Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Золотой гроб
Золотой гроб
Ужасные приключения, выпавшие на голову простых российских туристов, случившиеся при хорошем и романтическом намерении - покорить на байдарках тихий и спокойный Керженец

Автор - Николай Пряничников (Эстония)

Часть первая

Курица - не птица, мы - не моряки

Плотник Палыч сидел под кучевыми облаками на стропилах строящейся избы и хрипло кричал вниз напарнику:
- Федьк, а Федьк, молоток - те лови...! Что молчишь? Аль не поймал?

Так мы и не узнаем, - поймал ли бедный Федор тяжеленный плотницкий молоток? А может, и сплоховал по причине замедленной реакции. Замедленная реакция - явление на Руси эпохальное и обязательное. Как, например, день и ночь. Она начинает победоносное шествие в 14-00 по Камчатскому времени от крыльца самого плохонького магазинчика, на самом крошечном островке необъятной родины и, набирая силу, девятым валом прокатывается по всей стране, сметая на своем пути все, к чему с большим трепетом и уважением относится всероссийское «Общество Трезвости». И так - каждый день. Зато, до 14-00 водку, хоть тресни, не продают.

Правда, Палыча голыми руками не возьмешь. Будь у него за плечами не три класса образования, а, скажем, десятилетка, то он бы мог прославиться на поприще, которое принято называть дипломатическим… Дипломат он был отменный. Именно его всегда мужики посылали за водкой в райцентр, до которого 10 минут езды на грузовике.

Палыч с колхозным шофером прибывал к открытию магазина, делал доброе лицо и говорил полнощекой продавщице:
- Продай - кось, барышня, мне буханочку хлебушка, да колбаски с полкило, вот этой, кооперативной. А коли не жалко, так и порежь на кусочки, потоньше. Ножа-то у меня нету.

Великодушная барышня тонко нарезала хлеб, колбасу, а Палыч заговорщитски просил «уж заодно» продать ему и заветную литровочку.
- Да вы что, гражданин, не знаете что ли, что водка у нас продается с 14 00? - возмущалась барышня.
- А-а-а - понимающе говорил Палыч - ну, тогда ладно, тогда я пошел.
- А хлеб, а колбасу?! - повышала голос служительница Меркурия, - куда мне теперь это девать-то?
- Так, и мне колбаса без водки без надобности. Зачем я на нее тратиться стану? - удивлялся Палыч.
- Нет, бери! - начинала закипать барышня - разрезал, значит бери!
- Звиняй, сударыня, я не резал! Все видели. И, наклонившись к очумевшей от подобного нахальства продавщице, шептал, - Давайкось лутше, голубушка, придем к консесюсю…., - с трудом выговорив, надоевшее по телеку слово, хитро щурился Палыч.

В итоге - ударник плотницкого труда всегда находил консенсус с отличниками советской торговли и заветная литровочка перекочевывала из ящиков торговой сети на утренний стол подвижников серпа и молота.

В каком часовом поясе проживает плотник Федька, нам и знать не обязательно. Если где встретите мужика с отпечатком палычевского инструмента на лбу - так он Федька и есть. И гадать нечего.

К тому времени, когда стрелка часов на самом западном рубеже родины-матери подойдет к 14-00, то сколько уже их горемык - сельских и городских пролетариев и пьющих интеллектуалов всех отраслей народного хозяйства получат по лбу в шлейфе Девятого вала на востоке, - вообще никакому подсчету не поддается. Поэтому, делать все серьезные дела, совершать осознанные поступки, а также ловить кувалды, молотки и другие плотницкие инструменты надо до двух часов пополудни.

Словом, вовремя все надо делать, вовремя. Вон и Мишка Волков - мой друг, как не встретимся, так сразу и пытает:
- Когда же мы поедем на Керженец, Иван? Вся жизнь пролетит, а байдарки так и останутся сухими. Поехали, я тебе говорю!

Если перефразировать Владимира Высоцкого, то лучше реки Керженец, может быть только лесная река Керженец. Помилуй Бог, не хочу обижать обитателей берегов Ветлуги, Ухты, Линды и других прекрасных рек романтического Заволжья, но синие заводи и легкий голубой воздух среди янтарных сосен лесного Керженца завораживают и настраивают на самые хорошие мысли. На поэзию. Если, конечно, все кто там бывал - поголовно поэты и романтики.

Это байдарочное путешествие по Керженцу мы с Мишкой задумывали совершить каждое лето. И каждое лето какой-то вихрь неотложных дел захватывал наши погрузневшие от чревоугодия тела, бросал в рабочие командировки, удерживал у телевизоров, или в вечернем пивном баре. Словом, на любимом с далекого детства Керженеце, мы не были сто лет.
- Все, поедем! - сказал во время очередной встречи Мишка, - плевать на все обстоятельства!

Тут надо пояснить. В Мишке есть классические задатки настоящего организатора и руководителя, которыми с исстари богата русская земля. Когда он что-то твердо решает, ему действительно плевать на все мешающие обстоятельства. Во время войны он бы непременно повторил подвиг Александра Матросова, и посмертно получил звание Героя. Правда, потом бы наверняка выяснилось, что и амбразуру надо было закрывать не ту, и не в это время. И не грудью. Да и вообще могло случиться, что это свой дот, а не вражеский, да и не дот вовсе, а окошко от подвала, а в подвале, как в падучей тарахтит компрессор. Но и на эти, неожиданно выявленные недоразумения, Мишка бы плевал, поскольку, Мишка был взращен в советской стране, а нашему человеку, как известно, - все по фигу. На амбразуры бросаются все, кто ни попадя, и потому у нас так много Героев Советского Союза.

C Михаилом мы подружились в Альма Матер на факультетском комсомольском собрании. На нем судили не сознательного комсомольца, который на студенческой вечеринке в общежитии под мотив известной революционной песни инициировал распевание антиреволюционного пасквиля:

"Смело, товарищи, но-о-о-гу,
Дружно прострелим в бою.
Вашу войну и трево-о-огу,
Видели мы на №ую!"

Песня была сплошь неприличной и, по словам комсорга факультета Юры Розенблюма, - клеветнически извращала революционный дух рабочих и крестьян, очерняла великое историческое значение социалистической революции. Автором нового текста оказался сам вокалист - студент, отличник, неутомимый общественник и впоследствии мой закадычный друг - Михаил Волков. Веселые студенты пели ее дружно, громко, прихлопывая в такт песни по табуретам. А происходило это в год, когда о советской власти и социализме анекдоты уже рассказывали по телевизору - победоносно шествовала Перестройка.

По давно принятой традиции, об этом случае кто-то стремительно «стукнул» в соответствующую службу, которая на последнем вздохе своего могущества и авторитета еще пытались влиять на ситуацию. Мишку вызвали в деканат уже на второй день после вечеринки, где с ним без свидетелей стал беседовать молодой человек c внимательными серыми глазами и в костюме черного цвета. Молодой человек, стараясь не выказывать своего панического волнения (первый месяц службы в КГБ и первое дело об антисоветской пропаганде, путем сочинительства стихов пасквильного характера), усадил Михаила напротив, достал бумагу и стал строго задавать всякие вопросы. Ответы он записывал на ту же бумажку. При этом его лицо сохраняло важность опытного и неподкупного чекиста.

После общепринятых вопросов, принятых в практике работы с подследственными: «как зовут, где и когда родился, судим, не судим», то да сё.. - университетский поэт-песенник, наконец, догадался о причине визита сероглазого. А когда догадался, сначала разнервничался, а потом так заорал на следователя, что тот вздрогнул, а у деканата собралась толпа праздно шатающихся студентов.
- Ты чего сюда пришел, Пинкертон хренов?! Чего ты вынюхиваешь, Дзержинский, - недорезанный! - продолжал орать Михаил.
Молодой человек смутился, покраснел и сказал, что, если гражданин Волков не хочет по-хорошему сам во всем сознаться, тогда с ним придется говорить в другом месте. После этого он попросил подозреваемого в антисоветской пропаганде выйти.

Мишка ушел. Но, прежде чем хлопнуть дверью, на глазах у зевак посоветовал сгорающему от стыда КГБшнику, чтобы тот лучше шел работать на производство и приносил обществу пользу, а не поганил жизнь всем честным людям своей гадкой возней.
- Рыцари плаща и кинжала хреновы! Да вы же свою совесть вместе с плащом продали и пропили, а поэтому на голой жопе отовсюду виден только кинжал! - Орал он, выйдя в коридор и, наконец, хлопнув дверью - Вы народу колбасы дайте, задолбали лозунгами, да еще ходят, вынюхивают тут всякое…. Балбесы!
- Ни фига себе, влип!? - суматошно размышлял молодой человек, трясущимися руками запихивая листок с протоколом допроса в папку. Он и представить себе не мог, отправляясь на службу в органы, что его, хоть и практиканта, тем не менее, серьезного штатного сотрудника величественной службы назовут балбесом да еще с голой жопой? И все это произойдет на глазах у девушек, к которым он относился с романтическим благоговением и даже собирался жениться.

Насчет балбесов Михаил явно погорячился. Они больше не стали приходить, но вызвали к себе парторга ВУЗа и ТАМ «накачали» по инерции струхнувшего старичка так, что, вернувшись в ректорат, парторг сразу заявил о том, что студент - антисоветчик должен быть непременно отчислен из университета
За Мишку вступилась добрая деканша:
- Если мы будем исключать отличников за обыкновенную мальчишескую выходку, кто же тогда у нас учиться станет? - сокрушалась она в ректорате - и потом, чем мы будем мотивировать отчисление Волкова? На всем курсе он один на золото может вытянуть, и с посещаемостью у него проблем нет. Насчет дисциплины студента Волкова она ничего не стала говорить. Грешки за Михаилом водились всякие.

После долгих дебатов, было решено разобрать «дело» проштрафившегося студента на комсомольском собрании. А с КГБшниками собрался уладить дело сам ректор Угодчиков. Благо, его фамилия высоко ценилась в среде областного партийного начальства, которое еще могло сказать свое слово.

На ближайшем комсомольском собрании, специально состоявшемуся по этому поводу, Мишке объявили выговор. Но, перед голосованием выяснилось, что у комсомольца Волкова уже несколько лет висят два выговора. Один - за грубое высказывание в адрес руководства стройотряда, и строгий выговор за драку, учиненную также в стройотряде, но уже на втором курсе.
По ранжиру, вслед за строгачом должно было следовать исключение из комсомола. Взять на себя такой грех консервативное комсомольское руководство ВУЗа не смогло, потому что после подобного инцидента могли последовать оргвыводы и в отношении их самих со стороны областной комсомольской организации.

Правда, в это время областному комсомольскому начальству молодежные дела в ВУЗе были уже глубоко по фигу. Оно суматошно зарабатывало себе денежки во всевозможных фондах, кооперативах и финансовых компаниях, числясь там консультантами. Но, рядовые университетские комсомольцы об этом ничего не знали и после вялых споров остановились на том, что пора расходиться.
- Товарищи комсомольцы! - взволнованно воскликнула секретарь собрания Леночка Пухова - А как же Волков?
- Так, сами же говорите, что еще один выговор нельзя?!

Выход нашел Юра Розенблюм. Он предложил прежние взыскания с Волкова снять и уж, затем наложить новое взыскание.
- Да, но в повестке сегодняшнего собрания у нас как раз стоит пункт о наказании комсомольца Волкова, а не о снятии прежних его взысканий?! - заявила подлая секретарь собрания
- Ничего, - ответил тёртый в протокольных делах Юра. - Снятие взыскания мы оформим прошлым собранием, а новое взыскание - сегодняшним.

«За» снятие взысканий, борясь с сонной одурью, проголосовали все, а за новый выговор уже никто голосовать не стал. Тогда измученный председатель собрания, предложил, хотя бы, «поставить ему на вид». За «поставить на вид» быстренько проголосовали все. Студенты - народ грамотный и «Поставить на вид» на одной чаше весов и «Антисоветская пропаганда, путем сочинительства стихов пасквильного характера» - на другой чаше, еще лет пять назад были в разных весовых категориях. И ехал бы сейчас новоявленный антисоветчик Михаил Волков в синей фуфайке и в крытом вагоне на лесоповал далекой Сибири.

Дело замялось, но мстительный Мишка и его диссидентски настроенные дружки стали вычислять, - кто настучал в КГБ? Все сошлись на том, что «казачек» не кто иной, как «писатель» Шурик Носков - женатый и надменный выскочка, единственный из студентов, который имел личный автомобиль, подаренный высокопоставленным тестем - начальником ГАИ всей области.

Шурик еще на первом курсе занялся неблагодарным писательским трудом и тиснул в молодежной газете два рассказика о студенческом житье-бытье. После громкой публикации, Шурик уверился, что его интеллект таит в себе огромный писательский талант, и пророчил себе великое будущее. Он думал, сочинял, писал, рвал и бросал написанное в корзину и снова писал. Шурик, творил. Яркие поэтические слова, уложенные в русло прозы, так неудержимо рвались попасть на бумагу, будто их скопом выпускали из заточения. Шурик стал рассылать свои произведения в разные литературные издания. Там рассказы вежливо принимали и еще более вежливо отвечали так, что де тематика вашего писательского труда не соответствует направлению журнала.

Его менее талантливые однокашники подсмеивались над усилиями Шурика на литературном поприще и советовали ему плюнуть. Такие советы щемили мятущуюся душу молодого писателя и поэтому, один из трудов Шурика первый раз пошел не в адрес журнала, а прямиком в адрес дома со строгими серыми колоннами на улице Воробьева, где на входе стояли мрачные сероглазые люди. Там «труд» с удовольствием приняли, по достоинству оценили и намекнули, что будут рады и последующим произведениям. С тех пор Шурик регулярно отправлял свои новые рассказы по известному адресу, которые начинались на удивление одинаково: «Доношу до вашего сведения, что»…

На занятия Шурик приезжал на горящих красным заревом Жигулях и под завистливым взглядом «безлошадных» доцентов и профессоров ставил автомобиль на небольшую автостоянку около главного корпуса, где уже стояли «Жигули» всех проректоров и «Волга» самого ректора.
Шурик еще и раньше подозревался в том, что регулярно докладывает сероглазым людям о том, кто и чем дышит на факультете, но за руку поймать его было не возможно. Были только косвенные доказательства его стукачества: - из всех скандалов и недоразумений, сопровождавших студенческие вечеринки, которые были традиционно часты в общежитии, - он всегда выходил чистеньким.

Отомстили Шурику до гениальности просто. Взяли и подкинули в «бардачок» его красавца-автомобиля женские трусики, губную помаду, да женскую перчатку (она третью неделю без дела валялась на столе у вахтера общежития. Где раздобыли женские трусики - доподлинно неизвестно). Шурик целую неделю приезжал, как и обычно, - надменный и гордый, ставил свою машину рядом с ректорской. Все уже стали думать, что «мина» не сработала. Но однажды в понедельник грустный писатель приехал на занятия на трамвае, а правая щека его была обезображена тремя длинными царапинами.
- Чего, Шурик - спросил его в коридоре Мишка, показывая на щеку - издержки семейного бытия?
- Да нет, кот - скотина, - ответил Шурик и заспешил в аудиторию.
«Скотина-кот» почти на пол года лишил его права выпендриваться на своих Жигулях, что немножко сбило спесь с зарвавшегося собственника.

После этого комсомольского собрания мы с Мишкой и сблизились, а к выпуску уже были закадычными друзьями и оставались ими все последующие после учебы годы, хотя судьба разделила нас. Мишка трудился в отделе планирования одного полувоенного НИИ, а я работал в газете.

Готовность №1

Наконец, мы решились отправиться в долгожданное путешествие. Синий речной воздух! Уже одно предвкушение этого делало поездку прекрасной, а в дороге присоединится все, что только нужно тяготеющей душе: тихая река, лоскутной туман, быстрокрылые байдарки, отрешенность от всех обязательств и повседневных забот.

Состав будущей команды путешественников ограничивался наличием трех двухместных байдарок. Наметились и конкретные участники похода. Кроме нас с Мишкой кандидатами на робинзонаду стали мои двоюродные братья Вовка и Сашка. Пятым участником планировался Мишкин родственник - бывший муж Мишкиной сестры, - художник и поэт Игорь, приехавший погостить к нему из Ленинграда. Родство, конечно, было уже седьмой водой на киселе, но Игорь стал Мишке родственным по духу, и судьба разведенки сестры была уже не в счет. Одно место в байдарке оставалось вакантным до речного поселка Хахалы, где к нашему отряду должен был присоединиться также наш бывший однокашник Валерка Майоров.
- До Хахал поплыву один, - сказал гордый Саня - не люблю зависимости.

Все мы в среднем двадцати пяти - тридцатилетние недотепы - романтики, и лишь Игорю недавно стукнуло 51. Все, за исключением Игоря, не женаты, не обременены семьями, а Игорь женился раз десять. Во всяком случае, десять жен у него точно перебывало, а еще три сотни женщин утром выходили из его квартиры с чувством, что могли бы стать женами поэта. Игорь слыл отъявленным ловеласом, хотя его бородатый лик излучал скромность и застенчивость, и он был славным малым. Нас объединяли многие годы дружбы, совместные поездки на рыбалку, охоту и многие литры ее «родимой», выпитые вместе и по раздельности.

В субботу все собрались в Мишкиной квартире. Свою мать Михаил благоразумно сплавил в деревню, где у них был еще дедовский дом. Их короткое хозяйничанье с Игорем в жилище оставило после себя гору не мытой посуды и несколько пустых винных бутылок у холодильника.
Скоро на столе появилась закуска, а из спальни Мишка принес старинный граненый графин, заполненный бесцветной жидкостью, с запахом, напоминающим обыкновенный самогон, коим в последствии и оказался.

После первых рюмок, жуя соленый гриб, Михаил достал из кармана лист исписанной бумаги и, стал зачитывать план предстоящего похода.

- 14 июня форсированным маршем высадится на станции Озеро!
- Разве можно высадится форсированным маршем? - морщась после самогонки и закусывая, спросил Саня - ведь маршем, если нас правильно научил заведующий военной кафедрой майор Сидоров, - это что-то стремительно-молниеносное и тактически грамотное! Это, если куда-то все бегут! А нам то чего бежать? Мы же отдыхать едем.
- Не перебивай, умник, - строго заметил Михаил - и забудь вашего институтского алкаша в форме майора, с лицом Сидорова. Не служил в армии?! - Тогда и помалкивай, студент.

Санька единственный из нас, кто не хлебнул настоящего армейского лиха. Военная кафедра политеха, с вечно красными носом и уверенными глазами майора Сидорова, заменила ему всю армейскую школу. Поэтому, выражение «форсированным маршем» представлялось ему в чисто академическом плане: - Исходя потом, бренча котелками, 100 солдат - отличников боевой и политической подготовки бегут через болото в обход противника!

Впрочем, самую творческую из нас личность Игоря бывшим солдатом можно было назвать только с большим натягом. Хоть и призывался он в танковые войска, но в танковых баталиях не участвовал, из пушек отродясь не стрелял, а грозные машины видел только один раз, да и то из окошка штабного автомобиля. Игорь служил при большом полковом начальстве писарем. Многое умел, многое знал, писал в клубе всякие плакаты: «Солдат, люби Родину, - мать твою!» и сочинял стихотворную лирику для влюбленных прапорщиков и младшего офицерского состава. Даже под гнетом защитных погон рядового состава, Игоря преследовало удивительное состояние творчества, когда человек кажется красивее, умнее и выше себя. За все это он получал внеплановые увольнительные, которые использовал для собственных амурных похождений.

Словом, Игорь был приятным во всех отношениях человеком, и его скромная физиономия расплывалась в приветливой улыбке даже во сне. Вскоре, творческий ум помог ему «закосить» под больного и успешно комиссоваться из армии, не прослужив и половины срока.

Хотя, по слухам, причина досрочного дембеля оказалась более скандальной: молоденький, хваткий писарь сильно понравился жене замполита полка, которая, к неудовольствию мужа, стала часто пропадать в полковом краснознаменном клубе, готовя какую-то самодеятельность. Ее самодеятельность закончилась тремя днями в гражданской больнице, где ей успешно сделали аборт. В это время суетливый замполит мучительно вспоминал, когда же он в последний раз спал с женой? После двух лет интернациональной помощи еще Вьетнаму, женщины ему стали не нужны. Вероятно, замполит и помог писарчуку сказаться больным и уехать от греха подальше.

Второй пункт - громко и торжественно продолжал читать Мишка- отплытие по Керженцу начинается в 8 00 в районе турбазы «Автозаводец».
- Первая ночевка - в районе развалин Монастыря.
- Вторая - в районе Пенякши
- Третья - где застанет ночь.
- 18-го июня прибытие в Макарьев, укладка снастей, отплытие на «Ракете» в Горький и все, поход окончен.
Ну, как планчик? - спросил Михаил, потягиваясь за очередным грибком.
- Да уж, - с язвительной улыбкой, протянул до сих пор молчавший Вовка. - Планчик насыщенный. А как же прекрасные креолки, всякие приключения, пляж, рыбалка, дым костра? Скромнова-то получается. Чувствуется консервативное влияние отдела планирования, где ты работаешь. Только цифры и никакой поэзии. Верно, говорю, Игорь?
- Вся насыщенность и поэзия нашего путешествия, господа, в наших руках - напыщенно сказал Игорь. - Все зависит оттого, как мы сами озарим свое паломничество к реке. Впрочем, думаю, никто не будет возражать, если ты, Вова, в качестве «креолки» пригласишь с собой Буратину.
Все загоготали.

Речь шала о Розочке - секретарше редактора газеты, где работал Вовка. Относя себя к творческой когорте, Розочка изредка пописывала в свою газету, что доставляло невероятные мучения редактору во время правки ее сочинений. Розочка была из семиток, имела длинные худые ноги, чудную талию, полные груди. Все в ней гармонировало, если бы не непомерно длинный, национальный нос за что ее и прозвали Буратиной.

Если бы не нос, она бы вообще смогла сойти за красавицу. А красота Розочке была очень важна, так как ее влюбчивость в творческих людей выходила далеко за пределы штата собственной газеты. Она была половой хищницей, о ней измечталась (и не без поводов) вся мужская половина областной организации Союза журналистов СССР. Поэтому, имя Буратино стала ассоциироваться с извечным, сладострастным чувством плотской любви. Похотливые мужики из различных газет, собираясь на какую-нибудь редакционную выездную «летучку» или семинар журналистов, который всегда заканчивался веселой гулянкой, спрашивали у организаторов:
«А Буратины там будут?!»

О самом Вовке надо сказать особо. Еще в школе он занялся боксом и преуспевал на ринге. По окончанию десятилетки встал перед выбором - то ли всецело посвятить себя спорту, то ли другому интеллектуальному поприщу. Выбор стал неожиданным: двухметровый абитуриент поступил учиться в летное высшее военное училище. Это было странным потому, что из-за физических габаритов его голова должна была торчать над фонарем кабины истребителя. Но то ли истребители стали изготавливать под Вовкину комплекцию, то ли, садясь в машину, Вовка съёживался до нужных размеров, но учеба шла успешно. На курсе он прослыл асом. Однажды инструктор даже хвастался своим подопечным, что курсант Тучин так лихо разворачивает в воздухе самолет, что однажды, чуть было не врезался в собственный хвост.

