Скиталец - сервер для туристов и путешественников
Логин
Пароль
Зарегистрироваться
Главная > Книги Новости туризма на сервере Скиталец - новости в формате RSS


Лавина с горы ЮкспорОбложка

Автор - Сергей Николаевич Болдырев

Издательство "Советская Россия", Москва, 1976

Читатели знают писателя Сергея Болдырева по романам “Решающие годы”, “Пламя снегов”, повестям “Трижды приговоренный”. “В горах”, “Путь на Индигирку”.
В эту книжку автор включил три очерка “Лавина с горы Юкспор”, “Борисов”, “Бабьи посиделки”. Читатель познакомится с инженером В. В. Гущиным, руководителем добычи апатитов в Хибинах, когда-то разведанных Г. С. Пронченко и его товарищами; металлургом А. Ф. Борисовым, прошедшим путь от рядового инженера на заводах Сибири и Урала до крупного государственного деятеля; известной московской ткачихой, делегатом XXV съезда КПСС М. С. Иванниковой и ее подругами.
Персонажи этой книги—люди норой “трудные”, отличающиеся крутым характером, но все они подлинные энтузиасты своего дела.

Содержание
Лавина с горы Юкспор
Борисов
Бабьи посиделки

Лавина с горы Юкспор

Дневники Григория Пронченко

Я хочу рассказать достоверную драматическую историю, в которой как бы сопрягаются два времени — тридцатые и семидесятые годы. История эта произошла в Хибинских горах. Вот как довелось мне о ней узнать.

В Хибины в первый раз я попал девятнадцатилетним юношей. Со своими товарищами прошел на лыжах через мрачное ущелье Рамзая в центр Хибинского горного массива, где едва началась добыча апатитовой руды — камня плодородия, на горе Кукисвумчорр и только еще строился город Хибиногорск. Но, увлеченные борьбой с природой, уходя дальше в тайгу, мы лишь издали видели огни на склонах гор. Так мы и не стали свидетелями истории, о которой я хочу рассказать. А началась она именно тогда, здесь, в этих горах в первой половине знаменитых своими темпами тридцатых годов.

Вскоре я уехал в Сибирь на строительство металлургического завода в Кузнецке, а через несколько лет — на крайний северо-восток страны. И только через много лет довелось мне побывать вновь в Хибинах и в городе, прежде называвшемся Хибиногорском, а теперь получившем имя Кировска в честь того, кто осуществлял волю партии по освоению Хибинских гор — Сергея Мироновича Кирова. И опять, как и тогда, давно, я и мои совсем молодые товарищи пришли сюда на лыжах. Но на этот раз не только покорение суровых горных перевалов интересовало меня.

Совсем иным стал Кольский полуостров. Когда-то академик Ферсман радовался сооружению деревянного домика минералогической станции на отдаленном озере Малый Вудъявр в Хибинских горах. Теперь научный центр Кольского полуострова — филиал Академии наук — расположен в новом великолепном городе Апатиты, который вырос по соседству с Кировском, у самого выхода из гор. А рудники Хибин превратились в техническую сказку...

Да, мне было уже немало лет в эту вторую поездку на Кольский полуостров, а мои товарищи по лыжным делам родились после войны, и, может быть, поэтому захотелось мне, чтобы они поняли, как трудно строилось то, что окружало их. Прежде чем уйти на лыжах в тайгу, я разыскал в фондах музея дневники первого секретаря партячейки Григория Степановича Пронченко. Вот тогда-то я и познакомился с событиями, рядом с которыми по воле случая оказался в тридцатых годах, даже и не подозревая, что начинается удивительная история...

Горный инженер коммунист Григорий Степанович Пронченко, крестьянский сын родом со Смоленщины, в двадцатых годах окончил рабфак, а затем — Московскую горную академию. Он начал трудиться в Хибинах в первой геологоразведочной партии, которой руководили геологи Михаил Павлович Фивег и Леонард Борисович Антонов. Инженеры разбурили гору Кукисвумчорр разведочными скважинами и обнаружили в ее нутре огромные запасы апатитовой руды, из которой получают фосфоритные удобрения — суперфосфат. Руда эта оказалась ценной. Она была нужна и для сельского хозяйства Страны Советов и для экспорта за границу в обмен на золото. Ускоренная индустриализация страны требовала значительных количеств валюты для закупки в капиталистических странах современной по тому времени техники. Директивные организации потребовали вести разведку на апатит соседней горы Юкспор в зимнее время, не дожидаясь наступления лета. Такого еще не было. Зимой на вершине Юкспора свирепствовали ураганные ветры и метели и не так-то просто было решиться затащить туда технику, построить буровые и вести работы поистине в белом аду.

Сложная проблема

Секретаря партячейки Пронченко и геолога Леонова, живших и работавших у подножия Юкспора, вызвали к начальнику строительства. “Попутка”, грузовая машина, скоро выкатила из распадка в широкую долину. Меж гор с чернью скалистых склонов и ниспадавших пепельно-серых шлейфов осыпей огромным куском полированного малахита лежало озеро. Даже в пасмурную погоду вода его отдавала в темную зелень. Впереди горы как бы размыкали свои бугристые руки, и там, на дальнем отсюда берегу озера, и еще дальше виднелись дощатые кубы тепляков сооружаемой второй очереди обогатительной фабрики, единственной в мире по мощности, наполовину выведенные стены жилых домов, жемчужные дымы костров, трубы котельных и “буржуек” в тепляках.

Выше дороги по склону горы деловито катил паровоз с платформами, увозя к строящемуся городу добытую на первом руднике апатитовую руду, из которой на суперфосфатных заводах будет получено минеральное удобрение. Паровоз шел быстро, но машина обгоняла железнодорожный состав, и Григорий, невольно радуясь, что мчится быстрее состава, щуря глаза от режущего ветра, вновь ощутил, как интересна жизнь и как важно для страны все, что они здесь делают и еще будут делать. Машина подпрыгивала и гремела как телега, но водитель не снижал скорости: дорога стала, более наезженной и ровной Паровоз о платформами отстал, следуя изгибам склона — уходил в сторону.

Долина все более расширялась, вынося грузовик к светлому провалу, казалось, в самое небо. Мимо проносились встречные машины, мелькали валуны, пригорки, медленнее, как бы поворачиваясь, уходили назад поросшие кривостволым лесом отдаленные склоны гор.

Григорий давно заметил, что в мчащейся машине как-то полнее ощущаешь жизнь, точно ускоряется ее бег. Поглощение пространства бодрит, делает значительнее даже будничные события, вызывает прилив сил. Приходит уверенность, что твои планы обязательно исполнятся и что впереди все будет хорошо...

Впервые он испытал подобное состояние три года назад, приехав сюда после окончания московской Горной академии. Ничего еще здесь не было, даже дороги. И ехал он не в машине, а верхом на лошади по едва набитой тропе среди мшистых кочек и камней, издревле покрытых цветным лишайником. У самого лица проплывали упругие ветви рыже-зеленых северных елок и светлые листочки берез, больно жалили комары. А на душе был праздник, хотя единственное, о чем он мечтал, — поскорее построить буровую вышку в горах, где академик Ферсман одиннадцать лет назад нашел бледно-зеленоватые в изломе куски апатитовой руды. Не терпелось поскорее узнать: глубоко ли в толщу горы уходят пласты руды, хватит ли ее запасов для того, чтобы партия и правительство вынесли решение о строительстве в безлюдных северных горах нового города... Потом были тревоги и разочарования, была будничная хлопотная работа — забрасывали в горы буровые станки и тяжелые нефтяные двигатели, бревна, строительные скобы, бочки с горючим, но то ощущение праздника, которое он испытал, пробираясь по тайге верхом, осталось до сих пор и, наверное, будет теплиться в душе всю жизнь.

Да, была будничная работа, были тревоги и разочарования. Начальник геологической партии, его заместитель, руководители буровых работ на склонах Кукисвумчорра подсчитывали первые миллионы тонн руды в земле, а ученые все еще спорили, можно ли вообще использовать апатит для производства минеральных удобрений. Нигде в мире этот минерал не применялся в химической промышленности, но и нигде не было таких богатых месторождений апатита. Первый пятилетний план уже сверстали, в нем предусматривалось строительство северного химического комбината по производству минеральных удобрений — Невского. Сырье для комбината, фосфориты, планировалось доставлять... из Африки, покупая его за золото в Марокко. Некоторые смирились с этим и не верили в возможность использования хибинского апатита. Да и сам минерал как бы подтверждал их правоту: на старых заводах апатит “не хотел” вариться в суперфосфат. Ученые лихорадочно искали новую методику, новые реагенты, новую аппаратуру, они видели, что спокойно работать нельзя, хозяйственники наступают им на пятки, дорог каждый час.

Но постепенно дело стало налаживаться. Усилиями многих химиков и технологов были найдены способы переработки апатитового концентрата в суперфосфат. Новое сырье пошло на суперфосфатные заводы Ленинграда, Вятки, Воскресенска, Винницы, Одессы. Применили самый совершенный процесс обогащения руды — флотацию, использовав американское оборудование и американский опыт обогащения медных руд. Но обогатительную фабрику построили самую мощную в мире, а дорогостоящие реагенты заменили более дешевыми. В городе у озера, в центре Хибинских гор, достраивалась вторая очередь фабрики в тепляках, которые обогревали сто железных печек-“буржуек”. Почти ежечасно от искр и раскаленных труб тепляки загорались, огонь тушили общими усилиями рабочих и пожарников, но продолжали укладывать бетон...

А первая очередь обогатительной фабрики уже работала, и две тысячи тонн великолепного концентрата были проданы германским фирмам за валюту и вывезены за границу через Мурманский порт. Григорий поверил, что скоро можно будет съездить к Вале. Но именно потому, что проблема апатита была решена, директивные организации потребовали форсировать промышленную разведку Юкспора, не считаясь с зимними холодами. Партия, преодолев сопротивление отдельных специалистов, смело внесла поправку в первый пятилетний план: африканские фосфориты были заменены хибинским апатитом...

Зимняя разведка

...Да, в мчащейся машине ощущение стремительного движения жизни всегда с особой силой овладевало Григорием. Он стоял в трясущемся кузове, улегшись грудью на кровлю водительской кабины, и горячая волна радостного чувства окутывала его. Все вокруг жило, казалось, неостановимой жизнью, навстречу неслись другие машины с людьми, строительным лесом, механизмами, видна была панорама возникшего на берегу озера города... От избытка чувств он непроизвольно ударил кулаком по крыше кабины. Тотчас его с силой прижало к стенке кабины, и машина, резко замедляя ход, остановилась. Леонов открыл дверцу и встал на подножке.

— Чего у тебя? — спросил он, вглядываясь в раскрасневшееся, припухшее от ветра лицо Григория.

— Да так...— сказал Григорий.— Задумался, понимаешь...

— Садись в кабину, Григорий Иванович,— предложил Леонов.— Болен ты, что ли, как бы не вывалился.

— Смотрю на все это...— Григорий повел рукой вокруг себя.—Понимаешь, мы-то приехали—ничего не было.

Леонов оглядел железнодорожное полотно под горой, силуэты строящейся обогатительной фабрики впереди.

— Ну и что? — спросил он спокойно.— Вот если бы ничего не построили за несколько лет работы, действительно можно было бы удивляться.

— Бесчувственный ты... Вылезь-ка сюда, прокатимся вместе на свежем ветерке,— предложил Григорий.

Леонов посмотрел на него, покачал головой и молча скрылся в кабине.

Но прежде чем захлопнуть дверцу, высунулся и сказал:

— Рад бы быть бесчувственным, да не получается. Работать с бабами одно мучение, а жить без них не могу...

...На улице города машина замедлила бег и вскоре остановилась у дощатого здания управления. Начальник строительства встретил их крепким рукопожатием, стоя посреди кабинета. Высокий, крупный, с ясными глазами. Лет ему, наверное, уже за тридцать. А лучше сказать, едва за тридцать: много ли для хозяйственника, в руках которого крупнейшее дело?

Были у начальника строительства странности, в одной из которых Григорий угадывал что-то близкое самому себе. Представители строительства, разъезжавшие по стране, имели помимо прочих заданий поручение скупать картины. Начальник строительства хотел, чтобы в будущем городе были ясли, детские сады и своя картинная галерея. Он жил будущим, как настоящим, точно так же, как и сам Григорий.

— Почему до сих пор у вас не начато бурение на массиве Юкспора? — спросил начальник строительства, оглядывая обоих.

Первым от неожиданного напористого вопроса опомнился Леонов.

— Нам очень приятно, что вы поддерживаете эту идею...— начал он. Вежливая улыбка проступила на его порозовевшей физиономии.

Начальник строительства чуть склонил голову набок и с недоверием смотрел на него. По его сведениям, у геологов шли споры и никакого дела не было и в помине.

— Дальше ничего не значащего одобрения не пошло? — спросил он.

Леонов искоса взглянул на свое партийное начальство.

— Нет, почему же,— торопливо заговорил он, принимаясь вытаскивать из полевой сумки бумаги.— Заместитель начальника партии — сейчас его нет, он уехал на профсоюзную конференцию — наметил точки буровых на плато Юкспора. Коллектив мы настроили на деловой лад, вот секретарь партячейки.—Леонов обернулся и осекся. В светлых глазах Григория он прочел ярость, тот едва сдерживал себя.

— Вы неправду говорите,— произнес Григорий, с трудом выталкивая слова и обжигая Леонова шальным взглядом.

— Неправду? — негромко спросил начальник строительства.— Вы, секретарь партячейки, отвечаете за свои слова?

— Отвечаю,—сказал Григорий.—Спорим, бумажками шелестим. Дела до сих пор нет. У

— Но и вы, секретарь партячейки, в отпуск собрались,—обозлившись, сказал Леонов.

— Собрался!— сказал Григорий с таким напором, будто отъезд в отпуск вместо участия в зимней разведке — это великая честь.

Начальник строительства энергично прошел к столу и, опускаясь в кресло, сказал:

— Садитесь.

Разговор приобретал угрожающий характер. Оба геолога рядком сели на стулья, расставленные вдоль стены.

— Главный спрос с секретаря партячейки,— сказал начальник строительства.— Что это у вас делается, товарищ секретарь? Богадельня!

— Богадельня! — подтвердил Григорий.

— Григорий Иванович это в запальчивости говорит...—пробормотал Леонов.

— Помолчал бы! — блеснув глазами, бросил ему Григорий.

Начальник строительства негромко заговорил:

— Давно ли вы товарищу Кирову, партии обещали в вашем доме на двадцать пятом километре — выполним, сделаем, обеспечим, построим... И я вместе с вами обещал. Говорили?

— Говорили...— глуховато сказал Григорий.

— А теперь одни бумажками шелестят, другой в отпуск...— протянул начальник строительства. И, посмотрев прямо в глаза Григорию, неожиданно спросил: — Года три, наверное, дома не был?

— Три года.

— Так! — как бы подытожил начальник строительства. — А вы?—Он перевел взгляд на Леонова.

— Вот карта...— Леонов, опять было открыл полевую сумку.

— Подождите с картой,— властно сказал начальник строительства.— Вы мне лучше скажите, чем вы предполагаете заняться зимой? Камеральной обработкой полевых материалов?

— Ну...— протянул Леонов,— геологи должны же вести камеральную обработку...

— В тепле,—подсказал начальник строительства.— А вас опять в горы,— как бы сожалея, произнес он.— На холод, в бураны... Обидно, ничего не скажешь.

Григорий встал.

— Я никуда не поеду,— сказал он, вытащил из кармана конверт и сунул его обратно.— Письмо жене,— сказал он. И остался стоять, словно ждал, что ему ответят.

Начальник строительства молчал. Григорий упрямо не опускался на свое место.

— Как настроение рабочих?—наконец спросил начальник строительства.— Верят они в необходимость ц возможность зимней разведки на Юкспоре?

