюбовался неярким, но полным своеобразной прелести пейзажем. Над тихими серыми водами Кильдинской салмы, на фоне далекого острова, медленно плыл одинокий косой парус. Слева, по берегу, поднимались из воды гладкие плиты скал. С обрыва косматыми бородами низко свисали подмытые корневища кустарников. В природе каждый оттенок серого, зеленоватого и синего был необычайно отчетлив. Недаром Пришвин писал:"То, что у художников на юге называется тоном, на севере разбивается на десятки и сотни тонов". Должно быть, именно поэтому так привлекателен Север для художников ныне. Должно быть, поэтому стремились сюда Рерих, Коровин, Серов. Особенно много писал здесь Коровин: и панораму низкого унылого берега Святого Носа, едва возвышающегося узкой полосой над равниной волн; и солнце, висящее в просвечивающем тумане полярной полуночи; и рыбацкие лодки на териберском рейде; и угрюмый Кильдин, видимый сквозь хлопья осеннего снегопада; и одинокие поморские кресты.

Скоро я оказался у самой расчистки. Петя, окончив работу, курил, сидя на куске плавника. Валя упаковывала очередной образец.

ВСТРЕЧЬ СОЛНЦУ

Тот берег и дымен и темен
(Сырой за камнями песок…),
Как в песне, печально огромен,
Как в сказке, угрюмо высок.
Виссарион Саянов

Наш шофер Андрей Юганов уже не в первый раз едет по этой дороге на Рыбачий. Поэтому особенных сюрпризов мы не ждем. И все же, когда "газик" сползает с очередной горки и на пути за изгибом склона открывается густо-синяя поверхность озера, внутри у меня что-то проваливается и я крепче сжимаю скобку на щитке кабины. Но все благополучно: колея поворачивает либо влево, либо вправо, и Андрей, круто вырулив, выводит машину на скрипучую прибрежную гальку. Наконец надрывно ревущая машина вползает на вершину перевала, и на фоне ультрамаринового моря мы видим желтовато-серую полоску суши - Рыбачий.

Дальше дорога идет над самым берегом моря. Автомобиль дрожит, унося под колеса бесконечную полосу щебня. Проходит час, в течение которого наши внутренности подчинены закону броуновского движения. Андрей тормозит, и машина останавливается.

Открывается вид на залив, впервые обозначенный на карте адмиралом Литке. Кстати, Литке в 1820 году назвал этот залив Гаванью Новой Земли в честь брига, на котором было предпринято вошедшее в историю мореплавания "четырехкратное плавание в водах Ледовитого океана". На современных изданиях карт залив значится под названием Озерко. Это далеко не единственный пример, когда в силу небрежности и безразличного отношения к старине с карт исчезают географические названия, отражающие историю освоения края.

А теперь - на берег, туда, где воды Варангер-фьорда с запада и воды Мотовского залива с востока едва не сходятся на узком песчаном перешейке, ведущем на Рыбачий. Здесь древняя морская дорога, которой русские промышленники и купцы ходили на запад, к "подданным короля датского", наше первое окно в Европу. Здесь еще в 1496 году побывал и первый русский дипломат Григорий Истома. Путешественники вышли тогда из Архангельска па четырех кораблях, пересекли Белое море. Далее путь посольства лежал вдоль берегов Мурмана. По нашей сегодняшней лоции, чтобы достичь крепости Вардегуз, корабли должны были обогнуть Рыбачий и Средний. Однако из описания путешествия Истомы, сделанного австрийским послом Сигизмундом Герберштейном, следует, что в действительности корабли прошли к Вардё здесь - между Рыбачьим и Средним. Принимая во внимание осадку русских кораблей, на которых в XV-XVI столетиях совершались морские переходы, можно предположить, что перешеек пришлось преодолеть "волоком". Не отсюда ли и название соседней губы - Малая Волоковая?

Но вернемся к цели нашего путешествия. Что могут рассказать эти берега о тех движениях, которые испытала земная кора за последние тысячелетия?

Более ста лет назад гидрограф Рейнеке указал ряд признаков недавнего поднятия побережья. Он обратил внимание на то, что на старых картах Рыбачий изображен в виде острова. "Таковое различие, - записал Рейнеке, - не должно однако же относить единственно на счет неверности старинных карт, поелику не только возможно, но даже и весьма вероятно, что полуостров сей некогда отделялся от матерой земли". В пределах возвышенности на перешейке между Рыбачьим и Средним он отметил четкие следы древней деятельности прибоя. "В некоторых местах вдаются в него глубокие впадины или пещеры, в других стоят отдельно островерхие отпрядыши; подошва усеяна множеством больших и малых обломков; и вообще все имеет такой вид, который нельзя приписать ничему иному, как действию сильно в него ударявшего в течение многих лет моря. От N, W и S окружена гора сия кругообразными, почти единоцентренными грядами кругляков, каковые встречаются обыкновенно на заплесках моря; гряды сии простираются почти до высоты 25 сажен от поверхности воды. Смотря на них, наипаче сверху, невозможно сомневаться, чтобы они положением своим не были обязаны морю; ибо нельзя вообразить себе в природе иной силы, которая такие груды камней могла расположить таким правильным образом".

Полуострова Рыбачий и Средний целиком сложены сравнительно мягкими осадочными породами, и поэтому почти на всем протяжении их берегов древние бассейны оставили четкие следы в виде ровно вырезанных в податливой горной породе "скульптурных" террас. В заливах и губах, в местах, где накапливался принесенный прибрежными течениями рыхлый мате-

риал, возникли галечниковые и песчаные террасы. Особенно хорошо выражена на Рыбачьем "верхняя морская граница" - серия наиболее древних береговых линий, сформировавшихся в период, когда земная поверхность еще только-только освободилась от покрова материковых льдов. На карте я наметил участки берега, где террасы сохранились особенно хорошо. Ближайший из них - в долине реки Пумманки, совсем недалеко по побережью. Но это - завтра.

Стоим, несмотря на мороз и на дождь,
Где нам указала место война.
Убьют - и могилу мою не найдешь:
У нас ведь такая большая страна.
Алексей Сурков

Речка Пумманки оказалась извилистой, и, двигаясь перпендикулярно берегу, нам пришлось несколько раз то спускаться прямо в воду, то выбираться на поросший высокими травами берег. В сапогах уже хлюпала вода, одежда вымокла в сыпавших капелью кустах. К тому же начался дождь.

Работать в такую погоду - сущее наказание. У Аллы заливает прибор. Реечники, вынужденные подолгу простаивать не шевелясь, дрожат от холода. Горизонты мокрых песков становятся неразличимыми.

В обрыве реки мне попалось обнажение с фауной. По крупным массивным створкам циприн, характерных для теплого атлантического климатического периода, установили возраст отложений.

Песчаная терраса уходила далеко в долину, и я решил, что более высокие следы моря надо искать не здесь, а на склонах горы Пумманки, прикрывающей вход в долину с востока. Кстати, по дороге сюда я приметил на восточном склоне горы четкую "лестницу" сложенных валунами высоких террас.

Дождь кончился, при ходьбе мы скоро согрелись, от одежды шел пар. Временами показывалось солнце - обдавало парным теплом и снова скрывалось за облаками. Мы начали новый профиль. Здесь эта работа была довольно однообразной. Теодолит устанавливался на кромке террасы, рейка - у края воды. Потом Лева переносил ее на закраину площадки террасы, а затем на бровку следующей и так далее. Древние береговые линия - массивные галечниковые валы - поднимались здесь очень высоко, почти на сто метров. Достигнув полосы, за которой следы работы моря исчезали, мы оказались недалеко от горы и решили подняться наверх, чтобы осмотреть оттуда местность.

Отсюда, почти с водораздела, открывалась широкая панорама: плоское плато Среднего, а дальше - рассеченный поперек ущельями массив Муста-Тунтури. Да, да, тот самый:

Бьют сквозь метель тяжелые орудья,
И до холодной северной зари
Бойцы, припав ко льду и камню грудью,
Ночуют в скалах Муста-Тунтури.

Как в документальном фильме, где объектив оператора приблизил главные детали, из окружающего пейзажа наплывают и становятся необычайно четкими суровые приметы сорок первого: линия неглубоких окопов с надстроенными из плиток черного сланца брустверами. Это наши. Дальше - широкая открытая лощина "ничьей земли". А за ней - крутой, опоясанный ржавой проволокой холм, на склоне которого ясно различимы ячеи пулеметных гнезд. Там были они.

Тишина. Медленно, словно боясь нарушить траурное молчание природы, идем мы по настилу мокрых мхов. Вот оно. Каска. Тяжелая тронутая ржавчиной круглая каска с рваным отверстием у виска. Наш. Еще каска. Наш. И снова - теперь с серым черепом внутри. Алла отстает и, насыпав над ним холмик земли, догоняет нас. Мы спешим, почти бежим. Тугой ком перехватывает горло. На пути новые и новые стальные полушария, мы уже не смеем вглядываться в них, мы знаем - это опять наши.

Где же их каски? Где их каски?!

Нет, пение победных труб не достигло этой лощины. Здесь упали те, кто ничего не знает о том, что было потом, - ни руин Кенигсберга, ни танковых маршей па Варшаву и Прагу, ни падения чужих знамен у Мавзолея. Для них все кончилось здесь - в этом ржавом болоте. Здесь - на мягких мхах лощины. Здесь - на осыпи сырого и холодного камня. Родина! Здесь лежат лучшие, самые верные дети твои. И пусть будет вечно простерта рука твоя над простреленными сыновними головами.

...Мы уже у подножия холма. Я больно спотыкаюсь о тяжелый осколок снаряда корабельного орудия. О, как их много: вся земля усеяна ими. Стабилизаторы от разорвавшихся мин. Неразорвавшиеся мины. И наконец - окопы пулеметных гнезд, где нога тонет в латуни стреляных гильз. Это уже на вершине холма. Здесь осилили, здесь победили.

Был миг возникновенья шара,
Был миг рождения белка
И миг, когда белками шарил
Последний ящер-великан...
Олег Тару тин

Губа, вдающаяся в берег Рыбачьего. С запада к самой воде спускается поросшая травой равнина, с севера подступают пологие ступени террас, а с востока мягкими холмами возвышаются дюны. Мы идем по восточному берегу - но узкой полоске песка у подножия ближайшей к морю гряды дюн. Постепенно гряда становится ниже и исчезает совсем. Мы оказываемся в довольно широком пространстве, скрытом внешней грядой и в большей своей части отделенном ею от берега. Наверное, не очень давно это была широкая лагуна, и воды залива подступали к дальнему, большему по размерам, массиву песчаных дюн. Потом, при поднятии берега, навеянная ветром внешняя гряда окончательно преградила путь волнам.

Оказавшись в низине, мы убедились, что лагуна была как бы ловушкой, "захватывавшей" все, что приносили к берегу волны. Вот пестрая россыпь ярких раковин, темные высыпки вулканической пемзы. А это? Из песка выступает выбеленная ветром громадная кость. Пытаюсь приподнять ее, но в одиночку не удается: она зарыта глубоко в песке. Наконец общими усилиями достаем кость, длина ее около двух метров. Ничего себе косточка! Это ребро кита. Ставим его вертикально, примериваемся. Выходит, каждый из нас в полный рост мог стоять в его брюхе. Не остатки ли это гиганта, обитавшего в океане в давние времена?

Еще сравнительно недавно, в 1877 году, путешествовавший здесь Н. Дергачев писал: "Китов в наших северных водах чрезвычайное множество. Во время переездов по Мурманскому берегу их можно встретить по нескольку штук, пускающих фонтаны брызг и пара, с особливым звуком, который нельзя смешивать ни с каким другим и который невольно привлекает к себе внимание... Над входом в Кольскую и Мотовскую губы, между островом Кильдином и полуостровом Рыбачьим их можно видеть несколько десятков. Пределом, далее которого киты в водах Северного океана заходить не могут, служит Святой Нос; а иногда они доходят до самой Колы, чувствуя свою безопасность, и был случай, что один кит обмелел подле строения городских хлебных магазинов и сделался, наконец, добычей Кольских жителей, которые убили его топорами и из одного языка вытопили 80 пудов сала... Особенно много выбрасывает китов в Мотовскую губу, в гавань Новой Земли: в течение лета иногда выбрасывает сюда по нескольку штук. Все берега покрыты костями или истлевшими остатками этих животных... В 1856 году в Мотовской губе нашли выкинутыми на берег 18 китов, в числе которых один дал 2 тысячи пудов жиру". О том, как были истреблены киты, я уже рассказывал раньше.

Здесь нас ждала и другая, более важная находка.

Когда работа на профиле была закончена, мы решили расположиться во впадине между дюнами, надежно укрывающими нас от ветра с моря. Захватив чайник, Лева отправился за водой к ручью, а остальные разбрелись по берегу в поисках топлива. Только Анатольевич, неизвестно почему, двинулся не к морю, а в глубь дюн. Скоро все вернулись. Кто нес на плече обломок бревна, кто доску, кто чурбан.

А вот и Анатольевич. Ого! Он едва тащит перехваченную поясным ремнем пару древесных стволов. Без стука ноша падает на песок. Сухие стволы почти распались, где на крупную щепу, а где и на тонкое волокно. На поверхности стволов - чешуя из закрученных наподобие стружки пластинок растрескавшегося поверхностного слоя древесины. При падении она частью осыпалась, усеяв землю серыми завитками. И в памяти встала фотография из книжки канадского геолога В. Блейка - древний плавник на одной из высоких террас Шпицбергена. Ну конечно, древний плавник.

- Анатольевич, откуда это?

И вот мы уже на широкой площадке между дюн. Да здесь целое кладбище плавника! Иные стволы при первом прикосновении распадаются в прах, другие сохранились лучше и не без труда разламываются на части. Эта находка действительно ценна, ибо, проведя радиоуглеродный анализ древесины, можно будет установить абсолютный возраст морских осадков, включенных в нее.

...Дымок нашего костра, видимого среди дюн, становился все бледнее. Чай, должно быть, давно остыл. Стоя на коленях, мы пакуем в целлофан и вату наиболее уцелевшие от разрушения куски древесины. Им предстоит еще долго путешествовать с нами, до того как в Ленинграде, в лаборатории Института археологии, в результате очень трудоемкого, долгого и сложного анализа будет получена их датировка - маленькая сигнальная веха в лабиринте времен, по которому все увереннее ведет свой путь геология.