Три курса Владимир великолепно закончил. А в середине заключительного четвертого курса он, практически готовый, боевой летчик, оказавшись в самоволке и, в сильно выпившем состоянии, был задержан патрулем. В гарнизонной гауптвахте с ним обошлись не очень вежливо, и буйный самовольщик «накатил» всему караулу. Затем, выскочив на плац, из отнятого у начальника караула пистолета он стрелял по насмерть перепуганным воронам, кружащим над гауптвахтой, крича при этом: «Рожденный ползать - летать не может!». Патроны кончились и его скрутили.

Скандал был большой. Лейтенант - начальник караула, неделю униженно ходил с фингалом под глазом, и «накатал телегу» военному прокурору. Вовке «маячил» дисциплинарный батальон. Но дело обошлось: Вовку просто выперли из училища, еще месяц он прослужил простым солдатом среди туркменов и киргизов в батальоне обеспечения. Как к самому грамотному солдату, к нему относились по-особому. Перед плановой лекцией для личного состава, к нему уважительно подошел прапорщик Гущин за советом: - Подскажи, как переводится на русский слово караизм?
Вовка, удивился и посоветовал ему сбегать в библиотеку к словарям. Через час он встретил на плацу озабоченного прапорщика и тот жаловался, что опоздал на лекцию из-за того, что прокопался в словарях и ничего не нашел. Помогла библиотекарша, разобрав, что в рукописной инструкции по проведению лекции это слово было «героизм». У замполита был неряшливый почерк.

С осенним дембельским составом наш Вовка распрощался с воинской службой. Приехал домой, немного поработал в сельхозавиации, потом поступил в институт и параллельно с учебой вновь вернулся к боксу. За год добился невероятных успехов. Его спортивные дела шли в гору так, что тренеры пророчили ему будущее великого Мохаммеда Али. В ВУЗах огромного города не было ни одного мало-мальски подходящего по весу боксера, который бы уже на первой минуте раунда не пал жертвой Вовкиной воли к победе.

Однажды на первенстве Поволжья во время схватки с низкорослым и хилым противником, Вовка задумался о том, - как он встретит высшую ступень пьедестала и с какой скромностью примет удостоверение мастера спорта. Именно в этот момент, когда в его голове уже раздавались литавры победы,
он нечаянно напоролся на прямой правой. В глазах все померкло, и ему было очень стыдно, что его - такого лося на глазах у сокурсниц выносят с ринга четверо дюжих мужиков на носилках. Наутро, с трудом вспомнив, что с ним произошло вчера, он решил, что бокс - это не очень интеллектуальный вид спорта и что лучше или заниматься перетягиванием канатов, или вообще посвятить себя только учебе. На том и решил.
Сейчас он был ведущим спецкором затухающей партийной газеты.

Весь вечер мы пили крепчайший самогон и обсуждали, что нужно взять с собой. Кроме шести литровых банок тушенки, которые я взялся получить у знакомого начпрода с военной части, из съестного было решено прихватить живого петуха, которого друзья из соображений хохмы, подарили Сане на День рождения. Петух уже вторую неделю жил, привязанный за ногу бечевкой, на балконе в Саниной квартире. Он жутко орал и гадил по утрам, будя весь одиннадцатиэтажный дом. Саня уже несколько раз порывался отрубить ему голову, но то ли подходящего случая для жаркого не было, то ли духу не хватало съесть полюбившуюся птицу? Словом, петух с жестким старым телом был жив, благодаря мягкости Саниного характера..

Из поддерживающих средств, мы договорились взять Мишкино подводное ружье с плавательными принадлежностями и аквалангом, купленным им из-под полы, мой транзисторный приемник «Вега» и 8-ми кратный бинокль. А также, малокалиберную винтовку со сбитым номером, принадлежащую то ли Вовке, то ли Сане? В запасе была 10-ти местная военная палатка, спальные мешки и прочие принадлежности.

К вечеру в пятницу все было готово. Я, Мишка и Саня с предстоящего понедельника оформили полагающиеся отпуска, и лишь Вовку не отпустил редактор, мотивируя это важностью областной партконференции, которая должна состоятся через полторы недели. Тогда Вовка Христом - богом договорился с начальством о недельном отпуске за свой счет. А Игорь, учитывая свободную профессию поэта, оформленного каким-то истопником, и очередной этап холостого образа жизни, мог путешествовать до Второго пришествия без опасений, что его будет искать налоговый инспектор или суматошная жена.

Байдарки были проверены на целостность конструкций и вновь уложены, рюкзаки были туго забиты провизией и спальными принадлежностями. Я очень гордился своим рюкзаком, который купил еще во время службы в Эстонии. Он был защитного цвета, огромных размеров, а его карманы были обшиты красной окантовкой. По тем временам это считался самым высшим писком туристской моды. А размеры рюкзака позволяли заложить туда провизии столько, что взвод солдат мог бы два месяца спокойно проводить диверсии в тылу врага, не боясь умереть от голодной смерти.

Зато, Вовка возился со своим рюкзаком очень долго. Он сложил туда необходимые принадлежности и никак не мог упрятать малокалиберную винтовку. Из-за габаритов он разобрал ее по частям. Если приклад легко спрятался среди рыбацкого хлама и продуктов, то ствол предательски высовывался наружу. Тогда хитрый Вовка обмотал конец ствола газетами, а поверх надел старый носок. Получилось не очень красиво, но была гарантия, что к туристу не привяжется какой-нибудь постовой милиционер в засаленной форме и кирзовых сапогах и, не станет требовать разрешение на хранение, ношение и т.д. .

Саня своего петуха также для пробы попытался запихнуть в рюкзак еще в пятницу, но тот вырвался и долго полу летал, полу бегал по комнате, а когда его хватали за ногу, орал нечеловеческим голосом и пугал соседей.
- Да сверни ты ему шею - советовала из кухни сестра, что ты не мужик что ли?
- Я тебе скорее сверну шею, в особенности, раз ты жендсчина, и тем более глупая студентка, - ворчал Саня, прыгая, как вратарь Яшин и, пытаясь поймать дерзкую птицу за ногу.
В конце концов, петуха оставили до утра на балконе. Утром он, как ни в чем не бывало, несколько раз пропел и хлопал крыльями.
- Надо же, - думал проснувшийся Саня, - сегодня ему на эшафот, а он поет?! Значит, он об этом не знает и пока счастлив. А знаем ли мы грешные, где наш эшафот? После этих философских мыслей, петух, все-таки, был водворен в тесный рюкзак и, понимая беспочвенность своих потуг вырваться на свободу, притих. Его голова торчала наружу, он моргал белыми веками, крутил головой, но молчал, раздумывая о своем грозном будущем и оценивая настоящее.

В 4 00 «после вчерашнего» Михаил проснулся с жизненным потенциалом полевой мыши, чудом выжившей после всеобщего мышиного мора. У зеркала, разглядывая опухшее, небритое лицо, красные глаза, а затем и мелькнувшую в зерцале дикую харю Игоря с потенциалом улитки, пробирающейся к туалету, - он голосом оперного дьявола хрипло молвил: - О, новый день, зачем пришел ты? Хочу вернуться во вчера!
Игорь глухо хмыкнул, оценивая поэтические способности бывшего шурина.

Я проснулся в половине четвертого и еще минут десять валялся в постели просто так.
- Эх, разлюли-малина, - как это приятно думать не о извечных проблемах бытия, когда дома думаешь о работе, а на работе ждешь момента, чтобы улизнуть домой. А вот думать, например, о хорошем, об общественно полезном?!

Например, «путешествие на байдарках по Керженцу может статься большим жизненным стимулом для любого, павшего духом советского человека. Более того: настоянный на шишках терпкий сосновый воздух, - только укрепит пошатнувшееся здоровье любого советского человека, заставит еще смелее, ударнее, сильнее, качественнее и производительнее, и что особенно важно, с высокой ответственностью, боевитостью и высоким уровнем мастерства творить надежное, доброе вечное..» (О, мля, ну что бы мне дураку, в свое время на партработника не пойти учиться.....? Ведь запросто смог бы?! И нахрена я пошел в десант?)

Поднять паруса

В 5 00 мы собрались на Московском вокзале. Игорь всех подивил белыми парусиновыми брюками и белой панамой в колониальном стиле. Если бы его сфотографировать под пальмой, он запросто бы мог сойти за австралийского фаната-миссионера домиклухомаклаевских времен. Правда, Игоря подводил поэтический рост - 154 сантиметров от подметок. Аборигены, из-за цыплячьих габаритов чужестранца, ни за что бы не поверили в его божественную миссию и наверняка бы съели миссионера. Но Игорь знал, что едет не в дикую Австралию, а на просвещенный Керженец, поэтому, был смел, невозмутим и лучисто улыбался.

Несмотря на рань, на перроне было не протолкнуться от дачников. Нежное и умытое утро, ни облачка на небе обещали жаркий день и палящее солнце. По перрону, задевая друг друга корзинками, граблями и прочим огородным инвентарем, сновали пассажиры. Стоял шум-гам. Над серой рябью всклокоченных голов гордым лебедем проплывала голова Владимира с античным, греческим носом. Он знал, что многие девушки оборачиваются, глядя ему в след. Его поступь была решительна, а взгляд мужественен и весел.

Отправляющиеся электрички гудели так, что некоторые пассажиры от неожиданности приседали. Мальчик тащил своего небритого папу к ближайшему киоску и пищал: пап, пап, хочу ирисок, хочу ирисок. Папа в задумчивости остановился у киоска.
- Ирисок говоришь? А кариес? Ириски тебя оставят без зубов к двадцати годам. Надо взять чего-то другого? Малыш понимающе смотрел на отца. После этого папа выгреб из карманов всю мелочь, пересчитал, занял у сына 10 копеек и купил бутылку «Жигулевского».

Подали электричку. Народ рванул к дверям, как наши деды на штурм крепости Измаил. Старушки из толпы голосили, призывая бугаев к совести, но бугаи могли и сами позавидовать сноровистости старушек, Игорю чуть не сбили миссионерскую панаму, но, к отправлению поезда в вагоны кое-как убрались все.

Проныра Михаил прорвался в вагон в числе первых и занял для нас, раскинув руки, целое купе. Но затем уступил одно место девушке в джинсах и с потрясным бюстом. Совершая свой джентльменский поступок, опрометчивый Михаил смотрел только на бюст. Когда девушка повернулась, чтобы сказать спасибо, Михаил сделал равнодушное лицо, давая этим понять, что ему, как воспитанному человеку, все одинаковы и красавицы и не очень. Его джентльменство нас погубило: девушка прихватила еще свою мамашу с теткой и тремя малышами.

Мы через головы добрых дачников, прорывались к купе.
- Яйца те, яйца те не раздавите! - орала тучная тётенция, закрывая телом полиэтиленовый мешок с яйцами. Те мужчины, которые мешка не видели, одобрительно гудели: - правильно, мамаш. Тут не только яиц - всего на свете лишиться можно.

Мишка с виноватым видом сидел, стиснутый со всех сторон дородными тетками, а на противоположной лавке вокруг бюстовой девушки резвились три пацаненка. Там же, на край лавки половинкой задницы, подсел какой-то мужичок Мужичек, чувствуя, что занял чье-то место, с отсутствующим видом смотрел в окно.

Лодки и рюкзаки мы через головы передали Михаилу, и он распихал их под сидения и на полки. Наш петух изредка орал из рюкзака на полке и таращился на окружающих, а окружающие, с удивлением, на него.

Сане сказочно повезло. Столпотворение в проходе стиснуло его грудь в грудь с очаровательной девушкой в соломенной шляпке и с дивными, нежными щеками, похожими на спелый абрикос. Когда вагон дергался, вилял на стрелках, или останавливался, Саня, наваливаясь на всякие приятные округлости девушки, делал трагическое лицо мол, де, извините, такова се ля ви. Девушка, на каждый толчок отвечала загадочной улыбкой. Но, когда ее попутчик уже и без повода стал наваливаться слишком плотно и часто, отталкивала его бесподобной грудью. Ее грудь, возвышавшаяся на изящном теле, вызывающе выпирала из-под футболки, и не было сомнений, что, например, любвеобильный Игорь за каждое прикосновение к такому вулкану любви с легкостью отдал бы правую руку. Это объяснялось еще и тем, что Игорь был левша, а на правой руке у него из-за разных жизненных перипетий не доставало мизинца. Саньке же все эти удовольствия доставались бесплатно. Я стоял, сдавленный разноликим народом в метре, и предполагал, что если народу не поубавится, а поезд не перестанет дергаться, то Александр через пять минут непременно кончит недоразумением.

Ближе к цели нашего путешествия дачники стали толпами выходить на остановках, в вагоне становилось просторнее. Наш Саня загрустил. Его славная попутчица, откровенно улыбнувшись на прощание, также вышла из толчеи и скрылась в людском водовороте перрона.

Наконец, миновав город Семенов, электричка перепрыгнула мост через Керженец и слева за окнами засинела вода большого круглого озера. На полустанке «Озеро» мы сошли.
- Мамашь, - обратился Мишка к старушке сельского вида, которой он помогал сойти с высокой ступеньки поезда - а как называется это озеро?
- Это озеро называется Озеро, милай - ответила мамаша, встав на дощатый перрон..
- Что так и называется? - удивленно переспросил Михаил.
- Как себя помню, - сказала мамаша и поспешила в другой конец перрона, где ее встречали родственники.
- Круто, однако! Озеро «Озеро» у деревни Озеро - засмеялся Мишка. И, подождав, когда старушка уйдет, добавил - богатый русский язык.
После этого он вспомнил, как, пользуясь одним только кратким русским словом, можно разрешить целую проблему из области сложного, но экономически выгодного производства. Если, заменить это слово, на более литературное, то притча звучит так: приезжает бригадир лесорубов на делянку и видит непорядок: мужики - лесорубы, при погрузке лесовоза слишком много навалили бревен на тележку, и превысили все допустимые габариты. Это грозило осложнениями с ГАИшниками . Рассерженный бригадир кричит старшому:
- Эй, фигила, а ну фигач сюда. Фиг ли фиговничаете? Нафига дофига нафигачили? Офигели что-ли! Эти фиги из ГАИ тут же фигнут штрафом, офигеешь. А ну отфигачивайте..!
Чё фигачишься, обиделся старшой - перефегичили, то не долго и отфигачить. Фиг-ли…!
Учитывая, что все это было произнесено словами без литературных скидок, мы чуть не лопнули со смеху!

Через час по наезженной полевой дороге, плавно извивающейся среди ромашек вдоль железнодорожного полотна, мы вышли на берег. Открылся красивый речной пейзаж: хрустальный Керженец словно младенец нежился между крутых берегов, на которых теснились медовые сосны. К воде спускалась широкая полоса белого пляжа, теряющегося за поворотом. Вода была чистая, тихая и прозрачная, а противоположный сосновый берег укутывала легкая голубизна.
- Лепота! - протяжно произнес Вовка, прикрыв глаза. После этого он так глубоко вдохнул воздух, словно его прямо сейчас хотели посадить на электрический стул.
Мы сделали коротенький привал.
Попили из термоса кофе. Отвергли предложение Игоря попить чего-нибудь из Мишкиной фляжки. Высокое, естественное чувство благородства храма природы нельзя было осквернять запахом самогона.

Полюбовались двумя молодыми дамами в купальниках, которые, появившись на лодке из-за железнодорожного моста, проплыли на лодке вверх по течению к турбазе. Дамы были гордыми и независимыми. По крайней мере, старались делать вид, что пятеро туристов противоположного пола, тусующихся на берегу, их совершенно не интересуют. У гребущей, при взмахе весел, тонкие лопатки на спине выскакивали из под застежек лифчика и был стеснительный вид лица, а впередсмотрящая весила под 150 кг., и было удивительно, как она застегнула лифчик?
- Ну ладно, ребята - сказал я - нас ждут испытания, готовим лодки.
- Ну да! - высокопарно произнес Михаил. И, со значительностью капитана Кука, добавил: - пора поднимать якоря, господа! Бури, штормы, и волны не будут помехой в нашем грандиозном плавании.

Скоро мы плыли по реке. Я с Мишкой, Вовка с Игорем, а Саня, как и обещал, греб на байдарке в одиночестве. Солнце поднялось над соснами, вода вокруг играла всеми цветами радуги. Кое-где над камышами дымилась испарина, а дальние лесные отроги качались в горячем воздухе и походили на мираж.

Мишка сам себя назначил адмиралом и командующим всей байдарочной эскадры. Вовка тоже получил повышение. Из простого гребца уже к десяти часам утра его повысили до впередсмотрящего. Вовка стал сачковать: опускал весло на нос байдарки и все чаще смотрел вдаль. Из-за этого Игорю приходилось напрягаться вдвойне, чтобы не отстать от эскадры.
- Вот сколько тщеславия и гордыни в людях - сказал Михаил, показывая на Владимира. - Впередсмотрящий! И должность то никчемненькая, плевёнькая, а амбиций на самого Нельсона. Тебя же впередсмотрящим назначили не из-за выдающихся способностей, а из-за твоего амбальского роста. Причем, по совместительству с обязанностями гребца.
- Тогда требую и мне дать должность, - сказал выдыхающийся Игорь.
- Ну, и кем ты хочешь стать, дите мое?
- Баталером.
- В принципе, можно - сказал великодушный адмирал. - Назначаю тебя баталером. Только имей в виду, все запасы спиртного будут храниться лично у меня.
- Ну, тогда и баталерствуй сам, - пробурчал Игорь, - я отказываюсь от должности.

В конце концов, все вакансии, по ходу дела были распределены. Я получил почетное звание боцмана, Саню назначили юнгой, но он возмутился:
- Мне 28 лет. Флотоводец Корнилов в двадцать уже командовал боевым кораблем, а вы меня в юнги хотите задвинуть.
Мишка поразмышлял и предложил, было, эту должность своему шурину Игорю. Скандальный пятидесятилетний экс бателер от перспективы юнги тоже наотрез отказался.
- Нет! Уж, лучше я останусь простым гребцом, чем пойду на поводу у вашего коррумпированного Высочества.
- Хорошо, - обращаясь к Сане, сказал Мишка. - Я даже могу передать тебе полномочия командующего нашей эскадрой, а должность юнги возьму себе. Но, с одним условием: с тебя приготовление обеда и мойка всей посуды.
- Саня с радостью согласился. На этом распределение должностей закончилось.

Было жарко. Александр, пользуясь индивидуальной свободой и должностью командующего, поднажал на весла. Он захотел всех обогнать и возглавить кильватерную линию. Но мы с Михаилом решили не отдавать пальму первенства зарвавшемуся адмиралу, погребли быстрее, легко нагнали выскочку и, поравнявшись, Мишка треснул Александра по спине веслом.
- Это не честно! - заорал адмирал, - кто тут главный?!
- Ты. Но из соображений безопасности командующий должен плыть внутри кильватерной линии.
В ответ опозорившийся флотоводец забрызгал нас водой, Вовкина байдарка с налету врезалась в нашу лодку, заорал петух в рюкзаке, началась катавасия: крики, брызги, волны, из камышей поднялись и улетели, куда глаза глядят перепуганные утки. Мы с Мишкой вышли победителями и снова заняли место флагмана.
- Хрен вам, а не посуда! - проворчал сзади опальный адмирал.

Пираты

До полудня проплыли километров пятнадцать. Догнали бревенчатый плот. На середине плота была поставлена палатка военного цвета, откуда торчали две пары истоптанных в костре босых ног. Обладатель третьей пары сидел на перевернутом ведре и, полу прикрыв глаза, лениво бряцал на гитаре. Над палаткой торчал флагшток, сделанный из кривой жердины, на верхушке которого развевался плохо исполненный «веселый Роджерс». Когда у черепа рисовали глазное отверстие, - бухнули много краски, она поплыла и накатилась на перекрещенные турецкие сабли. Получалось, будто суровый Роджерс плачет, что не соответствовало психологии суровых и мужественных флибустьеров. Ниже флага одним концом к жердине, другим к краю палатки был прикреплен плакат. На нем также расплывшейся синей краской было написано «Господи! Хорошо то как!»
- Ну, как оно: грабежи, насилия, убийства, много ли богатых судов взяли на абордаж, как добыча?- весело спросил Саня капитана морских разбойников. Тот отложил гитару, нащупал какую-то веревку и с трудом вытянул из воды тяжелую гирлянду пивных бутылок.
- Присоединяйтесь, коли хотите?!
- Как же мы пиво-то забыли - хлопнул себя по лбу Мишка - все ты интендант фиговый - сказал он мне.
- Да, недоразумение - буркнул я - Слушай, капитан, а может, продадите нам пять бутылок?.
- Нет, продать не можем. Нас можно только или ограбить превосходящими силами королевского флота, или принять от нас в дар.
- Тогда в дар, мы согласны - закричал Саня. - Давай в дар, душа горит!
Мы причалили к плоту.

Оказалось, что благородного капитана флибустьеров зовут Леха, он студент пединститута. Теперь сотоварищи уже два дня совершают веселое путешествие на плоту. Плот почти неуправляем и плывет медленно. Эйфория по поводу «Господи, хорошо то как!» и чувство вынужденного пуританства уже стали надоедать, а красивый речной пейзаж казался сутулой обыденностью. Хотелось привычного - серого, хоть и грубого, но вселенского. То есть того, что обычно бывает в институтской общаге: - днем скучные конспекты, пыльные аудитории, цифры и занудные профессора, а вечером «Караул!». Женщины с соседнего факультета насилуют хилых (из-за плохой пищи) студентов! И топот по коридорам, как при штурме Зимнего дворца.

Спасало изобилие пива, коим пираты пополнялись в каждой встречающейся на высоком берегу деревне. В магазинах сельпо уже давно наплевали на всякие горбачевско - лигачевские указы и торговали горячительным и утром, и вечером, и днем, и ночью и даже за рамками общепризнанных временных понятий. Лишь бы платили деньги.

Как и все фантазеры-путешественники, каждый из пиратов, исподволь, рассчитывал на некий спонтанный случай или фантастическую удачу, которая весь последующий учебный год до нового путешествия, будет поводом для различных, веселых разговорчиков в институте, а может даже повлияет на дальнейшую судьбу.

Леха, например, сидя на своем ведре, живо представлял, что в один из прекрасных деньков, их пиратский плот станет проплывать мимо туристкой базы, откуда будет доноситься веселая музыка и смех, а прекрасные наяды- купальщицы, загадочно улыбаясь, станут подталкивать плот к своей пристани. В это время, налетевшая, откуда ни возьмись, гроза выстрелит могучую огненную молнию в высокое дерево, стоящее на берегу. Дерево, кряхтя и оседая, свалится и, как в замедленном кино, упадает толстенными сучьями прямо на плот. Мужественные плотоводцы, словно лягушки попрыгают с плота в воду. Через секунду все стихнет: Мимолетная злодейка - гроза, кашляя и чертыхаясь, уплывет за лес, освобождая место синему беззаботному небу.