— Будут работать,— сказал Григорий.— Разные, конечно, есть... Основной костяк здоровый, можно положиться.—Григорий помолчал, нахмурил тонкие брови и, вдруг оттаивая, теряя напряженность, заговорил: — Предложили затаскивать грузы на Юкспор в розвальнях на тросе, лебедкой. Думаю, верное дело. Рабочий народ зря фантазировать не станет.

— Идея! — воскликнул начальник строительства и встал. Глаза его улыбчиво засветились, стали совсем мальчишескими.—А мы тут в управлении спорим, как вам в снегу поднять наверх оборудование. Вот что, товарищи, времени терять нельзя, того гляди, бураны начнутся. Ну, а в отпуск...—он помедлил и как-то мягко и неуверенно сказал, обращаясь к Григорию: — Может, ее сюда привезешь?

Григорий потупился и ничего не ответил.

— Ну ладно, как знаешь, не в свое дело вмешиваюсь. А поблагодарить тебя обязан, крепко помог нам своим решением... Уж не знаю, как тебе самому придется. Ну, что сделаешь, нужно, товарищи, история ждать не будет. Громкие слова, но правда. Жестокая правда. Верно сказано: в десять лет нам надо сделать то, что они сделали в сто. Сегодня доложу Серго Орджоникидзе, что работы на Юкспоре начаты. Так, что ли, товарищ секретарь партячейки?

— Можно докладывать,— сказал Григорий,— сегодняшним числом. Поговорить нам надо в отделе механика, кое-что попросить.

— Лишнего не набирайте,— сказал начальник строительства,— самим не хватает.

Григорий и Леонов вернулись в поселок под вечер. Едва сошли с автобуса, повстречали телегу с сеном. Возчик в полушубке вышагивал рядом с телегой, спросил, где тут на двадцать пятом километре конбаза рудника. Григорий сразу оценил положение: сено им позарез нужно, наверх, не мешкая, придется гнать вьючных лошадей с разобранной на части лебедкой, тросом, продуктами. Хоть и чужое сено, рудничное, а что сделаешь...

— Приехал! — сказал он.— Поворачивай, вон видишь проселок между камней.

— Ты что же самоуправствуешь? — воскликнул Леонов, когда возчик и телега скрылись из глаз.— Рано или поздно разберутся, начальству доложат.

— Как-нибудь отговоримся,— сказал Григорий.— Что лошади на Юкспоре жевать будут? Лошади не олени, из-под снега ничего не достанут.

— Хитер ты мужик, Григорий Иванович! — сказал Леонов.— Я бы и не подумал.

— Много ли тут хитрости надо?

— Хитрости, может, и немного. Удивляюсь, как в тебе нутро крестьянское с этими чертовыми горами уживается? Рос ты в лугах среди пашен, а теперь от гор тебя не оторвать, прикипел ты к ним всем сердцем. Почему так?

— Горы? — спросил Григорий. Прошагал несколько секунд молча и негромко заговорил: — Чужие для меня горы... До сих пор чужие. Бывает, глянешь на них и думаешь: сожрут когда-нибудь... Потом притерпишься, и ничего.

— Так что же тебя тут держит?

— Жизнь мы с тобой сюда привезли. Без нас горы мертвы оставались бы и тысячу, и две тысячи лет. Вот то и держит. А более всего держит меня здесь работа, создание города — дело нашей большевистской партии, без которой мне жить невозможно...

— Пожалуй, ты прав...— произнес Леонов.

— А из деревни ушел я не от пашен, не от лугов, не от людей и крестьянской работы...— неожиданно заговорил Григорий.— Жадности человеческой не стерпел, жить захотел по-другому, не так, как братан мой...

Леонов шагал молча и время от времени искоса поглядывал на попутчика. Никогда он не слышал от Григория подобных откровений.

...Спустя каких-нибудь две недели после первого снега, выпавшего на вершинах, склоны гор побелели до подножий, и оттого горы стали казаться грозными, враждебными и неприступными. Вскоре снег засыпал и долины, просветлив редкие леса. Оспины деревьев не поднимались и на треть горных склонов. На гребне цирка Юкспор, над поселком холодно курились рваные флаги поземки, и те, кто проходил по улочке и взглядывал вверх, невольно поеживались, представляя себе, как режущий ветер метет там космы мелкого, больно, как песок, секущего лицо снега.

Первый караван лошадей затащил наверх тес, бревна, оконные рамы, кипы войлока для утепления дома буровиков. Тросы и разобранную на части лебедку забросили вторым караваном. Часть лошадей едва сошла вниз, две пали на вершине от голодухи и непосильной работы, одна сорвалась и разбилась на скалах при спуске. На том лошадиный транспорт и кончился. Все остальное — продукты и строительные материалы — затаскивали на своих плечах. Григорий вместе с рабочими по два раза в день поднимался на Юкспор. Ни ветер, ни поземка не могли остановить их, и лишь сильные бураны приходилось пережидать вверху или внизу. Подъемник соорудили, как и предлагали рабочие, из розвальней, троса и лебедки. Вышки строили, не обращая внимания на бураны, а чтобы не заблудиться, протянули канаты на стальных штангах от домов к буровым...

За зиму промышленная разведка на Юкспоре была закончена. Пять скважин прошли сотни метров по богатейшим пластам руды. Вскоре на горе Юкспор был заложен рудник.

Катастрофа

В долине на двадцать пятом километре, где когда-то Киров проводил совещание с геологами, вырос городок горняков. Вдоль склона Юкспора протянулась улица Комсомольская. Грозные скалистые цирки возвышались над человеческим жильем. 5 декабря 1935 года в 4 часа утра во время буранов массы снега обрушились вниз — впервые за все время, как люди поселились здесь. Лавина сбросила с рельсов проходивший по склону горы паровоз и, ринувшись дальше, под основание срезала два дома со спящими людьми. Это была невиданная еще здесь катастрофа.

После обвала Пронченко был назначен начальником первой противолавинной службы в Хибинах. Он не отказывался от трудных и опасных заданий — уж такой это был человек. Никто тогда, ни в нашей стране, ни за рубежом, не знал, как бороться с лавинами. Академик Ферсман был направлен в Швейцарию, в Давос, но и там не знали, как оберегать от лавин промышленные сооружения. Пронченко поручили срочно создать на горе наблюдательную станцию и вести исследовательскую работу и оперативное оповещение об угрозе обвала. Надо было отремонтировать дом на вершине Юкспора, который Пронченко сам когда-то построил, и немедленно начать наблюдение за снегом.

Через несколько дней после катастрофы, едва только были получены строительные материалы, Пронченко вместе с двумя товарищами в метель отправился на вершину. Ночью невредимыми они спустились в поселок. Горы, будто пораженные волей и бесстрашием людей, щадили их.

В ту ночь Пронченко сделал последнюю запись в своем дневнике:

“Я решил подняться сразу после просмотра инструкций по наблюдению за снегом на Юкспоре... Порывы ветра заносят глаза, снег бьет в лоб, щеки, мешает продвигаться. Кругом только свист пурги. Веха. Веревка... Находим почти по крышу занесенный дом. Внутри темно. Зажигаем спички. Стены обиты войлоком. Доски пола играют под ногами. Их устилает щепа, груды снега. Писать и писать надо о наших людях. Лезть вверх, в буран, под нависшие камни и карнизы снега?.. Кто знает о нас, кто думает о нас в эту ночь тьмы и метели?..”

Днем в хорошую солнечную погоду Пронченко с отрядом рабочих, нагруженных строительными материалами, поднимался по тому же цирку. Он считал, что не имеет права медлить. Внезапно ослепительная поверхность снега в верхней части цирка потускнела, сетка трещин разорвала снежный покров. Звук, похожий на шелест сминаемого листа, разросся, охватил всю долину и перешел в грохот обвала. Снежная комета с длинным хвостом помчалась вниз, разбросала тех, кто шел впереди,— они отделались ушибами, и обрушилась на Пронченко...

Его искали несколько часов. Над ним оказалось всего полметра снега. Человек был мертв, лавина задушила его. Позднее нашли портфель, с которым он шел вверх. Кроме деловых бумаг, там оказались материалы VII конгресса Коминтерна, брошюра с докладом Эрколи (Тольятти) на конгрессе. Видимо, коммунист Пронченко намеревался провести на вершине Юкспора беседу с рабочими...

Вот что мы узнали тогда из дневников Пронченко и акта о его трагической гибели. Для этого нам пришлось задержать на время свой уход из Кировска в тайгу на лыжах, но мы не жалели о потраченном времени. История жизни и смерти Григория Степановича Пронченко раскрыла для нас трудовую героику тридцатых годов.

Гибель одного из первооткрывателей апатитовой руды Юкспора не оборвала героической истории, о которой идет здесь рассказ. История эта, как вскоре мы узнали, имеет свое продолжение в наши дни.

Кожин и Гущин

Нам захотелось познакомиться с рудником, действующим на месторождении, впервые обследованном Пронченко и его товарищами. И мы еще раз отложили свой выход в тайгу.

У подножия Юкспора мы разыскали старшего маркшейдера Владимира Сергеевича Кожина, невысокого, неторопливого на слова человека, и попросили показать рудник. Кожин повел нас внутрь горы, по пути объясняя, что она пронизана сверху донизу тремя шахтными стволами — по двум спускают руду, третий служит для подъема людей наверх к выработкам под самый купол вершины. А у подножия Юкспора гору насквозь пробили туннелем, по которому входят в нее за рудой железнодорожные составы, И в смену внутри горы работает 250 человек. Вот что такое Юкспор в наше время!

По одной из штолен мы вышли на белый свет и оказались в самом верху цирка Пронченко. Медленно зашагали вниз по широкой, едва пробитой в скалах дороге, по которой поднялся наверх экскаватор.

Владимир Сергеевич неторопливо рассказывал, как они предполагают увеличить производительность рудника. Инженеры рудника отстаивали перед руководством комбината, его главным инженером Гущиным смелый проект увеличения фронта подземных работ вдвое. Им говорили, что предлагаемая ими “центральная разрезка” приходилась как раз под самым куполом Юкспора, где давление горных пород максимальное. А они, и Кожин в том числе, опираясь на знание особенностей строения горы, на свои расчеты, убеждали, что дело верное, что они готовы взять на себя ответственность. Их расчеты легли на стол главного инженера. А “главный”, Гущин, человек, который когда-то начинал на том же руднике и должен был знать гору, все еще молчит... Когда мы спустились до самого низа дороги, я обернулся к искромсанному цирку и спросил Кожина о лавинах.

— Да, этой зимой сошла тут одна,— небрежно сказал он,— видите, снесла бетонную стенку штольни, да и рассыпалась, не добежав до низа. Теперь тут все по-другому...

Да, по-другому. Катастрофическим лавинам не дают сойти, расстреливая из миномета их зародыши.

Я отправился к главному инженеру комбината Владимиру Васильевичу Гущину выяснять судьбу “центральной разрезки”.

Мы беседовали долго. Гущин оказался увлеченным своим делом человеком. Стараясь не показать своей пристрастности, я спросил его о предложении Кожина и его товарищей. Но он все-таки угадал мое настроение и рассмеялся.

— Они молодцы-ребята,— сказал он,— увлекли и вас, смелые настоящие инженеры. Надо все взвесить, а потом мы решим. У нас еще есть время подумать — вот в чем дело. Согласитесь, что я прав. Да к тому же,—продолжал Владимир Васильевич,— “центральная разрезка” — это частный случай. У нас есть гораздо более важные заботы. Вы обратили внимание, за время нашей беседы мне позвонили всего два раза. Я не занимаюсь ни поисками вагонов, ни взрывчаткой, ни другой “текучкой”. Мое дело — планировать техническую политику, предвидеть будущее и создавать его сейчас...

Я поймал себя на том, что смотрю на инженера, недавно вернувшегося из командировки в Швецию, глазами Григория Степановича Пронченко. Мне показалось, что этот инженер из его, Григория Степановича, будущего — нашего настоящего.

Тогда у меня не было времени выяснять, какие это “гораздо более важные заботы” волнуют Гущина. Начиналась метель, и нам надо было уходить из Кировска, пока еще перевал был открыт.

...Не знаю, поняли ли товарищи, с которыми я приехал в Кировск по спортивным делам, охватившие меня чувства, когда мы знакомились с городом, с рудником Юкспор и судьбой Пронченко? Осознали ли, что все мы — из его мечты, много лет назад спланированной партией| и осуществленной народом?

Пожалуй, если и поняли, то все-таки не до конца. Потому что, когда мы ушли на лыжах в тайгу и давали концерт самодеятельности лесорубам и я там рассказывал о них, моих ребятах, они потом посмеивались надо мной: ну кому могли быть интересны их биографии и их работа? А ведь даже профессий-то многих из них — электронщиков, операторов счетно-решающих устройств — в начале тридцатых годов не существовало.

Да, почаще надо вспоминать, что живем мы в будущем, которое планировалось партией и начало осуществляться советскими людьми двадцатых и тридцатых годов, и что там, далеко впереди, будут реально существовать люди, научившиеся жить лучше нас — люди из нашей мечты...

Через несколько лет, теперь уже после XXV съезда партии, я еще раз наведался в Кировск. Мне хотелось восстановить более полную картину битвы за апатит в последующие годы вплоть до наших дней. Каждый этап этой битвы связан с выполнением решений нашей партии в труднейших условиях Севера. “В нашем микромире”, как сказал мне тогда Владимир Васильевич Гущин. Но как бы ни был мал по сравнению с необъятностью нашей Родины этот “микромир” — в событиях, о которых я уже рассказал и о которых пойдет речь дальше, запечатлелись исторические шаги нашей страны в будущее.

Два взрыва

Итак, ненадолго вернемся несколько назад, к пятидесятым годам. Владимир Васильевич Гущин работал тогда начальником Юкспорского рудника. Именно в то время Гущин понял, что “главное направление” в конкретных условиях Хибин — это поиск более эффективной системы взрывных работ и связанной с этим новой организации добычи руды. Как показывали расчеты, надо было разработать наиболее экономически выгодную скважинную отбойку руды. Разбуривание скважины станками и механическое проталкивание в их глубину зарядов взрывчатки — вот что сулило избавление от ручного труда и одновременно улучшение условий, в которых работали горняки. Новый метод не встретил поддержки руководителей комбината. Тогда Гущин попробовал бурить скважины на свой страх и риск. Экономический эффект от скважинной отбойки руды для того времени оказался поразителен.

К маю 1953 года коллектив рудника взял повышенные обязательства по отбойке руды. Гущин распорядился подготовить массовый взрыв с помощью скважин. То ли работа была выполнена небрежно, то ли не хватало опыта в организации новой системы отбойки руды, но взрыв не сработал, произошел, как говорят, прострел.

Сейчас Владимир Васильевич вспоминает неудачу с юмором, тогда же “прострел” оказался для него личной драмой.

— Да, был риск во внедрении скважинной системы,— рассказывал мне Гущин.— Риск в нашей работе всегда присутствует, все дело в том, оправдан он или это авантюра. Понимаете? Сперва скважинная система шла очень плохо. Сейчас она давно внедрена. Тогда полгода мы рвали скважинами, а под май пятьдесят третьего ничего не получилось.— Владимир Васильевич усмехнулся.— Ну и тут произошла мне страшная выволочка... И кончилось тем, что издали разносный приказ, и крику, и шуму стояло много. Да, когда ты хочешь что-то сделать, ты рискуешь. Куда же уйдешь от этого?..

Он замолчал. Мне не хотелось нарушать его раздумий, я ждал, что он вспомнит еще что-нибудь о той истории.

Но он заговорил о другом:

— Насколько обоснован риск? Важно, на каком уровне ты находишься. Сейчас у меня, главного инженера комбината, и рабочая сила, и средства, и возможности технические, и опыт... Да, я и сейчас рискую, не могу не рисковать, иначе невозможно выполнить возросших плановых и сверхплановых заданий десятой пятилетки. Но у меня есть резервы, запасные места, и в случае провала эксперимента комбинат не “прогорит” с планом...