И увидел, как день настоящий
Прорастает сквозь пепел и кровь.
Вадим Шефнер

Рейсовый катер, идущий в Порт-Владимир, оказался переполненным. Палуба была завалена ящиками и мешками, поверх которых неустойчиво взгромоздились наши рюкзаки. Пассажиры заполнили кубрик, плотно стояли вдоль бортов, держась за леера. Даже в ходовой рубке теснились люди в кожаных куртках. Заметив, что мне не нашлось места ни в кубрике, ни на палубе, какая-то женщина махнула мне рукой из окошка рубки - давай, мол, сюда. Я протиснулся в узкую дверь. Оказалось, это киноэкспедиция "Ленфильма", приехавшая на съемки Кислогубской приливной электростанции. По пути катер зайдет п Кислую, и они выйдут там.

- Вы тоже из Кислой, изыскатель?

- Нет, я геолог. Еду в Порт-Владимир.

- Ну все равно, присоединяйтесь.

Я уже успел продрогнуть на причале в ожидании катера и принял протянутую мне сулившую тепло кружку.

- Что же вы собираетесь снимать в Кислой?

- А все. Тундру, водолазов. И Бернштейна. Вы его знаете?

Я рассказал ей, как еще в довоенные годы молодой инженер-гидротехник Лев Бернштейн "заболел" идеей использования энергии морских приливов. Как им была разработана принципиальная схема преобразования сил гравитации в электроэнергию. Реализация его проекта сулила перспективы получения дешевой электроэнергии на северных побережьях - там, где нет местных ресурсов топлива, а реки подвержены резким сезонным изменениям водного режима. Война остановила осуществление проекта - Бернштейн ушел на фронт. Он воевал на Рыбачьем, не имея твердой надежды остаться в живых и тем более не предполагая, что по его проекту будет сооружена первая в СССР приливная электростанция в непосредственной близости от занимаемой его взводом линии обороны.

Глаза моих слушателей загорелись.

- Это здорово. Ребята, а что если нам съездить с Бернштейном на Рыбачий? Мы бы сняли его для начала фильма там, где была его позиция.

Не знаю, удалось ли им уговорить Льва Борисовича поехать на Рыбачий. Но мне виделось, как идет он, невысокий, в обыкновенном демисезонном пальто, по мокрому от непрестанных дождей щебню осыпающихся окопов. Идет солдат и интеллигент, забыв о направленных на него объективах кинокамер, вовсе не слыша ничего вокруг, навстречу теням погибших однополчан.

Пройдет еще несколько месяцев, и он станет у пульта новорожденной электростанции. Все готово. Чья-то рука ляжет на рубильник, и ярким светом загорятся контрольные лампы. И провода понесут свет и тепло холодной земле. И загремит оркестр "Интернационал". И в жизни Льва Борисовича Бернштейна наступит еще один День Победы.

...Катер оставил позади Кислую губу, миновал высокий я пологий остров Шалим и вошел в хорошо закрытую со всех сторон гавань Порт-Владимира. Почерневшие от ветров, дома поселка ступенями поднимались от широкого полукруга пристани рыбозавода к высокой террасе. С севера и с юга поселок тесно зажат отвесными гранями мощных скал. В воздухе - устойчивый запах водорослей и рыбы.

Не буду вспоминать о тех трех днях, которые мы, почти в полном безделье, провели в Порт-Владимире, пережидая жестокий шторм.

И дернул же нас черт пуститься в море!
С овчинку небо, ветра пьяный вой...
За пирсами на мачте-семафоре
Не зря был поднят вымпел штормовой!
Вадим Шефнер

На четвертый день поверхность моря стала земного глаже. Я отправился к братьям Овчинниковым и попросил их перевезти нас на моторке через залив - в бухту Одинцовка.

- Портнадзор не выпускает.

- А если выпустит?

- Если выпустит, отвезем.

К моему удивлению, инспектор разрешил "отход" без промедления.

- Вы же по делу. Если нужно, так выходите.

...Лодка, упруго подпрыгивая на волнах, направилась к выходу из гавани. Люда и Алла разместились на передней банке, лицом к корме. Мы с Анатольевичем сели на средней. Лева примостился рядом с Валерием - около мотора. Уже через несколько минут я понял, что дело обстоит не так благополучно, как нам казалось с берега. Со стороны моря мы еще были прикрыты островком. А лодка уже неистово плясала на волнах, то сползая в глубокий водяной желоб между ними, то зарываясь носом в гребень очередного вала. Тогда волна обдавала нас облаком холодных брызг.

Было совершенно ясно, что стоит нам выйти из-под прикрытия - и наша низкая и не очень "мореходная" лодка станет беспомощной игрушкой в недобрых руках моря. В таком случае лучше всего довериться опыту и сноровке рулевого. Вот он не успел вовремя "вывернуть" лодку, и ее жестко швырнуло, крутая волна, захлестнув, обрушила на нас десяток ведер воды. Мотор был слаб, и за прошедшие несколько десятков секунд мы не продвинулись ни на метр.

Островок уже не прикрывал нас, и наша слабая лодка билась на открытой волне, Внезапно заглох мотор, и в наступившей тишине нас понесло к берегу. Через несколько минут мотор застучал снова.

- Это самое опасное место! - прокричал Валерий.

- Давайте назад, - не выдержала Алла.

Повернуть назад? Да, это было бы лучше. Для этого лодку необходимо поставить "на волну". Но как решиться на это, когда неистовые волны стали еще более яростны и жестоки?!

Наконец лодка оказалась под прикрытием выступавшего с противоположного берега мыса. Мы входили в бухту. Скоро нам удалось подойти почти к самому берегу.

Идя кромкой берега, Лева по привычке ворошил скопившийся на пляже плавник. Чего только не было здесь: стеклянные поплавки от сетей, обломки корабельного такелажа, куски пробки. Вот он поднял с земли бутылку. Но что это за бутылка! Темно-зеленого цвета, с высоким горлом, прочно запаянным смолой, она в точности отвечала классическому образцу сосуда, содержащего известие о затерявшейся экспедиции или потерпевшем бедствие корабле. В бутылку был вложен свернутый вдвое лист бумаги, и мы с большой осторожностью извлекли его из узкого горла. То была страничка "бутылочной почты" - записка, посланная от берегов Норвегии.

Еще и сейчас океанографы пользуются бутылочной почтой, чтобы уточнить направления и скорости струй океанских течений. Разумеется, для изучения их созданы и используются многочисленные сложные и точные приборы, на основе показаний которых люди, никогда не видевшие океана, программируют сложнейшие задачи, определяют движений водных масс. Но вот плывут в океане и эти древнейшие друзья мореплавателей - крепко запаянные бутылки с записками на разных языках. Встреча с ними так же неожиданна, как если бы среди современных кораблей с их радарами и вращающимися антеннами локаторов появился вдруг в парусиновом уборе своих мачт наивно-горделивый парусник. И человек, говоря словами Превера,

...видит "то-то такое красивое,
Такое действительно настоящее,
Что очень немногим дано это сделать,
И очень немногим дано это видеть,
И очень многие это забыли,
И даже не думают вспоминать.

Из губы, где мы изучали хорошо развитую серию древнебереговых образований, двинулись на юг. Здесь берег почти отвесно обрывался в воду. Чтобы облегчить путь, мы двигались широким ущельем параллельно берегу и довольно быстро добрались до места, несмотря на то, что груз за плечами был немалый.

Осматривая береговые обнажения Песчаной, мы увидели не вполне понятную картину. Над урезом воды лежали классические тапесовые пески, пестревшие крупными белыми створками циприн. Выше поднималась еще одна терраса, более молодая, пески которой лежали на осадках бассейна тапес. А еще выше... снова пески с теми же ципринами. Мы несколько раз возвращались к воде и снова поднимались наверх. Ошибки нет: отложения, (разделенные террасой, совершенно идентичны. Наши наблюдения были подобны тому, если бы археолог под древней пирамидой обнаружил железобетонный фундамент современного здания. Щепкой на сыром морском песке мы рисовали разнообразные варианты развития береговой полосы, которые дали бы объяснения такому расположению отложений. Наконец пришли к следующему. Первоначально, в период трансгрессии тапес, море сформировало высокую террасу, сложенную песками, включавшими раковины циприн. При последующей трансгрессии или регрессии моря эта терраса в обращенной к морю части была размыта, и возникла новая, на более низком уровне, как бы прислонившись к остаткам более высокой и древней. При этом в основании молодой террасы тапесовые пески уцелели. Сейчас, когда уровень моря еще более низок, волны, разрушив внешнюю часть, обнажили залегающие в ее основании древние пески. Так образовался этот своеобразный слоеный пирог из морских осадков.

А там, вдали -
Вчера пустынная,
Земля целинная, былинная.
Забытая и вновь открытая.
Леонид Мартынов

Семь столетий назад пришли на Паз-реку русские люди. А в середине XVI столетия, вскоре после основания Печенгского монастыря, здесь, в устье Паза, застучали топоры. Со стоном повалились наземь вековые стволы. На широкой прибрежной полюсе - у лукоморья, открытый взгляду со всех сторон, встал малый храм - часовня Бориса и Глеба. Она служила одним из центров, вокруг которых единились усилия русских людей, обживавших западную часть Кольского полуострова. Минули годы, десятилетия, и некогда дикий угол преобразился до неузнаваемости.

Побывавший здесь в середине прошлого столетия путешественник писал: "Если вы, посетив этнографический музей и уходя из отделения эскимосов с их шкурами, лодками, собаками и санками, этажом выше окажетесь вдруг среди египтян их обихода, природы и домашней жизни, то, конечно, не удивитесь и найдете это естественным; но если вы, идя вдоль скалистого, унылого, мрачного, окруженного голыми арктическими скалами берега моря, взберетесь на карниз обрыва и сразу вдруг очутитесь среди... зажиточной деревеньки со всеми ее атрибутами, то, конечно, глазам не поверите, подумаете, что это мираж, и затем, подобно нам, долго-долго будете смотреть с удивлением и душевным удовлетворением в то же время на эти бревенчатые избы, на собак, тявкающих на вас самым серьезным тоном, на эти скирды сена, дымящиеся трубы, скрипящие ворота, выпускающие плечистых мужиков в белых рубахах, на этих прекрасных коров, разгуливающих по огороженным жердями загонам, покрытым изумрудной сочной муравой".

...По хрусткому гравию мы идем к высокой колокольне церкви Бориса и Глеба. Она была возведена здесь, когда древняя, построенная иноком Трифоном часовня пришла в ветхость. Имевший здесь приход священник Василий Щеколдин избегал долгих молений. Под сенью берез он собирал местных детишек, учил их грамоте и счету. Вел метеорологические наблюдения. Издалека приносил образцы неведомых горных пород...

Отсюда, от церкви, углубляемся в лес. На склоне замечаем передвигающегося смешными угловатыми прыжками серого зверька с круглыми ушами. Это пеструшка, лемминг, одни из самых своеобразных северных зверьков. Внезапность появления полчищ этих животных получала и литературе самые невероятные объяснения. Так, норвежский епископ Олаус Магнус считал, что пеструшки падают с неба во время бурь или сильных дождей; на небо же они приносятся ветрами с отдаленных островов или зарождаются прямо в облаках.

Такое мнение держалось в Норвегии более ста лет, на исходе которых один из естествоиспытателей все же сделал осторожное предположение, что часть этих животных "размножается естественным путем". В его сочинении приводятся имена лиц, наблюдавших падение пеструшек с неба. Быстрое исчезновение пеструшек приписывалось тому, что они "живут до тех пор, пока не поедят свежей травы".

Знаменитый Карл Линней призывал подробно исследовать образ жизни этого животного, ибо "разъяснения явления ожидает... весь образованный мир".

Лемминги обладают неуживчивый, злобным характером и часто вступают в драки друг с другом.

Теперь причины кочевок леммингов изучены сравнительно хорошо.

Поселяясь на ограниченных пространствах в субальпийском поясе, эти зверьки очень быстро размножаются. Количество их становится так велико, что животные начинают теснить друг друга, и молодь отправляется на поиски новых пространств.

...Вместе с нами в маршрут идет начальник одного из отрядов Мурманской геологоразведочной экспедиции Валерий Двуреченский.

У нас интерес к скоплениям раковин моллюсков, обитавших в древних морях, научный, у Валерия - чисто практический.

Задание у него не совсем обычное: отыскать па полуострове залежи известняков-ракушечников, которые используются в качестве фильтров на сахарных заводах и для подкормки домашней птицы. Его интересуют наиболее крупные залежи, разработка которых дала бы многие десятки, сотни тонн раковин. Такие залежи в долине Паза отмечал в свое время финский исследователь Вейно Таннер, а позднее - советский геолог С. Ф. Бискэ. Море, оставляя отложения, содержащие богатую фауну моллюсков, образовало в долине Паза узкий и неглубокий залив. Поэтому скопления ракушечника здесь особенно велики. Теперь уровень воды в реке поднят плотиной Борисоглебской гидроэлектростанции и норвежской электростанции у водопада Скугфосс. Даже там, где места скоплений раковинного материала указаны Танкером и Бискэ очень точно, мы их не находим - они затоплены водой. Только пройдя по долине много километров, неожиданно встречаем обширную россыпь раковин. Даже "простым глазом" видно, что она занимает площадь во много сотен квадратных метров.

Валерий доволен. Через неделю-другую он вернется сюда с буровой бригадой, чтобы по всем правилам провести разведку нового месторождения и сделать подробный подсчет запасов ракушечного материала.

ТЕНЬ СЕДОВА

Жизнь с тобою, Север,
не пройдена --
Богатырская
моя родина.
Владимир Луговеной

Уже вторые сутки Толя не мог даже ненадолго сомкнуть глаза. Когда острая боль в животе ослабевала, он впадал в полузабытье. ] Но через некоторое время она снова стягивалась в одну точку. Стараясь превозмочь боль, Толя подтягивал нот к самому подбородку. Сначала это помогало, но затем становилось еще хуже и не было никаких сил бороться с ней. В глазах все качалось и плыло, светлое пятно единственного в избе окна теряло свои очертания. Белесый свет сменялся огненным и лимонным, и все плыло, плыло... Потом подступала рвота, а после на короткое время возвращалось и полное сознание.

Три дня назад пришел он сюда на рыбалку. Отправился один I за десятки километров, не сказав никому, куда идет. Теперь, да же если боль пройдет, ему все равно не хватит сил дойти до поселка.

О чем думал Толя? О маме?

О том, что совсем немного осталось до первого сентября и что, когда вое соберутся в школе после каникул, в классе не будет его?

Или о книгах, в которых написано, что, если с кем-то случается беда, Советская страна приходит ему на помощь? Как бы далеко ни был попавший в беду человек, идут к нему на подмогу самые смелые и сильные люди. И по сигналу тревоги поднимаются школы и роты, колхозы и полки. И спешат в море корабли, и в небо поднимаются самолеты. Только Толе неоткуда ждать помощи. Не знает о нем никто... Не знает... Может, так думал измученный болью Толя, когда в низкие двери избы, согнувшись, шагнул Рязанов, за ним я, за мной Иван-моторист и все остальные.