В воде поплывут отдельные бревна плота, «Веселый Роджерс» поникнет на жердине и издали станет походить на культовый знак «Помогите сиротам». В это время, собравшиеся на берегу, пираты и насмерть перепуганные наяды, вдруг, обнаружат, что среди наяд не хватает самой главной - Леночки. Леночки, папа которой директор крупного предприятия и дал добро своей дочурке привезти на турбазу, принадлежащую заводу своих подруг.

Все в растерянности. И только Лёха, рискуя своей жизнью, прыгнет в воду, и будет опасно нырять между бревен и торчащих из воды ветвей до тех пор, пока, наконец, появившись из воды в третий или пятый раз, он не вынесет на руках беспомощную девушку. Плечо и рука девушки в ссадинах и крови. Это ее упавшее из-за удара молнии дерево, намертво прижало толстой ветвью к дну реки. И Алексею, приходится не мало потрудиться, чтобы высвободить прекрасную незнакомку и доставить ее наверх. Да и сам он сильно пострадает - на щеках царапины, вывихнута рука, но он мужественен и молчалив. Пока другие мечутся по турбазе в поисках врача, Лёха со знанием дела, пытается вернуть пострадавшую к жизни искусственным дыханием, больше доверяя способу - рот в рот. Губы у прекрасной незнакомки будут приоткрыты, а тонкие греческие черты лица бледны. Все закончится через минуту. Леночка, вдруг, вздрогнет, кашлянет и, тяжело ловя воздух, придет в себя.

А уже вечером, срочно вызванный Леночкин папа, усадит Леху на лавочку, на берегу реки и на фоне красивого вечернего пейзажа серьезно скажет: «Ну что же, Алексей, ты спас жизнь моей единственной дочери. А я человек благодарный. Давай, заканчивай свой институт. Я чувствую, что учительское дело не для тебя? Ты человек современный, информатику, вон, изучаешь, а я как раз подумываю, что моему предприятию просто, как воздух необходим отдел информатики. Время сейчас такое и пророчу этому направлению большое будущее. Как, - потянешь отдел? А там и все дороги для тебя открою. Да и с Ленкой можешь встречаться, ей давно уж нужен такой парень… друг, защитник. Словом, тебе решать? Леха скромно посидит, немного пожеманится, но будет готов дать согласие возглавить отдел…..
- И, вот, блин, на самом интересном месте Лехиных простраций, приплыли эти чертовы байдарочники и испортили всю погоду. Леха, уже как раз подумывал о том, - как он возглавит новый отдел, внесет сразу тысячу рацпредложений по упорядочению его работы и возьмет опекунство над Леночкой, которую потом бы мог взять и в жены.
- А что? Прелесть девушка? А папа то вообще, - вон какой шишка! - мелькнула напоследок в его голове мысль.

Леха с трудом отходил от охватившего его видения и даже на секунду забыл, что все это он только что сам и придумал, пять минут назад… И вот на тебе! Гости.

Мы пили прохладное терпкое пиво. На душе было светло и хорошо.
- Вот доплывем до Волги, а потом с институтским стройотрядом полетим в Сибирь, на стройку - все еще с трудом возвращаясь в действительность, сообщил нам Лёха.
- Эх, золотые студенческие годы - мечтательно сказал Вовка, допивая свою бутылку, - стройотряд это хорошо! Незабываемо.

Вовкина студенческая эпопея в стройотряде была действительно незабываема не только для него самого, но и для всего института, где он тогда учился. Будучи летом на Чукотке, где их факультет помогал строить газопровод и, прослышав, что у Чукчей есть добрый обычай делиться с пришельцами женами, он закатился в ближайший чум, надеясь, что местный обычай распространится и на него. Но тамошние чукчи о свой традиции вообще ничего не знали и после долгих расспросов о цели визита белого человека, - чукчи все поняли и, матерно ругаясь, прогнали пришельца. Затем, хозяин чума, оказавшийся в последствии бригадиром оленеводческой фермы, да еще и с высшим образованием, пришел в стройотряд и нажаловался руководителю о притязаниях к его жене какого-то студента-бугая. Потом было комсомольское собрание. Бугаю за аморалку влепили строгача, и чуть было, не отправили досрочно в Горький.

Одна пара ног в палатке зашевелилась, пропала, а через секунду появилась растрепанная голова другого пирата. Голова ошалело поглядела на нас, обнаружила Леху и сипло молвила - Пива!
Капитан отцепил от гирлянды очередную бутылку и подал товарищу.

В четыре секунды опорожнив содержимое бутылки, незнакомец, наконец, вылез на плот - Семен - представился он нам.

Мы еще десять минут побыли у гостеприимных пиратов - студентов. Попрощались и отплыли.

После пивной паузы наши байдарки, казалось, взяли невиданную скорость. Целых полчаса мы налегали на весла, летели стрелой и сосны с обеих сторон, казались сплошным забором.
Время подходило к двум часам дня. Причалили к берегу и расположились на лужайке среди деревьев. На зеленой траве яркими золотыми заплатами пестрились солнечные лучи. Пора было обедать. Разгрузили рюкзаки, Санька высвободил петуха.

- Пущай погуляет - сказал Саня - ставя онемевшую птицу на траву - может жирку до вечера наберет.

Мы достали хлеб, завернутый в полиэтилен, тушенку и овощные консервы. На спиртовой таблетке разогрели тушенку. Духовная атмосфера, сопровождавшее наше путешествие, была самая добрая и благожелательная, а начало маленьких туристических удовольствий обещало стать щедрым на взаимную поддержку.
- Надо же, такая маленькая, а столько тепла дает? - неожиданно, философски заметил Игорь, глядя на синий огонек таблетки.
- Химия, брат ты мой - сказал Мишка, раскрывая литровую фляжку с самогоном, - великое достижение человечества. - Он тряхнул флягой - Ведь вот эта огненная вода также еще неделю назад была обычным сахаром, да дрожжами.
- Даже и не верится, что и ты когда-то был простым эмбрионом - по-доброму пошутил Игорь, - а теперь погляди ко, - такой алкашь вымахал?!
- С ума сойти! - в изумлении закричал Мишка, призывая нас отомстить поэту - Острить взялся! А кто тебя вчера из-за стола до постели волоком тащил? Позор! Алкоголик питерский. Да, если б море было водкой, ты бы, наверняка стал Ихтиандром. А ты же по-э-э-т, лекарь наших душ…Ты учить нас должен, вдохновлять…
- Ладно, ладно, я вас научу - забасил Вовка: наливай пропорционально, по росту и по весу. Мне кружку. Тебе, Михаил и Ивану по половине, Саньке четверть, а Игорю - каплю.
- По уму надо наливать, по уму! - запротестовал Игорь - мне кружку, всем по половине, а этому дылде вообще ни капли - сказал он, кивая на Вовку - для его извращенных инстинктов и запаха будет много. Взбесится.

Вовке налили, как и всем. Опасно было не наливать. Посмеялись над обстоятельством: Вовка и Саня родные братья, от одного отца и матери, но Санька метр с кепкой, Вовка почти два метра - странно!?
- Ничего странного. Генетика. Хотя, странностей кругом много. Никто еще не ответил на вопрос, что такое жизнь вообще? - выдал Игорь.
- Ну, как же, как же - шутливо запротестовал Михаил. Всем известно, что жизнь - это существование белковых тел. Обучили. Но лично в тебе, товарищ поэт, белковые тела могут существовать только в комплексе с алкалоидами.
- Я за жизнь изучал разные философии, самые яркие и признанные в истории людского рода, не обращая внимания на подколки Михаила, со сдержанным достоинством сказал Игорь, - но ни одна так и не дала ответа - зачем мы живем?
- Плюнь на все эти философии - возразил Мишка. - Все философии претендуют на истину, и тут же разнятся друг с другом с точностью до наоборот. Относись к ним, как к праздным размышлениям сумасшедших и живи по своей философии. А цель - конечный результат. Я, например, живу для того, чтобы выгодно жениться, купить машину, дачу и воспитывать своих детей. Иван, чтобы сделать газетную карьеру. Ты, чтобы издать очередную книженцию, гонорар пропить, прогулять, а потом опять кроптеть за письменным столом или возиться с мольбертом.
- Про этих - он кивнул на насторожившихся при этих словах братьев, - я уж и не говорю. Вообще не знаю, зачем они живут? Если Санька и имеет хоть малюсенькую социальную значимость и цель, то этот дылда - он показал на Владимира - живет только ради того, чтобы других пугать. Ходит по улицам и кулачищами размахивает. Вот скажи, Саня, тебе не страшно было обитать в детстве под одной крышей с этим буйволом? Он же тебя, наверное, бил, как сидорову козу. Да еще и издевался, что братец такой щупленький попался? Может, ты и не вырос из-за этих передряг?
- Это произошло из-за того, что я с самого детства увлекся табаком - сказал Саня, - ну и этим зельем тоже - кивнул он на фляжку! - Вот и остановился в росте в девятом классе.

Стали спорить. Мишка уверял, что табак и зелье не влияют на конституцию тела.
- Ведь я тоже первый раз выпил и закурил во втором классе, но на свои метр семьдесят пять дотянул - горячился он.
- Если бы ты не выпил во втором классе, то дотянул бы, хотя бы, до моего плеча, - усмехнувшись, сказал Вовка, доставая сигарету.

Вся наша компания была курящей. Мишка, Саня Вовка и я, - курили общедоступные сигареты «Космос», а Игорь курил и Космос, и Ту-134, и «Приму» и что подадут. Свои сигареты он не имел принципиально. Разговор о табаке, тут же вызвал у всех желание покурить. Недавно перед сельскохозяйственной конференцией, я для презентабельности купил пачку американских сигарет «Kamel”. Сигареты искурил, а привычный Космос всю последнюю неделю перекладывал в пустую американскую пачку.

Когда я достал свой «Кемел», Санька воскликнул:
- Надеюсь, не откажете бедному родственнику в импортной сигаретке.? Просьба вызвана не корыстными соображениями, а исключительно тягой к познанию нового.
- Да, кури на здоровье, - сказал я, подавая ему пачку.
Санька, опираясь на локоть, вальяжно разлегся на траве и с наслаждением затянулся сигаретой.
- Вот, бля! - сказал он. - Какая прелесть. Крепкие, ароматные, приятные… Умеют же делать за рубежом!?
- Ты на сигарету посмотри, дубина! - сказал Мишка, знавший хитрость с пачкой.
- Кос-мос! - разочарованно прочитал Саня на сигарете. Парни захохотали.
- Ну, все равно, это какой то другой Космос, значительно лучше, чем тот! - дурашливо вывернулся Саня.

Умный разговор о пользе умеренного употребления табака и вина Михаил закончил известной притчей о том, что если девушка тебя угощает вином, то кажется значительно красивее.. Не красивых женщин не бывает, бывает мало вина! Зато, после «много вина» с утра красивых женщин не найдешь даже среди писаных красавиц - добавил он от себя.

Отдохнув, побалагурив и повалявшись в тени, мы снова сели в лодки и плыли под соснами. Солнце было белым, вода голубой, у меня натерлись мозоли. За песчаным поворотом обнаружили пять байдарок, вытащенных на пляж. У самого песка, сбившись в кружок у маленького костерка, сидели на бревнах и плахах, человек семь представительниц прекрасного пола. Иные были в спортивных костюмах, другие в купальниках. Поодаль в гордом одиночестве восседал и чего-то жевал невероятно тощий усатый парень в огромных солнцезащитных очках. Если бы не очки и усы, то можно было бы подумать, что это оживший Рамсес какой-то там, который взял отпуск, и временно покинув свой саркофаг.
- Девушки, мы в сторону Волги правильно плывем? - крикнул Мишка.
- Вы заплутались, ребята. Волга, как раз, вверх по течению - засмеялись те, приняв юмор.

Индейцы и афганцы

Через километр на правом высоком берегу, кто-то пронзительно завизжал, и воду бултыхнулась пустая бутылка. Через секунду визг повторился, и очередная бутылка оказалась в воде. Резвились пьяные парни. Наверное, видели по телеку, что в Индонезии ежегодно проводят соревнования по визгу. Они брали пустые пивные бутылки и, соперничая, кто кого при броске бутылки пере визжит - бросали ее, стараясь перекинуть через 40-ка метровую реку. Бутылки, как гранаты падали вокруг наших байдарок, поднимая султанчики воды.
- Эй, индейцы! - крикнул им Вовка, встав во весь свой прекрасный рост. - Либо вы прекратите засорять реку и пугать проплывающих, либо мы станем решать вопрос о ваших скальпах!

Вопрос о скальпах заставил задуматься мелких хулиганов. Парни посмотрели на нас, посовещались и крикнули в ответ:
- Ладно, ладно. Все равно бутылок больше нет, завязываем - и скрылись за бугром.

Скорее всего, их остановило не отсутствие пустой тары, а решительный бас и могучий рост нашего впередсмотрящего. Мы плыли дальше. Настроение немного подпортилось.

Визги я не люблю, у меня они вызывают физиологический дискомфорт и с определенного времени заставляют вздрагивать, напрягаться, и шарить около себя рукой в поисках чего-нибудь тяжелого. Именно так визжали Духи на севере от Кабула, когда прыгали на нас с ножами и ружьями со скал. Правда, только в начале 80-х у них часто встречались какие-то ружья со времен куперовского Соколиного глаза. Потом они поголовно имели или наши АКМы, или американские М-16,. А визг это непременный атрибут их нападения. Это для психологии: - летит орава в чурбанах и каких то мышиных халатах с автоматами и тесаками, верещит, как сто тысяч зайцев одновременно. Наши 18-ти летние парнишки-солдатики часто приседали и немели от испуга. Это их губило, и потом их головы катились вниз по ущелью. Ну, вот любят эти духи отрезать головы своим жертвам, хоть, тресни. Моего друга капитана Витю Колесникова около горного ручья мы тоже нашли с отрезанной головой. У головы были выколоты глаза и отрезаны уши. Извините за жуткие подробности.

Но я-то Витьку хорошо знал, он не такой дурак, чтобы попасть им в руки. Мы с ним два года служили вместе в небольшом и красивом эстонском городке. Рядом с телами Виктора и еще пятерых солдат мы нашли с пол тысячи пустых автоматных гильз. Ребята отстреливались до последнего. А в Витиной голове, в виске зияла пулевая пробоина с пороховым опалом. Значит, чувствуя безвыходность положения, он застрелился сам.

Такие военные пейзажи и у наших солдат не вызывали добрых чувств к невинным мирным афганцам. Поскольку, бывало, что днем он мирный пастух, а ночью его ловят с автоматом и кинжалом около наших палаток. Помню, утром на стоянке у безымянного кишлака солдатики налопались какой-то гадости: то ли тормозной жидкости, то ли спирту, который всегда был в запасе у старшин и пошли “разбираться” в мирный кишлак. Меня разбудил дежурный по роте,
- Товарищ старший лейтенант - возбужденно кричал он мне - там, в кишлаке пальба. Не иначе, наших бьют!

Я приказал завести БТР и, захватив, кроме сержанта Тиханцова, еще семерых солдат, рванул в селение. Пальба шла по серьезному, за площадью у мечети. Мы остановились, пытаясь разобрать обстановку. Рация молчала, никто не взывал о помощи. Значит, самовольщики даже рацию с собой не прихватили, разгильдяи. Мы въехали на площадь, выскочили из машины на песок.
- Командир, смотрите - прошептал мне сержант.

Я посмотрел. По краю плоской крыши здания, стоящего впритык к мечети, полз старик с белой бородой. Я взял бинокль. Сказал сержанту - А ну-ка сними его!
Сержант достал из БТРа карабин с оптикой, но спросил,- А стоит ли, командир, мирный старик….?
- Старик мирный, но мне его гранатомет не нравится.
Через секунду мирный гранатометчик мешком свалился с культового здания, за ним кувыркался заряженный РПГ.
- Вот так-то лучше - сказал я сержанту. Заводи машину, проедем за мечеть, попробуем вытащить наших самовольщиков

Не успели завестись. Подъехал еще БТР. Оттуда выскочил наш командир батальона майор Торопцев и его зам - майор Климов с солдатами.
- Что за дела, Иван? - заорал Торопцев. - Ведь был же приказ в кишлаки без приказа не заходить!
- Валера - ответил я - ну а как ты думаешь, - мои ребята с верблюдами так пуляются? -

Торопцев не ответил, а по броне хлёстко пробарабанила дробь пуль и вся площадь и окрестность, где стояли наши машины, не смотря на утро, засверкала трассерами. Стреляли со всех сторон. Мы упали под колеса машин, и повели ответный огонь. В нас стреляли в основном из-за каменной двух главой скалы у мечети. Раздался страшный удар, всплеск огня, натужный жар тугой волной полыхнул по лицам, наш БТР задымил. Пронзительно закричал солдат, другой встал и побрел в сторону мечети, волоча автомат по песку.
- Гусев, стой, дурак, ты куда? Убьют - закричал ему мой сержант. Но Гусев невидяще брел вперед, голова его была опущена, и он часто-часто мотал ею из стороны в сторону.
- Гусев, опомнись! - рявкнул ему я.
- Иван! - крикнул мне Торопцев из-под другой машины. - Ты посмотри, ему же руку оторвало, и он контуженный.
Я рванул из-под колеса за Гусевым, но не успел ему помочь.
- Гусев прошел только семь-восемь метров, шквал пуль буквально разорвал парня. Мне одна пуля задела переносицу, другая чиркнула по бедру. Я споткнулся и упал у машины, и солдаты махом втащили меня обратно.

Надо выбираться

- Иван - крикнул, перекрывая шум нарастающей пальбы, майор Торопцев. - Пробирайтесь в нашу машину и уносим ноги!
Чтобы не текла кровь, сержант достал пластырь и заклеил мне переносицу.
Сначала я хотел бросить пулемет, доставшийся мне от убитого солдата и остаться со своим АК, но потом передумал. Скомандовал хлопцам и мы поползли к машине Торопцева, что стояла метрах в 30-ти. Не проползли и пяти метров, густые вражеские очереди заставили нас опять влететь под колеса.
- Валера - крикнул я - гони машину сюда!
БТР командира заурчал, разворачиваясь, пошел к нам. Оставалось метров десять, как опять раздался жуткий хлопок. Теперь уже в торопцевский БТР угодила граната. Опять кто-то завелся в предсмертном крике.
- Блин, ну нет лучше нашего РПГ - не к месту мелькнула в голове гордая мысль за наших оружейников, щелкает как орехи, будь БТР или даже тяжелый танк, все одно.

Теперь отступать некуда, а главное, - не на чем. Оставалось биться и ждать подмоги. Наш БТР гореть почти перестал, мы лежали под ним, спрятавшись за колеса. Сюда же через минуту переползли оставшиеся в живых наши соседи во главе с Торопцевым.

Лежа под массивным днищем машины, связист кричал в переносную рацию - Гордый, Гордый, я Орел, прием, прием!
Опять лопухнуло так, что ушные перепонки на время онемели, а по нашим головам между колес пронесся маленький песочный вихрь: духи на всякий случай влепили еще одну гранату в уже подбитую машину Торопцева.

Я осмотрелся, живых нас осталось человек семь-восемь, правда, за машиной комбата торчали еще чьи-то ноги, но не шевелились. А метров в двадцати стонал и корчился на песке солдат Прокофьев, приехавший с комбатом. Он был жив, но ранен, похоже, тяжело. Духовские автоматные очереди поднимали фонтанчики пыли густо по все площади и вокруг Прокофьева.
- Валера, его надо принести - прокричал я комбату
Он посмотрел на меня уничижающим взглядом, ответил грубо
Еще двоих положить хочешь? Подмоги дождемся и вытащим.
Как обычно в минуту опасности, его челюсть была выпячена, видно было, что готов на все. Да и было не до сантиментов.
- Гордый, Гордый, ответь …твою мать, спишь, собака! - орал связист

В ответ рация чего-то нечленораздельно забулькала.
Я все-таки не послушался Торопцева. Архангельский парень солдат Прокофьев лежал на земле, уткнувшись лицом в желтую афганскую пыль, правая рука у него была вытянута вперед, и он быстро-быстро дергал указательным пальцем. Похоже, он хотел стрелять, но стрелять было нечем - автомат валялся в трех метрах.
- Надо парня затаскивать за железо - мелькнула мысль. Плохо, что я броник не надел, он иногда помогает?! Я оставил оружие, вылез за колесо и только собрался кинуться за солдатом, как вражья очередь звучно стебанула по закопченной броне прямо над головой. Я упал. Затем другая очередь, третья. Пули вразнобой с глухим звоном шлепали по бокам БТР, вонзались в землю, вокруг колес и поднимали пыль, осколки камней и прах, которые летели глаза.

Торопцев выскочил за мной и силой втащил под днище. Я стукнулся головой обо что-то, даже помутнело в голове.
- Героем захотел стать?! - заорал он.
- Причем здесь геройство, ты посмотри, ведь живой еще парень, сказал я, тряся головой и приходя в себя?
Но, солдатик Прокофьев дергаться уже перестал. То и дело, глухо шлепая, его прошивала очередная пуля

Наши парни из-под днища, выискивали цели и также стреляли, больше одиночными, экономили патроны. Духи стали палить из миномета. Это был ротный миномет, которых пруд-пруди в Афгане. Классная штука. Особенно для тех, у кого он имеется. Разрывы сначала бегали по пыльной площади, как незримые привидения, то и дело материализуясь в разных местах хлопком и султаном осколков и песка. Потом султаны стали приближаться к нашему БТРу. Если, конечно, носом уткнуться в диск колеса, и не высовываться, то от мины можно спастись..
- Нда, ситуэйшен?! Без подмоги выбраться с ровной открытой площади не было решительно никакой возможности. У меня в сдвоенном автоматном рожке сохранилось штук 50 патронов, а в пулемете вообще 250, потому, что пулеметчик не успел отстреляться. Его секануло в голову осколком от брони в самом начале заварушки.
Стал появляться какой то невероятный азарт. В голове проскакивали живые картинки из своего детства: мать, отец, братья, детство, все родное.

Сержант, обжигаясь и рискуя получить духовскую очередь или осколок от мины, открыл тяжелый люк и нырнул в машину. Через минуту вернулся, притащив с собой полный цинк патронов.
Совсем живем!
Но как цинк не разорвало при взрыве гранаты?
Его вскрыли, достали патроны.
Ну, что, Валера, выходим? Тут нас все равно перебьют, а если еще и гранату в машину добавят, - совсем плохо. Нам бы только под защиту скалы спрятаться, метров 200 всего - сказал я Торопцеву.
- 200 метров мы никак не пройдем, всех положат.
Лучше атакуем и попробуем прорваться за мечеть к твоим самовольщикам. Там стены защитят, авось отобьемся? Блин, чистое белье с собой не взял - добавил он то ли в шутку, то ли повинуясь старой воинской традиции.