Позднее, уже после неудачи со взрывом, этот человек прошел через многие драматические стечения обстоятельств. Наиболее жестокий удар судьбы подстерегал его, когда он стал главным инженером и в его руках оказались все технические и экономические возможности и резервы.

Система скважинной отбойки руды все еще требовала серьезных уточнений. Гущин добился права создать специальную исследовательскую группу инженеров. Его упорство объяснялось просто: лишь окончательное решение проблемы, как он считал, могло вплотную подвести к организации поточного способа добычи апатита.

Поздним вечером двадцать девятого декабря 1963 года Гущину доложили, что готовящийся экспериментальный взрыв вышел из-под контроля людей. Ни сам Гущин, ни крупнейшие эксперты, которые были вскоре собраны следственными органами со всей страны, не смогли определить причины происшедшего. Эксперты насчитали шесть возможных обстоятельств, которые могли привести к преждевременному взрыву.

Дело было настолько сложным, что следствие затянулось на полгода. Гущин получил отпуск — сразу четыре скопившиеся за его работу на Севере отпуска и... принялся за подготовку кандидатской диссертации. Обобщал поиски наиболее эффективных форм и методов организации горных работ. Здесь можно было бы произнести красивые фразы о силе человеческого духа или, может быть, о холодной расчетливости делового человека. Нет, ни то, ни другое. Единственная возможность не дать своей человеческой личности погибнуть в бесплодном самоанализе—бесплодном, пока не выяснятся причины несчастья,— в бессоннице длинных ночей, в переживании отчужденности друзей или тех, кого он до недавнего времени считал друзьями, заключалась в том, чтобы продолжать дело, которым он был занят все эти годы.

...Следствие закончилось. Гущина ни в чем нельзя было обвинить. Он защитил диссертацию и получил звание кандидата технических наук.

В семидесятых годах Владимир Васильевич, опять главный инженер комбината, продолжал решать все ту же задачу улучшения скважинной зарядки и отбойки руды. Казалось, никакие личные драмы и катастрофы не были в состоянии остановить этого человека. Его можно понять: там, далеко впереди, в конце десятой пятилетки, как показывали его расчеты, можно будет постепенно перейти к потоку, что сулило небывалое увеличение производительности труда...

Грозным препятствием на пути к будущему все еще стояло незнание закономерностей “работы” взрыва для получения размельченной руды. Именно размельченной, ибо никакой конвейер не в состоянии волочить на себе неподъемные глыбы. Нужны были новые смелые решения и новые отважные люди, готовые целиком отдаться делу.

Может быть, в то время Гущин вспомнил о талантливом инженере Юрии Васильевиче Демидове, едва вставшем в строй после тяжкой болезни. Так или иначе, в 1971 году Демидов, говоря его словами, “пошел в науку”. Но не потому, что искал легкой жизни за лабораторным столом. Он взялся решить проблему, перед которой его товарищи отступили тогда, в шестьдесят третьем, остановленные вышедшим из-под контроля взрывом. На языке науки тема его кандидатской называлась так: “Создание параметров буровзрывных работ, позволяющих получать размельченную руду”.

Совершенно поразительно, что именно Демидов—человек, которого, казалось, на всю жизнь должна была приковать к постели болезнь, Демидов, который после нескольких лет инвалидности и почти полной немощи едва оправился от тяжкого недуга и с тростью в руке стал ходить на работу, все-таки решил — и при том в короткие сроки — одну из важнейших для технического развития комбината проблем.

И вот здесь необходимо подробнее рассказать о самом Демидове.

Демидов

Моя встреча с Юрием Васильевичем Демидовым состоялась у него на квартире. Но даже зная о том несчастье, которое произошло с ним, я в начале беседы не заметил никаких последствий и, лишь когда хозяин дома пошел проводить меня в переднюю, увидел, что передвигается он, опираясь о трость.

Демидов приехал в Кировск сначала на преддипломную практику в пятьдесят седьмом, а затем — на постоянную работу, на Юкспорский рудник, начальником которого тогда был Гущин. Молодой инженер повторил “на подземке” точно такой же путь, как и Гущин, начав с должности горного мастера. В 1963 году он стал начальником участка. Этот год по стечению обстоятельств оказался роковым и для него, и для Гущина.

— Участок у нас тогда был большой,— с характерной манерой говорить быстро, но отчетливо произнося слова, рассказывал Демидов.— Самый большой на комбинате. Мы выдавали столько руды, сколько дает целый рудник. Это был 740-й горизонт под самым куполом горы Юкспор, наиболее тяжелый по горным условиям. Через дырявую кровлю с поверхности просачивалась вода... Ну вот, в шестьдесят третьем году на Юкспорском руднике я сломался... Тридцать первого мая...

Произнес он эту фразу так спокойно, буднично, что я не сразу понял трагический смысл слова “сломался”.

Тот день, 31 мая, был для Демидова последним в должности горного мастера. Он сдавал дела на руднике и с первого июня должен был вступить в новую должность заместителя начальника технического отдела управления комбината. Уже в новом качестве начать работу опять с Гущиным, который к этому времени стал главным инженером комбината. Последний день под землей...

Демидов обходил свой участок. Напоследок заглянул в большую выработку, предназначенную для испытания новой схемы скважинной отбойки. Скважинная отбойка — она все время была в поле их внимания и совершенствовалась с каждым годом. Ту выработку вертикально рассекала полоса глины — окисленный участок руды, непрочная порода. Демидов присел отдохнуть, оперся спиной о скалу. Где-то взорвали породу, чуть-чуть тряхнуло. И в этот момент сверху сорвался камень. “Хороший камень! — спокойно заметил он, рассказывая мне эту историю,—килограммов семьсот”...

Демидову повезло: он держал в руках вертикально поставленную штангу. Обломок скалы вначале ударился о нее и раскололся на куски по 50—70 килограммов.

— Завалило в сидячем положении,— обстоятельно рассказывал Демидов.— Поломало, как потом оказалось, ребра, ногу... Ну и спину сломало. Я хотел помочь рабочему, который откапывал меня, и не смог— ноги парализованы. А я не верил, сам себе все говорил:

“Ну ничего страшного, в конце концов люди ломают ноги — и ничего, выживают...”

Гора Юкспор словно не хотела сдаваться людям, словно мстила за каждый их успех. Люди нашли способ бороться со снежными лавинами,— теперь гора обрушила каменную лавину. По счастливой случайности пострадал лишь один Демидов...

Все дальнейшие события борьбы Демидова за свою жизнь и за свою человеческую личность, занявшие несколько месяцев, а потом еще и годы, здесь, хотя бы коротко, надо пересказать, потому что в судьбе этого одного человека отразилась частица истории нашего времени...

Нейрохирургическая операция на спинном мозге, больничные койки... И все без надежды на выздоровление. Такие же больные, лежавшие вместе с Демидовым, не двигались в течение десяти, пятнадцати, двадцати лет...

Единственный человек, который не терял надежды — или делал вид, что не теряет,— была Маша, его жена, тоже горный инженер. Они встретились еще на первом курсе. Юрий приехал из Норильска с большими деньгами, привык, как говорится, жить широко. Маша, дочь погибшего в войну офицера, жила скромно. Много ли могла зарабатывать мама, секретарша учреждения? Маша постепенно отучила его от постоянных вечеринок с приятелями, в которых у него никогда не было недостатка. Потом принялась за его успеваемость. Каких только преград не может преодолеть любовь! Поженились они на четвертом курсе...

Маша помещалась вместе с ним в мужских палатах и ухаживала за ним и его соседями днем и ночью. Раскладушку ей ставили подле его кровати.

Когда оба они рассказывали мне об этих испытаниях, я спросил у Юрия Васильевича: раскрылось ли что-то новое в личности жены?

— Для меня — нет,— совершенно определенно ответил он.— Знал, что Маша именно такая. Маша ответила на этот вопрос иначе:

— По сравнению с тем, каким он был на первом курсе, он предстал передо мной совершенно иным. Я долго находилась в больницах, видела, как некоторые совершенно опускают руки и ругаются, и с жизнью хотят расстаться...

— Я понял,—заметил Юрий Васильевич,—что можно управлять собой, не распускать себя... Случился такой момент, когда я едва не умер. Маша спасла меня, и вот после того я взялся за самого себя... Такой интересный момент,— вернулся он к тому, видимо, тяжкому воспоминанию.— После операции состояние было гадкое. Наверное, недельку-полторы я жил на морфии. Помню, мне ввели морфий раз, ввели морфий два. И потом я забылся. И вот такое состояние, что я здоров. Совершенно здоров. Что я могу встать и пойти...

— Это как бы сон?

— Да. Я пытался тогда вставать. А движение в тот момент, сразу после операции, было смерти подобно. И они там ночью — и Маша, и все,— меня держали. И удержали. И я проснулся в тот момент и понял, что буду жить...

После операции опять больничные койки и раскладушка для Маши, поездки в специальный санаторий в Саках. Через несколько месяцев оба они вернулись в Кировск, в свою квартиру, почти ни с чем. Если не считать проснувшейся в нем и никогда более не утихавшей жажды жизни.

Там, в Кировске, а вернее в поселке двадцать пятого километра, где когда-то жил и Пронченко, Демидов понял: встать на ноги ему поможет только его собственная воля, его терпение, его жажда жизни. Надо заставить себя, перешагнув через боль, делать то, что он еще способен делать сам: мыться, сидя в ванне и прогоняя Машу, стремившуюся ему помочь; передвигаться по квартире, держась за стены; готовить обед, стирать... И ежедневно вести физические упражнения, особенно для брюшного пресса, именно эта группа мышц сейчас испытывала главную нагрузку. Маша достала несложные снаряды для физических упражнений и развесила в квартире.

И попутно, на случай, если нельзя будет спускаться под землю, он принялся готовиться к сдаче экзаменов на экономический факультет своего же института, чтобы приобрести вторую профессию. Главная же его цель заключалась в том, чтобы остаться горняком. В это время к ним зашел Владимир. Васильевич Гущин, осмотрел гимнастические снаряды, поразился воле и настойчивости Демидова, мысленно склонил перед ним голову.

Они расположились в креслах и повели обычную в таких встречах, как будто ничем не примечательную, беседу о том, что делается на комбинате. И все же она, эта встреча, была полна особого значения для каждого из них. Демидов видел, что перед ним инженер высокой культуры, поднявшийся как человеческая личность на общей для страны волне. С новой неистребимой силой захотелось ему крепко встать на ноги и трудиться вместе с этим человеком, вместе с другими...

А Гущин, давно распознавший в Демидове ум, трудолюбие, инженерный талант, теперь видел в нем еще и одухотворенность, и страсть к жизни. Факел, пылавший в душе Демидова, не мог не пробудить у Гущина размышлений о том, что одной четкости и требовательности в отношениях с людьми мало. Кто они, его товарищи? Каков их внутренний мир, что таится в их душах до поры до времени?..

Гущин не знал тогда, что ему самому вскоре придется вот также заставить себя собрать все нравственные силы души, чтобы выстоять. И, кто скажет, не помогла ли ему в этом, после взрыва 1963 года, встреча с выздоравливающим Демидовым?

Укрощенная лавина

Конечно, в какой-то мере я искусственно выделяю “ниточку” деловых и человеческих отношений Демидова и Гущина. На комбинате, или, как теперь говорят, в объединении “Апатит”, трудится множество первоклассных и самоотверженных рабочих, техников, инженеров. И решается немало проблем. В том числе сложных проблем, связанных с обогащением руды. Большая заслуга в этом принадлежит директору объединения доктору технических наук Г. А. Голованову. Рассказ об административной и научной деятельности этого интереснейшего человека, несомненно, может составить основу большого самостоятельного очерка. Но кроме соображений о том, что обо всех важных проблемах в одном очерке не расскажешь, меня извиняет еще и то, что в жизни и деятельности Гущина и Демидова и в самом деле есть много событий, их связывающих. А проблемы добычи руды, о которых здесь идет речь,— важнейшие для объединения...

Демидову пришлось быть дома около трех лет. Восстановление здоровья шло чрезмерно медленно, и все же прогресс был налицо: сначала Юрий Васильевич ходил на костылях, потом с двумя палочками, потом с одной...

И вот именно Демидов, этот удивительный человек, в семидесятых годах решил, наконец, важнейшую для комбината проблему. Были расчеты, лабораторные работы, экспериментальные массовые взрывы, которые больше не выходили из-под контроля людей... Сложнейшую работу завершили не только без ущерба для выполнения плана. Решение проблемы дало экономию в три миллиона рублей и позволило увеличить выдачу руды...

В этот последний мой приезд в Кировск у Гущина было очень мало времени для разговоров со мной. Но все же, увлекшись темой беседы, он перешел от событий прошлого к делам настоящим и рассказал, что они нашли подходящий конвейер для первого промышленного эксперимента организации поточной добычи руды. Многолетние поиски стали реальностью лишь в конце девятой пятилетки.

— Первый эксперимент у нас прошел,— говорил Гущин.— Вот на Юкспорском руднике. Год шел.

— Год? Эксперимент с размахом!

— У нас миллионы тонн руды. Надо крупные эксперименты ставить, чтобы все-таки ошибок было меньше. Вы знаете, иногда можно недодумать, увлечься чем-то...

— Кто же был автором?

— Может быть, нескромно сказать, но это я был автором...— Гущин рассмеялся.— Одна из глав моей работы, докторской диссертации...

— Будущей?

— Нет, я защитил ее уже. Мы с вами давно не виделись...

Промышленный эксперимент!.. Предстояло выяснить, на что способен поточный способ. Главное заключалось в том, чтобы конвейер ни на минуту не останавливался. А если поезда не справятся с лавиной апатита из нутра горы Юкспор? На этот случай требовался “буфер” — промежуточное хранилище руды между непрерывно текущим каменным потоком и думкарами железнодорожных составов. В такой схеме Гущину виделся путь для выполнения возросших показателей десятой пятилетки-

Не будем приводить дополнительных технических подробностей, скажем только, что эксперимент прошел более удачно, чем рассчитывали. Его провели работники службы главного инженера комбината, начальник Юкспорского рудника Николай Егорович Гадалин, главный инженер рудника в то время Николай Иванович Дяченко, начальник участка Борис Михайлович Гладкий, инженер центральной лаборатории Юрий Александрович Епимахов и многие другие.

...Летом на комбинат приехал министр. Следовало “найти” дополнительный миллион тонн концентрата сверх плановых заданий. Такова была поправка партии к плану последнего года десятой пятилетки по апатиту. И хотя страна вышла на первое место в мире по производству минеральных удобрений, дальнейшая интенсификация сельского хозяйства настоятельно требовала форсирования добычи хибинского апатита.

Министр убедился, что полным ходом идут горно-подготовительные работы по освоению нового месторождения апатитовой руды — Коашвинского. И конечно, не последняя роль в получении лишнего миллиона предназначалась новой системе поточной добычи руды: готовился второй промышленный эксперимент еще больших масштабов, чем первый. Да, требуемый миллион “проходил”!..

Когда министр после изучения возможностей комбината вернулся в Кировск, на город налетел сумасшедший заряд снега. Летом-то! Будто природа предостерегала людей. Но давно уже прошло время грозных снежных лавин с горы Юкспор, теперь эта гора давала другую лавину — поток руды. Непогоду восприняли с юмором, хотя и непривычно было приезжему человеку пробиваться в дом сквозь снежные вихри летней пурги...

Борисов

Однажды приехал я в Магнитогорск за материалом для очерка о ремесленном училище. Две недели добросовестно знакомился с ребятами и мастерами и... ничего у меня не выходило. Биографии были интересными, я понимал, что о каждом из них можно написать книгу, и тем горше было сознание собственной беспомощности. Но, наверное, нужно было найти еще и “созвучный” себе характер, а такого не находилось. Все это я понял гораздо позднее. Тогда же мной овладело отчаяние, я ничего не мог с собой поделать и собрался уезжать в Москву.