Потом на поляне перед избой взметнулся тонкий прут антенны. Радист повторял наши позывные, а где-то связисты, то ли в гимнастерках, то ли в матросских фланелевках, бросали

в гнезда свои штекеры до тех пор, пока не ответил тот, самый нужный человек.

...Катер стал виден только тогда, когда был почти рядом и начал сбавлять ход. Иван ловко принял брошенный конец, и два лейтенанта-врача прыгнули на мокрый песок пляжа.

Толя, все так же скорчившись, лежал на нарах. Осмотрев его, старший сказал:

- Аппендицит. Оперировать здесь нельзя, темно. Придется везти.

В соседнем доме мы сняли с петель деревянную дверь и на ней перенесли Толю на катер.

С берега бухты я возвращался напрямик к полуразвалившимся домикам становища.

Тропинки, когда-то натоптанные здесь, давно заросли высокой травой. Справа и слева темнели развалины старого амбара. Трудно представить себе картину более печальную, нежели брошенное становище.

Становища промышленников возникли на берегах Мурмана в XVIII-XIX столетиях, когда покрученники в поисках заработка двигались с берегов Белого моря на Мурман. Жалкое имущество и небольшое количество провианта обычно тащили за собой на салазках. Отправляясь в путь в апреле, в начале мая достигали Кандалакши, а оттуда двигались по берегу Нивы, по Имандре и Коле к Кольскому заливу. Затем на парусных шняках покрученники добирались до таких вот становищ, состоящих из нескольких изб и амбарушек, чтобы в течение лета ловить треску. Условия жизни рыбаков в становищах были самые тяжелые.

Вот как описывает их побывавший на Мурмане Д. С. Мережковский: "Избы, как и следовало ожидать, представляют самое печальное зрелище, и если бы не свежий и чистый морозный воздух, среди которого мурманскому промышленнику приходится проводить большую часть дня, то вряд ли кто мог бы долго выжить среди подобной обстановки, На пространстве двух квадратных сажен живет иногда до двадцати человек. Воздух от такой массы теснящегося и потеющего люда делается до того спертым, что ночью, случается, иные не выдерживают и выползают за двери да так и ложатся на ветре. Кроме обыкновенных испарений, воздух заражается миазмами от обуви и одежды, которая тут же вывешивается для сушки; нередко к потолку привешивают сушить и невода или ярусы с приставшими к ним морскими водорослями, которые, разлагаясь, испускают невыносимое зловонье. Кругом стен устроены длинные нары для спанья, неимоверно грязные, переполненные всякой мерзостью, которая кишмя кишит среди рогож и всякой рухляди, служащей подстилкой,

Сквозь щели плохо сложенной печи струится едкий дым, разъедающий глаза, на полу груды сору, мусора, грязи и органических веществ.

Вот почему и не удивительно, что болезни, особенно заразительные, как, например, тиф или цинга, свирепствуют между промышленниками в страшных размерах...

Целое становище может таким образом вымереть, и только кресты да разрушенные избы могут указать на существовавшее забытое становище".

...Наши спутники расположились в соседней избе, там, где мы нашли Толю. Только Игорь Константинович Рожепышевский устроился у нас. Человек разговорчивый, он, как видно, рассчитывал на беседу. Сам он биолог, изучает рачков-балянусов. Прежде работал в Дальних Зеленцах, а потом на Юге, на гидробиологической станции.

Почему же опять очутился здесь, на Севере? В ответ обычный рассказ о том, что вот, мол, пожил в тепле, отогрелся, и, знаете, потянуло...

Я не раз задавался вопросом - как рождается, чем поддерживается и почему оказывается такой сильной эта необычайная верность Северу? Ведь нет здесь ни молочных рек, ни кисельных берегов. И уж конечно суть не в "полярке". Так в чем же дело? Почему человек, скопивший кое-какие деньги и выстроивший домик у теплого моря и поселившийся в нем после ухода на пенсию, вдруг появляется снова па холодных улицах Кировска, Апатит или Мончегорска?

- Вы что же, снова сюда?

- Да, знаете, снова…

Здесь, на Севере, обретают место и, быть может, счастье натуры деятельные, духовно здоровые, которые не любят оглядываться назад, прикидывая, что оставили они позади и приобрели здесь.

Несколько десятков лет назад безвестный тогда человек двигался по тундре, вдали от редких стойбищ и нартовых путей. Путешествие было изнурительным и долгим. С места на место нес он на плече тяжелый прибор, отмечая на карте каждый пикет. Редкие оленьи упряжки останавливали свой бег, и, столь сдержанные в проявлении любопытства, ненцы-каюры спрашивали:

- Зачем здесь русский?

Это был знаменитый Юрий Кушелевский, изыскатель на трассе самой северной в мире дороги.

Молчат потухшие вулканы.
На дно их падает зола.
Белла Ахмадулина

Мы на правом берегу быстрой речки, что невдалеке, за сопками, впадает в море. А на левом ее берегу видны ровные светлые бровки террас.

Значит, нам па левый берег.

- Там, за горкой, "чертов мост" есть, - говорит Иван-моторист. - Попробуйте, может переправитесь.

Пошли. Вот так мост! С вершины обрыва на другой берег протянуты параллельно два ржавых троса. К ним, на расстоянии шага друг от друга, кое-как привязаны перекладины - где дощечки от ящиков, где пучки прутьев. Чуть повыше - еще два параллельных троса. И все это на высоте десяти, а то и пятнадцати метров над бьющейся в теснине рекой. Надо ступать на эти перекладины, а руками, как за перила, держаться за верхнюю пару тросов.

Ну что же, попробуем. Идти можно, только вот прутья под йогами прогибаются сильнее, чем хотелось бы. Еще шаг, еще. Не надо было глядеть вниз. Теперь кажется, что мост плывет в воздухе вверх .по течению.

На середине мост раскачивается, и я едва удерживаюсь руками за тросы. На руках кровь: ободрал ладони о железные занозы на тросах, Ну вот и берег. Мост позади. Действительно, чертов...

Теодолитный ход занял не более трех часов. На площадке самой высокой террасы Алла наскоро сделала нужные вычисления, и "лесенка" террас уже вычерчена у меня в дневнике. Остается подробнее осмотреть нижние. На них - следы долгой работы ветра, высокие дюны.

По широкой осушке иду туда, где над водой виднеется желтый песчаный обрыв.

Мы начали подъем по свежей осыпи, под ногами то и дело попадались некрупные, величиной со сливу, черные гальки пемзы. Еще выше, под самой кромкой обрыва, пемзовые гальки переполняли песок, образуя ясно видимый "пемзовый горизонт".

Пемзовая галька - интереснейшее включение, встречающееся в молодых морских отложениях на побережье. О ее находках упоминали еще первые исследователи Мурмана, побережий Атлантики и Баренцева моря - шведский ученый Бексгрем, а затем - русский геолог Болдырев. Рамзай утверждал, что скопления пемзы не встречаются выше границы послеледникового моря. В наши дни датский исследователь Нуэ-Ньюгорд, сравнив многочисленные химические анализы пемзы и лавы из различных районов Атлантики, установил, что источником пемзы являются вулканические породы группы Геклы в Исландии, выбросившие ее в огромных количествах в эпоху особенно сильных извержений, происходивших 5-6 тысяч лет тому назад. Морские течения и волны разнесли легкую пемзовую гальку по всему океану. Теперь пемзовый горизонт изучен на Шпицбергене, на островах Канадского архипелага, на побережьях Норвегии и Дании.

Любопытно, что пемзу нередко находят среди инвентаря каменного века. Б. Ф. Земляков, изучавший стоянки эпохи "арктического палеолита" на полуострове Рыбачьем, на одном из высоких береговых валов нашел скопления пемзы, "принесенной сюда для каких-то надобностей человеком". Куски пемзы различной величины найдены и в трех древних погребениях на острове Оленьем. На некоторых кусках ее сохранились следы обработки округлых стержней, Очевидно, пемза, имеющая абразивные свойства, применялась древними людьми для шлифовки костяных изделий, а может быть, и для обработки кож.

Положение пемзового горизонта служит показателем новейших движений, ибо первоначально пемзовая галька была отложена на уровне древнего моря, а сейчас ее находят на различной высоте. Поэтому мы не только собрали образцы пемзы, чтобы сравнить их состав с составом образцов из Исландии, но и отметили высоту пемзового горизонта.

Ничего, настанет день, когда я буду думать о нашем походе в прошедшем времени.
Юрий Нагибин

Утром мы должны были отправиться в обратный путь. Ветер не ослабевал. На море, прикрытом с севера цепью островов, кипели барашки волн. О том, что делается за островами, я старался не думать. Стоило бы, конечно, переждать ветер, но Рязанов должен был обязательно вернуться к приходу рейсового теплохода. Выходить в море нужно было немедленно - пока не начался отлив.

За носовой конец мы подтянули дору к прибрежным скалам. Иван прыгнул в нее, и, когда мотор заработал, бросили на дно рюкзаки и мешки. Я удовлетворенно смотрел на мощные брусья, составлявшие остов доры, на толстые свежие доски ее обшивки. Очевидно, прочность сооружения даже малого корабля, которому предназначено выходить в Ледовитый океан, - добрая традиция старых мореходов.

Пока дора шла бухтой, качка была небольшой. Нос доры упруго врезался в воду, снопы брызг обрушивались на НЕС. НО как только мы вышли из бухты, все изменилось. Лодка, казалось, еле-еле взбиралась на горб наступающей волны, потом так же медленно сползала и наполовину зарывалась носом в следующую. С берега доносилось подобие канонады: это водяные валы расшибались о скалы, поднимая вертикальные стены брызг. Наша лодка с упорством преодолевала волну за волной, и это придавало нам чувство гордого восторга. Я обернулся назад. На корме, глядя вперед и держась рукой за румпель, сидел Иван. В его глазах - то же чувство азарта и радости. Я невольно отдался ритму пришедших на память стихов:

Вы все, палладины зеленого храма,
Над пасмурным морем следившие румб,
Гонсальдо и Кук, Лаперуз и да Гама,
Скиталец и царь, генуэзец Колумб,
Ганнон карфагенянин, князь Синегамбий,
Синдбад-мореход и могучий Улисс,
О ваших победах гремят в дифирамбе
Седые валы, набегая на мыс.
И вы, королевские псы, флибустьеры,
Хранившие золото в тайном порту,
Скитальцы арабы, искатели веры,
И первые люди на первом плоту...

Внезапный резкий маневр лодки прервал течение мыслей: мы вышли за островок и теперь были в открытом море. Я вцепился в борт. Лодка, поднявшись на вершину волны, круто нырнула вниз. Перед нами, почти вертикально, стояла стена следующего водяного вала. Лодка с натугой, почти черпая воду бортами, приближалась к гребню. Вот мы уже на его вершине.

Внизу - черная яма, а за ней - неумолимо наползающая стена водяной горы. Нет, теперь мне не до стихов. Стараясь не шевелиться, я следил за тем, как все повторялось сначала. Очевидно,

все это продолжалось какие-то секунды. А впереди тысячи, тысячи секунд, полных напряжения, смешанного со страхом. Повернуть к берегу, стать бортом к волне - об этом нечего было и думать.

Я снова обернулся к Ивану: навалившись на руль, он вел дару навстречу новым волнам. Было непонятно, двигаемся мы или нет. Быть может, каждый раз волны отбрасывают нас назад и скоро мы снова окажемся за островком? Втайне я даже надеялся на это. Но нет. Поднимавшаяся у самого островка скала постепенно отодвигалась назад. Но как медленно! Уже бессчетное число раз взбиралась дора на спины водяных валов, бессчетное число раз сползала в крутые ямы между ними, а эта проклятая скала все еще была совсем рядом.

- Пошли ближе к берегу! - кричал я в ухо Ивану, отважившись оставить свое место на дне лодки.

Иван мотнул головой и крикнул: ..- Там же толчея больше!

И направил нос доры еще дальше в открытое море. Так прошел час, может полтора.

Внезапно я услышал отдаленный прерывистый рев. Он становился все более отчетливым.

- Маяк' - крикнул мне Рязанов.

Ревун маяка был сильнее грохота воли, и это успокаивало. Теперь, когда большая часть пути была уже позади, возникло новое опасение. Как повернуть в бухту? Однако далеко выступающий в море мыс прикрыл пас от волн, и мы спокойно вошли в узкий проход между скалами. Здесь было относительно тихо. Дора подошла к причалу, и мы выбрались на его мокрый пастил. С Иваном и Рязановым нам было не по пути - они спешили в другую сторону. Только что пережитое объединяло нас, поэтому мы еще долго топтались на причале, обмениваясь незначительными фразами. Первым, махнув рукой, от причала пошел Рязанов...

Я верю в океанские просторы
И в острова, в проливы, в рифы,в косы,
И в корабли, и в мачты, и в моторы,
И о чайку, белую сестру матроса.
Альгимантас Балтакис

На этот раз "Торос" вышел в море только с половиной экипажа.

Заменявший капитана штурман бессменно стоял у штурвала от самой бухты. Когда я поднялся в рулевую рубку, он неожиданно спросил:

- На штурвале стоять приходилось?

Я неопределенно мотнул головой, вспомнив, что действительно несколько лет назад, работая в экспедиции на Черном море, брался за штурвал маленького катера.

Мой неопределенный кивок был истолкован штурманом совершенно неожиданно.

- Бери штурвал, пойду спать,

- А далеко идти?

- Да несколько часов пройдем. Вот карта. Там входной знак есть. - Успокоив меня таким образом, штурман поспешно загремел сапогами по трапу.

У Диккенса есть сравнение: "Я чувствовал себя настолько же в своей тарелке, как дельфин в караульной будке". Примерно так же почувствовал себя после ухода штурмана и я.

Посмотрев вокруг, обнаружил, что "Торос" довольно быстро приближается к берегу. Я резко сделал поворот на левый борт, закрепил штурвал, но корабль, продолжая покачиваться, стал к берегу кормой. Пришлось спешно крутить штурвал в противоположную сторону. Теперь я действовал осторожнее. Рыская то влево, то вправо, каждый раз меняя курс на целый румб, "Торос" все же двигался вдоль берега. Я почти освоился с управлением кораблем, как вдруг увидел впереди рыболовное судно, шедшее с тралом наперерез "Торосу". Я не мог судить, какой из двух кораблей идет быстрее, и до сближения решил держаться прежнего курса. Однако приближение траулера все более нервировало меня: пенный след за кормой "Тороса" уже напоминал пики сейсмограммы в момент сильного землетрясения. Было видно, что рыбаки на палубе траулера, бросив работу, с недоумением смотрят в нашу сторону. Очевидно, поведение "Тороса" они истолковали однозначно - рулевой пьян. Наконец траулер успел проскочить под самым носом "Тороса", но, прежде чем пересечь его след, я сообразил, что винты "Тороса" могут зацепиться за снасть. Что есть силы, снова завертел штурвал и поставил "Торос" лагом к траулеру. Рыбаки на корме смотрели на "Торос" с превеликим любопытством. Наконец впереди открылся входной знак бухты. Заспанный штурман поднялся л рубку. Однако становиться за штурвал он не спешил и, когда "Торос" вошел в створ, отправился готовить к спуску якорь.