Все магазины забейте - приказал Торопцев, хотя и без этой команды наши солдатики забили патронами рожки до отказа. Были и жадные, которые хватали патроны горстями и рассовывая их по карманам. Патронов хватало. По ушам больно били разрывы маленьких минометных мин.

Духи подползали ближе, сужая кольцо.
- Гордый! - орал в микрофон уже комбат, все-таки выйдя на связь - Сафронов! Скотина, чего же ты молчишь!? Нас тут всех сейчас перебьют! Давай немедленно “вертушки” и подкрепление, пять минут продержимся, не более!
- Что?
- Не выйдет 20 минут, не выйдет, их тут тьма. Сафронов - кричал он, перекрывая своим хриплым голосом пальбу и минные разрывы, - я понимаю, что вертушкам надо 20 минут, но ведь ты своих хлопцев можешь подослать за 10. Давай, дорогой, давай, вся надежда на тебя. Выручишь, сто грамм с меня! Сделай доброе дело, Саша, - совсем не по-военному добавил он.

И тут началось такое, что звон пуль о броню, о камни, о диски колес, за которыми мы скрывались, превратился в сплошной металлический стон. Пыль поднялась, невероятная.

Завизжали и справа - в стороне мечети, - и слева возле духана, и впереди у скалы. Сзади была стометровая пропасть. Все, значит, началась атака?! Если атака, они постараются взять нас живыми, потому, что с мертвых нас проку мало, а за живых, тем более за офицеров, они получат по их афганским меркам о-го-го сколько!

Я, убей, не знал, сколько заплатят духам за меня живого старшего лейтенанта 3-й воздушно десантной бригады специального назначения Ивана Тучина, но как потом с живых русских они сдирают шкуру, знал. И поэтому, напряжение достигло высшей силы. Попасть живым к ним не было никакой моральной возможности.
Духи, вдруг, стрелять перестали. За мечетью стрельба прекратилась уже давно. То ли мои самовольщики вырвались, то ли…все?! Судя по предыдущей плотности огня, скорее, наших самовольщиков перебили всех. Наступила жуткая, зловещая тишина.

Самое "веселое"

- Ну, что же - сказал Торопцев - сейчас, похоже, начнется самое веселое. Ребята, готовьтесь! По моей команде вперед и, - к мечети…! И перестань дрожать, Антипов - весело рявкнул он солдатику-первогодку. Антипов лежал, привалившись плечом к диску колеса, его мальчишеские глаза были полны страданий и ужаса. Автомат Калашникова казался большой, неуклюжей игрушкой в тонких руках не созревшего юнца. Антипов попытался улыбнуться. Но это у него получилось плохо. Он смотрел на Торопцева, и его взгляд выражал просящую надежду и мольбу.

И Ахмеды пошли на нас. Между духами и нашим подбитым БТРом 100-метровая дистанция. Негр Джонсон, говорят, за 10 секунд одолевал ее. Но и духи не Джонсоны, да и мы не попутный ветер. По команде майора Торопцева мы выскочили навстречу врагам из-под колес сгоревшего бронетранспортера и строчили во все стороны. Тюрбанщики, между воплями “Аллах акбар”, визжали и кричали что-то по-свойски и приближались к нам. У них был приказ не стрелять, поскольку нас было мало, и кто-то из тамошних баев мог хорошо заработать на нашем пленение.

Я опорожнил первый диск автомата в ближайшую кучу духов, мгновенно перевернул его, опорожнил второй. И не напрасно. Я видел, как многие после моего веера пуль “завинчивались” штопором или просто тыкались горбатым носом в песок. Стрелял я неплохо. Пальба вокруг стояла великая.
Но, Господи, сколько же их, блин!? Я понял, что до мечети нам никак не добежать. Оставалось только отбиваться.

Они наваливались по всей площади серой халатной лавиной. Я бросил порожний автомат и судорожно схватил, наконец, тяжелый пулемет с зеленым квадратным коробом. Нажав на гашетку, решительно пошел вперед. Не видел, но чувствовал, что наши ребята рядом. Пулемет, торопясь и дергаясь, как чумной, вслепую изрыгал смерть в разные стороны. Мне только оставалось поводить стволом, стараясь не задеть своих. Я видел, что “их” сторона превращалась в кошмар, в ад. Не было ни метра площади позади духов, которые бы не распотрошили наши пули. Наши ребята успели бросить гранаты. Они наделали много шума, и много халатов мелькнуло в воздухе. Солдатик Антипов забыл выдернуть чеку, но его РГ-42 попала прямо в тюрбан бородатого. Ахмед схватился за голову и сел на песок. Редкий случай, но неплохо для начинающего бойца.

Похоже, духам это надоело. Их бородаты лики были уже в двадцати метрах. Они тоже начали стрелять, потому, что тут уж не до вознаграждения, - остаться бы живу. Вскрикнул мой сержант, получив пулю в живот, Лехе Климову пробило шею, он с размаху упал, уткнулся лицом в песок, но по инерции продолжал стрелять одиночными, рискуя завалить своего. На Валеру Торопцева сзади навалился самый шустрый ахмед. Валерка схватил его руку с занесенным кинжалом, повергнул легким приемом, уронил и тяжестью своего тела воин Аллаха с визгом мягко навалился на свой же кинжал до ручки. Что значит советская школа самбо! Пригодилось.

Среди грохота выстрелов и разрыва гранат, тихий одинокий щелчок в моем пулемете отозвался в сердце бомбовым разрывом - у меня кончились патроны! Перезаряжать было некогда, вокруг визжали и метались бородатые. Я скинул с пулемета короб, схватил его за ствол с сошками и, выдержав, ожег от раскаленного металла и, еще больше озлобившись от этого, саданул прикладом первого подвернувшегося ахмеда. Потом второго, третьего. Я не видел - сколько оставалось в этой катавасии своих? - но разъяренных духов вокруг металось человек пятнадцать-двадцать.

Краем глаза увидел, что из-за скалы выбегало еще человек сорок духов. В кобуре у меня был пистолет, но доставать было некогда, это самый крайний аргумент и только для себя. Пулеметом-дубиной, пока, было действовать сподручнее.
Какая из них, зараза успела мне кинжалом резануть плече? - поначалу, даже не заметил, Потом еще раз резанули. Это был молодой бородатый афганец. Он отскочил от меня на пару метров, держа в руках огромный кривой нож, испачканный в моей крови. Дух дико вращал белками и кружился около меня в каком-то своеобразном индейском танце. Кажется, он улыбался и кружил, кружил, выбирая момент, когда я отвлекусь на другого духа, чтобы докончить меня своим страшным ножом. Я матерно закричал, ринулся на бородатого.

Первый глухой удар приклада пришелся на его руку, которую он выставил, защищая голову. Нож выпал, дух согнулся и, уронив тюрбан, бросился бежать, но в меня, словно, вселился неукротимый бес. В два прыжка я нагнал моего врага и с такой силой звезданул по иссине-черному загривку, что, казалось, треснул приклад. Налетели еще духи. Я кричал до хрипоты то «Ура», то «Е№ тать», то «вашу душу», круша прикладом пулемета все вокруг и направо, и налево, и бог его знает куда…. он часто и мягко попадал в цель. Целей было много. Я помнил одно, что важнее всего успеть достать пистолет. Было мгновение, когда я уже это собрался сделать. Но пока было можно, я крушил и крушил. Ахмеды опять визжали, получив по плечу, по рукам, по рылу. Когда получалось врезать по голове, они кричали, мягко оседая на песок. Это только усиливало мою отвагу. Ударило в ногу и в бедро, но кость, вроде опять не задело. Размахнулся, чтобы влепить очередному духу, но тот присел и пулемет, вырвался из рук и, ободрав мне ладони мушкой, улетел в сторону. Я выхватил пистолет, дважды пальнул ему в грудь. Потом в другого. Оба упали.

Наши

Матерные крики по-русски и выстрелы за закопченной Валеркиной машиной - сначала мне показались какими то слуховыми галлюцинациями. Но, через минуту бородатых не стало. Вся площадь была устлана телами в серых халатах, некоторые еще шевелились и что-то бурчали. Изредка раздавались глухие хлопки выстрелов (вроде, наши ребята раненых в плен не брали?) С трудом входя в реальность, я стоял с пистолетом на пыльной площади у сгоревшего БТР-а по инерции еще готовый пристрелить или придушить каждого, кто приблизится ко мне ближе чем на полтора метра. Мутно озирался, пытаясь увидеть в живых Валерку Торопцева, Леху или кого-либо из моих солдат. Глаза заливало то ли потом, то ли кровью. Меня трясло.
- Успокойся, Иван, успокойся, дружек, все позади - как сквозь сон я слышал голос моего прекрасного приятеля из соседней роты капитана Димы Адаменко.
- Успокойся, Иван, все обошлось, мы вовремя пришли, теперь все будет хорошо, все нормально - повторял он.
Дима взял меня за плечо, вытер мое лицо и глаза своей пилоткой. Я оглянулся: кругом было с полсотни наших ребят. Несколько БМП и БТРов, огибая скалу, вползали за мечеть, а в воздухе уже кружились “вертушки”, которые, заходя по очереди, залпами сокрушали не видимые нами цели.
- Как Валерка с Лехой и пацаны? - Спросил я Дмитрия.
С Торопцевым амбулаторный случай, а Леху и четверых солдат сейчас эвакуируют в госпиталь. Вон, уже вертолет садится, остальные “двухсотые”. Слушай, Иван, тебя тоже надо в госпиталь, у тебя же все плечо разрезано?
Я повернул голову и, действительно, увидел на правом плече через гимнастерку две длинные раны до груди. Гимнастерка с правой стороны по пояс набухла кровью.
- Кто из докторов здесь? - спросил я у Адаменко.
- Степанов - крикнул он кому-то, давай сюда бегом капитана Ростова.
- Доктор Саня Ростов, которого я хорошо знал еще по мирной службе в Союзе, подошел через минуту. Он велел солдатикам помочь мне снять гимнастерку, посмотрел плече, почмокал губами и сказал. - Вообще, Иван, я бы на твоем месте поехал в госпиталь. Обе раны достаточно глубокие. Надо шить. Я бы конечно, и сам зашил, но после того, что тут у вас было, тебе обязательно надо в госпиталь.
Он взял мою руку пощупал пульс. - Ну вот, и пульс говорит, что у вас тут стрессец был “Будь здоров” - давай Иван, пошли, потянул он меня к вертолету.
- Да ладно, Саня. У тебя водка есть? - спросил я доктора.
- Спирт.
Он достал фляжку, я сам раскрыл ее и, все еще трясущимися руками, налил две трети армейской кружки, которую подал Димка. Кружка била по зубам, как длинная пулеметная очередь.
- Без воды?- расширил глаза малопьющий Ростов
- Разберусь - сказал я, недовольно прерывая благородный процесс питья, и, затем, в три глотка осушил остатки.

Еле отдышался. Занюхал, поданной кем-то безвкусной галетой из сухпайка.
- Ну, и бляди! - сказал я, приходя в себя после убойного спирта и рассматривая разорванную пулеметной мушкой ладонь на правой руке.
- Кто?
- Да, все и всё на свете, блин!

На пыльной площади в разных мертвых позах лежало человек пятьдесят афганских мужиков.
Шевелящихся уже не было. Беспощадные предвестники смерти мухи и какие-то местные птицы уже кружились поблизости, предвкушая добычу.
- Знаешь, Саня, я, ведь в школе мечтал стать или геологом или, как ты, врачом? Ну, ладно. Пошли.

Вертолет с ранеными улетел. Ростов вылил мне на раны два флакона йоду и перевязал грудь, чтобы не текла кровь. Мы сели на БТР и поехали. Остальные остались, чтобы забрать убитых наших парней.

Доктор Ростов, как и обещал, наложил мне два или три десятка швов. Две пулевые раны на бедре и на ноге оказались пустяковыми, - все касательные. Вообще, если вспомнить переносицу, меня сегодня задели четыре пули, но только задели. Везуха! Есть Бог на свете! Девчонки из мед части, пока док без анестезии делал свое дело, держали меня за руку. Одна даже гладила по голове и что-то шептала. Я боли не чувствовал, в глазах стояла пыльная площадь, полная беснующихся и визжащих душманов, и мы всемером или ввосьмером у сгоревшего БТРа. Почему-то больше виделся худенький тульский мальчишка Саша Гусев, которого мама была вынуждена отпустить от себя под строгий щит СА.
- Ну, послужит, мужчиной станет - вероятно, успокаивал на перроне свою плачущую жену Сашин папа - войны-то сейчас нет.
- Их сын, тащит свой автомат за ремень по песку пыльной чужой площади, неестественно трясет головой и идет в сторону духов. Глаза закрыты, все лицо в крови, полруки нет. Ради чего…? За папу? За маму? За Родину? Помилуй Бог, если мать Саши мне командиру ее Саши когда то заставит посмотреть в свои глаза. Что сказать ей?

Дело сделано, я зашит, смазан, дезинфицирован, на носу, где чиркнула пуля, - новый чистый пластырь. Пластыри на бедре и ноге. Поцеловал кокетливых сестричек и ту и другую, уехал в ждавшем БТРе к себе. Уже поддатый Валерка Торопцев дожидался меня в душной палатке. Он тоже был кое-где зашитый. Хоть и командир, но там - в Афгане - все равно Валерка. Он сообщил, что есть сведения, будто мои самовольщики, случайно набрели на хорошо организованный отряд духов, который по планам должен был ночью внезапно напасть и уничтожить вертолетную эскадрилью. Эта случайность помогла избежать серьезных потерь. И нас, вроде, хотят представить, к наградам.
- Только это между нами - сказал он мне - все неоднозначно, и толком я ничего не знаю. Пользуюсь слухами от знакомца - майора из штаба Армии.

Всю ночь мы с ним квасили водку. Между выпивкой он сообщил, что Леха Климов умер в вертолете.
- Не довезли! - горестно сказал Валерка.
Леху было жаль. Прекрасный друг и боевой майор. Скольких друзей уже выкосил печальный афганский пейзаж за время этой «командировки»?
Мы выпили за Леху стоя и по полному стакану. Затем закатились в санчасть к Ростову. Его не оказалось, главное, мы не нашли моих сестричек.
- Да ладно, пойдем спать - сказал Валерка - Морфей главный из Богов. Я согласился и сказал, что уважаю Морфея, но Бахуса больше. Впрочем, они оба достойны уважения. Валерка с этим также был согласен.

Гут бай Са

Утром пришел дежурный по части майор Костин (пренеприятная личность).
- Вас срочно вызывают!
- Через полчаса я сидел в прохладной полутемной палатке. Сытый розовощекий полковник КГБ уже третий раз спрашивал
- на каком основании вы затеяли стрельбу в мирном кишлаке. Это политический скандал. Между разными политическими силами в Кабуле только наметились хрупкие договоренности. Вам кто-нибудь отдавал приказ напасть на кишлак?

Я стал выходить из себя, - товарищ полковник, я ничего не знаю о ваших договоренностях. В сотый раз объясняю, что мои солдаты ушли в самоволку, попали в переделку, я поехал их выручать. Здесь Афганистан, и стреляют везде.
- Да Вы понимаете, лейтенант, что ОНИ теперь получила карты в руки в разговоре с Кабулом?!
- Я старший лейтенант.
- Боюсь, что лейтенант, если дело не дойдет до дисбата. Вы мальчишка, вы подрываете основы советской политики в Афганистане, вы поставили подножку политике страны в этом регионе, значит, вы потворствуете империалистической реакции, логически выходит, что вы враг политике КПСС, значит враг своей страны, своего народа, своей матери…!!!

Моя мать давно умерла, но я подумал о матерях Саши Гусева, солдатика Прокофьева и еще о матерях, для которых я, как командир, вчера стал невольной причиной гибели их сыновей. Ведь это я принял решение отправиться на выручку самовольщиков и взял с собой солдат. Кровь бросилась в лицо. Не понимая, что делаю, я схватил полковника за грудь, с размаху бросил о сейф, взял его за горло, крепко сжал. Сытая рожа полковника совсем порозовела, глаза выкатились. Сказал:
- Ты, скотина, пригнал нас сюда защищать интересы Кабула? Ты видел кого-нибудь из наших “двухсотых”, ты возил их в Союз, отдавал тела родным? Ты представляешь матерей, которые или получили, или еще получат похоронки? Тебе, дерьмо, хоть раз приходилось бывать в резне в горах, которая называется интернациональная помощь?
После этого я еще пару раз треснул его башкой о сейф. После вчерашнего, свернуть шею хилому, источающему какие-то женские духи, полковнику было морально легко. Но у меня лопнули швы на плече, потекла кровь. Да и подумал, что пусть это дерьмо плавает. Ну, что из-за него себе жизнь ломать? …

Ушел. Меня скрутили через двадцать минут у палатки лазарета. Благо хоть спирту успел выпить. Суд. Дело. Словом, вылетел я из любимой СА без выходного пособия “За дискредитацию высокого звания советского офицера”. Даже второй орден, к которому был представлен за прежние переделки с духами, и тот не дали.
Приехал в родной Горький, полгода гулял и пьянствовал - отмывался от афганской пыли, а потом поступил учиться в университет, где и встретил моего друга Мишку.

Меня треснули по спине веслом.
- Тебе что, бутылкой по голове угодило? Мне из-за твоей задумчивости еще час одному грести?
- Ой, Минька, прости, это я, тык-скыть, впал в романтические переживания
- Ну ты же не Ленский после дуэли с Онегиным?! Переживай гребя!
- Все Миня, понял дорогой, гребу
- Гребу - ворчал сзади Мишка - надо же, - сколько хитрости в людях и лености? Все от Лукавого. Мы даже от пацанов отстали.

Пацанов мы догнали через минуту. За поворотом нам встретилась резиновая лодка с рыбаком. Лодка стояла в лопухах посередине небольшой заводи. Она была привязана веревкой к торчащей из воды коряжине. На ней восседал благообразный старичок и держал удочку.
- Ну чего, дед, клюет? - спросил его Саня, проплывая мимо. В это время поплавок у рыбака лег на воду, старик засуетился, поднялся, дернул удочку и через секунду из воды выскочил здоровый серебристый подлещик..
- Клюет-клюет - беззлобно пробурчал дед, укладывая рыбину под свое сиденье. А вы тут плаваете, да только мешаете.
- А что, ребятки, не порыбачить - ли и нам? - засуетился Саня, вдохновленный успехами деда.
- Уха отменяется из-за наличия петуха - ответил Михаил. И вообще, у нас сегодня другие планы.
И Мишка сообщил об изменившемся плане похода. Буквально перед самым отъездом Михаилу позвонил наш с Мишкой однокашник Валерка Майоров, который также по плану должен был присоединиться к нам в Хахалах. Валерий жил в городе, но сам был хахальским парнем. В этой деревне у него по-прежнему жила мать и все родственники, которых он навещал каждую субботу.
Валерий уточнил время прибытия экспедиции в Хахалы и пригласил отночевать в своей деревне.
- Тем более, тут свадьба у соседа намечается, заодно и погуляем - сказал он Михаилу.
- Так что предлагаю совместить полезное с приятным: ознакомиться с сельским бытом и качественно отгулять на свадьбе, - заключил Михаил.
- Да, но он же только тебя на свадьбу приглашал - сказал Игорь, а мы что будем делать, - с бытом знакомиться?
- Не боись, старина - ответил Михаил, - ты горожанин далек от народа. Свадьба в деревне - это праздник для всех, в том числе и для проезжающих туристов. Приплывем в деревню - сам увидишь. И это даст тебе толчок к творческому поиску. А то вы поэты пишите, пишите. Сами, не зная о чем. Поэт должен быть в гуще людской, жить этой жизнью, чувствовать ее и творить во имя ее - весело наущал он Игоря.
Игорь с усмешкой слушал наставления болтливого критика

За очередным поворотом на правом берегу среди сосен показались крыши разноцветных строений. Судя по шуму-гаму, это был пионерский лагерь. Хотя, в пионеры теперь вроде уже и не принимали, но лагерь работал исправно. Была слышна музыка, ребячья разноголосица, над деревьями взлетал волейбольный мяч. Кто-то пробовал горнить. Горн издавал противные однотонные звуки.
- А я между прочим в детстве четыре раза был в пионерлагере и всегда назначался горнистом - похвастался Саня.
- Не лги - одернул брата Вовка - горнистом назначался я, а тебе изредка давал потрубить “Бери ложку, бери хлеб… “ Он лжет -сказал Вовка, обращаясь к нам- горнист он никудышный. Я, так сказать, в лагере пользовался авторитетом среди молоденьких пионервожатых и поэтому, у меня не всегда было время по утрам будить лагерь. Ну, я Сане и доверял трубу, когда боялся проспать...-

Сам не ври - возмутился Саня - Ты и трубить-то не умел по-настоящему, фырчал как кот…
- Ладно, вы горнисты! Распетушились! - прикрикнул Мишка. Скоро Хахалы, время до вечера есть, может, позагораем малость?

Все согласились и решили, через полчасика сделать привал для загару. Плыли дальше.
Иногда реку до половины русла перегораживали, упавшие в воду деревья - любимое место рыбаков без лодок. Я и сам любил, бывало, посидеть с удочкой на таком дереве, забрасывая крючок поглубже. Иногда с дерева за своим отражением в воде и отражением облаков, можно было увидеть толстую спину неповоротливых язей, хлопочущих в глубине. Появлялось желание отрешиться от всего бренного, стать такой же солидной и спокойной рыбиной, быть властелином волшебного подводного мира, плавать среди его красот, а на ужин иметь до золотой корочки зажаренного язя (!?) Ой, чего-то я говорю не то….
- Нда-а, но это уже опять из земного и бренного.

Макароны по-флотски

Справа между редкими соснами, на берегу показались знакомые очертания: приплюснутый дощатый домишко, примкнувший к просторному бревенчатому цеху. От строения к воде спускалась почерневшая от времени лестница. Похоже, нынче там было пусто, а ведь как когда-то здесь кипела социалистическая действительность!?
- Помнишь, Минь? - толкнул я веслом Мишку, кивая на колхозный архитектурный ансамбль.
- Хо-хо - весело и громко воскликнул мой друг - как не помнить! И, привстав в байдарке, продекламировал, где-то подобранные строчки:

«Виденье чудное, тебе бы продлиться!?
Сердцу уставшему - дай вечерок…
Керженец вьется, вода струится,
Тихо дымится наш костерок»

Стих был невпопад, но, все равно, некоторым образом, отражал события, происходившие здесь несколько лет назад в нашу студенческую бытность. Особенно, в вопросе дыма. Виденье там, конечно, тоже играло некоторую роль, но не главную. Главную роль играло наше с Мишкой тщеславие, желание выпятиться перед коллективом, а заодно увильнуть от общественных работ:

Однажды, знойным летом четырнадцать студентов и сорок нежных студенток - будущих экономистов, привезли на берег чудесной лесной реки Керженец и высадили на окраине деревни, чтобы помочь отстающему во всех видах соцсоревнования колхозу построить молочно-товарную ферму /МТФ/.