Что называется, с горя, имея в кармане железнодорожный билет, решил посмотреть завод, похожий на Кузнецкий, в создании которого мне довелось принимать участие в тридцатых годах.

За проходной самыми заметными сооружениями были доменные печи, к ним легко было найти дорогу, их отовсюду было видно. Около домен, оплетенных могучими трубопроводами, в двухэтажном здании разыскал кабинет начальника цеха, спросил у секретарши, можно ли туда войти.

— Сегодня можно всем в любое время,— сказала она,— идите, у нас не докладывают.

Комната, в которую я попал, ничем не отличалась от цеховой конторки: побеленные стены, замызганные деревянные диванчики и стулья вдоль стен. Но письменный стол, за которым в глубине комнаты сидел начальник цеха, был особенный: весь завален по краям иностранной и русской технической литературой — книгами и журналами. Склонившись над журналом, сидел плотный крепкий человек в пиджаке поверх темного свитера. Подойдя ближе, я увидел, что он в сапогах. Он оторвался от чтения и, проведя широкой ладонью по лбу, взглянул на меня. Светлые его глаза были чуть затуманены, я понял, что мысль его все еще занята только что прочитанным. Интуиция подсказала, что так просто отсюда уходить нельзя, этот человек чем-то интересен.

Он указал мне на стул, и я опустился на него, боясь свалить груду книг, оказавшихся рядом со мной.

— Говорят, вы много времени проводите в цехе,— начал я выдумывать, потому что не знал, о чем с ним разговаривать, да и не имел ни малейшего представления о том, как плавят чугун, на Кузнецкстрое я был всего лишь радиотехником.— Разве у вас так сложно?

Он пристально оглядел меня: потеплевшее от смущения лицо мое, шляпу, которую я держал в руках, сверкающую кожанку. Потом отвернулся к окну, охватил лоб своей широкой ладонью и уставился на близкие доменные печи. Я ждал, что он, того гляди, попросит не мешать ему или просто выгонит из кабинета. Но он продолжал молчать и разглядывать печи.

— Наверное, таланта мало...—вдруг сказал он, тяжело вздохнув и поворачиваясь ко мне.

Он опять принялся в упор разглядывать меня.

“Эх, глупости я ему говорю,— думал я.— Вот так дядька! Сейчас поеду на вокзал продавать билет...”

Я попытался поддержать разговор, но отвечал он очень однообразно: “Да”, “Нет”, “Не знаю”... Понял, что перед ним человек, совершенно не сведущий в деле, которым он занят всю жизнь, и не желал со мной разговаривать.

— Можно ли посмотреть, как плавят чугун? — спросил я.

— Можно,— сказал он.— Разыщите на первой печи мастера Хабарова, он вам объяснит...— Он опять охватил ладонью лоб и посмотрел в окно. Я не уходил, ожидая, что он еще скажет. Такая у него, наверное, привычка отворачиваться от собеседника и созерцать свои печи. Ну и тип!

— Будьте осторожны,— сказал он, опять взглядывая на меня,— около печей большое железнодорожное движение.

— До свидания! — многообещающе сказал я и встал. Он с некоторым интересом посмотрел на меня.

— До свидания,— без малейшего энтузиазма сказал он.

Я ушел от него, даже забыв спросить, как подняться на печь. Пройдясь вдоль домен, увидел какую-то железную лесенку. Храбро забрался по ней, толкнул стальную дверцу и услышал отчаянный рев. Нагнулся, задержал дыхание и пробежал мимо ревущего агрегата. Позднее я узнал, что здесь ничто не угрожало человеку, струя раскаленного газа нагнеталась внутрь каупера, через который затем будет пущен для предварительного подогрева нужный доменной печи воздух.

Место, куда я попал, поразило меня. Позднее я узнал, что это был литейный двор около печи. Кровля над ним терялась в темноте как в готическом соборе. Горновые, для меня все на одно лицо, в грубых спецовках, приводили в порядок канаву для чугуна. В бронированном корпусе печи по окружности были вдвинуты, как жерла орудий, фурмы, через которые вдувался раскаленный воздух. Объяснил мне это один из горновых. Он же указал, как пройти на печь Хабарова.

Мастер печи Костя Хабаров оказался молодым человеком с резковатыми чертами худощавого лица, в короткой спецовочной куртке и притертой к голове кепке. Я сказал, что начальник цеха прислал меня ознакомиться с доменной плавкой. Костя принялся добросовестно объяснять мне устройство печи, воздухонагревателей — башен высотой в сорок пять метров...

В тот момент я — новичок на металлургическом заводе — не был подготовлен к подобным объяснениям. Лишь позднее, часто посещая доменные цехи заводов, я понял, как идет выплавка чугуна — исходного материала для последующего получения стали. Огромная шахта доменной печи, высотой в несколько десятков метров, заполнена подготовленной для плавки железной рудой, коксом и необходимыми добавками. Толщу плавильных материалов пронизывает нагнетаемый в нижнюю часть печи нагретый до тысячи с лишним градусов воздух. При таких температурах углерод кокса отнимает от руды кислород, как говорят, восстанавливает железо. Расплав насыщенного углеродом железа стекает на лещадь печи. Сложные, переплетающиеся между собой процессы движения газов вверх, а плавильных материалов — вниз, распределения в них газовых струй и многое другое можно проконтролировать с помощью десятков самопишущих приборов на щитах пирометрической — помещения, где находится мастер. Лишь непрерывная работа мысли человека, сопоставление в его уме показаний приборов могут дать косвенное представление о том, что делается в наглухо закрытом огромном агрегате.

Хотя в тот первый день знакомства с домной я и не мог детально понять процесс выплавки чугуна, но главное все же уловил: если мастер доменной печи не в состоянии сопоставлять показания приборов и делать выводы о ходе процессов в печи, он никогда не сможет грамотно вести плавку. Непрерывно думать над тем, что происходит в печи — вот главное качество человека около домны. Мастеру надо научиться аналитическому мышлению. Овладеть этой наукой далеко не просто.

“А какова роль Борисова? — спрашивал я себя, слушая объяснения Кости.— Видимо, и мысль начальника цеха также постоянно занята расшифровкой физико-химических процессов, происходящих уже не в одной, а во всех печах? Может быть, потому он так замкнут, немногословен, медлителен в разговоре?”

Это были всего лишь догадки, и тогда мне захотелось узнать о Борисове как можно больше, понять суть его человеческой личности.

— Как звать вашего начальника цеха?—спросил я для начала.

Костя посмотрел на меня долгим взглядом.

— Вы что же, не знаете Борисова? — спросил он с явным удивлением.—Александра Филипповича весь город знает...

— Какой-то странный ваш Борисов,— сказал я.—Что за человек, не пойму.

— О-о, Борисов! — Костя поднял палец.— Борисов! — воскликнул он и усмехнулся.— С ним никто сладить не может. Борисов! — Костя опять усмехнулся и покрутил головой.— А что-нибудь он вам сказал такое? — Костя заглядывал мне в лицо. Была в его взгляде усмешка и неглубоко упрятанная ирония. Я понял ее смысл, Костя предполагал, что мне досталось от начальника цеха.

— В том-то и дело, что ничего.

— Это еще хорошо,— сказал Костя.— Его никто не заставит разговаривать с человеком, когда он не захочет говорить. Раз не захотел разговаривать—все.

— С кем же это он у вас не хочет разговаривать?— спросил я.

— Так, а хотя бы и с директором... Не захочет и не будет говорить. Как-то на рапорте директор его спрашивает: “Почему ваши печи меньше чугуна дали?” А он встал, взялся за спинку стула, который впереди стоял, молчит и плечами пожимает. Директор его спрашивает:

“Не знаете?” А он ему: “Если бы знал, сказал бы...” И опять молчит. Директор говорит: “Прошу в другой раз знать...” А он: “В печь не влезешь...” Так ничего от него и не добились.

— Может, он и в самом деле не знал? — спросил я, все более и более убеждаясь, что уезжать мне нельзя.

— Борисов-то не знал? — Костя рассмеялся. Посерьезнев, сказал: — Борисов все знает.

— Ну так что: из упрямства?

— Нет,— Костя решительно мотнул головой.— Человек он не упрямый. Совсем он другой человек. А в чем дело, я пока и сам не пойму. Может, печи изучает и не хочет, чтобы ему мешали, может, еще что... Это же Борисов! — Он неожиданно взглянул на электрические часы над дверью и сказал: — Сейчас придет, мы по нему часы проверяем.

Костя сказал это так уверенно, что мне стало не по себе, опять мы с Борисовым повстречаемся, да еще сразу после моих глупых вопросов...

Дверь отворилась. Словно призрак, вызванный Костей, вошел Борисов в темном пальто и кепке, молча кивнул мастеру и, сунув руки за спину под расстегнутое пальто, остановился перед щитом с самописцами. Меня он будто и не замечал. Медленно пошел вдоль приборов, вглядываясь в их показания, и, не сказав ни слова, удалился.

Костя, также заложив руки за спину, прошелся вдоль щита, вглядываясь в приборы, наверное, стремясь понять, что остановило внимание Борисова.

Мастер вернулся к столу, за которым мы сидели, и сказал:

— Всегда одним маршрутом ходит...— и он стал называть номера печей, которые, одну за другой, осматривал Борисов.— Самый короткий путь,—добавил Костя,— так можно быстрее обойти все печи.

— Почему же он не посоветовал вам, как лучше вести плавку? — спросил я, негодуя на Борисова за его молчаливость.

— Наверное, хочет, чтобы мы сами разбирались в показаниях приборов. Он ничего зря не делает, это все мы — мастера и горновые заметили.

— Странный все-таки начальник цеха...

— Да, не такой, как многие... Один раз, знаете, что было...— Костя рассмеялся.—Звонит ему в кабинет телефонистка и говорит: “Дома у вас, Александр Филиппович, непорядок Бабушка какая-то из вашей квартиры позвонила к нам на станцию, говорит, воры ломятся, а дома никого, кроме нее, нет. Просила вас разыскать, сказать вам..” Борисов никому ничего не сказал, сел в машину, один поехал к своему дому. Ночь, темно. Так один и поехал... А жил он в коттедже. В тридцатых годах во время строительства завода эти коттеджи построили для американских инженеров. Вокруг дома — садик. Слышит сзади дома удары в дверь, которая давно заколочена: “Бух! Бух!”...

Костя рассказывал, время от времени поглядывая на приборы. А я слушал его, не веря в свою удачу: наконец-то нашел такого человека, который мне нужен. “Но почему именно такого?..” — спрашивал я себя. И ответил сам себе так: несомненно сильный целеустремленный характер, цельная человеческая натура. Я еще не знаю его как следует, не понимаю, чего он ищет в жизни, но именно в том, что надо узнать и понять, чем живет этот человек, заключалось для меня самое привлекательное. Мне показалось в тот момент, что Борисов ищет пути воспитания своих доменщиков, что, видимо, эти пути необычны, непросто самому Борисову даются, и что тем более непросто понять их и мне.

Худощавое лицо Кости раскраснелось, глаза светились оживлением и теплотой. И Костя тоже не все понимает в этом человеке, как бы внутренним зрением вглядывается в него и все же за что-то его любит.

Дальнейшие события в садике у коттеджа я перескажу своими словами.

Борисов отправился к заколоченной двери и увидел там странную картину. Какой-то крупный человек, держа над головой полено, дубасил им в дверь. Борисов подошел к незваному гостю и, взяв его за шиворот, повернул к себе. Перед ним, нетвердо держась на ногах, стоял горновой, назовем его Чернышков.

— Что вы здесь делаете? — спросил Борисов и отпустил ворот гостя.

— Здравствуйте, Александр Филиппович...—ответил Чернышков, отбрасывая полено.

Борисов некоторое время по своей привычке молча смотрел на Чернышкова и, наконец, ответил:

— Здравствуйте.

— Я, Александр Филиппович, в гости к вам...— сказал Чернышков с подкупающей непосредственностью.

— Вот как,— сказал Борисов, наверное, не ожидая такого поворота поначалу драматических событий.

— Поспорили мы с ребятами,— продолжал Чернышков.— Они говорят: побоишься ты до самого до начальника цеха в гости пойти, а я говорю: не побоюсь. Что мне Борисов! Подумаешь, Борисов! Если хотите знать” я этого Борисова...—Чернышков поперхнулся.—А что, Александр Филиппович, разве нельзя к вам в гости прийти?

— Можно,— ответил немногословный Борисов.

— Вот я...—Чернышков покачнулся,—вот я, правильно, выпил самую малость и пошел...

Борисов отвел гостя на скамеечку в саду, сели они рядом. Хозяин дома объяснил, что вход давным-давно с обратной стороны и что в гости в другой раз пусть Чернышков приходит трезвым. На том и расстались...

Утром я побежал в ремесленное училище, выпросил на время сапоги, телогрейку, купил кепку, выхлопотал в управлении завода пропуск на месяц и снова отправился к Хабарову. В потоке рабочих никто теперь не обращал на меня внимания, я наслаждался ощущением того, что ничем не выделялся среди них. Важно для человека в огромном коллективе быть как все, для начала — хотя бы внешне.

Костя Хабаров встретил меня одобрительной улыбкой.

— Будете у нас работать? — полушутя, полусерьезно спросил он.

— Разве я смогу что-то у вас делать?

— Идите на литейный двор, берите метлу, там как раз между выдачами чугуна уборка.

После того как литейный двор был приведен в порядок, я вразвалочку зашагал в пирометрическую к Хабарову.

— Идемте, печь покажу,— сказал Костя.— На самый верх полезете?

— Полезу,— сказал я, ощущая неприятный холодок в груди.

Мы дошли до узкой лесенки, казалось, ведущей в самое небо с “прозрачными”, сваренными из стальных прутков ступеньками. Сквозь них под ногами была видна пропасть на всю ее глубину. Лезли долго. Над собой я видел рабочие ботинки Кости и старался не отставать от него. Вылезли на площадку, чем-то напоминавшую капитанский мостик корабля. По четырем углам стояли, упираясь в небо, высокие колонки предохранительных клапанов. Прежде чем влезть на площадку. Костя посмотрел, куда относит ветром струйки газа, и осторожно зашел с наветренной стороны. Позвал туда и меня.

— Ремонтники здесь в масках работают,— сказал он.

“Куда же ты меня заволок? — подумал я.— Борисов бы тебе всыпал...” И все же я был рад, что Костя решил показать мне завод сверху.

Стараясь не попадать под струйки газа, я огляделся. Небо неслось на нас во всю свою ширь. Казалось, что движутся не облака, а летит в пространство площадка, на которой мы стоим. Завод внизу смотрелся как с самолета, в плане. Как бы вычерченные тушью, тянулись линии путей. Никли к земле дымки паровозов, прямоугольниками кровель располагались здания цехов...

Я отправился на литейный двор, надо было подтаскивать к “пушке” глину и заряжать ею механизм, как бы выстреливающий глиняный стержень в летку, закрывая ее после выпуска чугуна.

На литейном дворе появился плотный, плечистый Борисов в своем темном пальто, сапогах и видавшей виды кепке. Он прошел к фурмам, заглянул в глазок, остановился, окинул взглядом литейный двор. Сделал вид, что не замечает меня, и отправился на соседнюю печь. “Можешь не замечать меня сколько тебе угодно,— говорил я себе,— но мы с тобой еще встретимся...” Я дога

ключенный телефон. В чем же дело, почему он выключает телефон? Хочет приучить мастеров к самостоятельности? Надо разобраться в этом подробнее, но ясно, что только время поможет докопаться до истины.

Костя шагал вдоль щита с приборами “по новому заходу”. Так он делал в исключительных случаях, когда что-то не ладилось. Он ни разу не обернулся ко мне, не произнес ни одного слова, будто меня и не было в комнате. Лицо его стало застывшим, неподвижным, кулаки опущенных рук сжались, и весь он как-то подобрался, напрягся и ни на секунду не отрывал взгляда от приборов. Быстро подошел к телефону, вызвал воздуходувку — огромную фабрику воздуха — попросил изменить давление дутья, затем соединился с машинистом вагон-весов, который отмеривал дозы кокса и других материалов и загружал их в скип для подъема к жерлу печи. Отдал кому-то по телефону еще несколько распоряжений и только тогда вспомнил о моем существовании.