Я довольно уверенно ввел корабль в бухту. Справа и слева поднимались ее скалистые берега, казавшиеся мне тесным коридором. Берег был совсем близко, и я понял, что мне надлежит принять какие-то меры, чтобы остановить его приближение. Я дернул ручку машинного телеграфа на "малый ход", потом на "стоп". Й тотчас в клюзе загрохотала якорная цепь.

Через полчаса тяжело нагруженная шлюпка вошла в устье речки.

Со штурманом мы договорились о том, что через три-четыре дня, после рейса в Мурманск, "Торос" придет за нами.

...Я стоял, забывшись, перед призрачной дверью внутрь скал, поддаваясь странной тяге к таинственному коридору. Он вел, казалось, не только в глубину каменных масс земной коры, но и в бездны прошедших времен...
Иван Ефремов

Изба на берегу Золотой губы - одна из многих десятков, что рассеяны по всему побережью Мурмана. Низкий закопченный потолок, широкие нары, печурка. Но я будто и сейчас вижу сквозь мутноватые стекла ее окон, как несет своп валы океан, как набегают они на широкую отмель, рассыпаясь тонкими струйками, и отбегают назад.

Изба стоит па высокой песчаной террасе. За ней поднимаются высокие отвесные скалы, среди которых издали видна узкая щель - глубокая трещина, уходящая в скалу.

Что там?

...Холодом веет из глубины. Обтаявший по краям высокий снежный гребень - единственный путь в неведомые недра горы. Вырубая молотком ступеньки в плотном фирне, взбираюсь на вершину гребня. Потом, балансируя или придерживаясь рукой за мокрые стены, иду дальше. Когда становится совсем темно, чиркаю спичкой и зажигаю свечу. При свете ее различаю нависающие сверху каменные глыбы. Шаг. Еще шаг. Снежный гребень начинает снижаться.

Скоро мы оказываемся на мягкой поверхности земляного пола.

Еще десять или двадцать метров, и ход сужается настолько, что мы с Аллой с трудом протискиваемся между холодными каменными стелами.

Пещера кончается тупиком. Ощупываем шероховатые камни и вдруг, неожиданно легко, обламываем несколько кусков породы.

Вынеся образцы на дневной свет, узнаем в них диабаз. Понятно. Некогда здесь была рассекающая гранитный массив диабазовая дайка. Хрупкий и трещиноватый диабаз разрушался, а море, подступавшее тогда к самым скалам, выносило его обломки. Так и возникла эта подземная галерея, увеличивающаяся и сейчас.

Вообще образование трещин пород геологи объясняют различно.

Часть трещин в магматических породах возникла в процессе остывания самого вещества магмы.

Возникновение других - это как бы отзвук мощных горообразовательных процессов, происходивших за пределами Кольского полуострова.

Третьи - итог новейших подвижек земной коры.

Наконец есть и такие, которые являются результатом недавних землетрясений. А землетрясения в прибрежной полосе полуострова - не редкость. Приборы сейсмической станции "Апатиты" ежегодно фиксируют несколько сотен подземных толчков.

Исторические же документы свидетельствуют и об очень сильных землетрясениях, колебавших древнюю глыбу Балтийского Щита… Вот запись об одном из них, 21 февраля 1873 года, когда "...в Коле ...раздался подземный удар и произошло землетрясение, продолжавшееся пять минут; оно было настолько сильным, что дома шатались и вся утварь падала; несчастий, однако, не было".

Описание другого землетрясения, 6 февраля 1917 года, находим в записках наблюдателя Териберской метеостанции Н. Ушакова: "...все здание станции вздрогнуло. Был слышен звон стоящих в ряд бутылок с водой и чайной посуды. В общем, получилось впечатление, как будто где-то надломились бревна, связывающие все здание, или часть его свалилась со столбов. Толчок был весьма жестким, продолжался мгновение и сопровождался звуком, подобным выстрелам из тяжелого орудия. Случаи колебания почвы (с появлением трещин в горных породах) наблюдались в прежние годы в Харловке и Золотой".

Быть может, раньше бывали и еще более сильные землетрясения, но записей о них не сделано - население Лапландии было полностью неграмотным.

Лишь в устном творчестве саамов - в легенде о великом горном духе Арома-Телле слышны отзвуки давних землетрясений.

"Ростом Арома-Телле в десять старых сосен, охотится со своими собаками, каждая с быка величиною, на большого белого оленя с черной головой и золотыми рогами.

Охота эта продолжается уже невесть сколько веков, и когда Арома-Телле пустит в белого оленя первую стрелу - будет первое землетрясение. Все старые каменные горы рассядутся, выбросят огонь, реки потекут назад, озера иссякнут, и море оскудеет, высохнет. И когда Арома-Телле пустит в оленя вторую стрелу, которая вопьется ему в черный лоб между двумя золотыми рогами, - огонь схватит всю землю, горы закипят как вода, на месте морей поднимутся другие горы и загорят как факелы, озаряя полярные страны, откуда идет лед и дует северный ветер".

Не были ли картины бушующих подземных стихий навеяны сказителям памятью предков о действительных событиях - сильных, быть может катастрофических, землетрясениях, когда, как это пелось в одной из рун "Калевалы",

Всколыхнулися озера,
Горы медные дрожали,
Камни твердые трещали.
Со скалы скала свалилась,
Раздроблялися утесы.

Нет на свете таких морей,
Дна под ними такого нет
Где б от наших литых якорей
Не остался глубокий след.
Александр Межиров

На пятый день пребывания в Золотой губе мы обследовали все прилегающее побережье и были готовы вернуться на базу. Теперь уходить далеко от избы было нельзя, корабль должен был появиться с часу на час, и мы, чтобы скоротать время, бродили по песчаному берегу или подолгу просиживали на прибрежных скалах.

В западном направлении линия берега образовала широкую бухту, на краю которой угадывались обветшавшие постройки и рассыпавшийся причал Рынды - древнего, заброшенного ныне становища. На востоке берег заслоняли массивные возвышенности. За ними едва намечались каменные шапки Семи островов. Этот вид открывался с мыса, .на скалистой вершине которого были воздвигнуты высокие, теперь черные от непогоды и времени, деревянные кресты. На одном из них можно прочесть дату - 1710 год. На другом, еще более ветхом, уже ничего нельзя разобрать. Такие кресты-вехи на пути древних плавателей - пожалуй, единственное свидетельство маршрутов далеких походов, предпринятых архангельскими поморами в Студеное море. Мало, непростительно мало знаем мы о них. И если бы, стремясь оценить масштабы содеянного нашими предками, мы покинули залы библиотек, оставив на пыльных столах сто раз цитированные списки соловецких летописей и полные противоречий описания странствия Сигизмунда Герберштейна, и отправились в путь, и нанесли на карты морские побережья, осененные старыми путеводными крестами, - на этой карте проступили бы и льдистые контуры Шпицбергена, и берега Новой Земли, и бесчисленные малые и большие острова, что несут ныне непривычные слуху заморские имена, и бог весть еще какие земли и воды!

Древние, безмолвные кресты... Безмолвные ли? Не у них ли подслушал Стефан Цвейг великолепные слова, посвященные памяти безымянных мореходов: "Вспомни же, нетерпеливый, ненасытный человек, как было раньше! Сравни хоть на миг свое путешествие со странствиями былых времен и прежде всего с первыми плаваниями тех смельчаков, что впервые открыли для нас эти необъятные моря, открыли мир, в котором мы живем... Попробуй представить себе, как они на крохотных рыбачьих парусниках отправлялись в неведомое, не зная пути, затерянные в беспредельности, под вечной угрозой гибели, отданные во власть непогоды, обреченные на тягчайшие лишения. Никто - и они это знали - не может поспешить им на помощь, ни один парус - и они это знали - не встретится им за долгие месяцы плавания в этих водах, никто не выручит их из нужды и опасности, никто не принесет вести об их смерти, гибели". ...Б серых водах Варангерского зализа, под прикрытием скал затерялся маленький островок Аникеев. Здесь, на прибрежных рифах, терпели крушение многие корабли. Спасшиеся плаватели оставляли на камнях свои имена. Сохранились надписи, оставленные голландцами и датчанами, в том числе - участниками экспедиции Вильяма Баренца. Оставил здесь свое имя и помор Гришка Дудин - дядя жителя Холмогор Михаилы Ломоносова. Поморы были не просто смелыми мореплавателями, они были исследователями этих берегов, авторами "Расписаний мореходства" - первых рукописных наставлений, "написанных вернейшим порядком, по которому мореплаватели находят, то есть узнают, все опасные места И через то сберегают жизнь свою".

В XVIII столетии путь к берегам Мурмана стал известен голландским и английским шкиперам. В то же время, правда далеко не точно, отдельные гавани Мурманского берега были положены на карты.

Позднее материалы съемок вошли в голландский морской атлас Ван-Клейна, известный под названием "Факел моря", переведенный на русский язык в 1774 году.

В 1741 году русский моряк "от флота мастер" Естифей Бестужев начал опись восточного берега Белого моря. В 1822 году к берегам Лапландии направил свой бриг "Новая Земля" капитан Ф. П. Литке. Со шлюпок экспедиция Литке произвела съемку побережий Мотовского залива, Кильдина, Иокангских островов. Положение основных пунктов было определено астрономически. На этой основе составлена генеральная карта Лапландского берега.

В 1826 году эта карта гравирована на меди, отпечатана и приложена к знаменитому труду Литке - его "Четырехкратному плаванию в Северный океан и к Новой Земле".

В 1826 году флота капитан-лейтенант М. Рейнеке вместе со штурманами Харловым и Козаковым произвел съемку Кольского залива, Туломы и западного берега полуострова вплоть до берегов Норвегии. В 1832 году Рейнеке продолжил картографирование Мурманского берега между Иокангскими и Семью островами. Дополнения к этим съемкам были сделаны в 1840

году поручиком Афанасьевым, посланным для спасения .имущества погибшей в 1839 году близ Лумбовских островов шхуны Новоземельской экспедиции прапорщика Цывольки. Афанасьев описал заливы между Семью островами и островом Большим Оленьим и Нокуевский залив.

Работы были завершены Рейнеке в 1842 году составлением двухтомного гидрографического описания Северного берега России.

Но летопись самоотверженных подвигов мореплавателей, свидетелями которых были здешние берега, не обрывается на этом.

...В один из августовских дней 1914 года сюда, к устью Рынды, приблизилась небольшая шхуна.

Когда шхуна стала на внутренний рейд, с берега увидели, oнасколько печален ее вид: деревянные надстройки были сорваны, на бортах следы жестокой схватки с полярными льдами. То был "Святой Фока" - корабль легендарной экспедиции лейтенанта Седова к Северному полюсу.

"Святой Фока" возвращался, оставив во льдах могилу своего отважного командира.

Как вспоминал Н. В. Пинегин, измученные голодом и цингой, оборванные участники экспедиции были радушно встречены рындинскими рыбаками. Однако недолгие дни отдыха в Рынде сменились днями горького недоумения. На глаза кому-то попался свежий номер "Голоса Руси". "Морской министр, - писала газета, - высказывает тот справедливый взгляд, что России не нужен Северный полюс. Если же являются люди, желающие разыгрывать из себя Жюль Верна, то это их частное дело..."

Здесь, на пустынном берегу, для меня навсегда исчез хрестоматийный образ Седова - могучего великана, уверенно несущего русский флаг через ледяные пустыни к вершине планеты.

Одинокий и задавленный долгами, под окрики сделавших на него ставки толстосумов должен он был идти со своими спутниками к месту, где, подобно нитям паутины, сходятся воображаемые линии земных меридианов.

А наука? "Кому нужна ваша наука!" - досадливо воскликнул один из членов "седовского" комитета, когда речь зашла о выделении денег на обработку материалов, собранных экспедицией.

И тот, кто не ел из того котла,
Не умеет добра отличить от зла.
Редьярд Киплинг

Вчера днем я разделил на три части свою последнюю пачку сигарет и отдал две трети Иевлевичу и Юре. А нынче я уже застал их перебирающими кучу мусора с задней стороны избушки.

- Вот, - уныло сказал Иевлевич и, разжав ладонь, показал несколько старых окурков. Бумажные гильзы были серыми от дождей, а табак, стоило до него дотронуться, рассыпался в мельчайшую труху.

Наш запас продуктов почти иссяк. Хлеб и масло кончились. Оставалось немного сухарей, половина пачки сахара да банка консервированного рассольника. Но тревогу вызывало не это. В конце концов, каждый день мы могли ловить рыбу, а запас соли был неограниченным: в землянке, вырытой в откосе речного берега, мы обнаружили ее целую бочку. Непонятным и тревожным было само отсутствие корабля. Быть может, машины "Тороса" вышли из строя и задержка окажется долгой? Тогда нужно отправляться к ближайшему жилью, чтобы добыть табак и продукты. Перетащить туда все наше оборудование и образцы, чтобы вернуться на базу рейсовым пароходом, было нам не под силу. Но уйти за продуктами тоже было нельзя - если "Торос" задержался из-за какой-нибудь мелкой поломки, он мог прийти в любое время. Целый день Алла просидела на скале, вглядываясь в неровную от тумана линию горизонта...

Тогда мы решили воспользоваться нашей бесполезно стоявшей рацией.

В наушниках послышалось шуршание, и женский голос откликнулся:

- Вас слушают.

- Соедините с Зеленцами.

- А кто это говорит?

- Геологическая партия.

Телефонистка удовлетворилась таким ответом, и через минуту ответила зеленецкая почта.

- Дайте институт.

На этот раз ответ прозвучал так тихо, что мне показалось - это просто шорох в наушниках.

- Говорит Кошечкин, - несколько раз повторил я в микрофон.

- Вас не понимают, - вмешалась телефонистка.

- Дублируйте нам, - попросил я.

Теперь завязался сложный разговор: я - телефонистке, та - почте в Зеленцах, почта - институту и обратно. В результате выяснилось, что "Торос" задержался в Мурманске. Сейчас он уже вышел в море, и его ждут в Зеленцах с часу на час. В общем, обстановка прояснилась. По-видимому, нам еще придется ждать день-другой. Разумеется, это в том случае, если не испортится погода.

Оставалось только ждать.