Деревенька так себе, - сплошь староверы - двуперстники, до сих пор, прячущиеся от реформ Петра. Поэтому, если не считать выстроенный сельский клуб и "Закусочную", - реформ в этой деревне не было с 16-го века. Зато, иногда, выходя из закусочной, где над крыльцом натянут, выцветший коричневый плакат со словами «СЛАВА ЛЮБИМОЙ ПАРТИИ», и в правду хотелось прошептать жирными губами - Слава КПСС! Котлеты там делали отменные.

Наши палатки раскинулись на живописной поляне у колхозного цеха подсобных промыслов, в притык, к которому ютилась крохотная полевая кухня, где варили обед для сельчан во время страды. О цехе надо сказать особо: ну, где же еще живут русские Левши, если не сельской глубинке?

Кто-то придумал сетку - рабицу (забор такой из проволоки). Кто-то изобрел механизм для полуавтоматического изготовления этой сетки. А вот колхозный умелец-самоучка Филлип Артамоныч взял, однажды и тайно усовершенствовал этот механизм до полной автоматики. Почему тайно? - Так надо, Федя, - сказал бы Шурик из Операции «Ы». Потому что и любому ясно что, узнав о волшебном новшестве своих работяг, колхозные экономисты - барыги, тут же расценки пересмотрят в сторону понижения. И понизят их так, что изобретателю свои же братья по пролетарскому классу будут ежемесячно морду бить в день получки. В России-матушке изобретать всегда надо с умом, чтобы не навредить себе и окружающим.

Открытие Артамоныча имело решающее значение для благополучия сельских пролетариев. Раньше заборщики, чтобы заработать крутые 500 рэ, возились с проволокой денно и нощно. После вмешательства в производственный процесс пытливого ума Артамоныча, всех дел счастливым работягам оставалось: - подкатить к специальному агрегату многоцентнерный каток проволоки, через всякие винтики - шпунтики протянуть проволоку, нажать кнопку «Пуск» и все! Пошло- поехало! С одного конца разматывается каток, а с другого конца накручивается на специальный барабан готовая двухметровая сетка в рулон по 40 метров. Даже специальный ограничитель придумали, - как достигла Бабина с сеткой определенного диаметра, - звенит самодельный звонок, встроенный в старую консервную банку.

Теперь мужики месячную норму за три дня стали выполнять, остальное время в «Козла» резались, свято тайну от колхозного начальства берегли, да на Артамоныча не могли налюбоваться и лелеяли изобретателя как могли. Первая стопка - всегда ЕМУ. Класс! Начальство на мужиков не нарадуется, - норму всегда выполняют. Только, жены стали относиться подозрительно: мужья каждый день в дербодан, но положенные пол тысячи домой приносят?! К чему бы это? Но молчали. Деньги то есть!
И благоденствовали проволочники до тех пор, пока не приехали «проклятые студенты» и все испортили.

Несмотря на суматоху отъезда - приезда, наше стройотрядовское начальство предусмотрело все: палатки, постельные принадлежности, жестяные умывальники, деревянный щит для стенгазеты «ОСТРЫЙ ГЛАЗ», кинопроектор, специальную простыню для экрана… Были заранее составлены графики дежурных по лагерю, ответственных за баню, библиотеку, уборку территории. А вот повара - то ли не предусмотрело, то ли предусмотрело, но он заболел, то ли не заболел, но был не поваром. Словом, весь, сгрудившийся на берегу студенческий люд давно настала пора кормить обедом, но из-за головотяпства (кого-то там другого) в три часа пополудни люд еще оставался, хоть, и веселым, но не кормленым. А на горизонте вставал и другой вопрос: скоро наступит и ужин, а варить опять некому. Скандал! Как быть? - эти и другие проблемы производственного характера крутились в голове руководителя нашего стройотряда Коли.

Вот тогда-то мы с Мишкой, вглядевшись в озабоченное лицо Коли, и проявили настоящую советскую инициативу и смекалку. Зайдя за ним в полевую кухню, вызвались приготовить макароны по-флотски на всех стройотрядовцев. Именно это блюдо Мишка когда-то лично приготовил дома под строгим надзором его матери.
- Ладно, - прокричал нам Коля, перекрывая шум работающих за стеной моторов в цехе подсобных промыслов - сегодня ужин приготовите вы, а завтра повариху, может, из колхоза пришлют?!
- А умеете? - на всякий случай, подозрительно спросил он, разглядывая нас через свои выпуклые очки.
- О, да мы…!!! - Мишка так сильно стукнул себя в грудь, что другой, менее подготовленный студент, тут же, упал бы на пол с тремя сломанными ребрами. Но Мишка выстоял, зато этот жест, без всяких разумных доводов, убедил руководителя строительным отрядом, что этим парням можно доверить любое поварское дело.
- Ладно, ладно, - легкомысленно сказал Коля, - верю. Это и впрямь не сложно. Не пересолите только. Макароны - вон лежат, тушенка - там же. Можете, по случаю первого дня и отсутствия обеда приготовить, тык-скыть, поплотнее, но и без бравады этакой. На этом, опрометчивый Коля, захватив весь отряд, уехал к месту работы.

А мы с Мишкой принялись за дело, горячо рассуждая о том, что если каша сварится вкусной,...
- Не каша, а «макароны по-флотски»! - поправил я Мишку.
- Ну, да. Я и говорю макароны, если они сделаются вкусными, то не плохо бы и на весь месяц остаться кашеварить?! Зарплата все равно будет на всех одна. Так что, можно не плохо заработать, не горбатясь на таскании бревен для МТФ.

Мишка родился и воспитывался в деревне, поэтому, простой деревенский труд его просвещенной натуре был знаком и глубоко противен.

Через час на грузовике к кухне вернулся Коля.
- Мужики! - ревел он, - бегом! Знакомство с объектом заканчивается. Немножко, опять же для знакомства, поработаем и ужин! А тут, как на грех, должна подъехать журналистка из районной газеты! Чтобы, через полтора часа ужин был готов! Сами понимаете, если прессе чего не понравиться - скандал. Поэтому, все должны выглядеть сытыми и ухоженными, и чтобы на каждой морде лица была печать полного удовлетворения.
Мишка вытянулся во фрунт - Партия сказала «надо», комсомол ответил «есть!»
- Но чтобы это «есть» можно было есть - сказал Коля, проявляя недюжинный юмор и умчался обратно. Мы с Мишкой заторопились. Электрическая плита уже нагрелась докрасна. Оставалось: вскипятить воду, сварить макароны и бултыхнуть туда армейскую тушенку из жестяных консервных банок. Стали прикидывать, сколько ингредиентов нужно смешать воедино, чтобы получить необходимый, достойный в органолептическом смысле продукт?
- Вместе с начальством нас 55 человек - рассуждал Мишка, если каждый получит по 200 граммов макарон и по 100 граммов тушенки + вода получится граммов четыреста? Мишка вытянул вперед себя ладонь, с предполагаемой порцией, и, закатив к потолку глаза, по - прикидывал ладонь вверх: - много этого, или мало?!
- Маловато будет - убежденно сказал он, через секунду. - Тем более что Коля велел ни макарон, ни тушенки не жалеть.
Решили увеличить порцию вдвое.
- Значится так: макарон по 400 граммов, тушенки по 200 граммов - получается, по 600 граммов на нос + вода, - 700 гр.. - Это нормальная порция - горячился Мишка, мотивируя тем, что объем человеческого желудка три литра, а мужского и того больше(!).

Каков будет физический объем порции в реальности? - никто из нас толком не знал. Мишка опять по прикидывал в воздухе условную порцию пустой ладонью, но и этот удивительный способ взвешивания не дал даже приблизительных результатов. Тогда, из вороха утвари, он поднял какую-то заржавелую сковороду и взвесил ее в руке.
- Ну, вот это другое дело, теперь, думаю, хватит, - понятным только ему образом, заключил он.

В шестидесяти литровой кастрюле, куда мы влили три ведра воды, уже кипело. Двадцать два килограмма макарон в емкость затаптывали чуть не ногами. Они вставали ёжиком и не убирались! Добавили воды, макароны угрожающе поднялись над краем кастрюли. У меня зародились подозрения по поводу правильности расчетов: кастрюля уже битком, а туда надо доложить еще 11 килограммов тушенки? Своими сомнениями я поделился с главным пищевым технологом - Михаилом.
- Ерунда - сказал он, - как только макароны сварятся, воду сольем, а в освободившееся место запихнем тушенку. Все перемешаем и, - пальчики оближешь!

Прошло минут пять. Макароны варились, из кастрюли вился аппетитный парок. Мишка взялся открывать банки с тушенкой, я пошел к реке за водой для чая.
Когда вернулся, нижняя часть макарон в кастрюле уже сварилась, и увеличилась в объеме в два раза. Верхняя половина, неожиданно, как живая, на глазах перекатилась через край кастрюли и расположилась на плите вокруг ее основания, словно огненная лава вокруг вулкана. Треск от сгораемых на красной плите макаронин стоял великий. Наш домишко, заполнился сизым, удушливым дымом, макароны извивались, лопались, стреляя, как петарды. Мишка в панике метаться от плиты к двери, и орал противным голосом: - Чё делать-то, чё делать-то, ё-маё?!

Я, найденной кочергой, скидывал тлеющие макаронины с плиты на пол. Дым сгущался, макароны стреляли, а из кастрюли все лезло и лезло. Хоть, это было и не по-мужски, но меня назойливо подмывало закричать «Караул!»
- Розетка, розетка - застонал я, закрывая одной рукой лицо от дыма и огненных макаронных осколков, летящих от плиты, а другой, стряхивая, макароны на пол.
- Чего розетка-то?! - плачуще вопрошал шеф повар, стоя по середине кухни и, воззвав руки к потолку.
- Плиту выключай, дурак!
Михаил метнулся к стене, где расположился электрический шкаф с рубильником, нащупал металлическую ручку с эбонитовым набалдашником и дернул ее вниз....
- Фу, слава богу, теперь кажись, не сгорим! Конфорка сразу потемнела, но все еще продолжала жарить вываливающийся продукт. По объему - вывалилось, примерно, треть того, сколько мы закладывали. Я клюкой свалил на пол, обуглившийся макаронный хворост, а кастрюлю отодвинул на другую конфорку.
Наступила тишина. Даже в цехе подсобных промыслов все замерло. Наверное, мужики уже закончили свою работу и уселись за последнюю партию в «Козла» - любимая карточная игра заборщиков.
- Повар хренов! - сказал я Мишке, - Пол ящика макарон испортили по твоей милости.
- Да я же их варил раньше… Это так просто: высыпал, значит, их в кипяток… - стал подробно объяснять технологию приготовления макарон оскандалившийся шеф.
- Ладно, ладно - сказал я, - завтра настоящей поварихе объяснишь, как надо варить. Иди, лучше, унеси этот позор - я кивнул на горелую кучу под плитой - да спрячь, чтобы никто не видел.
- Это я сейчас - засуетился Михаил. В найденный противень он сгреб всю дрянь с земляного пола. А из кастрюли мы, на всякий случай также вывалили три-четыре кило подозрительных макаронин, чтобы оставался резерв объема. Через пять минут, следы недоразумения были ликвидированы, и можно было продолжать варочный процесс.

На белом, обветшалом боку плиты имелись какие-то включатели, но указатели давно стерлись.
- Ничего - сказал Мишка - включаем рубильник, а необходимый режим нагрева плиты отрегулируем эмпирическим путем - путем поворота включателей вправо-влево…
Подвинули кастрюлю на остывшую конфорку, Мишка дернул вверх ручку на рубильнике. Раздался глухой удар, электроны и атомы, расталкивая друг друга, устремился в плиту под наше варево. Заодно и задрожало под ногами. Видимо, мужики из подсобных промыслов, бросили карты и опять взялись за ум.

Плита покраснела быстро, макароны забулькали и опять угрожающе двинулись вверх.
- У-мень-ша-ю наг-рев!- голосом руководителя космических полетов, громко произнес Михаил, и повернул один из включателей на плите на щелчок вправо. Снова раздался глухой удар. Нагрев не уменьшился, но стала нагреваться вторая конфорка, а над рубильником затрепетал легкий синий дымок. Чувствуя неладное, Мишка повернул включатель обратно на щелчок влево. Щелчка не было. Теперь, включатель крутился куда хотел, как пропеллер на игрушечном самолете.
- Будем регулировать рубильником - уже своим, но, встревоженным голосом, сообщил Михаил, - будем его включать и выключать по мере надобности. В голосе шеф повара прослеживались нотки неуверенности.

Макароны хлестко булькали по нарастающей, как будто внутри кастрюли сначала взрывались охотничьи патроны 12-го калибра, а затем в ход пошли мелкие орудийные снаряды. Кастрюльные плевки стали доставать потолка, и оттуда свисало уже достаточное количество приклеившихся макаронин, чтобы даже неосведомленный в поварских тонкостях человек мог понять, - здесь постоянные баталии между поваром и жизнью.
- Выклю-чай! - скомандовал я шеф повару. Мишка рванулся к рубильнику и в замешательстве остановился: ручка с эбонитовым набалдашником, самостоятельно упала из верхнего положения в нижнее. Он схватил рукоятку и с силой дернул ее вверх, но ручка опять беспомощно свалилась. Обе конфорки раскалились до бела, к кастрюле было страшно подходить. За стеной были слышны глухие выкрики работающих ударников-мужиков. Что-то давно и раздражающе звенело.
- Блин! - заорал Мишка, - контакты, кажется, пригорели. Как теперь выключать-то?
- А хрен его знает! - крикнул я в ответ. - Снимаем кастрюлю….
Из кастрюли опять вывалилось три кило макарон вместе с бульоном, и все это начало жариться на плите. Помещение снова заполнилось ядовитым дымом. Пока я клюкой пытался отодвинуть кастрюлю на край конфорки, в дым кухни с рёвом ворвалось какое-то существо.
- Мотат! Мотат! Мотат твою мать! - орало оно сиплым голосом. Инкогнито в фуфайке шарил по стене, пытаясь в дыму обнаружить рубильник. Нашел. Нащупал беспомощную ручку и, аж, взвыл - Зараза Парфеныч, опять жучки понапоставлял!
С воплем - Мотат ведь, блин …! мужик вырвался с кухни и куда-то хотел бежать.
- Стой - рявкнул на него Мишка. Мужик остановился.
- Чего мотат, где мотат, сколько? - грозно спросил Михаил.
- Артамоныча мотат твою мать. Хотел бобину поменять, а оно включилось. Теперь мотат - убежденно сказал мужик и с этими словами убежал.

Кастрюлю я, все-таки, отодвинул. Понимая, что под загадочным выкриком «мотат твою мать» может скрываться, какая-то особенность русского языка, подразумевающую большую опасность для Артамоныча, мы с Мишкой выскочили на улицу. Из цеха подсобных промыслов доносились невнятные выкрики. Чувствовалась суета, противно и надрывно звенел звонок, предупреждающий мужиков о том, что 40 метров сетки в барабане давно намотано.

Мы обежали цех, проникли внутрь. Электромоторы исправно работали, огромный каток проволоки разматывался, а там где должна наматываться сетка - намоталось столько, что, всю деревню можно было огородить забором в три слоя. Какой-то мужик в углу, размахивая топором, остервенело рубил двухдюймовую металлическую трубу, внутри которой проходил электрический кабель.
- Смотри - крикнул мне Мишка и показал на наматывающийся рулон сетки. Изнутри вверх взималась и крутилась вместе с рулоном в изящной позе рука. Поза руки напомнила заключительное выступление чемпиона - фигуриста, который после каскада фигур: тройной аксель - тройной тулуп, подняв вверх, правую руку, исполнял заключительное - тройная юла с двойным загибом. Если бы не скрюченные, прокуренные пальцы и не ногти под которыми таился кубометр земли, я бы так и понял, что это фигурист.

Наконец, в углу цеха, где мужик в исступление махал топором, после рёва - Да я тя, мля…! - что то бухнуло, брызнули искры и вырвался дым. Мужик выронил топор и отскочил, машины тут же замерли, и гул прекратился. Перерубил, значит?!
В цех влетели еще трое работяг, во главе с электромонтером Парфёнычем. Действовали все молча, слаженно и уверено. Мы с Мишкой бросились помогать. Пока один из мужиков специальными ножницами перекусывал проволоку, Парфеныч с надеждой крикнул в Рулон
- Живой, Артамоныч?!
Из рулона донесся какой-то кошачий шип.
- Живой - обрадовался Парфёныч. - Мужики, кладем рулон к дверям, чтобы размотать, значит. Навалились, рулон, шипя изнутри, медленно повалился на пол. Мы потихоньку стали его толкать, разматывая, к воротам. Ну, вот, уже и ворота давно позади, уже размотали метров семьдесят, но в нем еще оставалось достаточно много отменного забора. Докатили до косогора на берегу реки, остановились передохнуть. Рулон, наконец, уже стал полупрозрачен. Изнутри показался силуэт Артамоныча в позе фигуриста. Вернее, только правая рука напоминала у него позу фигуриста, левая была прижата к туловищу по стойке «Смирно». Все закурили.
- Живой, значитца, Артамоныч? - уже веселее повторил колхозный электрик
- Ятеблля, п-ш-ш-ш-ш-ш..- донеслось изнутри.
- Да что я, виноват, что ли!?, - расшифровав слова намотанного, стал оправдываться электрик. - Вы же сами мне все уши прожужжали, - выбивает, выбивает… Вот я поставил, чтобы не выбивало.. Откуда мне было знать, что оно пригорит!? Ведь сто раз говорил, не трогайте рубильник на кухне! Не трогайте рубильник на кухне!…
После этих слов все стали смотреть на нас с Мишкой.
- Мужики, атас, председатель едет! - заговорщицки молвил один из сеточников, бросая папиросу.

Из леса к цеху подсобных промыслов, прыгая на ухабах, мчался председательский УАЗик. Мы с Михаилом не стали дожидаться конца это замечательной истории, и быстрым шагом направились к кухне, где нас дожидался недоваренный ужин. Мужики заволновались, вскочили. Освобожденный рулон покатился вниз к реке. Докатившись до невысокого обрыва, рулон кончился, и размотанный изобретатель Артамоныч с тонким криком: «Абля-я-яя!», бултыхнулся в тихий Керженец, распугав мелких рыбешек.
Чем закончилось дело в цехе подсобных промыслов, мы не знаем. Знаем только, что разгневанный председатель очень сильно ругал электрика за жучки и за то, что оставил всю деревню без света. В гневе он кричал Парфенычу: - Всех коров центральной усадьбы пошлю тебя доить вручную, а недодой вычту из зарплаты …

Мы вернулись на кухню, размышляя над словами председателя, - про коров и про Парфеныча. Кто кого доит в этом колхозе? Огромная сила «Казнить нельзя помиловать».

Плита уже немного остыла. Макароны все-таки оказались сваренными, хотя и не солеными. Мишка сказал, что это не беда, высыпал в варево с полпачки соли, и вывалил 11 банок тушенки. Для этого часть макарон сверху пришлось также убрать, чтобы освободить место под тушенку. Излишки выкинули в кусты за цех подсобных промыслов, где вороны уже суетились над ранее поджаренным продуктом. Потом, варево мы минут десять размешивали огромным половником. К приезду стройотряда все было готово. Успели даже нарезать хлеб. Правда, не было чая.
- Вы меня убьете! - возопил Коля - Чай под соснами на закате, - это же золотая романтика, а вы лишили нас этого прекрасного мироощущения, повара фиговы!
- Коля, - солидно ответствовал Михаил - ты даже не представляешь, - с какими трудностями нам пришлось столкнуться при приготовлении «макарон по-флотски»?! Понимаешь, тут местный электрик жучки в электрощит поставил, а в цехе подсобных промыслов они пригорели, и в результате, - кухня осталась без электричества. Ты знаешь, как трудно готовить пищу без электричества?…

Кстати сказать, макароны всем очень даже понравились, и многие приходили за добавкой. Мы добавки не жалели, несмотря на застарелый лозунг, что экономика должна быть экономной. А нас с Мишкой через пару дней даже отметили в районной газете, как искусных поваров, потому что, приехавшая корреспондентка также с удовольствием съела две порции макарон. Когда она нас фотографировала для газеты, то долго и мучительно думала - как в фотоснимке отразить нашу поварскую суть. Выход нашел Мишка. Он сбегал на кухню, принес самый большой половник и два поварских колпака, по расцветке, похожих на маскхалат снайпера.
- Раньше, он был белым - пробурчал Михаил надевая колпак себе на голову. Второй колпак корреспондентка надела на меня и долго переставляла нас около раздачи, чтобы выбрать наилучший ракурс. Кончилось тем, что Мишка с веселым лицом должен был половником доставать макароны из кастрюли, а я должен был эту кастрюлю держать обеими руками, как будто кастрюля могла сняться и убежать. Так мы на снимке и получились.

Чай мы все-таки тоже сварили на костре, который оказался на удивление вкусным, с запахом лесного раздолья.

Следующим утром, завтрак нам привезли из «Закусочной». Мишка попробовал отварной рис с котлетой и подливой, и сказал, привлекая внимание завтракающих студенток:
- По-настоящему кашу готовят не так. Она должна быть более рассыпчатой, а котлеты более сочными. Темнота! - заключил он, характеризуя местных поваров и, запуская ложку в свою тарелку.
Я выразительно посмотрел на повара.
- А чего….? Мишка, с откровенным недоумением глядел на меня, сдвинув плечи и, расставив ладони - я сказал что-нибудь не так?! - Скажите, девушки, вчера вам понравились, сваренные мною…, ну, то есть, нами макароны?
- Оч-ччень! Оч-чень понравились! - ответили девушки, доедая свои котлеты, и восхищенно глядя на нас, - Вы не просто повара, вы прелесть!
Мишка был счастлив. Впрочем, похвала представительниц прекрасного пола мне тоже пришлась по душе. Было чудесное летнее утро.

Гадкий петух

Еще минут двадцать наш небольшой байдарочный отряд махал веслами, как ветряная мельница крыльями. Миновали какой-то палаточный городок на правом берегу реки. Он был пуст, между палаток лениво бродил лохматый пес. Приближался вечер. Где-то в сосновых кронах монотонно куковала кукушка.
- Кукушка, кукушка, сколько лет мне осталось жить?! - звонко прокричал Саня в сторону леса и, приготовившись считать, оставил весло. Перепуганная кукушка, как будто подавилась горохом и заткнулась. Мы захохотали.
- Нда-а, эта кукушка не той породы, - раздосадовано сказал Саня. - Гадать не умеет.
- Зато, нынешние эскулапы гадают будь здоров как. Вычитал я однажды в одном медицинском журнале о разных факторах, влияющих на продолжительность нашей жизни, - поддержал разговор Игорь. - Оказывается, табак в среднем укорачивает жизнь на 10 лет, спиртное - еще десять долой, стрессы - 7, проживание у оживленных автотрасс - 4 года, неправильное питание - 9, загрязнение атмосферы -4, половое воздержание - 6 … Итого, только основных факторов три десятка! Я взял ради смеха и суммировал негативные факторы, сопутствующие моему способу существования! За основу взял год своего рождения, приплюсовал реальный, отминусовал негативные факторы и ахнул, - я должен был умереть за год до восшествия на престол царя-батюшки Николая второго в 1893 году!
- Это тебя половая активность спасает, - весело резюмировал Михаил. - А то бы так и помер, не родившись. Великая власть любоффи!