— Вот вам в натуре “зависание”,— сказал он, слабо улыбаясь.— Идите, взгляните на приборы. Все как я вам рассказывал. Бывает же такое!..

Резко, частыми требовательными звонками затрезвонил телефон. Костя снял трубку и вдруг встал, вытянулся, как солдат, разговаривая по телефону с генералом.

— Да, Александр Филиппович, началось зависание шихты,— сказал Костя.— Что сделал? — и Костя стал перечислять те свои распоряжения, которые только что отдавал по телефону и которые все вместе преследовали цель выровнять режим работы печи. Окончив свой доклад, Костя сел на скамью за круглый металлический стол и взглянул на меня не отрешенным от житейских мелочей взглядом, а внимательно и немного насмешливо.

Я осмелел:

— Как же вы мне говорили, что у Борисова всегда телефон по ночам выключен? А вот же он сам позвонил. Как же так?

— Черт его знает,— сказал Костя,— вдруг сам позвонил, когда с печью неладное. Возьмите сейчас трубку, попросите телефонистку соединить с Борисовым, что она вам скажет?

— Я сегодня уже пробовал, сказала) что телефон

неисправен.

— Вот вам Борисов! Да вдруг взял сам позвонил.

Именно, когда зависание...

— Не спал он, что ли, дожидался, когда шихта “зависнет”?

— Значит, знал, что осложнение будет. Он и на другие печи иногда ночью звонит, мы же рассказываем друг другу, сами удивляемся.

IV

Остаток ночи прошел спокойно. Утром перед началом первой смены Костя сунул под мышку плавильный журнал и отправился в диспетчерскую на рапорт. И я вместе с ним.

Вошел Борисов, на ходу снимая пальто все в блестках выделяющегося из жидкого чугуна на литейных дворах графита. Сгреб его в охапку, прошел в глубину комнаты и сунул на свободный стул. Разговоры стихли. Борисов сел за стол, потер ладонью лоб и неожиданно повернулся к Чернышкову — тому самому, о котором Костя рассказывал мне — приходил в гости к Борисову. Мастер вольготно расположился у стены, скрывшись за спинами впередисидящих. Борисов, наверное, приметил его еще тогда, когда входил в зал.

— Почему ваша печь вчера выдала чугуна меньше? — спросил начальник цеха.

Чернышков некоторое время сидел в той же свободной позе, почти лежа на стуле, все еще не веря, что Борисов отыскал его среди сидящих в зале и обращается именно к нему.

Наконец Чернышков встал, пожал округлыми сильными плечами. Пауза была довольно долгой.

— Не знаете? — спросил Борисов.

Я вспомнил рассказ Кости о том, как вел себя сам Борисов на рапорте у директора, и подумал, что, пожалуй, сейчас возникла ситуация внешне весьма схожая.

Чернышков вновь пожал сильными плечами и пробормотал:

— А кто его знает...

Борисов в упор смотрел на мастера и потому тот не мог опуститься на свое место.

— Не знаю,— решительно сказал Чернышков, полагая, видимо, что столь определенный ответ избавляет его от дальнейших неприятностей. Он собрался было сесть, но Борисов спросил его, в какой последовательности загружались в печь кокс и другие материалы. Ответ Чернышкова показался Борисову недостаточным.

— Прошу точнее,—сказал Борисов,—у вас с собой плавильный журнал, посмотрите, что вы там записывали.

Чернышков раскрыл журнал, долго копался в нем, пыхтел, краснел, пот бисерными каплями выступил на выпуклом его лбу. Наконец он нашел нужные данные. Последовал новый вопрос Борисова о режиме работы печи. Чернышкову опять пришлось сверяться с плавильным журналом.

Выслушав все ответы, Борисов спросил:

— А отчего же печь меньше чугуна дала, так и не знаете?

Чернышков отрицательно помотал головой.

— Не знаю...— сказал он и, встрепенувшись, искренне спросил: — А вы знаете, Александр Филиппович? Борисов пожал плечами совершенно так же, как Чернышков, сказал:

— Откуда мне знать? Вы у печи всю смену провели. И вдруг я понял, что происходит на моих глазах: вопросы Борисова, все его поведение направлены к тому, чтобы пробудить мысль этого человека. Борисову надо, чтобы Чернышков начал думать. Думать над тем, что происходит в печи. Вот в чем дело, вот какова идея Борисова: заставить человека думать, а не просто быть придатком печи! Может быть, есть у него и другие идеи, но эта совершенно очевидна: человек должен сознательно относиться к своей работе. Чернышков с интересом ждет от Борисова ответа, которого сам дать не может. Это уже начало размышлений о доменной плавке. А ведь, как рассказал мне Костя, Чернышков лишь недавно стал мастером, был переведен на эту должность из рабочих — горновых. Что делать, грамотных мастеров тогда взять было неоткуда.

— Завтра на рапорте вы мне объясните, в чем дело,— неумолимо сказал Борисов.— Прочтите...— и он стал называть книги и номера страниц. Между прочим, был среди этой литературы и учебник по химии для средней школы.

Чернышков опустился на свое место, рукавом вытер пот с лица и с шумом выдохнул воздух:

— У-ух!..

В комнате раздался смешок, мастера, улыбаясь, поглядывали то на Чернышкова, то на Борисова, невозмутимо сидящего за столом.

— Нам надо еще кое в чем разобраться...—сказал Борисов, как бы разговаривая сам с собой.

Кто-то постарался поглубже вдавиться в стул, кто-то вобрал голову в плечи, спрятался за соседей.

— Товарищ Хабаров...— позвал Борисов. Костя встал. Лицо его стало жестковатым, глаза остро поблескивали.

— Вы можете объяснить, что происходило вчера днем с вашей печью? Перед ночным зависанием.

— Могу,— с готовностью сказал Костя.— Прозевал. И Хабаров заговорил о том, что показывали приборы за несколько часов до “зависания”. Он успел просмотреть плавильный журнал, продумать свою ошибку, пришел сюда с готовым анализом.

Борисов слушал внимательно, ни разу не перебил Костю.

— Все это совершенно правильно,— сказал он, когда Костя кончил.— Лучше позднее понять, чем совсем не думать...

Чернышков громко, на весь зал, икнул, наверное от переживаний. Среди доменщиков послышалось движение.

— Да, прозевал,— сказал Костя и энергично кивнул.— Поздно начал принимать меры. Сейчас печь идет ровно.

Косте я потом сказал:

— Борисов возится с вами, как с малыми детьми. Я был на рапорте, наблюдал...

— А знаете, что он спросил у меня на выпускных экзаменах на курсах мастеров? — Костя смотрел на меня с какой-то особенной радостной улыбкой.— Думаете, стал гонять по химии или физике? Ничего подобного. Написал мне фразу и сказал: “Разберите по частям речи...” Вот какой у нас Борисов! Хочет, чтобы мы были грамотными людьми...

Деньги у меня подошли к концу, надо было уезжать в Москву. Накануне отъезда, увидев Борисова на литейном дворе, я попросил его о встрече.

— Пожалуйста,— сказал он и, помедлив, добавил: — Только приготовьте вопросы.

Я отлично понимал, почему он это сказал. Весь вечер в номере гостиницы я готовил вопросы, которые помогли бы разговорить его. Утром сменил заводскую одежду на свое пальто и шляпу и появился у Борисова в таком же виде, в каком когда-то знакомился с ним.

— Задавайте вопросы,—сказал Борисов, как бы продолжая вчерашний разговор. Я начал хитрить:

— Многое понял теперь, но в одном никак не могу разобраться...

Я взглянул на Борисова. Он позабыл о своих печах за окном и смотрел на меня, ждал.

А я потер лоб рукой и, неожиданно для самого себя, посмотрел на печи, как делал он. Лицо его чуть-чуть потеплело, он догадался, что я копирую его самого, и пытался по моему поведению понять, делаю ли я это нарочно или невольно поступаю, как он.

— Никак не могу понять,— хитрил я, совершенно не обращая внимания на Борисова,— какие отношения складываются между вами и вашими подчиненными.

Борисов быстро сказал:

— Отношения ответственности.

— Ответственности? — Я задумался и вновь посмотрел на печи за окном. Молчал довольно долго.

— Ответственности? — повторил я в раздумье, совсем не наигранном.— Нет, это сказано неточно.— Я в упор посмотрел на собеседника.— Нет, это не отношения ответственности,— вернее не только ответственности. Есть что-то еще более сложное, а что, я никак не могу понять. Потому-то и пришел к вам.

— Что вы понимаете под словами “отношения ответственности”? — спросил Борисов.

— Наверное, это такие отношения...— начал я,— наверное, когда с человека можно потребовать выполнения порученного ему дела...

— И наказать его?—спросил Борисов.

— Если того заслуживает, то и наказать.

— Ив тюрьму посадить? — со скрытой запальчивостью спросил Борисов.

— Если виноват в служебном преступлении...

— Вот это неправильно,— воскликнул Борисов и резко придвинулся к столу.

Все! Теперь-то он не прекратит разговора на полуслове, что-то такое задел я для него важное. И меня его ответы заставляют как-то иначе взглянуть на то, что я узнал в цехе. Теперь надо думать над каждым словом Борисова и над каждым своим вопросом и если возражать ему, то взвешивая каждое слово. Иначе разговора с ним вести нельзя. Ведь это же Борисов!

— По-моему, я сказал прописную истину,— заметил я.— Почему вы так взволнованы?

— Да, так у нас многие судят, иногда пишут в газетах. Но такая постановка вопроса все-таки неправильна.

— Но почему? — воскликнул я.— Почему же? Борисов, глядя на меня, спокойно заговорил:

— Посудите сами, если мастер — человек честный и у него на печи случилась авария, даже значительная, разве потому, что он хотел добиться аварии? Нет. Он просто чего-то не знал. Зачем же здесь наказывать? Надо учить, а не наказывать. Вот этой простой истины не хотят понимать.— Борисов опять разволновался, заговорил с напором, словно спорил со мной.— Ответственный человек — это прежде всего научившийся выполнять серьезную работу, понимающий, что он делает, что надо делать и чего делать нельзя. Это человек, научившийся думать. Думать!.. Почему у нас часто начальник ругает

подчиненного? — неожиданно спросил Борисов.

— Наверное, потому,— сказал я неуверенно,— что начальник в первую очередь отвечает за дело.

— Нет! Начальник ругает потому, что он ждал от подчиненного поступка умного и правильного, а подчиненный поступил совсем не так, как того хотелось начальнику. Но за что же здесь ругать? Учить надо, а не ругать.

— Но ведь и подчиненный может научить начальника?

— Да, может,—сказал Борисов.—Мастер находится у печи каждый день по восемь часов, он знает свою печь лучше инженера. Конечно, если у мастера есть опыт и образование. Этого пока нет у Чернышкова, но будет...

— Вы сказали “если мастер человек честный...” Ну а если он нечестный? Как тогда быть? Тоже наказывать нельзя?

Борисов помрачнел, охватил лоб рукой и впервые за все время нашего разговора вспомнил свою привычку и, отвернувшись, уставился на печи за окном.

Повернулся ко мне, пробурчал:

— Я таких в цехе не держу...

Заявление в борисовском стиле! Но мне все же показалось, что он ушел в сторону от моего вопроса и не сумел найти ответа, который убеждал бы самого. Мне стало ясно, что больше, по крайней мере сегодня, от Борисова ждать откровений не придется, будут одни “Да”, “Нет”, “Не знаю”. Может быть, не стоило задавать ему этого вопроса? Стоило! Пусть подумает, не может быть, чтобы я никогда больше не встретился с ним.

Уходя от Борисова, я был охвачен радостным чувством: вот наконец-то разговорился этот молчаливый и с виду замкнутый человек.

Каким же оказался впоследствии итог деятельности Борисова и его учеников-доменщиков (иначе и не скажешь!) на Магнитогорском комбинате? Ряду из них, в том числе и Борисову, была присуждена Государственная премия за интенсификацию процесса выплавки чугуна.

Магнитогорский чугун по сравнимым трудовым затратам оказался самым дешевым в мире.

...Приехал я на Магнитку лишь через несколько лет. После смерти Григория Ивановича Носова, прежнего директора, на эту должность был назначен Борисов. Я вез ему свою рукопись, хотел уговорить его прочесть, сказать свое мнение.

Седьмого ноября — я приехал как раз под праздник — пошел к Хабарову. Костя встретил меня как старого знакомого. Веселились мы до середины ночи, кое-кто из гостей, и я в том числе, остались ночевать. Улеглись на полу, на ковре. Утром потащили ковер на двор вытряхивать. Климат на Урале суровее московского, лежал во дворе снег, морозило. Из соседнего подъезда в легком пальто нараспашку, без кепки вышел Чернышков, проветриться после шумно проведенной ночи.

Костя наклонился ко мне, негромко сказал:

— Помните его? А ведь заставил Борисов его учиться, думать над ходом плавки. Чернышков из творческой командировки только что вернулся, был в Грузии и в Донбассе.— Костя посмеивался, поглядывая на здоровяка Чернышкова.— Перед отъездом Борисов его вызвал в свой директорский кабинет, сказал: “Чтоб по ресторанам ни-ни”, Чернышков говорит: “Как можно, Александр Филиппович, в творческой командировке по ресторанам?” Он действительно там только раз в ресторане был и то, чтобы доказать свою стойкость друзьям-грузинам... Вот вам и Чернышков!

V

Вопреки предсказаниям Кости, Борисов принял меня. Назначил на четыре. Я пришел без десяти минут четыре.

-Секретарь сказала, что у него совещание и что придется подождать. Три минуты пятого дверь директорского кабинета распахнулась и в приемную вышло человек десять.

Борисов крепко пожал мне руку и добродушно рассмеялся. Выслушал мою просьбу, помолчал, сказал:

— Хорошо, прочту. Недели через две позвоните, раньше не могу, вы, наверное, слышали, срочная работа...

Две недели я ходил на завод на печь Хабарова. Костя учился на втором курсе вечернего института, времени у него было мало, он похудел, стал сдержаннее, серьезнее. Рассказал мне несколько новых историй о Борисове. По старой памяти директор не раз заглядывал в доменный цех, обходил печи, вглядывался в показания приборов. Говорят, много дней провел в прокатном, новом для него цехе. Придет к рабочему у нагревательной печи, примется расспрашивать, как идет подготовка металла к прокату. Подготовка производства — вот чем всегда интересовался Борисов. Ведь так было и в доменном...

Через две недели я пришел к Борисову. На столе его лежала моя рукопись. Он сказал:

— Ваш герой бросает печи на произвол судьбы, даже телефон по ночам выключает. Печь стоит...—и он назвал цифру в несколько десятков миллионов рублей.— Такой агрегат руководителю цеха нельзя оставлять без присмотра. Это нереально.

— Но будем говорить прямо,— сказал я, негодуя в душе,—я писал своего героя с вас, вы же не могли этого не понять. А вы свой телефон по ночам выключали, я сам в этом убедился.

— Да, вы кое-что знаете,— сказал Борисов.— Кое-что, но не все...

Он стал объяснять, что печь идет к расстройству в результате неправильных действий мастера в течение нескольких часов. Опытный инженер может сказать по номограммам, на которых записаны показания приборов, когда примерно произойдет расстройство хода печи. Не всякий мастер это поймет, а инженер может предвидеть неприятное событие. Борисову приходилось следить за всеми печами. Если предполагалось незначительное расстройство хода печи, он выключал телефон. Когда же могла быть серьезная авария, вовремя останавливал руку мастера и брал управление плавкой на себя.