...Не помню, кто первым увидел корабль, неожиданно появившийся из-за мыса в полумиле от берега. В бухту шел вельбот.

Я пошел к берегу, чтобы показать удобное для высадки место, но бот уже выплясывал на волне у кромки прибрежных скал. На камне стоял моряк.

- А куда вы сейчас идете?

- В Мурманск.

- Мы - геологическая партия, у нас кончились продукты. Не можете ли захватить нас в Дальние Зеленцы?

- Не знаю. Об этом надо говорить с капитаном. Я прыгнул в вельбот, и мы подошли к судну.

В капитанской каюте, блестевшей начищенной до солнечного сияния медью, капитан объяснил мне, что к шести утра должен быть в Мурманске. В Дальние Зеленцы он зайти не может.

- Если у вас есть больные, мы возьмем их в Мурманск. Сейчас я вызову помощника, вы можете получить у него продукты.

Я обрадовался и этому.

Через полчаса я уже был на берегу с мешком, наполненным свежим хлебом, банками со сгущенным молокам, пачками сахара и масла.

Наутро, когда Иевлевич раскладывал нам в тарелки шипящую в масле выловленную на рассвете форель, а на печи клокотал, испуская соблазнительный аромат, огромный кофейник, дверь избушки неожиданно открылась.

- Кто тут голодает? - спросил вошедший - высокий старик в дождевике и болотных сапогах. - Мы из Териберки, на "Волне" зашли в Зеленцы, а биологи говорят, что тут люди голодают. Давайте заберем вас.

Мы наскоро погрузили имущество в шлюпку. Старик короткими взмахами весел направил ее к маленькой зеленой шхуне, стоявшей посреди бухты. И в этот момент из-за скал на полном ходу в залив не вошел, нет, влетел "Торос". Круто развернувшись, он застопорил ход, встав борт о борт с "Волной".

- Так куда вас? - с видимым раздражением спросил рыбак.

Нам было неловко.

- Если можно, на "Торос", - вежливо попросила Алла.

СААМИЕДНА

Без парусов в заплатах пестрых
Там спят, от пристаней вдали,
С резными девами на рострах
Веков прошедших корабли.
Вадим Шефнер

Наученные в Дальних Зеленцах долгим ожиданием рейсового парохода, на этот раз мы явились на причал точно ко времени его прибытия. Каково же было увидеть, что обе предназначенные для перевозки пассажиров доры уже покачиваются у трапа стоящей на якоре "Вологды"! Сигналы с берега не помогли: через несколько минут, медленно развернувшись, пароход вышел из Ярнышной губы и взял курс на восток.

Когда я пришел к Галкину, он с усмешкой выслушал рассказ о нашей беде.

- Н-ну что же, п-покачаетесь на "Торосе", - как обычно, неторопливо, мягко заикаясь в начале фразы, проговорил он.

И действительно, когда спустя несколько часов траулер вышел в море, мы всеми внутренностями ощутили пляску волн. Я поспешил спуститься в отведенную нам штурманскую каюту. Алла и Валя уже заняли ближайшие к дверям две боковые койки. Я забрался на третью, отгороженную небольшим письменным столом. Резкие крены корабля, сопровождавшиеся шумом воды, ударявшей в обшивку борта, не давали уснуть.

...Путь в Дроздовскую губу - не близкий. Хорошо, если "Торос" доберется туда часов через двенадцать, а то и через четырнадцать. В памяти встали контуры этой части побережья.

- Варзина - одна из самых многоводных рек в этих местах. Устье ее - арена одной из самых мрачных трагедий, которыми богата история плаваний в северных водах. В 1553 году искусный английский моряк Хью Уиллоуби повел три корабля на восток - к мало известным берегам Московии и Сибири. На первых порах плавание шло успешно, и в дымке капитанской трубки уже возникали заманчивые образы вновь открытых земель, которые принесут Британии богатство и славу. Однако вблизи острова Колгуев льды заставили повернуть корабли на юго-запад, к берегам

Мурмана. 28 сентября два корабля - "Конфидента" и "Эсперанса" - бросили якоря в устье Варзины. Здесь Уиллоуби решил зазимовать, чтобы с наступлением лета продолжить плавание. Но планам тщеславного капитана не суждено было осуществиться. Спустя год, когда в Варзинскую губу вошли шняки русских промышленников, рыбаки обнаружили оба корабля, безмолвно качавшихся в пустынных водах залива. В капитанской каюте удалось найти дневник Уиллоуби. Последняя запись была сделана в январе 1554 года.

..."Торос" бросил якорь около двух часов ночи. Трижды корабельная шлюпка уходила к берегу, перевозя людей и имущество.

...Я опять расскажу тебе сказку о Дальних и Старинных Временах.
Редьярд Киплинг

На следующий день было неожиданно тихо и солнечно. О недавнем шторме напоминали лишь желтоватые плети водорослей, выброшенные на прибрежные камни.

Ярко светило солнце. Мы шли по широкой морской террасе. Некогда здесь был залив. Там, где терраса обрывалась к губе, расположился поселок Дроздовка. У противоположного конца террасы - становище Варзино, домики которого открылись нам, когда мы достигли края равнины. Они образовали полукольцо, повторяя очертания губы. В широкой долине Варзины характер местности заметно изменился. Безлесные скалистые холмы сменила низина, поросшая густым березняком.

Идти тяжело. Ноги проваливаются в затянутые мхами трещины, одежда цепляется за ветви. Видимость ничтожная, сквозь кусты видно лишь на сотню метров. Поэтому мы едва не миновали встретившуюся на пути неказистую постройку: землянка не землянка, шалаш не шалаш. По-саамски - вежа. Построена она из дерна, кривых березовых стволов, старых оленьих шкур да нескольких кусков ржавого кровельного железа. Высота ее не более метра, но есть и оконце, и прочная маленькая дверь.

Вежа невелика, в непогоду в ней укроются два, а то и три охотника, Разведут огонь в крошечном очаге, обсохнут, закусят и расположатся па ночлег на оленьих шкурах. Экономная конструкция вежи - результат векового опыта народа, применившегося к природным условиям.

Вежи рассеяны по всему побережью, ибо вся обширная территория от Варзины до Иоканги и далее на восток - исконные саамские владения - Саамиедна.

Бедна и сурова эта земля. Редкого путешественника заносила сюда судьба. Случайные слухи о саамах, достигавшие просвещенной Европы, были фантастичны и противоречивы.

На средневековых картах на берегу океана изображались фигуры киноцефалов -- человекоподобных существ с собачьими головами. В XVIII столетии лангобардский писатель Павел Варнефрит писал о стране саамов, что "у них и в летнее время снег. Они едят только сырое мясо диких зверей, своим умом не отличаясь от животных, и делают себе одежду из звериных шкур, шерстью кверху".

Даже у соседних карельских и финских племен лежащие на северо-востоке неприветливые саамские земли - сумрачная Похьёла, туманная Сариола, как названы они в рунах "Калевалы", - вызывали страх:

Много снегу на Похьё'ле,
Много льду в деревне хладной;
Снега реки, льда озера;
Там блестит застывший воздух,
Зайцы снежные там скачут,
Ледяные там медведи
На вершинах снежных ходят.
По горам из снега бродят.
Там и лебеди из снега,
Ледяных там много уток,
В снеговом живут потопе,
В ледяной живут пучине.


И когда Леминкяйнен собирается в край саамов, мать удерживает его:

Не ходи ты, мой сыночек,
В села дальние Похьёлы,
Не ходи без чародейства,
Без премудрости всевластной
К очагам детей Похьёлы,
На поля сынов лапландских.

Проходили века, быт и уклад затерянных на самом краю земли саамских племен оставались неизменными. Ставшее наиболее активным в XVII-XVIII веках освоение края привело к захвату саамских земель православными монастырями. Характерен, например, следующий документ, исходивший из Кольской воеводской канцелярии: "...Послать указы и велеть оным... лопарям - к монастырям, кто к которому приписан, - быть подвластными, и во всяком не противном указом, тако же и в платеже в те монастыри четырехгривенному сбору, яко помещичья доходу, послушании: а ежели они в чем явятца тем монастырям противны и не послушны, то оные за это наказаны по силе указов без всякого упущения..."

О результатах приписки коренного населения полуострова к монастырям свидетельствуют саамы в челобитной в ту же воеводскую канцелярию: "От того мы разорились и обнищали, и великими долгами одолжали, и в Кольском остроге скитаемся меж дворы, и голодною смертью помираем; в жилищах наших хлеб и овощ никогда не родятся, питаемся рыбой и сосновой корой..."

В начале нашего столетия саамские становища посетил историк и этнограф С. Дурылин. Страницы его путевых записок, посвященные судьбам саамов, проникнуты горьким пессимизмом. "Если принять во внимание суровость климата Лапландии, - писал он, - полное отсутствие путей сообщения {не только дорог, но и сколько-нибудь постоянных троп, облегчающих передвижение, вследствие чего лопарю приходится иногда по нескольку дней блуждать по тундре, пока он дойдет до нужного ему места), полную беспомощность населения в отношении медицины, массовую неграмотность лопарей и крайнее невежество их по части самой элементарной гигиены и подачи помощи в несчастных случаях, - то становится необъяснимым: как люди могут выживать при подобных условиях?

...Доля лопаря - однообразный, бессменный тяжелый труд, вопиющая бедность, вечное однообразие тоски и безысходности. Он весь - в его бедной и унылой песне без начала и конца".

Как рассказывает этнограф В. В. Чарнолусский, еще в начале нашего века положение лопарей оставалась тяжелым. Когда он приехал в один из саамских поселков, "большая часть жителей оказалась больной: рваные раны на руках, на животе, нарывы, фурункулы, гноящиеся глаза, чесотка, сломанные пальцы, выковыренные из орбит оленьими рогами глаза, ссадины, порезы. Все это замотано грязными тряпками, заячьим мехом, смоченным слюной, какими-то шкурками, пучками шерсти. Все преет, гноится, испускает зловоние".

В то время среди саамов сохранялся культ сеидов - поклонение камням. Древние лопарские капища сохранились до сего времени: небольшие построенные из камней холмики, обложен ные оленьими рогами. Рога украшены кусочками цветного сукна, бусами. Это - жертвы Мяндашу.

Места жертвоприношений и поклонений тщательно скрывались. Однако Чарнолусскому удалось уговорить одного из лопарей показать ему "пустые" - покинутые духами - сейды.

Это были плоские камни, сложенные друг на друга пирамидой в два человеческих роста. Только венчавший сооружение камень, символизировавший голову, приближался по форме к шару. Ничего особенного - камни как камни. Но стоило путешественнику отойти на несколько шагов и вновь повернуться к сеидам, как вид их менялся. "Передо мной, - пишет Чарнолусский, - на возвышении стояли две человеческие фигуры с гордо поднятыми головами, с бесформенными профилями - мужчина и женщина - Великие хозяева этой земли. Обнаженное ветрами возвышение, на котором покоились основания сейдов, не заслоняло собой широкую долину реки Атчейог - Реки Отцов. Насколько хватало взгляда - это все Атчейог со всеми маленькими ее притоками вплоть до самых мелких истоков, с сетью начальных ручейков. Как лицо старцев рассекают морщины, так речная сеть Атчейог избороздила лик этой старой земли.

А дальше тундра уходила к горизонту огромными застывшими волнами. Словно в каком-то нарочито замедленном движении замерли холмы и увалы. А над ними прародители - сейды.

Очертания отдельно сложенных камней исчезли - они действительно стали похожи на двух людей-гигантов в праздничных одеждах, смотрящих на Долину Отцов".

...От вежи до берега Варзины не более полукилометра, мы почти в исходной точке нашего рабочего маршрута.

Еще в тридцатых годах геолог М. Карпун, работавший в бассейне Варзины, описал в десяти километрах выше устья реки террасу. Образование ее он объяснял деятельностью моря. Но следов моря на такой большой высоте мы пока не встречали. Оставалось предположить: либо па этом участке новейшие движения проявились особенно интенсивно, либо терраса, описанная Карпуном, имеет иное - не морское происхождение. Проверить наблюдения Карпуна не просто. Для этого нужно "тянуть" нивелирный ход от устья реки, точная отметка которого известна, до озера.

Оставив Валю с двумя коллекторами на расчистке тридцатидвухметровой террасы, мы с Аллой и Левой начали ход.

За шесть часов непрерывной работы, преодолев полосу сплошного кустарника, едва прошли половину пути. Затем "перекинули" ход через глубокое ущелье и оказались в березняке. Но не это оказалось самым трудным. Скоро долина реки сузилась до размеров каменного коридора, образованного двумя вертикальными стенами. Оставался один путь по кромке обрыва, где легче ^передвигаться и лучше видимость, а оттуда, достигнув вершины, спуститься снова вниз, на площадку террасы. Рискуя погубить хрупкий прибор, мы поднялись по крутой каменной осыпи, прошли до широкого озера, в которое разливалась в этом месте река. По описанию Карпуна, именно здесь была обнаружена злополучная терраса. Скоро она стала нам видна с высоты -- ровная зеленая поверхность, едва возвышавшаяся над озером. Все сходилось с описанием: положение, размеры. Но только отсюда, с высоты, было ясно видно, что терраса - не что иное, как дно бывшего озера. Очевидно, маршрут Карпуна проходил по противоположному берегу реки, откуда этого не было видно, иначе он не пришел бы к предположению о морском происхождении террасы. Итак, ответ получен. Мы не пожалели о проделанном пути, ибо исправление ошибки предшественника - не менее ощутимый научный результат, чем новое наблюдение или новая находка.

К поселку мы возвращались по самому берегу залива, по узкой полосе осушки, открывавшей подножия высоких скал.

И бродит легенда, чертовка босая,
На отыгрыш кости раскопок бросая.
Павел Антокольский

Полоска пляжа в некотором удалении от моря переходила в уступ песчаной террасы высотой до пяти-шести метров над уровнем прилива. Ее плоская, как стол, поверхность поросла густым лесом. На южной окраине бухты терраса примыкает к выступающему в виде мыса скалистому массиву. Другой скальный "островок" виден в некотором отдалении, среди чащи сосен. К нему и ведет нас наш проводник - местный рыбак Иона Лукич Климешин.

...Мы осторожно пробираемся сквозь густую поросль деревьев. Еще ничего не видно, но пейзаж - округлая голая скала в обрамлении чащи леса, пологие солнечные лучи, падающие из невидимых между отрогами низко и медленно текущих сизых туч, - так близок рериховским "Идолам", что становится жутковато. Я огибаю одинокую высокую сосну, растущую у края площадки. Огибаю вершину скального массива. Вот оно. На широкой, совершенно ровной, черной от вековых лишайниковых покровов каменистой поверхности чародейским узором змеятся бесчисленные каменные валики, создающие сложный рисунок лабиринта. Каменная кладка, разделяющая дугообразные ходы, невысока, не более 30-40 сантиметров, но косое освещение всего сооружения, дающее глубокие четкие тени стенок, усиливает рельефность общего рисунка, подчеркивает сложность плетения стен, создает впечатление магии, колдовства, чертовщины.