Около деревни с красивым названием Красная горка причалили к берегу, лодки вытащили на песок.
- А где петух-то? Раздался Санин вопль.
И впрямь, привычной петушиной головы из Саниного рюкзака не было видно. Он схватил из своей байдарки рюкзак и бросил его на песок.
Послышалось недовольное клокотание птицы.
- Тут, однако!
Когда натуралист открыл рюкзак и достал взъерошенного петуха, его взору открылась картина страшного разрушения: где сидел петух, - все было перемазано птичьим пометом. А две буханки хлеба, представлявшие весь хлебный базовый запас на сегодняшний вечер, были общипаны со всех сторон, посередине одной виднелась здоровенная пещера, искусно выклеванная Санькиным любимцем.
- Ах стервец неблагодарный - заорал Саня - я к нему по-человечески, вчера голову не свернул, а он…
- Сам виноват, почему хлеб в полиэтилен не завернул? - пробурчал Игорь.

Мы смеялись. Теперь уже было решено петуха засунуть в полиэтиленовый мешок, перевязав верхушку около петушиной шеи, чтобы он не сбежал. Саня вытряхнул содержимое рюкзака на траву. Почти все было заляпано петушиным дерьмом.
- Ну, дела! - горячился Саня.- Надо же каков негодяй, всего за пол дня наел и нагадил больше собственного веса-
- Петух не дурак, понимает, что сегодня это его земной последний день, поэтому решил взять от жизни все, что возможно - сказал Вовка.

Закусывать обгаженным хлебом никто не собирался и его выбросили рыбам. В наказание, за хлебом в деревенский магазин отправили самого владельца засранца -петуха Саню. Петуха привязали за ногу к лодке. Санька выругался, вывернул наизнанку и выстирал в воде рюкзак, повесил его сушиться на дерево, а сам, надев на мокрые ноги джинсы, полез наверх к домам и скрылся за ближайшим забором.

Стрелки часов подходили к шести часам вечера. Было жарко и душно, даже у самой воды. Мы дружно нырнули в реку. Она была чистая и прозрачная до дна. Было приятно опустить разгоряченные головы в прохладу воды и шевелить руками, борясь с легким течением. Потом мы развалились на горячем песке и минут двадцать лежали молча.
- А чего, братья-матросы - вдруг подал голос Вовка, поднявшись над песком - не сообразить ли нам по рюмашке? Пока суд да дело!?
- Вовка, прав! - подал голос Игорь, растянувшийся на полотенце, и со значением добавил: In Vino Veritas. Так умные люди говаривали.
- Лежите, алкаши, к Макарьевскому монастырю вы сопьетесь, и мы будем вынуждены вас отправить лечится в дурдом - пригрозил обоим Михаил.
- Подумаешь- с презрительной усмешкой сказал Вовка, направляясь к воде, - Все великие люди были отчаянными пьяницами, - он запахнулся полотенцем, выставил вперед ногу, встал в позу римлянина..
- Ну, это Великие, а вы-то с Игорем тут причем? - засмеялся Михаил.
- Знаешь, Иван, обращаясь ко мне, молвил Мишка - дурдома Вовику с Игорем не избежать. Ишь Цезарем себя мнит - кивнул он на моего брата. Кстати, говорят, что от мании величия хорошо помогает пурген, ну, а дурдом это просто добрая традиция социалистической страны. А если припомнить, как они с Игорем Памятник солдату ставили, то еще надо думать, куда их обоих справедливее отправить: в дурдом, или в тюрьму -
- В тюремный дурдом, - посоветовал я.
- Во-во! - согласился Михаил и толкнул ногой, лежащего на животе Игоря. Игорь улыбался. Мы тоже вспомнили историю с памятником и весело засмеялись.

Ваятели

Этот конфуз произошел, когда Игорь жил еще в Горьком, по-теперешнему в Нижнем Новгороде и промышлял творчеством. Как и все талантливые люди, он талантлив во многом: стихи написать, пожалуйста, он написал и издал три или четыре небольших сборников вполне хороших стихов.
Картину маслом нарисовать - ради Бога, его картины были украшением местных выставок. Опубликовать в газете критическую статью о творчестве молодых поэтов - тоже без проблем. Словом, все дела, связанные с творчеством у него спорились.

В тот год намечалось празднование Юбилея Победы, и все социалистические предприятия негласно соревновались между собой: кто
установит лучший памятник Солдату войны.
Обычно такие памятники устанавливали на площади недалеко от административных зданий. Однажды, Игорь пришел к Владимиру и предложил ему подкалымить - помочь установить такое ваяние в одном из колхозов. Деньги всегда нужны и Вовка, не раздумывая, согласился.

Недостаток времени до юбилейного 9-го мая вызвал ажиотажный спрос на всякие памятники и обелиски, связанные с войной. Именитые и неизвестные скульпторы работали как ломовые извозчики. Они денно и нощно выдавали на гора жуткий ширпотреб, сбывая его по дешевке сельским и городским комиссионерам от идеологи. Из одной формы скульпторы умудрялись отливать по 5 - 10 бетонных мужчин на одно лицо, с суровым взглядом и с оружием в руках.

Изредка, они изготовляли другую форму с другим лицом, варьируя некоторыми деталями обмундирования и вооружения: - то солдат стоит с автоматом, то с винтовкой, а некоторые с ручным пулеметом. Это зависело от того, кого они хотели отобразить в своем ваянии. Если это солдат-Герой, то он должен быть обязательно с повязкой на лбу, а в руке у него была или винтовка, или последняя граната, которой он сейчас подорвет себя вместе с врагами. Если солдат-Победитель, то у него должен быть бравый вид, лихой чуб из-под пилотки, и куча орденов на груди, а в руке он сжимает автомат ППШ. После громкой истории, когда страна узнала, что Леонид Ильич Брежнев тоже воевал на Малой земле, и даже лично стрелял по врагу из пулемета, некоторые, особенно изобретательные скульпторы, умудрялись отливать лежащего в окопе, и строчащего из «Максима» пулеметчика,

Несмотря на новизну замысла, пулеметчики особой популярностью не пользовались. Это происходило потому, что подобный архитектурный ансамбль не очень высоко возвышается над землей и для придачи этому героическому символу особой значимости, сначала было необходимо имитировать некий бугор - на котором окопался пулеметчик. Отливка такого бетонного бугра и окопа требовала много цемента, и не каждый руководитель хозяйства мог пойти на подобные расходы. Попытка же укладывать пулеметчика в специально вырытый земляной окоп в одном из колхозов кончилась недоразумением.

Приехавшая в колхоз на торжественное открытие такого памятника высокая райкомовская комиссия, перед самым митингом попала под ужасный ливень. Когда дождь, наконец, кончился, выглянуло солнце и на деревенской площади собрался праздный сельский люд, их взору и строгому взору партийцев открылась жуткая картина: окоп был доверху заполнен водой, и из нее торчала лишь каска и руки пулеметчика, сжимающие рукоятки «Максима». Еще хорошо, что скульптор не догадался придать солдату образ Л.И.Брежнева. Тут бы всем досталось на орехи.

Открывать памятник утопшему пулеметчику было как-то неудобно. Парторг колхоза с секретарем комсомольского комитета сняли с пожарного щита красные конические ведра, но всю воду откачать не удалось. Так и пролежал солдат весь митинг наполовину в воде. Пока глава партийной делегации торжественным голосом произносил речь, окоп стал осыпаться и заваливаться. Поэтому, парторг на протяжении всей речи представителя райкома, стараясь не шуметь, акробатически перешагивая через неровности почвы, черпал из окопа жижу и выливал ее под крыльцо колхозной конторы.

Через пару недель после праздника солдата вместе с пулеметом краном переложили на грузовик и отвезли в заранее подготовленный цементный окоп. Но потом кто-то отбил у пулемета бетонный ствол, а пацаны, раскрошили тонкий бетонный кожух. У пулеметчика в руках оставались только ручки «Максима», из которых торчал армированный железный штырь, на котором собственно и держался весь пулемет.

Свои деревенские к такому пулеметчику привыкли, а приезжие полагали, что это задумка автора: памятник поставили бойцу, который, из-за отсутствия патронов, кидается на врага с первой, подвернувшейся под руку железякой.
В конце концов, председатель колхоза получил нагоняй от райкома партии за издевательство над героической воинской памятью и «солдатские останки» увезли на свалку, а бетонный окоп залило водой, куда в последствии провалился и чуть не утонул колхозный агроном. После этого окоп завалили землей, и с памятью о войне в этой сельхозартели было покончено.

Егор-чик

Словом, приехали Вовка с Игорем в один из заволжских колхозов и для знакомства выпили бутылочку с парторгом и председателем правления. Игорь подарил им по книжке своих стихов. Председатель, впервые живьем увидав настоящего поэта, до того разволновался, что подписал контракт на «изготовление и установку памятника солдату» с суммой, почитай, вдвое, превышающую реальную стоимость работы. Несмотря на хроническую убыточность, деньги в колхозе крутились не малые.

Кроме того, колхозные руководители дали команду сельским строителям, и у клуба за ночь, матюгающиеся мужики, возвели кирпичный постамент. Он возрос пока Вовка с Игорем, председателем колхоза и парторгом, рассуждая о достоинствах советской поэзии, квасили в партийном кабинете. На стене парткома, на самом главном месте рядом с двумя Ильичами почему-то висела культовая копия картины «Иван Васильевич убивает своего сына».

Парторг колхоза Егор Иваныч, убедив всех в том, что Маяковского любить нельзя за то, что он не складно пишет, ровно в 2 часа ночи запел песню про Стеньку Разина. У парторга не было даже признаков музыкального слуха, и голос был отвратительно-скрипучий, но владел он им виртуозно. А для придания своему вокалу бархатной волнистости, - в нужном месте он тряс под столом кулаком.

На следующий день Игорь с Владимиром с утра позвонили знакомому скульптору - ширпотребщику. Игорь сказал своему старому коллеге по художественному цеху только одно слово «Вези!» и положил трубку. Пока ждали приезда ваятеля, прогулялись по территории хозяйства и даже заглянули в шоколадный цех колхоза. Кроме мяса, молока и зерновых, многоукладное хозяйство производило еще и конфеты. Из-за отсутствия современного оборудования, конфеты в сельском цеху делали без фантиков и расфасовывали в фанерные ящики россыпью. В сельскую и городскую торговую сеть конфеты поступали уже намертво слипшимся комком. Продавщицы сильно ругались, с трудом отрезая от конфетного комка, сразу по пять килограммов сладости, которая тут же шла покупателю на производство самогона.
- Продавали бы сразу сахаром, бестолочи! - судачили местные.

Затем, художники некоторое время топтались и курили в фойе закопченной конторы. Направо была дверь председателя, налево - парторга, прямо на двери была рукописная табличка с надписью «СПЕЦЫАЛИСТЫ» Рядом еще одна дверь, за которой толкалась остальная колхозная шушера, окружавшая главбуха, вплоть до ведущего истопника. Штаты были раздуты до отчаяния.

Вышел покурить агроном - старый Вовкин знакомый. В это время из двери парторга раздался звук закрываемого изнутри замка - чик-чик.
- Зачем это он закрывается? - удивился Вовка, глядя на весельчака агронома - секретный партийный доклад пишет, что ли?
- Это у него технология жизни такая - хитро улыбнулся агроспец.
- То есть?
- Он должен выпивать по 50 граммов каждые 40 минут, иначе его умная партейная голова перестанет работать. У Иваныча есть сейф, на котором стоит Ленин (бюсты Ильича были в каждой бригаде, а у парторга главный Ленин), в этом сейфе он и хранит водку. Хотите прокомментирую?
- Крой.
- Вот сейчас Егор Иваныч уже отворил сейф - начал весело комментировать агроном. - Достает бутылку, открывает пробку, кладет ее на голову Ильичу, наливает стопку. Настраивается, выпивает, морщится, занюхивает вареным яйцом, закусывает, закрывает и ставит бутылку обратно. Теперь захлопывает сейф, смотрится в зеркало, причесывается, выдыхает хмельной воздух, подходит к двери. Сейчас откроет.
И в подтверждении знаковых слов агронома из парторговской двери раздался знакомый звук, - чик-чик.
- Чудеса! - расширил глаза Вовка, - тебе не агрономом, медиумом работать.
- Да об этом все знают, - застеснялся агроном. - У нас вся деревня про, себя, его так и называет Егор-чик. Я выхожу сюда курить уже пять лет, и за это время ничего не изменилось. Только у него амплитуда между стопками с годами становится все уже и уже.

Егор Иваныч в колхозе слыл личностью крайне неординарной, неколебимой и мужественной. В сельское хозяйство он был брошен на понижение из города. Районная парторганизация ревностно относилась к кадрам и не терпела, когда парторги крупных предприятий, коим тогда являлся Егор Иваныч, пьют больше, чем сотрудники РК КПСС.

По приезду в ссылку, в колхоз у горожанина Егор Иваныча сразу появился необычайный и живой интерес ко всему сельскому, исконному русскому. Уже на второй день, проходя мимо «Чайной», он подошел к оставленной кем-то унылой лошади, отечески потрепал ее по морде и, пытаясь взбодрить грустное животное, сказал: - Ну что Гнедой, как ты тут? При этом он нечаянно, дыхнул на тягловую силу хмельным духом.

Оказывается, кони, как и собаки на дух не переносят спиртного, и мерин Гнедой, который при расследовании оказался кобылой «Дуськой», не раздумывая, вцепился зубищами в плече новому парторгу. Крик стоял великий. Выскочивший из «Чайной» возчик, отогнал лошадь за угол и жалеючи, накатил ей «за норов» по крутой заднице кнутом. А охающего Егор Иваныча отвели в медпункт, где плечо перевязали. Пока веселая мед сестрица делала пострадавшему укол от бешенства, чуть не плачущий Егор Иваныч спросил:
- Скажите доктор, а бешенство это сильно плохая болезнь?
- Сильно плохая - в тон ему ответила веселая мед работница, - зато знаю сильно хорошую.
- Ну, и какая же хорошая? - морщась от укола, спросил парторг
- Склероз - сказала сестра - и ничего не болит, зато, каждые пять минут - новости.

На предложение членов парткома колхоза, пойти на больничный, Егор Иваныч публично и с пафосом, принятым в среде профессиональных партработников, отказался, сказав, что никакая махровая лошадь не сломит дух настоящего коммуниста. Правда, потом выяснилось, что в день выдачи жалования, он получил и 100% «больничных», и полную зарплату. Председатель ревизионной комиссии колхоза нормировщик Напылов задал секретарю парткома робкий вопрос, - мол, колхозный Устав гуманен, - он позволяет заболевшему колхознику за время болезни получать ровно столько, сколько и во время работы. Но надо получать что-то одно: или больничные, или зарплату?! На это Егор Иваныч не задумываясь, ответил, - а, что вы хотели? Скажите, я болел?
- Ну, болел - подтвердил председатель ревизионной комиссии.
- Но работал?
- И работал - согласился изумленный председатель
- Поэтому-то, я и получил, и больничные, и зарплату.
Посрамленный общественник долго чесал затылок, потом ушел.
Главбухом колхоза к тому времени уже работала жена Егор-чика, как верная декабристка, последовавшая из города за мужем в деревенскую ссылку.

В деревне Егор Иваныч прижился сразу. На ленинских субботниках он очень аргументировано и красноречиво убеждал сельчан в пользе «красных суббот», как Ленинской традиции, в формирование коммунистической личности. После этого, он первым поднимал бревно. А по вечерам, замучив колхозного киношника, у которого в клубе находился сельский радиоузел, с 19 00 до 20-00 вещал по местному радио о деревенских новостях и проблемах, делая упор на критику местных выпивох. То, что он сам, бывало, после радиопередачи на глазах радиослушателей шел через площадь зигзагами, считалось оправданным.
- Если не я, то кто?! - убеждал он утром председателя.
Председатель, который приходил на работу, всегда опохмеленным, хлопал его по плечу и говорил - Не переживай, Иваныч! Я все понимаю. Воспитательная работа это, ведь не хухры-мухры. Если ты сам напился, а двоих от этого отвадил, и они вышли на работу, - значит уже успех!

После этого, Егор Иваныч вообще уверился в волшебной силе своего партийного слова, признавая в ней необъяснимую моральную потенцию. Поэтому, вызывая под вечер к себе в кабинет, замеченных в выпивке во время работы, коммунистов и беспартийных, он по-товарищески говорил:
- Кончай пить. Ты же видишь, - что ты одинок в этом мире. Весь колхоз, не покладая рук, следуя линии....
- Так ведь, Иваныч - сказал ему однажды механизатор Гульнев, мы же в замкнутом кругу витаем: живешь - хочется выпить, выпьешь - хочется жить...
- Ну, ты мне тут не философствуй - возмущался Егор Иваныч, - придумал, понимаешь, круговорот воды в природе.
- Водки - поправлял его Гульнев.
- Я не знаю чего, но только круговорот. Это не правильно. Для строительства социализма пьяные строители не нужны. Только тогда мы ступим на светлую дорогу коммунистического будущего, когда всем скопом бросим пить!

Убедить мужиков во вреде выпивки, обычно переходящей в запой, красноречивым языком парторга было проще простого. Но, все равно, скопом не получалось. Бросали поодиночке.
Вызванный «на ковер» колхозник к концу горячей речи Иваныча, плакал, разбрызгивая слезы, бил себя в грудь и обещал «завязать». Между прочим, в колхозе находились и волевые мужики, которые после данного слова и впрямь бросали пить на целую неделю, а то и больше.

Правда, в эти светлые дни у некоторых в голове начинали формироваться нездоровые мысли по поводу правильности организации коллективной работы? Почему ни в деревне, ни в райцентре в магазинах отродясь не было колбасы, хотя колхозные грузовики каждый день везут на мясокомбинат в область - то коров, то свиней, то овец? Почему нет масла, когда колхоз из месяца в месяц рапортует о досрочном выполнении задания по производству молока? Почему… словом, вопросов, которые они планировали, при случае, задать парторгу было очень много. Но, только планировали. Потому что к тому времени, когда вопросы в голове у мужика полностью созревали, - он снова начинал пить. А Егор Иваныч борьбу с пьянством уже заканчивал и переключался на экономику хозяйства. Поэтому, настоящая, решительная и справедливая Россия не давала о себе знать долгие годы, прячась где-то в подсознании мужиков на границе между осознанным существованием и запоем.

После того, как товарищ Леонид Ильич произнес знаменитое «Экономика должна быть экономной» Егор Иваныча обуял творческий зуд рационализатора. Он ходил в библиотеку, копался в научных сельскохозяйственных журналах, читал, изучал, думал, разыскивая научные пути повышения калорийность питания животных, а следовательно и их молокоотдачу с одновременным снижением потребляемости кормов?

Начитавшись Дарвина, он пришел к выводу, что только эволюция способна привести биологический объект к полному совершенству.
- Раз обезьяна стало человеком, то корова должна стать, по меньшей мере, супер коровой?!, - убежденно говорил он на собрание животноводов. - Почему мы к этому не стремимся и, тем более вы, животноводы!? Почему для коров мы должны строить коровники, выгулы, кормораздатчики и прочую ерунду. Почему мы должны создавать для нее тепличные условия и тратить вечно недостающие деньги?? Да мы лучше всем колхозникам зарплату повысим! Ведь живут же лоси и кабаны в лесу, и дают при этом хорошее потомство. Корова должна обитать в естественных условиях, к которым она быстро приспособится и еще будет благодарна человеку, что мы не ввергаем ее в конфликт с природой. Речь парторга вызвала большой энтузиазм. Особенно, в среде низкоплачивамых колхозников: сторожей и истопников.

После зажигательных слов парторга тут же на собрание было решено - группу коров на отдаленной ферме содержать исключительно под открытым небом, назвав ее группой экстремального содержания.

Результаты сказались незамедлительно: уже к ноябрю буренки научились спать стаей, прижимаясь боками друг к другу. Каждые две недели бригадир измерял длину шерсти у коров и заносил в специальную книгу. К лютым Крещенским морозам коровы как-то сами натаскали соломы и утеплили ею свои лежанки. Они бродили по загону и, как олени, копали копытом снег в надежде на прошлогоднюю траву

В январе у них наметился невероятно бурный рост шерсти, а к февралю некоторые наиболее восприимчивые к естественной среде обитания буренки уже походили на мамонтов. Если бы в наш просвещенный век, благодаря усилиям археологов и художников мы не знали, - как выглядели мамонты, то Олониховских коров все бы и принимали за мамонтов.

Успех был полным. Некоторые коровы, правда, сбежали в лес. Их вылавливали и с большим трудом возвращали к стадному образу жизни. В бюджете хозяйства впервые за историю существования колхоза и мироздания, появилась новая расходная денежная статья, утвержденная районным Управлением сельского хозяйства - «на одомашнивание крупного рогатого скота».
В колхозе по этому случаю устроили праздник, а местная газета отметила эксперимент, как успешный, хотя в заметке не было ни слова не сказано о том, что коровы уже давно перестали доиться ?
- Ничего! - говорил утром Егор Иваныч председателю колхоза. - Перезимуют как-нибудь, а летом наверстаем и план по молокоотдаче, и по мясу. И по шерсти, - со значением добавил он, чуть подумав. Еще прогремим на всю область!
- Чего? - оглядываясь кругом, переспросил, расстроенный обстоятельствами, председатель. - Ты с кем это разговариваешь то?

Параллельно проходили и другие эксперименты. Ближе к масленице в колхозе стали подходить к концу зимние запасы кормов, предназначенные для основного, не экспериментального стада, и наступала пора научно обосновывать бескормицу в хозяйстве перед вышестоящим начальством.

В ход пошла старая солома, на которую буренки смотрели с отвращением, но ели, потому что другой еды не было. Именно в это время Егор Иваныч с расчетами в руках пришел и доказал сначала председателю, а потом и всему правлению колхоза, что если днем коров подвешивать на специальных ремнях, то они будут потреблять кормов вдвое меньше, а молока давать больше. Потому что, стоя весь день на ногах, они тратят драгоценные калории, необходимые для воспроизводства молока.

Впрочем, этот подход можно было применить и к лошадям, потому что лошади днем вообще не едят, поскольку, работают, а едят только ночью. Причем, спят лошади стоя, и только попусту тратят на это калории, которые потребуются от них днем. В виду этой особенности, подвесной способ содержания лошадей также обещал много экономических выгод.