— Они...— Борисов повел рукой в сторону завода, раскинувшегося за большим окном,—они ничего не знали о моем контроле, другого пути научить мастеров самостоятельной работе я не видел. И сейчас они ничего не знают...

Какую же хлопотную жизнь в течение многих лет вел этот человек! Изо дня в день следить за шестью колоссальными печами и изо дня в день помогать множеству людей обрести самостоятельность, принимать на себя упреки, учить, воспитывать...

Была не была, задам-ка я ему вопрос, после которого он может прекратить разговор со мной, как сделал это с тремя корреспондентами трех центральных газет, когда они попытались объяснять ему, что и как он должен делать на заводе.

— Александр Филиппович,— сказал я, постаравшись принять наивнейший вид,— когда-то вы мне сказали, что наказывать нельзя, надо только учить и что нечестных вы в цехе не держите... А как вы считаете теперь, став директором завода: надо наказывать или не надо?

Пока я выкладывал свой вопрос, Борисов мрачнел все больше и больше. Пятнистый, не очень яркий румянец проступил на его щеках. Он тяжело завозился в своем кресле и повернулся к окну. “Знаю я все эти твои штуки,—думал я,—меня уж ничем не сбить с толку, я могу и подождать, торопиться мне некуда...”

Вдруг Борисов повернулся ко мне, рассмеялся, краснея еще больше, и простецки сказал:

— А теперь я считаю, что надо наказывать... Но все-таки прежде всего надо учить людей. Прежде всего учить! Ведь и руководитель при этом тоже учится,— повторил он свою мысль.

Слушал я эти объяснения Борисова, поднявшегося на новую ступень хозяйственного руководства, и понимал, что теперь, в масштабах завода, методы воспитания людей, которыми он пользовался в цехе, приходится ему усложнять, хотя главное в его системе — учить людей! — остается незыблемым.

Борисов заговорил о том, что институты нередко выпускают инженеров, не умеющих организовать свои отношения с другими работниками завода, что необходимо учить студентов тому, как обращаться с подчиненными, как воспитывать в них чувство ответственности, как разговаривать с людьми, чего опасаться и как вести себя... Я спросил: не читал ли он работ Антона Семеновича Макаренко. Оказалось, что он изучал его труды.

...С Хабаровым мы увиделись тоже лишь через несколько лет. Он и его товарищи были в Москве проездом и зашли ко мне. Они направлялись в Индию на металлургический комбинат в Бхилаи, построенный при участии Советского Союза — помогать индийским металлургам. К этому времени Борисова перевели в Москву. Перед отъездом в Индию магнитогорцы побывали в гостях у Борисова. Встретил он их как старых друзей.

А спустя какое-то время на одном из металлургических заводов мне показали формальную отписку, полученную из Москвы за подписью Борисова. Протягивая мне этот документ, директор завода, молодой, энергичный человек, сказал: “Вот вам ваш Борисов, полюбуйтесь...”

Неприятно мне стало на душе и почему-то обидно. Я попросил снять копию, приехал в Москву и, набравшись храбрости, отправился в Госплан, где тогда работал Борисов. По старой памяти Борисов быстро принял меня.

Только перешагнув порог кабинета и увидев улыбающегося Борисова, я вдруг осознал всю несуразность того, что собираюсь делать. Явиться к крупному руководителю промышленности, каким стал Борисов, с упреками в невнимательности, в том, что, видимо, машинально подписал кем-то неудачно составленный текст письма — поступок более чем наивный. Ничего изменить было нельзя, я закрыл за собой дверь и подошел к Борисову.

— Не могу понять, как вы могли подписать письмо...—сказал я и назвал завод, на котором только что был.

Борисов, деловой человек, спокойно спросил:

— Копия письма с вами?

Я протянул ему злополучную бумажку. Борисов принялся внимательно читать копию собственного письма, потом вернул ее мне, охватил лоб ладонью и, отвернувшись, уставился в широкое и высокое окно своего кабинета. Но за окном не было доменных печей, там виднелся какой-то пыльный двор. Буроватый румянец стал проступать на лицо моего собеседника. “Ну вот, думал я, вот и все...”

Борисов неожиданно повернулся, взглянул на меня и просто и по-хорошему рассмеялся.

— Значит, начал “обкатываться”...— сказал он уже серьезным тоном.

В этом восклицании было и сознание собственной оплошности, и какое-то одобрение моего рискованного поступка, и внутренняя сила спокойного, уверенного в себе человека. И мне стало сразу хорошо, Борисов оставался прежним Борисовым.

Я порвал бумажку, извинился за вторжение и, уйдя от него, может быть, впервые по-настоящему начал вдумываться во все то, что мне удалось узнать на Магнитке. Особенности характера Борисова, сбивавшие с толку плохо знавших его людей—лишь внешнее проявление его личности.

В конце концов все, что я узнал о Борисове, все, что увидел и передумал около доменных печей, что понял во время встреч с ним и Костей Хабаровым, каким-то сложным образом соединилось в моем сознании в единое целое и наступило прозрение. Случай когда-то свел меня с одним из тех, кто, придя в промышленность в знаменитые своими темпами тридцатые годы и создавая советскую металлургию, искали новый, собственный стиль руководства.

В сущности, то, что делал Борисов, сводилось к одному: возбудить требование коллектива к личности. Эта идея, несомненно почерпнутая у Горького и в теоретических работах Макаренко (“Как можно больше требования к человеку и как можно больше уважения к нему...”), имела не только узкоутилитарное, но и социальное значение: общественно ценным и общественно активным человеком может и обязан быть каждый. В этом стремлении Борисова особенно проявились его гражданственность, его партийность. По крайней мере, так я понял.

VI

Осенью 1970 года редакция одной газеты попросила меня взять интервью у Борисова, ставшего к тому времени первым заместителем министра черной металлургии. Как всегда, новая встреча с Борисовым имела для меня важное значение: всякий раз хотелось узнать, каким же стал этот человек в своем новом качестве.

Наконец, встреча состоялась. Едва открыв массивную дверь кабинета, я увидел его. Грузный, спокойный, исполненный легко угадываемой внутренней силы.

— Задавайте вопросы,— сказал он, устало улыбаясь прищуренными глазами и откидываясь на спинку кресла.

“Ах, вот что,—подумалось мне,—с тобой будет так же трудно, как и тогда...” Уж очень хорошо мне было знакомо и это “задавайте вопросы”, и его улыбка, которая через минуту могла обернуться холодной замкнутостыо, едва он решал, что вопросы собеседника праздны или невежественны.

Я сидел перед ним и все никак не мог привыкнуть к усталому взгляду Борисова. Что удивительного, утешал я себя, прошло столько времени. У него сложная, нелегкая жизнь. Вот за работу на Магнитке ему присвоено звание Героя Социалистического Труда. После Магнитки — работа заместителем министра, потом — в Госплане, руководство Челябинским совнархозом, и опять Москва — первый заместитель министра черной металлургии. Жизнь для него—это постоянная трудная работа.

— Задавайте вопросы,— все еще улыбаясь, повторил Борисов.

— Насколько мы ушли вперед? Как измерить наше

движение в масштабах мировой металлургии к семидесятому году?

— Второе место после Америки, как известно,— ответил Борисов. Улыбка исчезла с его лица, в нем появилась прежняя борисовская сила, и голос стал тверже.

— Вы еще раз были в Америке?

Мне все хотелось повернуть разговор ближе к делам самого Борисова, теперешним его планам.

Борисов, видимо, догадываясь о моих намерениях, глянул на меня чуть-чуть отчужденно и все же ответил:

— Был. Производительность наших доменных печей выше американских. И недалеко то время, когда мы обгоним США по объему производства металла...

Здесь необходимо ненадолго отвлечься от интервью с Борисовым и сказать, что уже через несколько лет Советский Союз по объему производства стали вышел на первое место в мире. Об этом сообщил в докладе на XXV съезде партии товарищ Л. И. Брежнев.

— Есть еще одна страна,— продолжал Борисов,— которой мы не можем не интересоваться: Япония. Страна, в которой нет ни угля, ни железа,— Борисов слегка усмехнулся,—наступает на пятки ФРГ. Как это могло случиться? Японцы скупают патенты и не теряют времени на изобретение изобретенного...

Я задал ему еще несколько вопросов о перспективах нашей металлургии, а потом спросил, стал ли Хабаров доменщиком с большим техническим кругозором? Я знал, что Костя не смог окончить вечерний институт и стать инженером, помешала напряженная работа, переутомление, а перейти на дневной он не имел возможности.

Борисов помолчал, обдумывая вопрос.

— Вы знаете, что Хабаров сейчас — обер-мастер доменного цеха Магнитогорского комбината? — в свою очередь спросил он.— Ездил в Индию на Бхилайский завод... Быть обер-мастером крупнейшего доменного цеха — это много.

— Вообще, что создает широко мыслящих инженеров? — спросил я.—Институты? Или уже позднее, на производстве, влияние ярких эрудированных специалистов?

Он помолчал и ответил по-своему, по-борисовски:

— Спрос! Спрос всегда рождает предложение. Будет спрос — будут и талантливые специалисты.

— Лично вы создаете такой “спрос”?

— Его создает жизнь.

Борисов заговорил о новой технике, о том, как важно совершенствовать организацию производства, особенно сейчас...

Да, “спрос” есть. Все, что я услышал, было интересно, важно, как бы подводило итог тому, что я видел когда-то на Магнитке. Но мне хотелось узнать больше, ведь я пришел к нему не только для официальной беседы. Я спросил: каковы его личные планы?

Борисов насупился и, глянув на меня в упор, спросил:

— Цель вопроса?

— Хотел бы узнать лично о вашей работе...— пробормотал я.

— Разговор не состоится,— сказал он тем тоном, каким говорил когда-то во время нашей первой встречи.

Я понял, что больше от него не добьешься ни слова, и, уходя, испытывал досаду, как случалось не раз. Борисов не любит рассказывать о себе, о своих заслугах, о своих планах. Предельно скромный человек. Но потом, вспоминая встречу и все, что было прежде, подумал, что разговор с этим “трудным” человеком все-таки состоялся. И мне еще подумалось: что, если поездить по заводам, присмотреться к тому “спросу”, который рождает “предложение”, и еще раз встретиться с Борисовым?.. Разговор с ним тогда будет особенно интересным. Но времени у меня не было, поездка на заводы — дело будущего, решил я.

Это “будущее” неожиданно для меня наступило в середине 70-х годов. Я узнал, что Костя Хабаров приехал в отпуск после третьего своего пребывания в Индии и скоро должен возвращаться обратно на индийский завод. Надо было обязательно поехать к нему.

Костя встретил меня на вокзале Магнитогорска. Мы не виделись много лет, обнялись и расцеловались. Передо мной был крепкий коренастый человек с резко высеченными чертами лица, несколько погрузневший, но полный сил.

Изменился и город. В то время когда я был здесь и ходил в гости к Хабарову, многие улицы имели лишь одну сторону из красивых многоэтажных зданий, на второй, лишенной домов, прямо от проезжей части начиналась степь, простиравшаяся до горизонта. Теперь на Костиной “Волге” мы проезжали по широким шумным проспектам с зеркальными витринами магазинов, мимо учебных заведений, кинотеатров...

Я вновь несколько забегу вперед. Вместе с городом в наши дни вырос и Магнитогорский металлургический комбинат—знамя советской металлургии. В период работы XXV съезда партии пять современных сталеплавильных агрегатов Магнитки — так называемые двухванные печи—выплавляли третью часть всей стали, выдаваемой 35 печами. Один из таких двухванных агрегатов в 1975 году дал рекордное производство — полтора миллиона девяносто тысяч тонн стали. Столько же металла производила вся Магнитка в довоенном, 1940 году.

Когда директор современной Магнитки Д. П. Галкин назвал в своем выступлении с трибуны XXV съезда партии эти цифры, зал встретил их аплодисментами.

— Партия приняла курс на реконструкцию действующего производства на базе научно-технических достижений. ЦК КПСС поддержал предложение, а правительство приняло постановление,— сообщил далее в своей речи на съезде Д. П. Галкин,— о коренной реконструкции Магнитогорского металлургического комбината и улучшении бытовых условий трудящихся... Ввод основных объектов на комбинате начнется лишь в 11-й пятилетке, но мы не намерены сидеть сложа руки,— говорил далее директор Магнитки.— Коллектив комбината наращивает выпуск металла уже сейчас за счет интенсификации технологических процессов, реконструкции и модернизации действующих агрегатов, повышения производительности труда. Огромная созидательная работа, ведущаяся сейчас на Магнитке,— это героическая эпопея, о которой, несомненно, будут написаны и повести, и романы...

Но вернемся к моим героям, о которых повествует этот очерк. Вот что рассказал мне Константин Филиппович Хабаров, когда я приехал к нему в Магнитогорск, едва он вернулся из Индии.

В первый раз Хабаров был направлен в Индию в числе еще нескольких доменщиков в начале 1959 года для пуска новой доменной печи завода в Бхилаи, создаваемого с помощью Советского Союза. Сейчас на шести печах Бхилайского завода работают индийские металлурги. Тогда же советским доменщикам пришлось не только готовиться к пуску самой первой печи, но и начать обучение национальных индийских кадров металлургов. Рабочих собрали на литейном дворе. Несколько горновых и газовщиков — индийцев проходили практику в нашей стране, но их было явно недостаточно. Большинство же будущих рабочих в набедренных повязках, в тюрбанах, босых выглядели пестро и необычно. До пуска печи оставался месяц, за это время надо было хоть как-то подготовить их к работе на литейном дворе.

Обучение рабочим профессиям затруднялось тем, что индийцы не только не знали русского языка, но и друг друга не всегда понимали, потому что многие говорили на разных диалектах. Вместе с Хабаровым работал индийский мастер Падам Джанг, впоследствии ставший лучшим другом русского мастера. Падам Джанг проходил практику в нашей стране, немного знал русский, но и он не мог понять рабочих, говоривших на языках, не похожих на родной ему хинди. Приходилось объясняться жестами.

Настал час выпуска первого индийского чугуна. Как только из лётки брызнул фонтан искр и по канаве хлынула огненная река, горновые побросали инструмент и с криками побежали с литейного двора. Кое-кто, упав на колени, обратил глаза к небу. С трудом удалось вернуть их на рабочие места. Но первое время все же пришлось работать тем немногим советским доменщикам, которые были у печи. В смену печь обслуживали трое: мастер, газовщик и горновой. И это вместо сменной бригады в шесть-восемь человек.

Хорошим помощником стал мастер Падам Джанг, доброжелательный индиец лет сорока. Хабарову, человеку крепкой рабочей закалки, нравилось трудолюбие Падам Джанга.

— Я одного-единственного вам желаю, чтобы вас народ полюбил и слушал,— говорил Хабаров.

— Что надо для этого? — спрашивал индиец.

— Хоть немного чему-то учите рабочих, хоть чуть-чуть! — повторял Хабаров.— Рабочие почувствуют в вас своего, повернутся к вам лицом. Будете молчать, чуждаться рабочего класса, они от вас отвернутся.

— О чем им рассказать? — спрашивал индийский мастер.

— Расскажите, из чего и как получается чугун, прямо вот процесс объясните. С этого и мы когда-то начинали,— говорил Хабаров, вспоминая Борисова и его рапорты.

Да, не раз он вспоминал в Индии Борисова, его терпение, его постоянную заботу о том, чтобы учить и учить доменщиков.

VII

Но однажды Хабаров сорвался.

Кроме Падам Джанга, подменным мастером на печи был красивый статный индиец Бапчай, сын богача, владельца нескольких сахарных заводов. Появлялся Бапчай у печей на собственной машине с собственным шофером. Рабочие, по его понятиям, принадлежали к низшим кастам, с ними он не разговаривал. Всем своим поведением хотел показать, что он богатый человек, господин. Хабаров понял, что этот человек поступил на завод, чтобы лишь числиться на государственной службе, это могло быть выгодным его отцу-богачу.

Хабаров пытался его усовестить:

— Мистер Бапчай, вы такой сильный, красивый, из вас бы прекрасный доменщик получился.