Площадь лабиринта - десятки квадратных метров. Открывается он на север. Вхожу, долго бреду по извилистым ходам. Понимаю, что запутался, заблудился. Хочу перешагнуть через низкую стенку и чувствую, что нельзя, что, переступая ее, совершаешь недозволенное, нарушаешь некие запреты и кто-то видит это, кто-то отметит твой проступок...

Каменные лабиринты - одна из самых волнующих загадок Севера. Кто был их строителем? Когда с такой тщательностью были выложены их стены? И, наконец, что же означают сложные каменные узоры, к кому они обращены и кого зовут? Краеведы разводят руками. Археологи высказывают робкие гипотезы с таким количеством "вероятно", "возможно" и "остается предполагать", что предполагать, в сущности, остается все что угодно. Итак, пока мы знаем лишь, что лабиринты - "наземные сооружения, сложенные из небольших диких камней, образующих прихотливо извивающиеся линии, которые в целом составляют фигуру овала или круга, доходящего до нескольких саженей в диаметре. Между каменными рядами располагаются узкие ходы - дорожки, извилистым путем ведущие к центру или тупику, из которого необходимо возвращаться назад"*. И это, пожалуй, все. Большинство высказываний исследователей лабиринтов содержит скорее отрицание возможных предположений об их происхождении, нежели объясняет его. Так, "все произведенные исследования беломорских лабиринтов с помощью раскопок не обнаружили ни остатков вещей, ни наличия культурного слоя, ни каких-либо намеков на погребения" **.

Кроме побережий Белого и Баренцева морей, лабиринты известны на побережьях Швеции, Норвегии, Финляндии, Дании. Почти с каждым из них связаны предания и легенды, многие

---------------------
* Н. Н. Гурина. Каменные лабиринты Беломорьн. "Советская археология", X, 1948.
** Т а м же, стр. 129.

имеют местные названия. Но "такое разнообразие в названиях появилось после того, как понятие о первоначальном назначении лабиринтов было основательно забыто или даже, возможно, было совсем неизвестно народности, в настоящее время заселяющей территории, на которых разбросаны лабиринты... Назначение лабиринтов ни в коем случае не может быть определено их разнообразными названиями"*.

Делались попытки сопоставления рисунка каменных лабиринтов с подобными изображениями в сочинениях чернокнижников и магов. Однако приходится согласиться, что "...северные лабиринты, по крайней мере древнейшие из них, могли иметь местное происхождение, совершенно независимо от церковного и книжного мира"**.

Некоторые археологи отождествляют рисунок лабиринтов с "тайниками" или "убегами", которые устанавливаются рыбаками для ловли семги в полосе отлива. Сети, натянутые на высокие колья, образуют сложный рисунок. Основания кольев, воткнутых в грунт, укрепляются камнями. Снять сети, убрать колья - и на открытой полосе берега останется лишь причудливо изгибающаяся низкая каменная насыпь.

Известно, что наскальные рисунки древнего человека нередко несут следы ударов копий и стрел. Очевидно, совершая своеобразные магические обряды, символизировавшие охоту, охотники поражали оружием изображения на камне. Предшествующий охоте обряд символического поражения животного сохранился и у некоторых современных народов. Так, австралийцы изображали на земле фигуру кенгуру, над которой произносились заклинания, а затем по изображению наносились удары копьями. Еще в XVIII веке подобный обряд существовал у жителей Камчатки ительменов. Из сладкой травы, медвежьего сала и тюленьего жира ительмены изготовляли фигуру волка, которую поражали стрелами из своих луков, а затем, разрезав на части, съедали.

Не исключено, что каменные лабиринты также были центром обрядов первобытного человека, символизировавших хитрость и умение рыбака.

...Взобравшись на сосну, делаем несколько снимков всего сооружения. Потом связываем скальную площадку, на которой расположен лабиринт, с уровнем моря. Очевидно, пятиметровая

---------------
* Н. Виноградов. Соловецкие лабиринты, 1927, стр. 121. ** А. А. Спицын. Известия археологического комитета, вып. 6, 1904, стр. 109.

терраса, окружающая скальный островок, принадлежит одному из уровней самого молодого послеледникового бассейна. Ее возраст - два, быть может три, тысячелетия. Это целиком совпадает с возрастом лабиринтов, который установили археологи, - с периодом раннего металла. В этом случае можно сделать вывод, что лабиринт сооружался не на берегу, как мы его видим сейчас, а на островке, отделенном от берега мелководным проливом.

Внезапно в небо с шипением взлетает ракета. Оставив тонкую полосу дыма, она рассыпается зеленоватыми каплями огня. Это капитан зовет нас на судно: близится отлив, катеру надо уходить.

По мелям вперед
Ведет их лот -
карта северных звезд.
Редьярд Киплинг

С председателем варзинского колхоза Иваном Михайловичем Гараном мы договорились, что придем в поселок к двум часам дня и на колхозной доре вместе двинемся в Ивановскую губу.

И действительно, когда мы подошли к окраине Варзина, со стороны залива уже доносилось постукивание мотора.

Ивановская губа, а проще - Ивановка, отделена от губы Дроздовка широкой подводной перемычкой. При полном отливе она обсыхает, поэтому наша лодка спешила пройти вдоль берега мыса. Мы спокойно пересекли открытое устье Дроздовской губы и вошли в пролив. Маршрут был рассчитан очень удачно: об опасных порогах, рассказы о которых мы слышали еще в поселке, можно было догадаться лишь по стремительному течению да нескольким скалистым глыбам, которые выступали из воды в обрамлении белой пены.

Берега залива были однообразны. Вдоль северного бесконечно тянулись невысокие скалистые обрывы, вдоль южного - поднималась песчаная терраса, которая переходила в пологий склон небольшого хребта. Вскоре под носом лодки заскрежетал гравий - мы входили в устье какого-то ручья. Впереди, в поросли берез и можжевельника, виднелся сруб избушки; ниже, метрах в полутораста от воды, стоял высокий чум, над конической верхушкой которого неуверенно поднималась струйка прозрачного дыма.

От оленеводов, собравшихся около чума, узнали, что изобушка сейчас свободна. Отсюда на доре, а потом па пароходе десяток оленей Гаран должен был доставить в Мурманск - на зональную оленеводческую станцию.

Утром, оставив в лагере одного Леву, мы вышли в маршрут. Я рассчитывал перебраться на противоположный берег губы, а оттуда по системе озер и ущелий выйти на берег моря в устье ручья где, как это видно на аэрофотоснимках, было развито несколько террас. По пути заглянули в чум. Оказалось, что ночью его обитатели покинули лагерь. Часть ушла вместе со стадом, а часть вместе с Тараном вернулась в Варзино. Остался только Фома - двенадцатилетний парнишка, брат одного из пастухов. Фома сидел в чуме, время от времени подбрасывая в устроенный посередине очаг березовые корневища.

- За вами дора придет, тогда поеду, - пояснил он. - Здесь буду рыбу ловить. А в деревне что - один песок.

- Да, рыбы много, - поддержал я разговор. - Лева сегодня поймал с десяток. Отличные форели.

- Нешто это рыба, - рассмеялся Фома. - Мы ее не ловим. Мы семгу ловим.

От него мы узнали, что недалеко отсюда можно переправиться на противоположный берег.

Мы подошли к мосту, о котором говорил Фома. Переправой служила напоминающая железнодорожную насыпь диабазовая дайка. Она уцелела от разрушения благодаря высокой прочности этой породы. Мост, переброшенный через поток, был в плачевном состоянии: редкий настил был сорван.

Решили попытаться перейти протоку вброд. Вместе с Петей я вошел в поток, но, не дойдя и до середины, вынужден был остановиться: для обычных резиновых сапог здесь было слишком глубоко. Упираясь в дно рейкой, Петя выбрался на середину, но вода захлестнула и его высокие бродовые сапоги. С трудом преодолевая течение, он двинулся дальше. Временами он оступался и с трудом удерживался на ногах. Наконец стало мельче, и Петя выбрался на противоположный берег. Бродовых сапог ни у кого из нас больше не было. Надо было идти в обход.

На какое-то время мы еще задержались на берегу протоки. Вдруг за спиной раздался сильный всплеск. Я обернулся: из воды взметнулось серебристое тело рыбы. Семга сделала "свечу" и с шумом упала в воду. Не прошло и минуты, как из воды одновременно выпрыгнули еще две рыбы. Забыв обо всем, некоторое время мы следили за фантастической пляской громадных рыб, то и дело взмывавших над водой...

По низкому берегу лагуны путь однообразен. Ступая в оставленные приливом мелкие лужи, мы медленно брели вдоль губы. И только начав огибать ее, заметили, что многочисленные камни в ее вершине - "куту" пестрят десятками черных и блестящих тюленьих тел. Привлеченные рыбой, тюлени скопились здесь в огромном количестве-не менее сотни. Мы шли к ним. Подпустив нас на несколько десятков метров, звери бесшумно соскальзывали 1в воду и, отплыв от берега, следили за нами.

Только за полдень мы оказались на берегу губы напротив нашего лагеря. Отсюда начинался крутой подъем к вершине плато. Наконец мы достигли небольшого озера, занимавшего дно глубокого ущелья. Легко преодолевая невысокие водоразделы и обходя котловины озер, скоро вышли на ровную поверхность сохранившейся здесь морской террасы.

* * *

И что нам лихие моторы, когда я - о нашем с тобой...
Римма Казакова

Дора не пришла за нами ни на третий, ни на четвертый день. На исходе пятого мы решили возвращаться назад пешком.

Две трети пути проходили по водоразделу, откуда брали начало ручьи, бегущие к Ивановской губе. Здесь пролегала едва заметная в сумерках тропа, то поднимавшаяся на плоские вершины широких увалов, то сбегавшая в глубокие расщелины, занятые разбивавшимися на многочисленные русла маловодными ручьями. Сбиться с тропы было трудно. Поэтому постепенно отряд растянулся по крайней мере на километр. Впереди шел Фома с собаками Серкой и Соболем, за ним Лева и Петя, потом я, а где-то за мной - Алла и Валя. Через каждые три-четыре километра пути располагались на привал, и все постепенно подтягивались, присаживаясь передохнуть на краю какого-нибудь болота.

Мы без труда миновали уже половину пути. На очередной привал расположились на узком перешейке между двумя озерами. Внезапно собаки залаяли. Фома, сразу поняв причину их волнения, взял псов на поводки.

- Стадо подходит, - пояснил он.

Действительно, спустя четверть часа склоны близлежащих холмов оказались усыпанными многими сотнями пестрых пятен - то были олени.

Мы прибавили шагу, но замешкались и скоро были в самой гуще животных. Сотни оленей бежали позади и впереди нас, а мы едва двигались поперек этого живого потока. Наконец пришлось и вовсе остановиться - до тех пор, пока к нам не подъехало несколько нарт.

В расселине, среди диких камней, забился огонек костерка. Под прикрытием отгоняющего мошку удушливого ягельного дыма мы пили чай, вели медленную беседу с людьми тундры.

Постепенно подошли к новостям и событиям в Каневке - родном поселке оленеводов.

- Жив ли старик Канев?

- Но. Только слабый стал, не ходит почти. Однако вино еще может пить .помаленьку. Старуха его сей год померла.

- Я жил у него, в "Кошкином доме".

- Сгорал Кошкин дом, на прошлый год сгорал.

- А Перетягины здоровы?

- Здоровы, здоровы. Валерий здоров, и Агния здорова, сестра.

- А построился кто в Каневке?

- Как нет, строятся. И в совхозе домов сколько-то настроили новых.

- А вы сейчас куда?

- Мы стадо собираем. На маличный забой на Нокуевский поведем.

- Стадо больше теперь?

- Больше, много больше. Только медведи часто оленей задирают. Много медведей стало. Даже белых на берегу видели.

- А белые откуда?

- Со льда пришли. Весна поздняя. Льда много у берега держалось. Они и сошли.

- Опасные они, белые?

- Неуж не опасные! Только мы к ним не подходили. Завидим - ив тундру. Они от берега не уходят.

И вот уже снова в путь. Пастухи разбирают запутавшиеся упряжки и с гиком бегут за ними. Последний спрашивает:

- А как же будете реку переходить? Вода сейчас ведь высокая.

Действительно, о переправе я заранее не подумал.

- А что, разве брода по тропе нет?

- Брод-то есть, так ведь его знать надо. Вы бы хоть братишку его, - он показывает на одного из пастухов, - Фому с собой взяли, он бы вам показал.

Фому? Я оглядываюсь - Фомы с нами нет. Очевидно, он успел пройти вперед до подхода стада.

- Ну ничего, пойдете ниже, может, и перейдете. А нет - завтра к нам из колхоза дора придет, с ней доедете.

С тем мы и расстались. Скоро тропа пошла круто вниз, в долину реки. По мокрым камням мы буквально сползли вниз. Потом, держась одного направления, вышли к реке. Фомы на берегу не было - очевидно, он уже успел переправиться на тот берег.

Течение реки было быстрым и изменчивым. Широкие участки плесов чередовались с мелкими перекатами. В таких местах огромные каменные глыбы, разбросанные там и сям, могли облегчить переправу, по именно здесь поток был так стремителен, что даже ступить в него казалось опасным. По широкой болотистой пойме мы прошли вниз по течению уже около километра. Лева, Петя, я то и дело входили в воду, пытаясь - от камня к камню - пересечь русло по еле намечавшимся пятнам мелей, мо возвращались назад: вода доходила до краев высоких резиновых сапог, и бороться с течением становилось невозможно.

Пройдя не менее километра, мы обнаружили сравнительно неглубокий участок, где течение, казалось, не было таким сильным, и перебрались на противоположный берег.

Была еще ночь. Теперь нам оставалось пройти всего несколько километров. Два из них мы прошли по долине, где набитая рыбаками тропа вела к подножию обрыва, ограничивающего долину со стороны материка. Мы шли поодиночке: каждый выбирал наиболее удобный путь для подъема наверх.

Я начал подниматься по долине слабого ручейка, сбегавшего вниз среди зеленых кочек. Вокруг головы вился плотный рой комаров. Приходилось сносить бесчисленные укусы, так как смачивать лицо диметилфталатом было бессмысленно - пот тек с меня ручьями.