Его поддержал инженер хозяйства, у которого в страдную пору из тридцати тракторов обычно, работали только пять и необходимые в поле киловатты механической энергии могли компенсировать лошадки. Осторожное правление высказалось за то, чтобы не переводить сразу все хозяйство на подвесной способ содержания скота. А сначала, так же как и с «экстремальной» группой, экспериментировать на специально выбранной ферме.

Ферме сильно не повезло так, как
эксперимент провалился уже через неделю. Это произошло из-за того, что инженер неверно спроектировал подвесную конструкцию.

Утром, поднятые специальной «механической рукой» двадцать экспериментальных бурёнок, целый день висели над кормушками, и не могли ни есть, ни пить, ни жевать. Могли только махать хвостами и дрыгать ногами. Потому, что один из ремней, вместо того, чтобы фиксировать коровью грудь, через час сползал и фиксировал морду, да в таком положении, что коровьи глаза целый день недоуменно смотрели в паутинный потолок, а рога упирались в спину. Буренки еле-еле выдерживали до вечера, когда ответственный за эксперимент механик Самолетов приходил на ферму и, по обыкновению ругаясь, выключал специальный рубильник. Коровы рушились на деревянный пол и долго приходили в себя, оставаясь в позе перевернутого коромысла.

Приехавший в колхоз по чьей-то кляузе, главный зоотехник района обматерил и инженера, и колхозного зоотехника, а все эксперименты запретил. Парторгу только сказал, что его предложения антинаучны. На что, тёртый в способах убеждения оппонентов, парторг ответил, что академика Вавилова тоже подвергали гонениям и называли его теорию антинаучной, а оказалось совсем наоборот...
- Ну и дурак ты, Егор Иваныч, прости господи - сказал зоотехник.

Впрочем, от продолжения эксперимента со скотом Егор Иваныч и сам отказался, потому что был охвачен новой идеей - увеличения доходности хозяйства за счет развития подсобных промыслов.

Однажды, Егор Иваныч съездил в командировки на Украину, где встретился со своим старым партийным товарищем. После этого Егор Иваныч целый месяц уговаривал председателя хозяйства, чтобы колхоз оплатил, своего рода, производственно-торговый эксперимент, который заключался в организации производства и поставки в торговую сеть одной из украинских областей - «сала с орехами в шоколаде». Но, председатель, разуверовавшись в новаторских способностях партийного предводителя колхоза, только махнул рукой и сказал.
- Плюнь, Иваныч! У нас, понимаешь, падеж скота, а ты со своим шоколадом в сале… Работай с людьми. Они больше нуждаются в твоей помощи.

Вечером в своем УАЗике, выпив стакан водки, председатель - Пал Степаныч ткнулся в «бардачок» за закуской, но не нашел ни корки. Впопыхах, понюхал какую то промасленную тряпку, но и ее терпкий запах не отбил одуряющий вкус местной водки. Хватая, как последний раз в жизни, ртом воздух, он попытался мысленно представить себе селедку с луком или еще что-то, остро пахнущее, - но аутотренинг тоже не помог. И тут ему в голову вспомнилось предложение парторга про сало в шоколаде. Он живо представил его вкус и запах, и председателя, чуть было, не вывернуло на изнанку.
- Нет, уж, экспериментировать не будем! - тяжело дыша, твердо решил председатель.

Сам председатель в последнее время пребывал в состояние конфуза и боялся неверных шагов. Из-за отсутствия какого-либо образования, партия отправила его учиться в областную высшую партийную школу. Учился он заочно и ездил только на сессии, проживая в соблазнительном городе в гостинице. Для положительных оценок председателя по разным сложным дисциплинам, его водитель то и дело возил на УАЗике в облцентр туши баранов. А для зачета по «Политэкономии» пришлось даже пожертвовать стокилограммовой свиньей. Чувствуя, что учеба идет успешно, председатель нередко по-купечески кутил, не забывая и про женщин, которые во множестве крутились вокруг подгулявшего председателя.

После получения диплома и возвращения в колхоз, в один солнечный осенний денек на деревенскую почту в адрес председателя колхоза пришла срочная телеграмма из Горького. В ней было всего несколько слов:

«Паша, поздравляю, у нас дочка! Твоя Люся P.S. Нужны деньги ».

Почтальонка Настюха, прежде чем доставить телеграмму адресату, обошла с новостью всю деревню и уж, только потом вручила телеграмму жене Пал Иваныча (сам председатель был в поле). После этого председатель, сказавшись больным, два дня не выходил на работу. Говорят, что из его дома всю это время доносились бранные крики и звон разбитой посуды. На работу Пал Иваныч объявился помятый и исцарапанный, словно побывавший в молотилке. Всем сказал, что его по случайности поцарапал домашний пёс «Бонифаций», который очень любил хозяина.

Вечером в застольном разговоре с парторгом председатель все свои беды свалил на почтальонку Настюху.
- Да-а! - сказал Егор Иваныч, чтобы, хоть, как то поддержать заблудшего председателя. - Характер у нее скверный, конечно. Хотя, задница, - будь здоров какая?!
- А к чему тут задница?
- Да так, к слову, - задумчиво ответил парторг.

Кальсоны отечественные, фрак от Кардена

Наконец, на грузовике приехал суетной и растрепанный провинциальный скульптор. Он был так лыс, что было удивительно, как можно быть еще и таким растрепанным?

Он был бородат, озабочен с признаками благородного интеллекта в глазах. Но был так отчаянно пьян, что разобрать эти интеллектуальные подробности в его глазах не было никакой возможности. Скульптор привез свое ваяние, состоящее из трех разных частей: тяжелые ноги, туловище с руками и вооружением, и голова с бетонной имитацией повязки на лбу. Все свалил на площади и, махнув рукой, уехал.

За отсутствием в колхозе крана, председатель прислал в
помощь автопогрузчик, благодаря которому наши ребята быстро водворили все эти части в последовательности на сырой еще постамент. Через каждый час из конторы выходил одеревенившийся за годы сельской жизни парторг,

Оодетый по-местному исторически модно: на нем была зеленая в белую клетку рубаха, красный галстук, серый пиджак, наглаженные, блестящие на коленях черные брюки, заправленные в кирзовые сапоги, а на плечи была накинута синяя фуфайка. Не смотря на весеннюю прохладу, он носил коричневую фетровую шляпу. Парторг строго наблюдал за работой, многозначительно кашлял в кулак, и изредка советовал, как и что лучше делать, чтобы это все было, тык-скыть, с идеологическим уклоном,.

Когда парторг, наконец, ушел, дело было сделано:
швы замазаны гипсом, а сам памятник покрашен бронзовой краской. Игорь и Вовка
спустились на грешную землю. Как это и принято у настоящих художников, они отошли метров на десять, чтобы критически оценит свой труд. И тут Вовку продрал ужас. Как человек немного знакомый с военным делом, он сразу понял, что сделали что-то не то. Уж не говоря о лице солдата, которое ваятели не наделили печатью хотя бы простой осмысленности, недоумение вызвало сначала оружие.

Вроде, он держит автомат с круглым диском, а заканчивается оружие каким-то винтовочным стволом со штыком. Потом вызывали подозрения обмотки на ногах солдата? Если они есть, то не должно быть парадного кителя и орденов?! Так как, обмотки солдаты носили лишь в начале войны, а тогда не только орденов не давали, еще и погон не носили. И потом, куда делась каска солдата, которую он должен держать в левой руке? Все эти опасения Вовка высказал техническому руководителю проекта Игорю.
Игорь крякнул, выругался, помолчал и сказал - Ладно, авось проскочит?!

Чтобы авось проскочило, парни пошли в сельмаг, купили две «Столичные», закуски и прямиком пошли к председателю. Тот, по принятым в колхозе правилам, уже под "газом" сидел у парторга и рассуждал о ремонте техники перед посевной, (дело было в самом начале мая). Через час, после возлияния, художники и колхозные руководители, чуть не обнявшись, пошли смотреть работу.

Пришли.
На фоне тревожного, сумеречного неба, памятник высился грозным напоминанием о несгибаемой воле русского солдата, а оружие в его руках олицетворяло великую силу и мощь Советской страны. С минуту все молчали. Вовка, весь издерганный из-за своих переживаний по поводу внешних качеств солдата, стоял и горестно размышлял о том, как они с Игорем будем выкручиваться, когда вскроется недоразумение с одеждой изваяния?
- Ведь все надо переделывать. А ему завтра с утра ехать в командировку. Как быть, что делать?!

От страдальческих мыслей Владимира оторвало какое-то всхлипывание. Он обернулся и увидел: председатель, обняв Игоря и шатающегося парторга, плакал, не скрывая слез. Потом он, оттолкнув своих попутчиков, церемониально выпрямился, постоял и, торжественно чеканя шаг по песочной площади, пошел к подножью памятника. Видя такое дело, парторг перестал шататься и встал в стойку «смирно». У всех были самые серьезные лица, присущие моменту. Председатель остановился в пяти шагах от пьедестала, выпрямился, положил руку на сердце, низко поклонился и, высоко задрав голову, сказал памятнику.
- Мы вас никогда не забудем! Затем он еще раз поклонился, развернулся и, вытирая рукавом слезы и не обращая ни на кого внимания, побрел в контору.

Там он вновь оживился, повеселел, достал из сейфа еще одну бутылку водки, долго обнимал Игоря и Вовку. А разливая, говорил:
- Ну, удружили, ребята. Век не забуду. Теперь и любое начальство можно принять. Да что там начальство, теперь и перед сельчанами не стыдно. Знаешь, сколько их тут погибло? Правильно я говорю, Иваныч? - не уточняя, кто тут погиб, председатель хлопнул по ватной спине закусывающего парторга.
- О-о, а-а-а, у-у-у - полным ртом утвердительно замычал Иваныч- Кончик его ярко-красного галстука плавал в банке с килькой в томате..

Затем щедрый председатель, не скрывая своего деревенского самодурства, чуть не ночью вызвал кассиршу и велел рассчитать художников. Кассиршу привез на мотоцикле парнишка лет четырнадцати. Она недовольно прошла в свою коморку, долго гремела ключами от сейфа, щелкала костяшками счет. Мотоциклист остался ждать мать у заборчика перед входом в контору, где справа и слева от калитки висели портреты, над которыми крупным плакатным способом было написано «ЛУЧШИЕ ЛЮДИ КОЛХОЗА»

Портрет председателя колхоза висел с правой стороны от калитки, парторга - с левой. Расположение портретов также было не лишено идеологического уклона. Слева, сразу за парторгом, висел председатель профкома, комсорг, далее шла сошка помельче, - пропагандисты всех бригад, активисты, завершали левую портретную галерею, невесть как попавшие в члены колхоза, зав клубом и художественный руководитель ансамбля песни и пляски. Это была духовная элита хозяйства. А председатель возглавлял светскую и техническую, поскольку, сразу за председателем, висел его заместитель, председатель сельсовета, главный инженер, агроном, зоотехник, бригадиры тракторных и полеводческих бригад и заведующие молочно-товарными фермами. Галерея заканчивалась главным снабженцем хозяйства. Истинных тружеников полей и ферм: трактористов, доярок и полеводов - среди хороших людей не было.

Наконец, кассирша вышла, велела расписаться в ведомости, выдала деньги и, не попрощавшись, уехала со своим спутником.
Вовка с Игорем покинули приветливое село на первом автобусе.
Проезжая мимо колхозного Дома культуры, художники в четыре глаза смотрели на творение рук своих. Несмотря на недоразумение в обмундировании, солдат веско возвышался над деревенской площадью и над деревьями. Хоть и стоял он в обмотках, но свежая бронзовая краска на его парадном кителе и орденах так ярко горела, отражая первые лучи утреннего солнца, что на фоне серого деревенского пейзажа, эта картина смотрелась очень даже торжественно и празднично!
- Красавец! - восхищенно прошептал Вовка.

Оказывается, шаромыга - скульптор все на свете перепутал и
вместо ног и головы солдата - Победителя, ввернул им ноги и голову
солдата-Героя. Поэтому то он и оказался в парадном кителе, весь в орденах, а на ногах были обмотки. Для людей несведущих в разнообразии формы одежды военнослужащего, особенно для дам, можно пояснить на цивильном примере: представьте, что на постамент поставили не военного, а гражданского человека. У него мужественный взгляд, на плечах блестящий, строгий фрак от Кардена, белоснежная рубашка от этого же кутюрье и черная, элегантная бабочка, а ниже идут, пардон, одни только кальсоны, а обут он в зимние ботинки постового милиционера от фабрики «Красный ухарь»

В колхозе лишь через год сообразили, что в памятнике что-то не так, и заменили винтовочный ствол на автоматный. А ноги обули в цементные сапоги. Причем, доработку изваяния проводил, скорее всего, руководитель ансамбля песни и пляски и сделал это непропорционально. У солдата получились какие-то сапоги-скороходы разного размера, а автоматный ствол, скорее, походил на армейский гранатомет РПГ-7. Но, ничего! Каждый год на 9 мая там проводят летучие митинги, пьют за Родину, за Сталина и за Победу.

За хлебушком

Прошел час или больше. Наконец, появился Саня.
- Ребята! - крикнул он с высоты берега, - если все-таки хотите хлеба, то по коням. Здесь магазин закрыт, а до Хахал еще пять километров пути, тамошний сельмаг работает до девяти вечера.
- А где ты час пропадал? - удивился Мишка, подозрительно глядя на возбужденного Александра. -
- То да сё, да живот прихватило после вашей армейской тушенки - ответил Саня, стаскивая свою байдарку в воду. - Да ладно разбираться, магазин закроют !-

Мы уселись в байдарки. Полчаса «лету», и вот уже наверху с левого берега показалось, утопающее в зелени село. Подплыли к красивому деревянному мосту, перекинутому через Керженец. Байдарки остался сторожить Игорь, а мы вчетвером поднялись на высокий берег. Деревянный, выкрашенный в синий торговый цвет магазин находился в двух шагах. На его крыльце сгрудились, судача, местные бабенки. Они ожидали, когда с той стороны через мост пастух пригонит деревенское стадо коров. На истоптанной и пыльной автобусной остановке два пацаненка лет семи куролесили на мопедах, извергая рев однотактных моторов без глушителей и синий ядовитый дым.

В прохладном, темноватом после улицы, магазине нас встретили две барышни-продавщицы. Одна была совсем молоденькая, другая старше. Они сидели возле весов за прилавком и грызли семечки. Большая, алюминиевая миска перед ними была полна шелухи.
Поздоровались.
- А нам бы, барышни, хлебушка? - вопросил у девушек Вовка. Вовка, привык чувствовать себя весьма респектабельно в любом женском обществе. Его статный рост, античный профиль и густой бас делали его неотразимым, особенно у дам «кому за 30».
На вопрос клиента барышни отреагировали весьма странным образом: томно посмотрели на туристов, затем одна ушла в другой конец зала в галантерею, а другая уткнулась в книгу.
- Хлебушка бы нам? - уже растерянно повторил вопрос Вовка.
- Неужто, не видите, хлеба нету - пропела из дальнего конца галантерейная дамочка. - Мало завезли сегодня. Говорят, пекарня сломалась-

Вовка сделал нам таинственный жест и пошел к галантерейщице. Пока мы разглядывали прилавки, где на полках изобиловали пачки спекшейся украинской соли, сложенные в пирамиду синие спичечные коробки и какие-то консервные банки, изготовленные в первую пятилетку Советской власти, Вовка вел деликатную беседу с продавщицей. Изредка из их угла доносился Вовкин бас и кокетливый смех продавщицы. Через пять минут, барышня ушла в подсобку и возвратилась с двумя буханками мягкого ржаного хлеба.
- Кушайте на здоровьичко - заулыбалась дамочка - свое отдаю
- Как договорились? - спросил Вовка, принимая от нее буханки.
- Посмотрим, посмотрим - сказала дама, краснея и смущаясь, хотя по ее лицу было видно, что какое-то положительное решение она уже приняла.
- Ты что же, за две буханки хлеба жениться на ней пообещал? - спросил я Вовку, спускаясь с крыльца магазина.
- Она говорит, что сегодня в ДК будет выступать ансамбль из города, танцы под живую музыку. Так что ее дело информировать, а мое - ее же и пригласить.
- Деревенские барышни тем и хороши - продолжил эту философскую мысль Мишка, - что лишены пресловутых городских комплексов. Ну ладно, ребята, топайте к байдаркам, а я схожу к Валерию, раз обещал.

Мы спустились с косогора к реке. Игоря обнаружили бегающим под мостом. Впереди его метался наш петух
- Вот стервец неблагодарный - сказал Игорь, схватив, наконец, буйную птицу за ноги, - я его попоить хотел, а он затрепыхался и вон из рюкзака, еле поймал.
Непокорного петуха опять засунули в рюкзак. Он орал, тряс в рюкзаке крыльями и клевался.

Опускался вечер. Кроны сосен золотисто блестели на фоне сияющего заката.
В тихих заводях кричали лягушки, а злые щуки сигали за мелкой рыбешкой. Рыбешки в отчаянной попытке спастись, выпрыгивали из воды и сколько можно, летели по воздуху. Но плавники никак не заменяли крыльев и они с ужасом падали в воду, где их поджидали острые зубы.

На берегу показались фигуры Михаила и Валерия.
- Привет туристам! - весело поздоровался Валерий, спускаясь к воде. - А я уж думал, что и не дождусь вас?
Валерий был в белой праздничной рубашке с небрежно завязанным галстуком. От него пахло дорогим одеколоном, а сияющие глаза говорили о том, что первую свадебную дозу у соседа он уже принял.
- Давайте бегом, ребята. Там народ уже собрался, но официально свадьба начинается через полчаса. Насчет вас договорено, можете не беспокоиться

Байдарки мы отогнали на сто метров ниже моста к будке гидростанции и связали припасенной цепью с замком. Старик-синоптик, которому было поручено, - ежедневно передавать в область сведения о температуре и уровне воды в реке, принял и спрятал в будке наши рюкзаки. Петуха пришлось развязать и оставить также в будке. Освободившись от поклажи и, налив синоптику за хлопоты сто грамм из фляжки, мы поднялись в деревню. Вид, конечно, у нас был не больно то праздничный: - джинсы, шорты, футболки, кроссовки. Но Валерий сказал, что сойдет и так, народ здесь не очень презентабельный. А на наши сомнения по поводу отсутствия подарка, посоветовал Игорю придумать какой-нибудь поздравительный стишок, добавив при этом, что, люди здесь хоть и простые, но поэзию любят и ценят. Иногда даже матерятся стихами в соответствии с полученной профессией.
- Как это, в соответствии с профессией? - удивился Вовка
- А вот как. Например, наш колхозный агрохимик, бывает, в сердцах кричит рабочим на склад: «Ингидридтвою в перекись магния через медный купорос, вы когда машину поставите под навоз?!
- Да, действительно, здесь живет культурный и современный народ - осторожно заметил Вовка. - Поскольку люди, владеющие столь революционными и продвинутыми научными терминами, никогда не станут материться при девушках. А может быть, даже, они участвуют в художественной самодеятельности?
- Участвуют, участвуют - подтвердил Валека. Каждый день из клуба кого-нибудь солистов на руках уносят.

Мы посоветовались по поводу подарка, и умный Саня предложил, кроме стишка от Игоря подарить молодым еще и нашего многострадального петуха.
- Это будет красиво и символично для села, да и нас избавит от необходимости лишать жизни невинную птицу - сказал добрый Саня. Его предложение было единогласно принято. Не откладывая, Санька опять спустился к будке метеоролога и вернулся уже с петухом, засунув его в полиэтиленовый мешок. Петух совсем привык, что его, то связывают, то куда-то запихивают, поэтому не рыпался, молча и достойно сносил все тяготы и лишения петушиной жизни..

Пусть песни свадьбы нежат слух

Мы шли по утопающей в свежей июньской зелени улице старинного села. Солнце спряталось за ближайший лес, но было еще совсем светло. На другом берегу реки засоревновались соловьи. Вечер был совершенно безмятежный и между тихой, загадочной рекой и рядом изб благоденствовал покой. Дом, где предстояло играть свадьбу, мало отличался от других деревенских домов: изба в шесть окон к реке, резные наличники, высокие разлапистые тополя перед окнами, обязательная лавочка у стены. Мы поднялись на высокое крыльцо с перилами, прошли по длинному темному коридору и оказались в просторной прихожей. Навстречу нам вышел обаятельный отец жениха. Раскинув руки, он всех радостно поприветствовал, а Валерку даже расцеловал, стукнувшись с ним при этом лбом. Его радость была совершенно очевидна, хотя, виделись они с Валеркой не более полу часа назад при дегустации свежевыгнанной партии самогона.
- Милости просим, милости просим - говорил он - проходите в комнаты, присаживайтесь - и, отозвав Валерия в сторону, стал о чем-то с ним шептаться.

За столом буквой П сидело уже человек 40 гостей. Стоял галдеж. Дверь поминутно открывалась, и заходили празднично одетые люди. Вскоре, гостей собралось столько, что к букве П приладили еще стол, который заворачивал в сторону кухни и скрывался за печкой. Игорь познакомился с хозяйкой дома, о чем-то с ней поговорил. Она заулыбалась, скрылась в одной из комнат и через минуту вернулась, неся с собой листок из школьной тетради и шариковую ручку. Игорь сел за стол и затих над листом, кусая кончик ручки.
- Наблюдай за процессом - толкнул меня локтем Саня. - Вот так рождаются шедевры, кивнул он на Игоря.

На столах было тесно. Среди разнообразной, но нехитрой закуски со своего огорода и из сельмага, для начала торжества была приготовлена настоящая ветлужского разлива водка, а для продолжения празднества - самогонка в зеленых бутылках, заткнутых свернутыми в трубку газетными пробками. Пришел Валерий. Похоже, что ему была отведена почетная роль тамады. Он сел рядом со мной и громко для всех сказал
- Ну что, уважаемые гости, начнем? Или еще подождем пять минут, когда все подойдут?
- Подождем, - загудели гости - Вон, еще Федора нет…

Гости не очень-то церемонились по поводу протокола свадьбы, и многие поллитровки с бумажными пробками были уже початы. Молодые сидели скромно, потупив глаза в тарелки. Им было неудобно, что вся эта катавасия из-за них.

Вскоре объявился и Федор - среднего пошиба мужичок лет под 50, родственник брачующихся. Федор был гармонистом. Он пришел на свадьбу с гармонью, с женой, и с сильным желанием выпить, поскольку, не успев поставить на пол зачехленную гармонь, он одной рукой налил себе полстакана самогона, этой же рукой вылил содержимое в рот, и этой же рукой закусил. За столом напротив Федора сидела пухленькая экзальтированная дама лет 35-40. Дама была очень современной, поскольку, несмотря на некоторый деревенский аскетизм в одежде других представительниц прекрасного пола, она имела потрясающее декольте. Оно было таким, что не требовало особого воображения, чтобы понять, что находится за ним.
- Кто эта дама - спросил я Валерку.
- О, это Мисс - Хахалы, буфетчица Любка. Она тут у нас самая главная и самая галантная девушка для всех потенциальных кавалеров. Уже и замужем побывала. Раз пять.
- Ну, это для Игоря, он тоже жених будь здоров какой!