— Меня это совершенно не интересует,— надменно отвечал тот и отворачивался.

Так повторялось несколько раз. Хабаров, сдерживая себя, терпеливо объяснял, почему мастер должен следить за работой горновых, вовремя их поправлять, не допускать аварий. Ничего не помогало. Бапчай не желал работать для новой Индии. Хабаров, воспитанный в традициях магнитогорцев, в конце концов не выдержал. После очередной стычки с мастером Хабаров пригласил его к кауперам, где никого не было, и высказал ему все, что о нем думает. С тех пор Бапчай больше не появлялся.

Но зато другие индийские коллеги Хабарова стали настоящими доменщиками, впоследствии заняли руководящие должности на металлургических заводах Индии. Он назвал некоторых из них: Падам Джанг, Данган, Шекар, Супромани, Рама Сугу, Кхана...

Рассказав эту историю, Константин Филиппович заметил:

— Конечно, мои успехи в Индии — это все борисовское. Только борисовское! Честно я вам говорю. После борисовской науки, после того, как он всех нас заставил думать над своей работой, и у меня, конечно, появилось многое свое. Вот там-то, на индийском заводе, я все отдал, что имел. Век-то мой доменный я доживаю, тридцать пять лет скоро, как на домнах кручусь, неужто не смогу сам и выдуть домну и задуть? И получилось! Понимаете, как-то здорово получилось!

Хабаров продолжал свой рассказ об Индии—о второй своей поездке на Бхилайский завод.

Прошло несколько лет после возвращения его из Индии, он уже работал обер-мастером Магнитки, когда его срочно вызвали в Москву для вторичного направления в Бхилаи. Надо было устранить последствия какой-то аварии. Руководителем группы был назначен известный доменщик Лев Яковлевич Левин, которого Хабаров когда-то встречал на Череповецком заводе, он вылетел в Индию еще до появления Хабарова в Москве.

Только уже в Бхилаи от Левина Хабаров узнал, в чем дело: из-за недосмотра закозлили огромную, в 2000 кубов, четвертую печь, задутую всего лишь месяц назад. В холодной печи находилось несколько тысяч тонн плавильных материалов и еще не успевшего полностью застыть чугуна.

Ситуация сложилась напряженная. Индийские специалисты обратились за консультацией к доменщикам из ФРГ и Англии, находившихся в это время на других заводах в Индии. Советских инженеров тогда не оказалось. Иностранные консультанты осмотрели мертвую домну и высказали предположение, что она была построена из некачественных материалов. Они считали, что раньше чем за год отремонтировать печь нельзя, надо взрывать застывший чугун и заменять всю кладку огнеупора. Вопрос о крупнейшей аварии на заводе, построенном при техническом содействии Советского Союза, должен обсуждаться в индийском парламенте. Слишком велик оказался ущерб для экономики страны.

Собрали совещание. Вместе с Левиным приехали еще трое: главный доменщик Госплана Георгий Иванович Одарюков, рослый, сильный мужчина; седоголовый и грузный обер-мастер Тагильского завода Константин Васильевич Заварыкин и сравнительно молодой человек, мастер с Украины Иван Никандрович Кардасевич.

Прежде всего Одарюков, хорошо владевший английским, по документам, составленным на английском языке, восстановил всю картину аварии и то, что ей предшествовало. Стало окончательно ясно, что виною всему элементарный недосмотр обслуживающего персонала.

Левин, опытный доменщик, сказал, что огнеупорная кладка шахты печи в прекрасном состоянии, нет нужды рвать застывший чугун и разваливать новую печь. Надо постепенно метр за метром разогревать пространство внутри печи, сначала с помощью кислорода, затем горячим дутьем хотя бы через одну восстановленную фурму. Постепенно очередь дойдет и до каждой из 18 фурм и печь воскреснет. В его практике, говорил он, такие случаи бывали.

Три дня никто из них не уезжал с печи. Индийские рабочие, среди которых были и воспитанники Хабарова, ставшие теперь настоящими представителями рабочего класса Индии, увлеченные энергией советских специалистов, работали также самоотверженно.

Через несколько дней около пяти часов утра под конец своей смены Хабаров по ряду признаков определил, что в горне скопился расплавленный чугун. Дал команду прожечь кислородом чугунную лётку и сам начал помогать рабочим. Загорелся газ, из отверстия поползла густая, вишневого накала лава, а потом вдруг вывернуло большой сгусток полурасплавленного чугуна и хлынул жидкий металл. Канава наполнилась огненным потоком, чугун перехлестнул через борт, пошел по литейному двору, охватывая его жаром и золотистым сиянием. Хабаров стоял в будке управления “пушкой”, с помощью которой закрывают лётку глиной, в обжигающем жаре, в дыму, со слезами радости на глазах.

Печь заработала не через двадцать дней, рассчитанных по графику, а через двенадцать. Директор завода тотчас уехал в Дели сообщить руководителям о совершившемся “чуде”. Конечно, еще многое надо было сделать, привести в порядок воздуховоды, выведенные из строя аварией, отладить некоторые механизмы, но главное было достигнуто в рекордно короткий срок благодаря умению, опыту и самоотверженности.

Директор пригласил Одарюкова, владевшего английским, и сказал, что обсуждение аварии в парламенте снято с повестки дня и что премьер-министр Шастри отдал распоряжение выплатить советским доменщикам такую сумму денег, какую они сочтут нужным назвать.

— Мы приехали к вам не затем, чтобы наживаться на вашем несчастье,—сказал Одарюков.—Мы находимся в служебной командировке и получаем полагающуюся нам зарплату.

— В таком случае скажите, чем мы могли бы отблагодарить вас и ваших коллег? — спросил директор.

Одарюков сказал, что хотел бы посмотреть Индию в что его товарищи, наверное, будут согласны с ним.

— Я доложу правительству,—сказал директор,—думаю, что ваше скромное желание будет понято и с радостью удовлетворено.

Вскоре их повезли по стране...

Важная и благородная работа Хабарова в Индии принесла ему немалые огорчения на родном заводе. Дело в том, что кроме Борисова у него есть и второй учитель, старый обер-мастер Магнитки Алексей Леонтьевич Шатилин, считавший, что сменить его на посту обер-мастера должен Хабаров. А Хабарова нет и нет... Тринадцать лет назад Алексей Леонтьевич мог бы уйти на пенсию, металлурги имеют право на отдых начиная с пятидесяти лет. Но каждый год в день рождения Шатилина к нему домой приходили руководители доменного цеха и после поздравлений и подарков уговаривали старика поработать еще годок... И еще годок... Не может обойтись могучий доменный цех Магнитки без старого обер-мастера, Деда, как зовут его доменщики.

Хабаров любит и ценит старого учителя, вспоминает, как Дед во время неполадок смело идет в огонь и дым около доменной печи. Молодые мастера, полные сил, иной раз в такие минуты отступают, а Дед, невзирая на реальную опасность, идет и укрощает печь. Вся жизнь его связана с доменными печами. Вот как по достоверной записи на магнитофонной ленте говорит о нем Хабаров:

“— Алексей Леонтьевич весь, вот прямо от ушей и до пяток, отдан своему делу, производству, домне. И он без нее не может, где бы он ни был... Дома он думает только о домне, в саду он тоже думает только о домне...

— А откуда ты это знаешь?

— Я с ним столько работаю... тридцать три года я с ним работаю. Это такой человек, который думает, что без его помощи будет труднее обойтись людям. Встает он с петухами, в четыре часа утра, трамваи еще не идут, а он уже шагает на завод. Приходит самый первый и уходит самый последний. И только придет с работы, только чашку чая выпьет, тянется к телефону: “Ну, как там дела, слухай, Костя? Там все в порядке?” Этим он только и живет. У него сердце только для этого бьется, перестань работать — и остановится сердце. Верите, только в Индии я понял, как велик этот человек. Наших горновых, нашего Алексея Леонтьевича на руках надо носить, понимаете? Мы бы и в Индии без таких не справились, и Магнитка не была бы Магниткой без них...”

“Ограниченность ли это у Шатилина? — думал я, слушая Костю.— Нет, одержимость! Та святая одержимость, без которой не рождается ни музыка, ни космический корабль, ни чугун...”

Встретив Хабарова вскоре после его приезда в отпуск из Индии, старик в ответ на слова, что он хорошо выглядит, непримиримо сказал:

— А что же мне плохо выглядеть? Живу я на русских хлебах... На русских хлебах живу! — со значением повторил он.

И упрек был в голосе старика, и обида на своего ученика.

Я попытался было объяснить Деду, что в Индии Хабаров выполняет важную роль полпреда нашей страны. Важная это обязанность, сложно устроен мир, приходится это учитывать.

— Сколько учил я его, как ни кого другого,— ответил мне с горечью старик,— уж так ждал, что приедет мне на смену, так ждал, а он, видишь ты...

И не удалось мне убедить Алексея Леонтьевича, что миссия Хабарова в Индии не менее важна, чем его работа обер-мастером на Магнитке. Да, конфликт, который не примиришь!

А выход все же нашелся. В отсутствие Хабарова, которому опять пришлось ехать в Индию, Алексея Леонтьевича Шатилина заменили два молодых обер-мастера по блокам печей. Но трудовая биография Алексея Леонтьевича на этом не оборвалась. Начальник доменного цеха Магнитки зачислил старого мастера, к тем временам получившего высокое звание Героя Социалистического Труда, своим внештатным заместителем по воспитательной работе с молодежью и выдал постоянный пропуск на завод.

Не правда ли, неожиданный конец рассказанной здесь истории?

Вернулся я из Магнитогорска после встречи с учениками Борисова посвежевший, полный энергии, словно надышался живительного горного воздуха. Вспомнил то, что говорил мне Борисов: “Будет спрос, будут и талантливые специалисты”. Пожалуй, только теперь, послушав рассказы Хабарова о делах советских доменщиков в Индии, лучше узнав Алексея Леонтьевича Шатилина, я понял глубокий смысл, заключенный в этих словах.

Бабьи посиделки

Встречи с ткачихой текстильной фабрики имени Фрунзе Марией Сергеевной Иванниковой я ждал с опасением чисто профессионального свойства. Знал, что о ней собирается создать книгу одна писательница. Но после первого же разговора с героиней будущего произведения она отказалась от своего намерения.

Едва я повел беседу с Марией Сергеевной в парткоме фабрики, как стало ясно, почему та писательница пришла в издательство в расстроенных чувствах и расторгла договор. Говорить о себе Мария Сергеевна не умела, а вернее всего, не хотела. Она твердила, что главное для нее хорошо работать, и что у нее никогда не было никаких трудностей, и что со всеми она ладит, и за тридцать пять лет работы на фабрике никто на нее не обижался...

В то время, когда велась описываемая здесь беседа, Мария Сергеевна была уже удостоена высокого звания Героя Социалистического Труда за свои производственные успехи, ее избрали депутатом Верховного Совета СССР, она была делегатом XXIV съезда партии, членом ЦК партии. Конечно, она до предела была занята своей общественной и государственной деятельностью. Забегая вперед, скажу, что впоследствии, в 1976 году, когда я снова встретился с ней, оказалось, что она занята еще больше: избрана делегатом XXV съезда партии и вновь избрана в новый состав ЦК. А на своей родной фабрике обслуживает 21 ткацкий станок, учит искусству ткачих молодых работниц. Уж такова Мария Сергеевна! Но тогда, давно, встретив Марию Сергеевну в первый раз, я плохо представлял себе ее загруженность множеством дел. Мне просто захотелось понять, что она за человек, что у нее в душе... И вот сразу натолкнулся на ее нежелание вести со мной беседу.

— Ну, хорошо,— пытался я разговорить Марию Сергеевну,— допустим, все у вас было хорошо. Но вот приходит на фабрику новенькая, надо помочь, научить,— у нее не получается. А другая нехорошо себя ведет, надо объяснить человеку... Вот пришли вы сегодня на фабрику, подружка вам что-то не так сказала, настроение у вас испортилось. Ведь бывает же так? Со всем этим надо справляться, себя преодолевать... Мне нужна простая, реальная жизнь рабочего человека на фабрике, понимаете? Жизнь изо дня в день.

Мария Сергеевна не хотела вступать со мною в спор. Я догадывался в чем дело: занята она сверх меры, только сейчас смену отработала, дома тоже есть что делать, а тут интервью. Волей-неволей тошно станет.

— Я уже вам говорила...— начала она и, перебив сама себя, воскликнула: — Какая жалость! Если бы я знала, что будет такой разговор, я бы все записывала в дневник...

Слово “дневник” насторожило меня. Я помолчал и, как бы между прочим, спросил: нет ли у нее в самом деле дневника?

Мария Сергеевна рассмеялась:

— Откуда бы я взяла время еще и на это?

— Ладно, обойдемся и без дневника,— пробурчал я. Мария Сергеевна, вдруг вернулась к моим словам.

— Вот Любаша Бирюкова недавно тоже девочку учила... Ну как же, надо смену готовить. Конечно, приходится отвлекаться, надо показать, как станок правильно пустить, как на нем работать... И свою производительность не снижать...

“Забрало все-таки,—подумал я.—Ну, поговори, поговори, Мария Сергеевна...”

Но Мария Сергеевна тут же замолкла.

— А Любаша — это кто? — спросил я.

— Ткачиха, со мной в бригаде работает.

— Подруга ваша? Хорошая подруга? — живо спросил я, понимая, что, кажется, нашел свою “соломинку”:

поговорю с теми, кто близко знает Марию Сергеевну.

— Работаем вместе в бригаде. Я тут ни с кем не ругаюсь, мне кажется, со всеми дружу...—Марии Сергеевне вроде бы доставляло удовольствие разгадывать мои

планы и разрушать их одним махом.

— А кто у вас настоящие подруги? — спросил я. Секретарь парткома Юрий Гаврилович Медведев, человек молодой, напористый, до сих пор тактично молчавший, пришел мне на помощь:

— Эта самая Люба Бирюкова и еще Анна Егоровна Смирнова.

— А вы откуда знаете?

— Уж по тому, кто с кем домой уходит, можно сказать, кто с кем дружит,— сказал он.

— А какая Анна Егоровна, что за человек? — спросил я у Марии Сергеевны, радуясь, что узнал хоть какую-то ее “тайну”.

— Хорошая, простая.

— А Люба?

— И Любаша простая.—Взгляд ее говорил: теперь

держу ухо востро, не “вытянешь”...

— Не может быть!—сказал я.—На свете нет двух

одинаковых людей. Не бывает. Практически не бывает. А можно мне поговорить с вашими подругами?

Такой поворот событий явно устраивал Марию Сергеевну.

— Пожалуйста. Вот это лучше всего,— обрадовалась она,—Любаша и Аня расскажут... О себе как-то, понимаете, трудно. Это что просить за себя, что говорить про себя.— Она рассмеялась.— Трудно!

Через несколько дней я снова приехал на фабрику к концу дневной смены. Прошел прямо в цех. В цеховой конторке появилась Мария Сергеевна в рабочей одежде, тронутой белесой хлопковой пылью, вытащила из ушей комочки пряжи, предохраняющие от грохота станков, и присела на стул рядом. Вслед за ней вошли ее подруги и расположились подле нее. И на них была рабочая одежда, а пряжу из ушей они уже успели вынуть, Одна, Анна Егоровна, постарше, другая — лет тридцати, Любовь Васильевна. Все трое смотрели на меня с нескрываемым любопытством.

— Так я теперь, пожалуй, могу уйти? — спросила Мария Сергеевна.

— Вот и будут у нас с вами сейчас настоящие посиделки,— сказал я, как бы не слыша слов Иванниковой,— поговорим, как жизнь идет, что ладится, а что не получается.

— Интересно...— сказала Любовь Васильевна.

— Мы не против,— заметила Анна Егоровна. Мария Сергеевна немного удивленно глянула на своих подруг и с места не двинулась.