Наконец я выбрался на край плато. Мои спутники, более удачно выбрав дорогу, далеко опередили меня: красную куртку Вали я видел уже в нескольких сотнях метров впереди. Преследуемый тучей насекомых, медленно брел, то спускаясь в низины, то_ поднимаясь на пологие холмы, где со стороны моря дул слабый ветерок, отгонявший комаров. Идти становилось легче.

СКАЗАНИЕ О ВЫГАХКЕ

Обители севера строгого,
Накрытые небом, как крышей,
На вас, захолустные логова,
Написано: сим победиши.
Борис Пастернак

Путь от Умбы до Кузомени не близок. Тяжело нагруженный "козлик", припадая па рессоры, то тяжело, с надрывом, взбирается на песчаные косогоры, то спускается на лесные дороги. Не задерживаясь, минуем поселки: Оленица, Кашкаранцы. Теперь, что ни километр, на пути мелькают рыбацкие топи - темные бревенчатые избы с амбарами, ряды высоких шестов в паутине сетей.

Равнина лишена уже всяких признаков растительности. Вокруг лишь сыпучий песок, образующий округлые желтые дюны.

Вот впереди, на высоких песчаных холмах, завиднелись домики Кузомени...

Наступление песков началось здесь в начале прошлого столетия, когда предприимчивые архангельские купцы уничтожили прекрасные сосновые боры. И уже спустя несколько лет В. Фауссек - один из деятелей Русского географического общества, посетивший Кузомень, отмечал, что "разрушение песка... привело к образованию дюн, которые теперь угрожают деревне... песок сметен ветром в довольно высокие дюны... крайние дома уже сильно занесены; я видел сугробы песка почти на уровень с крышей. На улице, как и кругом домов, сыпучий песок; нигде нет ни деревца, ни травинки".

Сейчас частые ряды фашин прикрывают поселок от ветров. На равнине запрещен выпас оленей. Но, как и всегда, спасительные усилия человека после того, как "умрет Природа", приводят к малым результатам.

...За несколько километров до Кузомени появляются низкие лесистые холмы. Зеленые коридоры, прорубленные в насыщенной теплом и смоляным настоем сосновой чаще, сменяются непродолжительными подъемами и спусками по пологим склонам холмов. Вот однообразие ландшафта нарушается появлением голубого пятна .небольшого лесного озера. И снова веселые зеленые перелески, так не похожие на тундру, на лесотундру, несовместимые со всеми устоявшимися понятиями, которые связаны в нашим сознании с Севером.

Машина идет споро, и числа на километровых столбах быстро убывают. ...Четыре, три, два, один...

И когда неведомый молоточек в мозгу отметил этот "один", машину вынесло на край обрыва. Взгляду предстала широчайшая панорама, открываемая долиной Варзуги. Река была видна на многие километры - в абрисе ярко-зеленых пойменных лугов, желтых песчаных обрывов и дремавших под ярким солнцем густых лесов. То был простор России. Но был бы этот простор менее осязаем, если бы, свободно чертя его, соизмеримо с его одухотворенной геометрией, почти в центре не высился высокий купол деревянной церкви.

По свидетельству И. Грабаря, Успенская церковь в Варзуге имеет "в высшей степени важное значение для истории русского искусства".

"Не удивительно ли, - пишет этот выдающийся знаток живописи и архитектуры, - где-то в глуши далекого Севера, на Кольском полуострове неожиданно встретить храм, до такой степени близкий по идее и формам замечательному каменному храму Вознесения в царском селе Коломенском под Москвой. Жаль, что храм этот лишен галереи, охватывающей его некогда с трех сторон, и жаль, что недавняя обшивка тесом не сохранила нам всей чистоты его форм и линий. Будь он в своем былом виде, сходство его с коломенским храмом еще резче бросалось бы в глаза, и последний казался бы прямой его копией".

Позднее я узнал многое о варзугской церкви Успения. Узнал, что церковь строилась в 1647 году московскими мастерами, как думают одни, или жителями Кузомени - как думают другие. Послушные воле московского патриарха, строители ввели в ее ансамбль элементы, напоминавшие здесь, на Севере,, в землях, вышедших из-под власти Соловецкого монастыря, о могуществе Москвы.

В тот же вечер я вступил на шаткое крыльцо церкви Успения, нажал на незапертую дощатую дверь и остановился в полуосвещенном притворе. Рассеиваемый пыльными окнами свет падал па ряды икон. Миновав их, шагнул к тускло отсвечивающей позолоте иконостаса, к ясной дуге "царских врат". Звук шагов, случайный скрип половицы казались здесь неуместными. Мимо низко расположенных икон деисусного чина прошел к боковой стене, увешанной разными, очевидно принесенными из других церквей, досками. В большинстве они были очень стары. Ясный уступ - ковчежец, имевшийся на многих досках, свидетельствовал, что кисть иконописца впервые коснулась доски не менее трех столетий назад. Вот огромная доска "Страшного

суда". Черной змеей показан символический путь, ведущий грешника через испытания суда. По обе стороны от нее, на небольших медальонах, гротескные картины адских мук. Темный Нерукотворный Спас. Если расположить икону под углом к падающим сквозь окно скудным лучам, под ликом Спаса - поздней записью - ясно проступит еще одна пара глаз: первоначальное письмо, еще ждущее реставратора, который вернет иконе строгую прелесть древнего северного иконописного мастерства.

Ты слушаешь, а я иду тайгой
Под треск суков, под приговоркукушек,
Под чавканье болота под ногой.
Олег Тарутин

Нашими проводниками вверх по долине Варзуги стали братья Поповы - Николай и Алексей. Оба сильные, спокойные, уравновешенные, они сохранили в своем облике и характере исконные черты поморских жителей края. Сейчас, в конце августа, река была мелководна. Поэтому мы решили, что проводники поднимут карбас с грузом на шестах, а мы будем двигаться по берегу, не теряя лодку из виду.

Когда продукты, палатки, спальные мешки и остальное наше имущество было загружено в карбас, он оказался над водой на каких-нибудь десять сантиметров. И прежде не без опасений смотрел я па лодки поморской постройки, в которых едва намечены низкие борта, а роль киля играет протянутый через все днище брус. Казалось, достаточно самой небольшой волны, чтобы потопить такой карбас. А между тем сама идея постройки заключена в том, что лодка "отыгрывается" на волне. Разумеется при этом, что и рулевой, и гребец обладают достаточным опытом, быть может, даже искусством, вождения этого столь ненадежного на первый взгляд судна.

Итак, оставив карбас на попечение наших проводников, мы двинулись вверх по берегу реки.

Сначала русло было еще сравнительно глубоким. Но скоро долина оказалась сжатой выпуклыми склонами возвышенных массивов и сузилась. Течение стало бурным, и проводники что есть силы налегали на шесты, борясь с напором воды.

...Мы двигались узкой поймой реки - наклонной полосой, оставленной паводками воды и покрытой либо высокой травой, либо мелкими валунами. В течение первого дня, с утра до позднего вечера, мы прошли немного и остановились на ночлег на берегу протоки.

Чем выше по реке, тем реже встречаются обрывки террас, тем они ниже.

Наиболее широкая и мощная в низовьях терраса почти сравнялась с поймой. Здесь уступ сложен бурыми суглинками. Сквозь их толщу обильно сочились грунтовые воды.

На разжиженном суглинке, на поверхности промытых крошечными ручейками плоских порожков, мы увидели пеструю россыпь раковин. Вот сохранившие еще первозданную окраску пектены, в просторечии - гребешки. Уже знакомые массивные циприны, уплощенные астарты, вытянутые в ширину панапеи.

Высота уровня моря здесь такая же, как в долине Поноя, та же, что в устьях Иоканги и Харловки. Значит, высота береговой линии после ледникового бассейна на побережьях всей восточной половины Кольского полуострова оказывается одной и той же.

...Следующий день принес новые наблюдения. Двигаясь по берегу одной из проток, мы убедились, что следы моря не встречаются здесь выше пятидесяти метров над современным уровнем моря. За этой границей распространены грубозернистые пески, отложенные потоками, которые некогда стекали с края тающего ледника. Никаких признаков древней деятельности моря на склонах дельты не наблюдалось. А мы обследовали ее достаточно подробно, дойдя до самого Ареньгского водопада, узкая струя которого с десятиметровой высоты падает в огромную каменную чашу. Выходит, что в долине Варзуги (а может, и на всем Терском берегу) целиком исчезают следы древних поздне-ледниковых бассейнов. Очевидно, воды бассейнов встречали здесь препятствие в виде массивов малоактивного "мертвого" льда, занимавшего котловину Белого моря и прилегающие районы Кольского полуострова и Карелии.

Работа мне нравится эта,
В которой превыше всего-
Идти, удаляясь от света,
Чтоб снова достигнуть его.
Белла Ахмадулпна

В саамских преданиях является нам образ жестокой Выгахке, властительницы подземной жизни и земных сокровищ. Среди озера, на неведомом острове, стоит ее большой дом. Сокровища в нем неисчислимы; есть и медный камень, и свинец, и золото. Но страшен дом Выгахке. На острые колья вокруг него насажены головы тех, кто пытался приблизиться к богатствам. Тьма и ветер закрывают пути к острову...

Таково предание. Первыми, кто проложил тропу к дому Выгахке, были русские рудознатцы XVIII столетия.

Летом 1735 года отсюда, из Беломорья, с Медвежьего острова, в Петербург привезли двадцать пять пудов серебра и "множество рудных кусков с содержанием меди и серебра".

В 1737 году к заводскому строению, возникшему на острове Медвежьем, было приписано до тысячи душ крестьян, а в урочище около Трех островов, в четырех верстах от речки Руссеницы, была найдена "весьма сильная жила, которая более тысячи саженей протягивается... Наивящая надежда имеется и лучшия и дорогие руды приобрести, також и в других местах нашлись серебряныя и свинцовыя жилы, которая работа по сие число продолжается".

"...Лапландская руда на морском берегу в открытом месте лежит, мимо которого корабли к Архангельскому идти имеют, и в недалеком разстоянии от тройной границы, т. е. российской, шведской и датской".

Однако разработка свинцово-серебряных месторождений на юге Кольского полуострова скоро была прекращена. То ли запасы их оказались невелики, то ли лежали они слишком глубоко.

Но в сказочном доме Выгахке открылось иное сокровище - драгоценные аметисты. На беломорском берегу, между Кашкаранцамн и Кузоменью, там, где в море вдается округлый мыс по имени Корабль, вырос небольшой поселок: с полдесятка бревенчатых домиков и столько же просторных брезентовых палаток - временный приют геологической партии, ведущей разработку месторождения.

...В тесном домике начальника партии Володи Скропышева нас четверо: хозяин - высокий молодой человек, бывший "командир Корабля" Гена Пушкин, начальник Кольского геологоразведочного управления Кирилл Давидович Беляев - энергичный, с ясной сединой в густой черной шевелюре, и я. На днях в одном из карьеров Корабля были добыты уникальные по размерам и качеству друзы аметистов. Обычно все добытые партией камни отправляются в Ленинград, в трест, а оттуда попадают в мастерские ювелиров. Партия сдает продукцию по жестким расценкам - тридцать два рубля за квадратный дециметр щетки кристаллов первого сорта. Обычный размер щеток - менее дециметра.

Перед нами сейчас четыре щетки-гиганта площадью от четырех до шести дециметров каждая. Пустить такие щетки в поделку - значит фактически уничтожить их. Скропышев запросил разрешения руководства треста продать редкостные щетки целиком - разумеется, .по цене, не меньшей той, что предусмотрена прейскурантом. Для музея Кольского филиала Академии наук мы с Пушкиным отобрали большую - почти в полметра - глыбу песчаника, на одной стороне которой легкое углубление целиком поросло плотно сросшимися друг с другом крупными, до сантиметра, темными фиолетовыми кристаллами. Вся щетка глубоко и ровно окрашена, и, если повернуть ее к свету, на сотнях граней вспыхивают фиолетовые огни.

Беляев покупает две щетки. Одна из них особенно хороша: по форме она напоминает очень большую сосульку. Ее плоское основание свободно от кристаллов. Вся остальная поверхность переливается холодными искрами, как бы соскальзывающими с граней при каждом повороте щетки. Эта и другая щетка, по-

меньше, найдут место в витринах музея геологического управления. Последняя, глыба песчаника в форме параллелепипеда с плоским срезом, усеянная фиолетовыми с переходом в черные мелкими ровными кристаллами, предназначена для минералогического музея Академии наук.

Мы подписываем оценочные акты, упаковываем драгоценный груз, которого в стороне от палаток уже дожидается маленький вертолет.

Теперь, все так же вчетвером, отправляемся осматривать места разработки. Беляев, как начальник территориального управления, должен следить за правильностью эксплуатации месторождения. Нам же с Пушкиным просто интересно осмотреть карьеры. Часть из них расположена вдоль берега моря, другая - в густом сосновом лесу, в полукилометре от поселка. Подходим к одной из выработок. Она обнесена проволокой, и, чтобы пройти внутрь, приходится долго распутывать проволочный запор на воротцах.

- Что, - спрашиваю я Скропышева, - разве есть необходимость в ограждении выработок? Ведь до ближайшего поселка не менее тридцати километров. Да и машины на этой дороге - редкость.

И по тому, как сразу стало угрюмым лицо Володи, понял, что задел очень больную тему.

- Слишком большую известность приобрел Корабль. От гостей не знаем куда деться. Одних писателей приезжало - чуть не из каждой республики. Но беда не в них. Беда в туристах. Тех бывает по нескольку групп в день.

- Ну и?..

- Ну и то, что приходят они на экскурсию целыми толпами. И каждый на память норовит в карман несколько камешков сунуть. А камни - валюта. Камни - хлеб, заработок наших рабочих. Рабочие требуют, чтобы туристов не допускали к выработкам. А как их не допустишь, если они, может, сотню километров пешком оттопали, чтобы побывать на Корабле?

- А вы ловили когда-нибудь тех, кто тащит камни?

- Ловили? А чего их ловить? Это только они думают, что никто не видит. А мы видим, да только отворачиваемся. Стыдно. Он там доцент или еще кто. А я ему: "А .ну, дядя, клади на место. что в карман взял".

Мы еще долго бродим от выработки к выработке. Пушкин кувалдой выбивает кристалл за кристаллом со сложной гаммой цветов от черного, фиолетового и сиреневого до бледно-розового и почти бесцветного. Мы разглядываем выложенные у штолен бесчисленные сростки кристаллов, поражаясь размерам и красоте кладовых Выгахке, ставших доступными благодаря упорным исканиям и нелегкому труду.