Но Любку, похоже, не интересовали незнакомые гости, смахивающие на бедных туристов. Уже малость поддатая, она исподтишка лукаво поглядывала на Федора и застенчиво улыбалась.
- Это у них старая любовь - шепнул Валерий. - Федор частенько забегает к Любке в буфет опохмелиться, а Нинка, жена Федора страшно ревнует мужа к буфетчице и все норовит застукать их на месте «преступления». Тогда Федору будет несдобровать, Нинка баба решительная.

Свадьба началась. После первого поздравления все дружно опрокинули стопки и стаканы. Потом были опять поздравления и стаканы то и дело взметались над столом. Все хором и вразброд кричали "Горько!". Молодые смущенно вставали и, не тая робости, целовались. На лице жениха было написано, что хоть он и не закончил десятилетку, зато в семье будет справным мужиком. На полном губастом личике молодой было написано, что хоть и не впервой ей выходить замуж, зато эту брачную ночь она проведет, как и в прошлые разы, достойно. Валерий добросовестно исполнял обязанности тамады, и стаканы не успевали быть пустыми.

Настал черед нашего туристического поздравления. Перед этим Игорь пробился к хозяину и хозяйке дома и посоветовался с ними по поводу придуманного им с Саней действа. Хозяйка заулыбалась, стукнула в ладоши, а хозяин даже хлопнул его по плечу и сказал - Давай! Сразу видно, люди городские, с мыслями. Не то что наше мужичье, им бы только водку глушить по поводу и без повода.

Валерка поднял руку, призывая всех к молчанию.
Игорь встал над столом с бумажкой в руке. Все в ожидании притихли, Санька, нагнувшись, вытянул руки под стол, вылавливал из мешка петуха.

Поэт поднял руку, окинул гостей лучистым взглядом и кратко, но громко продекламировал:
- Пусть песни свадьбы нежат слух,
У незнакомых и родных.
Пусть по утрам кричит петух
О новом дне для молодых!-

Краткости поздравления никто не удивился, зато рифма всем понравилась.
Гости закричали Ура и захлопали в ладоши! Саня разогнулся и подбросил петуха вверх. Задуманного Игорем эффекта не получилось. Вместо того чтобы затрепыхать крыльями и полететь под потолком, тем самым, олицетворяя радость, трепещущую и рвущуюся к полету любовь и жизнь, измученный речными приключениями петух не полетел. Он сначала сильно стукнулся о косяк, замахал крыльями, накренился, сорвался в штопор и плюхнулся в круглую салатницу, забрызгав майонезом и кусочками колбасы ближайших гостей. Затем он сразу же вскочил на ноги и, распустив крылья и угрожающе разинув клюв, сиганул по столу, сшибая по дороге бутылки с самогоном. Вся его петушиная грудь была в салате. Гости визжали и хохотали, подхватывая падающие бутылки. В конце стола петуха поймали, отдали хозяйке, и она его унесла в хлев к курам.
- Однако - сказал Саня, толкнув локтем Игоря намекая на стих и, сделав юмористическое лицо - Перепиши, повешу дома на стену.
- Ладно, ладно - засмеялся Игорь - я знаю, что нужно праздной компании.

Через час в доме лились песни, пол содрогался от беспорядочных плясок,
пахло килькой в томатном соусе и пролитым на скатерть самогоном. Ближе к ночи кто-то уже не удержался и упал с крыльца. Кого-то, ругаясь и волоча его ноги по сухому песку, протащили под фонарем через деревенскую площадь. Носки ботинок уносимого гостя оставляли на песке две борозды. Кто-то спал прямо за столом, один гость сначала задремал на подставленном под скулу кулаке, но через минуту его голова сорвалась и он, уткнулся лицом в тарелку с макаронами. Свадьба продолжалось.

Федькина конфузия

К раннему рассвету, шумное празднество пошло на убыль. Свои деревенские, взявшись под руки, с песнями шли по берегу вдоль светлеющей улицы по домам. Мы с Валерием, и всем байдарочным отрядом, прихватив пару бутылок самогона и закуски, устроились впереди дома на берегу реки, пили зелье и рассуждали о традициях деревенской свадьбы. Приезжие гости, кто сами, кто с помощью более трезвых гостей, разбрелись по разным уголкам обширного деревенского дома и брякнулись спать..

Видя, что бережно подготовленная в специально отведенной комнате белоснежная постель безнадежно занята, завалившимся прямо в ботинках людом, молодые, в нетерпеливом предвкушении брачного таинства, ушли ночевать к соседям. Федор еще минут десять наяривал на гармошке и перемигивался с Любкой. Он пил, как и все, но так, чтобы не упасть, поскольку Любка уже давно своим взглядом однозначно дала понять, что дело на мази и лишь бы дождаться конца свадьбы.

Нина, Федорова жена, вместе с другими родственниками стала хлопотать по уборке столов, подметанию полов, мытью посуды и приготовлению к завтрашнему продолжению свадьбы. Местная Царица муз и красоты Любка, уже совсем откровенно подмигнув Федору и, показав глазами на дверь комнаты, покачивая круглыми аппетитными бедрами, продефилировала между столов, скрылась за дверью. Там, с грохотом столкнув с дивана пьяного гостя, заняла его место. Федор понял - пора! Он, пошатываясь (больше для того, чтобы жена поняла, что он опять в стельку пьяный) встал, отставил гармонь, подошел к столу и на глазах у хлопочущей с посудой супруги дрызнул еще пол стакана самогона.
Крякнул. Его шатало из стороны в сторону.

Нинка, видя такое дело, оставив
посуду, схватила мужа за пиджак и потащила в соседнюю комнату. Федька
вырывался у нее из рук и заплетающимся языком бубнил - Куда ты меня.., да
я.., да ты.., да выпить я хочу, как все но-рр-мальные люди ....
- Ты что, паразит,- возмущалась Нинка - нешто тебе не хватило, посмотрись-ка в
зеркало, вся морда наперекосяк. Уже светает, иди спать говорю, алкашь! - С
этими словами она с усилием впихнула Федора в комнату
и закрыла за ним дверь. Хитрецу Федьке..., только того и надо. Он,
осторожно перешагивая через попадавшихся на полу гостей, пробрался к дивану. И через минуту упал в объятия, измученной в ожиданиях буфетчицы.

Такой бурной и продолжительной любви, наверное, отродясь не видела
деревенская комната. На улице уже кричали ранние птицы, орали петухи, а
среди храпа и сонного ворчания гостей, на диване разыгрывалась
удивительная французская сцена. Несмотря на свой хлипкий вид, Федька глухо рычал как трапезничающий африканский лев, а разведенка Любка, давно не испытывавшая радости настоящей любви, забыв обо всем на свете, тонко кричала, словно израненная, но жаждущая жизни лань. Диван ходил ходуном, ритмично стукался своей деревянной спинкой о стену, и вот-вот должен был развалиться. Федька, еще не потеряв окончательного чувства реальности, закрывал Любке рот и умолял ее замолчать. Это не помогало. Любка кричала все громче и радостнее.
- Братцы - сказал Санька, показывая на окно, откуда доносился крик буфетчицы, а ведь там не иначе как драка, кого-то бьют?
Мы с Валеркой и Мишкой ворвались на крыльцо, вошли в темный коридор. Рассветные тени шатались и плавали на дощатых перегородках. Разбуженные Любкиным криком мухи, с разгону бились глупыми головами об стекло над дверью. В горнице родственники жениха и невесты, оставив посуду с недоуменными лицами, столпились перед дверью в соседнюю комнату, откуда доносились крики. Затем рывком открыли дверь, включили свет и сгрудились в проходе.

Ошеломленный, взъерошенный Федор, подняв голову над диваном, смотрел, моргая на разъяренное лицо своей супружницы и на родню. У Нинки тряслись губы, она силилась что-то сказать, но только крепче сжимала свои маленькие кулачки, а ее щеки пошли розовыми пятнами.

Все, спасения не было.
Влип Федька. Факт - налицо, окончательный и обжалованию не подлежит. Как теперь доказать Нинке, что его великовозрастный балбес Федька тут ни причем?

На раздумья время не оставалось. Мысли в Федькиной башке
крутились, как цифры в арифмометре у колхозного бухгалтера, а внутри живота
появился противный колодезный холод. И тут Федька, не смотря на свою пропойную деревенскую голову, все-таки нашел, казалось бы, единственный в этой ситуации выход, который бы и ни один академик не придумал. Так и не успев слезть с буфетчицы, опершись руками о Любкины плечи, Федька вытаращил глаза, и, глядя то на жену, то на обалдевшую под ним Любку с удивлением и возмущением в голосе пронзительно закричал:
- Да ты что, Нинк, разве это не ты.... ?! Да ядри твою в корень...., как же
так, а…! Что же это ты, Нинк, делаешь то? А если я чего ни будь, подхвачу...?! Да в больницу попаду, ..а? Чтоже это ты себе, Нинк позволяешь то, а? - вопил он, показывая глазами на Любку. Мы с парнями прыснули, сдерживая раздирающий нас хохот, и вернулись на берег, оставив гостей разбираться со своим заблудшим родственником.

Из дома еще долго доносился шум и гам. До глубины души возмущенного
Федьку увели спать в другую комнату (по дороге он выпил самогона для самоуспокоения). Любку с руганью выперли из дому. А проснувшиеся от шума гости, кто продолжил спать, а кто, ничего не
понимая, уселся за стол уже по новой. Любка, торопясь, прошла мимо нас по дорожке и скрылась за углом.

В последствии рассказывали, что Федька с женой помирился и, памятуя о том что, лучшая оборона это нападение, еще долго обвинял супругу в том, что это не она оказалась тогда на диване. А Любка через год вышла замуж за молодого колхозного завфермой и мирно живет в деревне в доме, над которым летают голуби. Она по-прежнему подторговывает в своем буфете водочкой и только иногда по ночам из ее, покрытого свежей дранкой жилища, раздается крик израненной лани. Но это уже никого из соседей не пугает. Жизнь продолжается.

Тайна

Рассвело, поголубело.
Самое время для художников, поэтов и полусумасшедших философов! Наш личный художник и поэт Игорь, иногда падая и кувыркаясь, спустился с высокого берега к байдаркам и в три секунды заснул в старой деревянной лодке, оставленной кем-то около метеорологического пункта. Служитель Музы, принял на грудь чуть больше, чем мог выдержать его полувековой организм, изможденный многими летами творчества. Годы, знайте ли!?

Мы также спустились к реке, бодрились и ждали Валеру, который побежал домой переодеваться перед плаваньем. Над водой кое-где сказочными парусинными лоскутами вздымался белый туман. Рыбы проснулись и вышли на рыбалку. Она стали ловить друг на друга на предмет завтрака: щуки кушали окуней, оставшиеся в живых окуни, - охотились на пескарей, выжившие пескари прибились к берегу и вылавливали зазевавшихся мошек. А мошкам уже и ловить в этом мире было некого, разве что удачу. Они бестолково кружились столбом над водой, по очереди попадая в прожорливую пескаринную пасть.

Мы разбудили старичка - синоптика, который спал в своей будке, и за хранение рюкзаков потребовал опохмелки. Вовка за это время успел достать удочку, откопал на берегу червяка и пытался ловить рыбу. Он сидел на дощатых мостках, болтал в воде босыми ногами и отчаянно зевал. Поплавок течением затянуло в лопухи, он попытался вытянуть удочку, но крючок за что-то зацепился и Вовка, тихо поругиваясь, разделся и полез в воду освобождать снасть.

Поначалу Валерка настаивал идти ночевать к нему. Тем более что его мать все приготовила для ночевки туристов. Но, мы решили неукоснительно выполнять план, что придумал Мишка в своей мало габаритной хрущевской квартире - ночевать в Монастыре. Валерка только успел сбегать переодеться в штормовку, надеть джинсы, получить упрек от матери, которая из-за нас не спала всю ночь и даже приготовила «Мясо в горшке», думая, что мы придем со свадьбы и будем совершенно голодными. Валерка прихватил теплый еще горшок из печи, взял целую сумку с коричневыми бутылками жигулевского пива, закупленного накануне, поцеловал старуху мать и вернулся на метеостанцию.
Мы перетащили поэта на свое место в байдарку, отплыли.

Стало совсем светло. После свадьбы все мы порядком устали и с нетерпением ждали Монастыря. Наконец, через час -полтора работы веслами на берегу открылась зеленая поляна с редкими, стройными соснами и рядом старых дубов по берегу реки - Монастырь! Мы причалили к берегу, растолкали Игоря, кряхтя, выбрались из лодок и вытащили их на песок. Кое-как поставили 10-ти местную военную палатку, накачали резиновые матрацы, закидали их спальными мешками и завалились спать.

Утром Мишка потряс меня за плечо, сказал, - Выйди, дело есть.
Я проснулся, часы показывали 12 00 дня. Солнечные лучи, кое-где пронизывали крышу палатки и падали вниз тонкими золотыми струнами, в которых куролесили пылинки. Я вылез из палатки. Мишка, Валерка и Саня проснулись раньше, успели развести костерок и сидели около него на толстом бревне.
- Об чем речь, господа?- спросил я их, зевая и потягиваясь. - Когда подадут завтрак? Но сначала пива! Пива хочу даже больше, чем писать, а писать я умираю, как хочу!
- Садись, Иван, - дело есть, повторил Мишка
- Что за дела в отпуске? - Спросил я, присаживаясь рядом на поваленное дерево.
- Не шуми, спят ребята - тихо сказал Михаил, - кивая на палатку, - Ты знаешь, почему Саня в Красной горке на час с лишним задержался?
- Знаю, животом слаб, он же сам говорил.
Но Саня, Михаил и Валерка оставались серьезными.
- Что за физиологическая тайна, Саня! Подумаешь - понос прошиб? Он бывает у всех - от Софии Лорен до нашего Горбачева - осторожно предположил я, понимая, что дело не в Санькином стуле.
- Расскажи еще раз - ткнул Саню Михаил.
- В общем, такое дело, Иван, - тихо начал говорить Саня. Возвращался я в Красной горке от закрытого магазина по задам деревни к реке. А мне и впрямь захотелось в туалет! Зашел я в первый попавший нужник, за каким-то домом, закрыл дверь, сижу и почитываю газетку. Только уж собрался выходить, через щели вижу, - с улицы во двор дома въезжает Нива. Ну, думаю, надо подождать, пока хозяин автомобиля скроется в доме, а то еще припишут какой-нибудь счет за пользование чужой уборной. А из Нивы выходят трое мужчин, один высокий, худой очкарик зашел в дом, а двое других прямиком в сад и сели на скамейку в трех метрах от нужника. Один из них был приземистый, светловолосый, солидный мужчина лет 55-ти с ухоженными бакенбардами и с тонкими холеными усами, другой - горбоносый, полный в милицейских брюках с кантом и милицейской рубашке без погон. Через минуту из дома вышел их третий попутчик, а за ним бородатый дедок.
- Ну что, Трифон Егорыч, выяснил, где попадья? Строго, не здороваясь, спросил холеноусый.
- Кое-что выяснил, но дела плохи.
- Говори.
- Померла она. В Святицах жила, прислуживала в тамошней церкви, а уж лет шесть как померла. Осталась у нее дочь, которая живет в ее доме, да сын. Тот живет в Горьком и в Святицы наведывается редко.
- Мне не генеалогическое древо старухи нужно, карта нужна, Егорыч, или схема! - вскочив, заорал очкарик, приведший из дому старика. - Или гони деньги обратно. За что мы платим? Уж, месяц голову всем морочишь!
- Заткнись, Александр - басом сказал усатый. Сядь и успокойся.
- Скажи, Егорыч, не разговаривал ли ты с дочерью монашенки, может быть, старушка передала ей чего перед смертью? А может сын чего знает. Не могла же старая такую тайну унести с собой в могилу. Чуть не семьдесят лет хранила и наверняка рассчитывала, что ее дочь, сын или внуки, наконец, откопают сундучок.
- Подожди, Палыч, - обратился к усатому щёголю беспогонный милиционер. - Нахрена ты меня сюда привез? Целый день катаешь, и толком ничего не сказал в чем дело? Что за тайна, что за сундучок? Может, я быстрей соображу, что надо делать? Все это милиционер произнес раздраженно. Он слегка картавил.

Слыша такое дело, мужики, - почему-то шепотом заговорщика продолжал Саня - я понял, что влипаю в какую-то серьезную тайну. И продолжил. - В общем, из получасового горячего разговора около деревенской уборной я понял немного. Но понял, что дело касается каких-то драгоценностей. Огромных богатств. В частности, понял то, что приехавшие в Красную Горку мужики горьковские, и они знают тайну о каких то драгоценностях, спрятанных местным дворянством в революционную эпоху на территории женского монастыря, что некогда стоял в лесах на берегу Керженца. Собранное с половины губернии дворянское и купеческое золото, предназначалось для поддержки Колчаковской гвардии. Но Колчак до Нижегородских лесов так и не дошел, и золото осталось в подвалах монастыря до лучших времен.
О нем знало только три человека: полковник Карпов, который привез драгоценности на подводе из Семенова, мать Александра - настоятельница монастыря, да послушница сестра Дарья, которая по частям и стаскивала все с подводы и уносила мешки в подземелья культового здания.

Карпов предупредил настоятельницу о человеке, который должен прийти и увезти сокровища. Шли месяцы, округлявшиеся в годы, а человек все не объявлялся. Уж, давно было покончено с Колчаком, и восторжествовала Советская власть, но мать Александра продолжала ждать гонца от белогвардейского движения, и несколько раз заставляла Дарью перепрятывать сокровища, потому что по окрестным деревням уже пробежал слушок, что в монастыре хранится буржуйское золото. В обитель пару раз наведывались следователи из Уездного ЧК. Они лазили по многочисленным подземельям, но сокровища так и не нашли. Приехав последний раз, чекисты увезли в милицию мать Александру, и оттуда она уже больше никогда не вернулась.

В 1931 году в обители случился большой пожар, уничтоживший большую часть построек, и монастырь уже никто восстанавливать не стал. Часть монашек поразъехалась по родственникам, другие ушли искать покоя в других монастырях. Сестра Дарья поселилась у тетки в Святицах, где на всю округу оставалась единственная действующая церковь. Долгие годы Дарья ждала весточки или от полковника Карпова или от кого другого, кто должен был прийти за сокровищами. Но полковник, как и мать Александра, сгинул на бескрайних просторах воинственной советской власти, и Дарья осталась единственной обладательницей почти 90 килограммов мелких золотых слитков, колец и ожерелий с бриллиантами, золотых монет, кулонов, браслетов и драгоценных камней.

Но Дарья, как выяснилось, уже умерла и, возможно, передала сведения или какую-то карту, или схему захоронения сокровищ детям. Без карты искать клад, все равно, что искать иголку в стогу сена. Монастырь был хоть и не большой, но старинный. В лихие годы за долгие века там было выкопаны десятки различных подвалов и переплетающихся подземных ходов. В пятидесятых годах, когда самого монастыря уже не существовало, в подземельях завалило четырех сельских ребятишек, игравших там в войну. Вскоре, приехавшие военные саперы, все обнаруженные подземелья взорвали.
- Вот все, что я знаю из этого дела - сказал Палыч, заканчивая свой рассказ полу милиционеру о сокровищах.
Под завязку рассказа, - продолжал Александр - усатый скомандовал горбоносому позвонить какому то Тимофею, чтобы Тимоха в двухдневный срок разыскал сына монашки и выяснил у него все, что касается старухиной тайны.
- Если твой мент не найдет концов, то их найдешь ты! - добавил он. Имей в виду, Октябрь Максимович, я рассказал тебе все это не за красивые глазки, а только потому, что надеюсь на тебя. Обо всем этом знаем пока только мы четверо. Эти идиоты из КГБ даже ни разу не заглянули в архив НКВД, где покоился протокол допроса полковника Карпова. Зато заглянул я. И помилуй Бог, если узнает еще кто-нибудь? Если это произойдет, то я буду считать, что информацию растрепал ты. Ну, а суд у нас, сам знаешь, короткий. А этим я верю, - кивнул на дедка и Саню усатый.

И, обращаясь уже к деду и очкарику Сане, сказал - Завтра же с утра езжайте в Святицы, и вытрясите из монашкиной дочки все, что знает и не знает. Медлить больше нельзя. Слухи о выкраденном деле из архива уже дошли до этих боровов из Канавинского клуба, а уж они то знают, что просто так ничего не происходит. И, если где-нибудь есть копия этого дела, то они обязательно его найдут. А если найдут дело, то найдут и средства развязать язык божьим отрокам. Тогда наши денежки будут тю-тю?! А к тебе, Трифон Егорыч, во вторник вечером подошлю моих хлопцев, отвезешь их в монастырь, и начинайте копать там, где ты прошлый раз предлагал, а там, глядишь, и детки монахини расколются. Действуйте!
- После этого - сказал Саня, заканчивая свой сбивчивый рассказ - дедок попросил у Палыча 100 рублей, сказав, что сильно истратился за последнее время.
- Не давай ему, Палыч - встрял в разговор Александр - Пропьет, ведь! Я же его ни разу трезвым не видел, посмотри, его и сейчас трясет!
Но, Палыч очкарика не послушал, достал кошелек и отсчитал старику деньги. При этой церемонии слезливый и жалкий взгляд старика, говорил о том, что он прямо сейчас был готов расцеловать руку Палыча. Старик в порыве благодарности так и хотел сделать, но Палыч с брезгливостью отдернул руку и сказал, что дед должен отрабатывать деньги на всю катушку, иначе скоро ему предъявят счет.

Затем, усатый и картавый милиционер со странным именем Октябрь сели в Ниву и уехали, дедок и очкарик скрылись в доме, а я потихоньку смотался, потому что, заметь они меня, то мне было бы несдобровать, как свидетелю их жульнического разговора. Саня закончил свой рассказ, закурил.
- Нда! -Сказал Мишка после минутного молчания, в течение которой все мы осмысливали Санин рассказ - Дела! - Хотя, нас это, конечно, не касается, но все равно интересно, что это за сокровища спрятаны здесь под ногами? Право интересно! Сань, ты говорил 90 кг? Ё-мае, да нам всем за глаза хватило бы! - Мишкины глаза горели корыстолюбивым огнем.

Санька и Валерка молчали. Я огляделся: в ярком свете солнца поляна выглядела очень живописно. Она была более двухсот метров в диаметре, ее окружал густой хвойный лес, в котором терялась едва заметная дорога, идущая с поляны. В зарослях у дороги лежал проржавелый остов грузового автомобиля. Бортов у него не было, а на остатках кузова валялись какие то старые колеса, рваные автошины, проволока... На самом краю поляны ближе к соснам стоял приземистый бункер, окопанный дерном. Обычно такие бункеры располагались на местах прохождения линий стратегической телефонной связи. Издали был заметен огромный замок, закрывающий