— Ну что же, Мария Сергеевна, если вы заняты...— я развел руками,— что поделаешь, идите уж.

— Щи надо сегодня варить,— извиняющимся тоном сказала она,— мой-то придет голодный...

Но осталась на месте и, мне показалось, даже с некоторой обидой глянула на меня: мол, зачем уходить? “Посиделки”, видимо, привлекали ее куда больше.

— Анна Егоровна, давно вы Марию Сергеевну знаете? — спросил я и подумал, что теперь-то уж Марий Сергеевне отсюда не уйти.

— Да с сорок седьмого...— мягким негромким говорком начала Анна Егоровна.— Когда второй ткацкий пускали. Трудно было. Мария Сергеевна тогда помощником мастера работала. Мужская профессия — станки налаживать, тяжелая работа. Она маленькой, несильной была. Помню, ходила в таком светлом костюмчике пикейном. Всегда нарядная и на работе опрятная, одно слово, женщина. А профессия у нее тогда была мужская.

— Знаете, почему я попала на эту должность? — не выдержала Мария Сергеевна.— Наш цех, второй ткацкий, во время войны стоял. Электроэнергии не хватало, рабочих не хватало. Стояли станки без движения несколько лет, проржавели, грязью покрылись. Во время войны знаете как? Мало того что мужчины на фронт ушли. Снимут, бывало, молодежь, нас, девчонок, и пошлют на трудовой фронт. Под Серпуховом мы сооружали противотанковую полосу. Спиливали сосны — большие там росли сосны,— а пень оставляли метровой высоты. Деревья друг на друга валили, чтобы танки остановить. Жили в деревнях. Весь день в лесу работали. С этими неохватными соснами еле справлялись... На фабрике одни старики оставались. А второй ткацкий совсем не работал. Сразу после войны к нам, девушкам, обратились: кто помощником мастера хочет? Мужчины еще из армии не вернулись. Я согласилась, была задористой. Помню, еще до войны, когда пришла на фабрику, была действительно, как сказала Аня, такая маленькая. Шел как-то по цеху заведующий производством Жиганов, серьезный, строгий мужчина. Я и говорю:

“Дайте мне двенадцать станков вместо десяти...” Он остановился, оглядел меня и говорит: “Такая сопливая, справишься ли?” Я была хоть и невысокая, да полная, проворная. “Да, справлюсь”,— говорю. Дали мне тогда двенадцать станков. Справилась!

Ну и вот, в поммастера согласилась пойти, хоть и знала, что мужская это профессия. А что сделаешь? Кому-то надо второй цех пускать.— Мария Сергеевна смотрела на меня без прежнего недоверия и усмешливости, строго, спокойно.— Сколько грязи повыгребали, ржавчины отодрали. Пришлось нам, девушкам, ремонтировать станки, налаживать их... А через год, в сорок восьмом, меня в партию приняли...

— Анна Егоровна, вот вы как раз тогда Марию Сергеевну и узнали,— сказал я.— Какое она на вас произвела впечатление?

— Вы знаете, как сказать...— неторопливо и так же мягко выговаривая слова начала Анна Егоровна.— У нас на фабрике все такие дружные были. Питались плохо, продуктов не хватало, одеться не во что, уставали, а все были дружные. Мария Сергеевна очень мне тогда понравилась. Вот она никогда...—Анна Егоровна сама себя прервала и сказала: — Я как пришла первый раз, все боялась, как бы какая нитка на станке не оборвалась, опыта еще было мало. Мастера, знаете, обычно нервничают: “Вот нитку оборвала!..” А Маша никогда не нервничала, спокойной была, не ругала нас, все больше показывала, учила. Одно слово, выдержка! Выдержка! — подчеркнуто повторила она, и я понял, что Анна Егоровна видит какой-то особый смысл в этом свойстве человеческой натуры.

— Ну что значит выдержка? — спросил я, стараясь лучше ее понять.

— Мы были молодыми, неопытными, мне было в сорок седьмом девятнадцать, чего-нибудь там не сделаешь, думаешь: “Ну, сейчас отругает...” А она просто возьмет да объяснит, в чем мой промах. Уметь подойти к человеку—это еще не все, понимаете? Уметь—это одно. А может, у нее в душе все кипит, но она этого не показывает — вот что самое ценное в человеке. Понимала, что станки от ржавчины едва отодрали, и свет в цехе плохой, и температура ниже нормы.

— Ну хорошо, — сказал я, стремясь получше узнать характеры женщин, сидевших передо мной,— ну, неужели Мария Сергеевна так ни разу и не вспылила?

— Не одна она у меня была,— опять вмешалась в разговор Мария Сергеевна,— наверное, человек пять. Пятьдесят станков на меня приходилось, два с половиной километра ткани они вырабатывали за смену... Как тут ругаться? Работать надо. Да и не умею я, честное слово! Пусть даже кто-то не так сработает, а я все в себе держала. Нервничала, но про себя... Знаете, я вот уже тридцать пятый год на фабрике, и нет того, чтобы на кого-то накричала, наговорила грубостей, поссорилась. Не было такого. Не только на фабрике, но даже когда жила в общежитии. Вышла замуж — он у меня тоже рабочий, электрик—ушли мы в общежитие семейных, поселили нас в коридоре. Так мы все дружно жили! Давно все разъехались оттуда, у многих отдельные квартиры, а до сих пор в гости друг к другу ходим...

И с мужем никогда не ссорилась. Мало ли как в семье бывает. Ну, пришел он с работы после получки, не понравился мне... Я ему ничего не скажу. А на свежую голову, утром, он сам поймет...

— Муж у Марии Сергеевны очень хороший,—вступилась за него самая молодая из подруг Любовь Васильевна, Любаша, как называла ее Мария Сергеевна, и раскраснелась чуть-чуть.— Они, понимаете, даже похожи! Серьезно! Когда я в первый раз их увидела, я говорю:

“Слушай, Маша, а это не брат ли твой?” И он у нее тоже, как и она, душевный человек. Вот позвонишь Маше по телефону, а он и говорит: “Ой, Люба, приезжай, приезжай, Маша скоро придет...”

Собирался я еще порасспросить мягкую характером, обстоятельную Анну Егоровну о житье-бытье, но уж так Любаша решительно вмещалась в разговор, так разволновалась, что я безотчетно залюбовался ею и спросил:

— А вы давно с Марией Сергеевной дружите?

— С пятьдесят четвертого начала я работать на фабрике,— заговорила Любаша.— Почему-то Мария Сергеевна мне сразу бросилась в глаза. Доверчивый она человек! Стала доверять, этим она и забрала мою душу. Я была тогда девочкой, шестнадцати лет пришла на фабрику. Ой, как я натерпелась, чтобы на фабрику поступить...— Любаша опустила глаза, видимо, вспоминая что-то тягостное в своей жизни.— В домработницах пришлось жить, чтобы прописали... Чего уж хорошего в домработницах, у чужих людей?.. И вот после того Марию Сергеевну увидела и полюбила. Знаете, как девчонке все хочется о жизни узнать? Я в общежитии тогда устроилась, двенадцать человек в комнате. Мать у меня была далеко, в Рязани. Объясняла мне Мария Сергеевна, как надо получше работать. Как себя вести, комнату держать в чистоте, на легкую жизнь не зариться... Иначе, говорила, и замуж не выйдешь... — Любаша раскраснелась, чистый голос ее стал звонче, глаза светились.— Знаете, как девчонка мечтает о суженом, о хорошей, своей семье...

Разговор как-то сам собой переходил на дела личные, семейные—посиделки на то и есть посиделки!— и я спросил Любашу, когда и как вышла она замуж.

— В шестидесятом году...— сказала она негромко.

— А Мария Сергеевна жениха-то знала вашего? -— Нет, сначала не знала. Я поехала в отпуск в деревню, там и познакомилась с ним...— Любаша сидела, опустив глаза, лицо ее поблекло. Я почувствовал неладное и больше не задавал ей вопросов.

Мария Сергеевна, до сих пор молча слушавшая нас, энергично заговорила:

— Муж у Любаши был красивым, такой видный, сильный. Хороший был парень. И жили они очень хорошо. А потом вот как получилось: заболел он. Долго в больнице лежал. Плохо ему было. Уж как Любаша за ним ухаживала, все, что захочет, доставала ему, в больницу носила. Отпускали мы Любашу, бригада наша отпускала. Скажем, бывало, Любаше: “Иди, иди, ждет он тебя... Мы без тебя управимся...” Ее станки между собой распределим, уходит она, а станки в работе...

— Это когда же было? — спросил я.

— В шестьдесят пятом,—сказала Мария Сергеевна.— Умер он, рак у него был. Прибежала Любаша из больницы прямо на фабрику. Окружили мы ее, говорим ей;

ну, что сделаешь, болезнь есть болезнь, смерть есть смерть. Сын у тебя, жить тебе надо ради сына, вырастить его настоящим человеком...

Любаша подняла светлые глаза и сказала:

— А потом Мария Сергеевна ко мне одна подошла и говорит: “В партию тебе надо, жизнь другая будет. И поговорить на собрании есть о чем, и поругаться за дело, показать пример в работе...” Сыну тогда было три годика, он с мамой оставался. Пришла я домой, сказала, что Мария Сергеевна мне посоветовала. Мама говорит:

“Правильно, вступай, дочка, в партию. Если придется, за сыном присмотрю, куда надо буду тебя отпускать...” Дома мне тогда тошно было, все о муже напоминало. А при народе, на людях легче. Я Марии Сергеевне говорю: “Понимаете, я сама стесняюсь подойти к секретарю...”

Мария Сергеевна перебила ее:

— Пришли мы с ней к секретарю, написала она заявление. Приняли ее без всякой задержки. Безоговорочно приняли. Работала она всегда хорошо. Любаша выступила с инициативой: в день пятидесятилетия Советского Союза отработать безвозмездно на сбереженном сырье, электроэнергии, материалах — на всем сбереженном. Коллектив поддержал ее инициативу... Вот какая у нас Любаша. И семья у нее есть теперь своя, замуж второй раз вышла.

— Ой, напомнила мне,— воскликнула Любаша,— бежать надо, плохо ему, с сердцем плохо. Один дома остался, помочь ему надо, а я тут с вами...

Вот судьба у женщины: опять она вся в заботах, опять не о себе хлопоты, помочь надо близкому человеку.

— Да и мне тоже надо бежать,—сказала Мария Сергеевна,— спать теперь когда лягу? Вот щи варить придется, привести квартиру в божеский вид, завтра после работы заседание горкома. А на балконе белье болтается. Не люблю в прачечную сдавать. Белье у меня будет свежее, душистое... Надо снять, уже гладить пора... Ладно—на той неделе семь дней,—она рассмеялась.

Любаша посмотрела на меня жалостливо, понимая, видимо, что мне еще что-то хочется услышать от них, и не поднялась.

— Да, второй раз замуж вышла...— сказала она.— Я его знала давно, жили в одном общежитии, через стенку. Он с моим мужем дружил, вместе в спортзале занимались. И меня выручал, пойду я в магазин, его встречу и скажу: “Ва-ась, возьми у меня сумку...” Всегда он мне помогал. Мы с ним были дружны, и муж не ревновал. Год прошел после смерти мужа, стал меня Вася провожать домой. Да мы в одном доме жили. На работу стали вместе ездить. Ну, вот так...

Поддавшись настроению, охватившему подруг, Анна Егоровна вдруг сказала:

— А я-то вышла замуж в пятьдесят втором... В том году он вернулся из армии. Поммастера он был в нашей же бригаде...

Анна Егоровна, вспоминая те дни, счастливо и смущенно улыбалась.

Мария Сергеевна с шутливым укором заметила:

— Она мне тогда ничего не рассказывала про то...

— Стеснялась я, думала, о-ой, как же сказать?.. Он был такой худой, а я небольшая и полная. Прямо стеснялась быть с ним на людях, думала, засмеют.

— А вы, Мария Сергеевна, его раньше знали? — спросил я.

— Сашку-то?—по-простецки спросила она. И поправилась:—Александра Федоровича? Да так, по работе, знала. Когда они поженились, была у них в общежитии. В комнате шесть семей жили. Это сейчас у нас отдельные квартиры, а тогда в одной комнате, каждая семья за занавеской. Заботливый, берег он ее, за сыном по очереди они смотрели: он пойдет в вечернюю, Аня — в дневную, чтобы сына из яслей взять. Потом он сына берет.

— Сыну нашему уже восемнадцатый пошел,— сказала Анна Егоровна.— Вот как время летит! Он у нас мастер спорта. По стрельбе. Золотые медали носит, за первые места. Знаете, как получилось? У нас здесь тир рядом был. Сын, тогда еще девятилетний, все куда-то пропадал. Вернется уставший. “Где был?” Работал, отвечает. Я говорю мужу: “Саша, пойди, последи за ним, посмотри: куда же он ходит? Мало ли в чьи руки попал”. И вот мальчик однажды пошел, а отец незаметно за ним. Заходит мальчик на стадион в одно помещение, и Саша за ним... Там с его тренером и познакомился, оказалось, тир приводили в порядок... А сейчас в ФРГ собирается с командой на соревнования...

— Подруги у меня хорошие,— сказала Мария Сергеевна, поведя глазами в сторону Любаши.—Поговорить обо всем можно, никому лишнего не передадут. Не с каждым поделишься своим, а настоящему товарищу обязательно надо рассказать. И советом помогут, и как-то разговорят. И от сердца отляжет...

— Выходит, и Любовь Васильевна, и Анна Егоровна вам чем-то помогают? — спросил я и подумал о том, что вот теперь, кажется, начинаю понимать, откуда у Марии Сергеевны берутся силы и в цехе работать, и нести нелегкие свои партийные и государственные обязанности. Атмосфера, в которой она живет, благотворная, свежая — вот в чем дело.

Ответила Любаша:

— Да, у нас так... Когда я вступила в партию, мы с Марией Сергеевной совсем близкими стали. Другой раз ее нет — на заседании, в горкоме — и скучно без нее. Привыкла к ней, поговорить хочется...

— А о чем? — спросил я, понимая, конечно, что не обо всем расскажут мне женщины даже на посиделках.

— Покрыто мраком...— усмехаясь, сказала Мария Сергеевна.

— Да хотя бы и о кино...— продолжала Любаша без всякой шутливости и стала говорить о недостатках одного из кинофильмов.

Я вспомнил, как несколько дней назад слушал выступление писателя Сергея Михалкова, говорившего о низком эстетическом уровне этого же фильма.

— Мария Сергеевна, а вы видели этот фильм? — спросил я.

— Некогда было...

— А ведь Любовь Васильевна важные вещи говорит.

— Да, уж я тоже слушаю... Я ее всегда слушаю. Надо пойти посмотреть, разобраться. Видите, какая у нас Любаша.

И опять я подумал о благотворности той нравственной, интеллектуальной, трудовой атмосферы, в которой живут три подруги.

— Пора,—сказала Любаша,—надо еще аванс получить, рубль в кармане остался.

Женщины разом поднялись и, весело переговариваясь, добро поглядывая на меня, пошли к двери.

В начало страницы | На главную страницу | Карта сервера | Пишите нам


Комментарии и дополнения
Добавление комментария
Автор
E-mail (защищен от спам-ботов)
Комментарий
Введите символы, изображенные на рисунке:
 
1. Разрешается публиковать дополнения или комментарии, несущие собственную информацию. Комментарии должны продолжать публикацию или уточнять ее.
2. Не разрешается публикация бессмысленных сообщений ("Круто!", "Да вранье все это!" и пр.).
3. Не разрешаются оскобления и комментарии, унижающие достоинство автора материала.
Комментарии, не отвечающие требованиям, будут удаляться модератором.
4. Все комментарии проходят обязательную премодерацию. Комментарии публикуются только после одобрения их текста модератором.




© Скиталец, 2001-2011.
Главный редактор: Илья Слепцов.
Программирование: Вячеслав Кокорин.
Реклама на сервере
Спонсорам

Rambler's Top100