Они говорят тогда, когда уже молчат и песни,
а предания, когда уже ничто не говорит...
Николай Гоголь

Вот вертолет коснулся колесами плоской вершины холма, механик распахнул широкую дверь кабины, и мы, инстинктивно пригибая головы, выбрались наружу. Вокруг было неуютно и холодно. Над широкой, так и не освободившейся из-под снега, долиной Кривого ручья висела пелена дождя. В его излучине сутулились под плащами наши товарищи, прилетевшие первым рейсом. У них не было дров, чтобы развести огонь, и не было кольев, чтобы поставить палатки. Все это привезли мы, сев по пути у развалин какого-то становища и загрузив в "брюхо" вертолета солидный запас досок и бревен. Палатки пришлось ставить под дождем. Жаркое пламя, заплясавшее на сухих дровах, скоро высушило нашу одежду, и мы заснули крепко и спокойно.

Наутро мы сноза были в кабине вертолета. Широкие раструбы выхлопных труб трижды выстрелили голубоватым дымом, учащенные чавканья ротора перешли в четкий гул, и машина, резко оторвавшись от земли, пошла в сторону моря. Резкий крен. Теперь идем над землей.

Через полчаса снова открылось море, и мы совершили посадку на высокой террасе в нескольких сотнях метров от берега. В вертолете, кроме экипажа, было четверо: мы с Левой, мой коллега геолог Владимир Яковлевич Евзеров и Нина Николаевна Турина - археолог. О нас, геологах, сказано уже много. Кое-что рассказано и об археологии.

Нина Николаевна - достаточно известный ученый, и о ней нужно сказать особо. Все, что сделано в области археологии на Кольском полуострове за последние тридцать лет, сделано доктором исторических наук Гуриной. Ею открыто более десяти самых древних - мезолитических стоянок на Рыбачьем и Среднем и в долине Паза. Они тщательно изучены и сопоставлены с соответствующими археологическими памятниками в Норвегии. Найдены десятки неолитических стоянок на северном и южном побережьях Кольского полуострова, отличающихся по характеру инвентаря, что позволило Нине Николаевне разработать

периодизацию неолита на Севере. Исследованы и более поздние памятники эпохи раннего металла - бронзы и железа. И совсем не похожа она на чудаков-археологов, героев приключенческих романов и кинофильмов. Она - человек уравновешенный и сосредоточенный, человек добрый, умный и надежный. Особенно импонирует нам с Евзеровым "творческий почерк" Гуриной: скрупулезный и добросовестный сбор фактов. Идеи приходят, когда фактов много, очень много...

У борта вертолета мы расстаемся. Мы с Евзеровым идем по долине реки, а Нина Николаевна остается здесь, чтобы обследовать террасу, на которой приземлился вертолет.

Мы идем по краю долины. Тридцать лет назад геолог ^ария Сергеевна Калецкая составила точное описание места крупного скопления теплолюбивой ф^уны моллюсков, населявшей воды простиравшегося здесь некогда межледникового моря. Описание столь точное, что мы без труда находим то место долины, где следует искать фауну. Теперь - полтора километра во оврагу. Полтора километра... Сколько хватает глаз, долина забита плотным фирном. Идем руслом по воде, надеясь, что снежный карниз поднимется выше и откроется хотя бы основание обнажения. Увы, нет!

Мы поворачиваем назад.

Но наше разочарование было преждевременным. Совсем недалеко от злополучной долины, па площадке невысокой террасы, которая опоясывает вдающийся в море полуостровок, нас ждала интересная находка. Под маломощным покровом почвы выступали гигантские - каждый более полуметра в поперечнике - позвонки многометрового спинного хребта кита, его огромные ребра и громадные челюсти. Положение полного скелета млекопитающего в кровле отложений террасы свидетельствовало о том, что кит попал сюда еще тогда, когда уровень моря соответствовал поверхности террасы. В результате поднятия берега скелет оказался на восьмиметровой высоте.

При изучении молодых движений земной коры па Шпицбергене польским геологом Биркенмайером был предложен даже специальный "китовый метод". Ученый знал, что период наиболее интенсивного китового промысла в водах Шпицбергена относился к XV столетию. Именно тогда на берегах островов архипелага было сооружено большое количество салотопен для выработки китового жира. Руины этих построек на Шпицбергене можно видеть и ныне. Предполагая, что китобои не перетаскивали тяжелые китовые туши далеко, строя салотопни прямо на берегу, Биркенмайер высказал предположение, что высотное положение остатков салотопен над современным уровнем моря показывает высоту поднятия побережья за четыре-пять столетий, прошедших со времени их сооружения. Однако скорости молодых подвижек побережий Шпицбергена, рассчитанные по "китовому методу", оказались очень значительными - гораздо больше полученных другими способами. Очевидно, положение салотопен непосредственно у линии древнего берега - совсем не обязательное условие. Поэтому "китовым методом" теперь не пользуются. Иное дело - находки частей или целых скелетов гигантских млекопитающих, кости которых могут быть подвергнуты радиоуглеродному анализу: зная возраст останков кита

и высоту их нахождения, легко высчитать и скорость поднятия, благодаря которому скелет оказался так высоко над уровнем моря. Мы взваливаем на плечи целый позвонок и несем его к вертолету.

За три часа, что мы отсутствовали, Нина Николаевна, орудуя обыкновенной саперной лопаткой, сняла несколько десятков квадратных метров почвы. По оживленному виду Нины Николаевны было ясно, что найдено нечто немаловажное. Действительно, в раскопке ясно выступала красноватая обохренная полоса культурного слоя.

- Что там? - тотчас заразившись волнением, спросил я.

- Мезолит, мезолит. Определенно мезолит, - радостно разъяснила Гурина. - Посмотрите, вот. - Она протянула мне пригоршню тонких каменных пластинок, - Скребки. Обратите внимание на технику обработки, на ретушь.

Мезолит? Да, на такой значительной высоте над морем мезолитические стоянки наиболее вероятны. Но тогда это первая находка на востоке Кольского полуострова. Значит, его древние обитатели пробирались вдоль берега Баренцева моря далеко на восток.

- Да вы обратите внимание на материал. Ведь это кремень. Беломорский кремень, а не кварцит или сланец, как на Рыбачьем.

- Стало быть, материал не с запада?

- Ну да. Он идентичен западному только по возрасту. Орудия же, должно быть, с того берега Белого моря. Они, наши предки, были прекрасными мореплавателями - шесть-семь тысячелетий назад они сумели переплыть Белое море. И еще взгляните - каменный топор. Какое совершенство обработки! Недаром считали, что отделка такого орудия была делом нескольких поколений. Кто-то начинал ее, а готовое орудие получали только внуки.

Пахнуло бурей...
А снега мерцали
Обманчивой недвижностью покоя.
Леонид Мартынов

Утром группа археологов - Нина Николаевна Гурина, Лия Яковлевна Крижевская и коллектор Володя - оставила лагерь и вышла в маршрут в направлении среднего течения реки Большая Качковка. В тот же день с вертолетной площадки в двух километрах к востоку от лагеря была замечена одинокая человеческая фигура. В старый артиллерийский бинокль Лев узнал Володю.

Дали в воздух несколько выстрелов. Только услышав их, Володя изменил маршрут и взял правильное направление на лагерь.

Через полчаса он уже сидел у костра и, едва шевеля языком от усталости, рассказывал:

- Сначала шли быстро. Дойдя до устья Малой Качковки, уже сильно устали. И Нина Николаевна, и Лия Яковлевна приняли валидол. Вверх по реке шли еле-еле. Потом Лие Яковлевне стало плохо: боли в животе, очень сильные. Не двигается уже часа полтора, стонет. Нина Николаевна просит вызвать вертолет.

Я расстелил на коленях карту.

- Где они сейчас?

- Вот здесь, при слиянии этих речек. Километров тридцать, "ели по прямой.

Ясно. О том, чтобы транспортировать больную по тундре, не может быть и речи. Нести по болотам. Там за час не сделаешь и километра. Что до вертолета - тоже предприятие сомнительное. Откуда его вызвать? Далеко к северу от нас есть маяк. Но на всю эту площадь у меня нет карт. Береговая полоса почти все время закрыта туманом. Значит, маяк уже не будет виден. Плато в направлении маяка рассечено очень глубокими ущельями, переправляться через которые трудно и опасно. Идти к маяку надо мне - хотя и приблизительно, по памяти я сумею сориентироваться и без карты.

Но я только что вернулся из маршрута. Сил у меня немного. Поэтому при всех благоприятных условиях такой переход займет у меня не менее суток. Тогда, в лучшем случае, вертолет можно ждать послезавтра.

Есть другой вариант. Пойти на юг - к другому маяку. Расстояние приблизительно то же самое. Там есть моторка, на которой при хорошей погоде за несколько часов можно добраться до Поноя. Итог тот же - вертолет послезавтра. А между тем, по нашей договоренности с экипажем, он должен быть в лагере через два дня. Есть ли вообще смысл отправляться в ненадежное путешествие, имея в виду разницу в сутки? Увы, не зная состояния Лии Яковлевны, ответить на этот вопрос было невозможно.

- Сколько продуктов у них осталось?

- Когда я уходил, была банка сгущенки и сухари.

Пожалуй, стоит рискнуть. Подождать с вызовом вертолета. Отправить к ним маленький отряд с продуктами, спальными мешками, медикаментами. И, если состояние Лии Яковлевны окажется более или менее удовлетворительным, предупредить, что вертолет будет через два дня. Если же ей совсем плохо, спасатели вернутся в лагерь к утру. За это время я отдохну и сумею добраться до маяка в течение дня.

...Еще через час Евзеров и два коллектора, неся за плечами тяжелый груз, вышли в направлении Большой Качковки.

...В семь часов утра следующего дня отряд вернулся. Состояние больной заметно улучшилось. По общему мнению, вертолет ждать она может.

Надо ли говорить, какой тревогой были наполнены два последующих дня?

Как назло, на третий день лагерь заволокло туманом. Он лег оплошным плотным покровом, образовав над долиной Кривого ручья, над лагерем ровную белую крышу. Только к полудню в его покрывале появились прорехи, сквозь которые упали неяркие солнечные лучи. И сразу же, сразу же .над лагерем разнесся рокот мотора.

Зеленая машина вошла в просвет между белыми подушками тумана, пронеслась к лагерю и, не останавливая вращения лопастей, застыла между четырьмя флажками, огораживающими посадочную площадку. Спасибо Юре. Оказалось, он ожидал на подходах к лагерю, когда спадет туман, и, как только стало можно, бросил машину в первый же просвет.

...Трижды мы поднимались в небо, трижды проплывали над латанной пятнами тумана поверхностью плато, трижды зависали над ровным белым полем, целиком закрывавшим долину Большой Качковки.

- Юра, а если попробовать прямо вниз, через туман, что будет?

- Что будет? - Юрий сдвинул шлем на затылок. - Высылайте запчасти, фюзеляж и лопастя - вот что будет.

Только на четвертый раз долина открылась нам вся - от истоков до устья. Я столько раз вглядывался в карту, что знал ее наизусть. Там должны быть эти злосчастные развалины. Да, вот они, по левому берегу. А рядом люди. Один, два, три - все на ногах. Все в порядке.

Мы бежим навстречу друг другу, путаясь ногами в жестком ернике.

А Юрий машет нам из кабины:

- Быстрее - с моря снова идет туман.

И будет дождь.
И веселый гром,
Рявкнув затихнет вдали...
С обветренных лиц
мы пот оботрем
И скажем:
- Ну вот и пришли...
Роберт Рождественский

В обратный путь из Варзуги мы выехали к концу дня. Как только миновали Корабль, стемнело, и почти одновременно на западе вспыхнули первые зарницы. Ночь и гроза наступили вместе. Скоро дождь застучал по брезентовому верху машины, а на освещенной фарами полосе дороги заплясали фонтанчики воды.

Вспышки молний приближались к нам, то освещая фиолетово-бурую поверхность моря, то возникая за темным гребнем леса справа от дороги. Дождь перешел в ливень. О том, чтобы остановиться на ночлег "на природе", нечего было и думать - надо было либо добраться до какого-нибудь селения, либо попытаться в течение ночи дойти до самой Умбы.

На мокрой дороге машина теряла устойчивость: ее, на скорости, заносило то в одну, то в другую сторону. Ослепительно вспыхивали молнии, за ними следовали резкие, как разрывы снарядов, громовые раскаты. Мы были в самом центре грозы. Надо было остановиться, хоть короткое время переждать этот натиск света, грохота и воды. В свете непрерывных вспышек и Герман, и я всматривались в абрис дороги, надеясь разглядеть хоть какое-нибудь укрытие. Наконец в скользящем свете фар мелькнул контур постройки. Шофер вывел машину на обочину и повел по целине, по высоким травам. Новая вспышка осветила продолговатый четырехугольный сруб, низкую двускатную крышу, а на ней - высокий, в половину всей постройки, черный "путный" крест. Поморская часовня.

Отодвинув снятую с петель дверь, пробираемся внутрь. Окон нет. Направленный на притолоку луч карманного фонаря позволил разглядеть вырезанные там цифры - 1888. За старыми бревенчатыми стенами нам стало спокойнее. В любые непогоды выстояла эта часовня восемь десятилетий. Неужто сейчас стихия не минует ее и нас? Действительно, отсветы молний на досках скромного иконостаса мало-помалу стали бледнеть. Еще полчаса - и машина снова катит по мокрой дороге.

Вскоре в свежем карьере у дороги я разглядел толщу чередовавшихся с галькой песков - неизвестные нам морские осадки. Работы здесь мне хватило бы не на одну неделю. Но это в будущем. А теперь придется кончить мой рассказ о путешествии, точнее оборвать его. Ибо нет событий, которые могли бы послужить его завершению. И быть не может. Как нет конца научному поиску, в котором последняя страница главы служит началом следующей. Даже если не мне придется вернуться на эти берега, придет кто-то другой; придет, чтобы что-то отвергнуть и что-то подтвердить; придет, чтобы усомниться в известном и открыть неизвестное, чтобы так же мокнуть под дождями и так же отогреваться у огня.

Удачи тебе, товарищ!

В начало страницы | Главная страница | Карта сервера | Пишите нам

Комментарии и дополнения
Добавление комментария
Автор
E-mail (защищен от спам-ботов)
Комментарий
Введите символы, изображенные на рисунке:
 
1. Разрешается публиковать дополнения или комментарии, несущие собственную информацию. Комментарии должны продолжать публикацию или уточнять ее.
2. Не разрешается публикация бессмысленных сообщений ("Круто!", "Да вранье все это!" и пр.).
3. Не разрешаются оскобления и комментарии, унижающие достоинство автора материала.
Комментарии, не отвечающие требованиям, будут удаляться модератором.
4. Все комментарии проходят обязательную премодерацию. Комментарии публикуются только после одобрения их текста модератором.




© Скиталец, 2001-2011.
Главный редактор: Илья Слепцов.
Программирование: Вячеслав Кокорин.
Реклама на сервере
Спонсорам

Rambler's Top100