Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Усилитель жизни
Усилитель жизни

Автор: Михаил Дмитриев

Источник: sites.google.com

Содержание

Пролог
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Эпилог

Пролог

Мы все в эти годы любили,
Но значит,
Любили и нас.

Сергей Есенин, "Анна Снегина"

Там, где кончается зона земледелия, там, куда не добирается скотоводство,
там, где нечего делать и грибникам, начинается божья делянка: среди вечных
снегов нельзя жить, но можно молиться.

Александр Генис

Над горами Полярного Урала бушевала пурга.

В свирепом ветре не было ничего, кроме ледяной, равнодушной, первобытной беспощадности. Час за часом, не стихая ни на мгновение, он вылизывал горы и расстилающуюся вокруг необъятную тундру, покрывая снег твердой чешуей заструг. Вершины, накануне сиявшие под солнцем отполированными ледяными боками, сейчас полностью скрылись за вихрящимися тучами снежной пыли. На десятки километров вокруг не было ни городов, ни поселков, ни даже леса - одна голая снежная пустыня. Людям, попавшим в пургу, оставалось лишь укрыться от ветра и ждать. И надеяться только на себя.

Широкий и плоский гребень хребта обрывался в обе стороны крутыми склонами в несколько сотен метров высотой. На гребне стояла восьмигранная шатровая палатка, окруженная стенкой из снежных кирпичей в рост человека. Небо над ней было почти чистым, но по сторонам все тонуло в мятущейся белой дымке. Длинные капроновые оттяжки, удерживающие палатку, вибрировали на ветру, временами издавая странный низкий звук. Оттяжки крепились к широким лыжам, под углом воткнутым в твердый снег. На фоне безжизненного белого поля, угрожающе дымившегося поземкой, оранжевая палатка казалась космическим кораблем, заброшенным на чужую планету.

Внутри находились четверо - трое парней и девушка. Поскольку температура в палатке была хоть и выше забортных минус пятнадцати, но все-таки ниже нуля, все они лежали в спальных мешках. Точнее, мешок, "спальник", был один, но четырехместный.

Это чисто отечественное изобретение, вызывающее у непосвященных реакции от брезгливости до хихикания (хихикали, когда узнавали, что женщин, если они есть, укладывают обычно посередине, между мужиками), появилось когда-то давно не от хорошей жизни, но закрепилось на удивление прочно. Видно, потому что и тогда, и по сию пору немногие из занимающихся спортивным туризмом могли позволить себе хороший спальник из легкого и теплого пуха. Так что тот, кто первый додумался сшить из обычного синтетического утеплителя здоровенный "конверт", в котором соседи греют друг друга, а материала (и, соответственно, веса, который так важен в походах) на одно человеко-место идет вдвое меньше, оказал многим поколениям последователей огромную услугу. Что же до женщин, они не жаловались - сильнейшие походные нагрузки не дают особенно разгуляться инстинктам...

Выяснив с утра, что идти из-за ветра невозможно, ребята даже обрадовались - после непрерывной многодневной ходьбы вынужденный отдых был кстати. Они не спеша позавтракали и еще поспали. Потом по очереди читали журнал, завалявшийся у кого-то на дне рюкзака с поезда, а также разговаривали. Разговорам, правда, мешал постоянный шум ветра и хлопание ткани над головой. Поэтому диалоги были вынужденно лапидарными.

- Пойду прогуляюсь, - со вздохом сказал Сергей и принялся вылезать из спальника.

Антон мысленно ему посочувствовал. "Прогуливаться" в такую погоду можно лишь по известному неотложному делу. А справлять его на ветру и морозе... впрочем, при хорошей квалификации можно управиться быстро.

Серега осторожно, чтобы не разбудить дремавшую рядом маленькую, пухленькую Иришку, выбрался из спальника. Затем он заботливо оправил его на девушке, чтобы не замерзла. Антон поглядел на него. В обычной жизни его друг, со своими большими серыми глазами, широким чистым лбом и аккуратной полоской усов производил впечатление немногословного, интеллигентного гусара из фильмов Эльдара Рязанова. Однако сейчас его лицо обросло коричневой щетиной, было смуглым от снежного загара и элементарной грязи, и к тому же слегка опухло от лежания. Не красавец, как, впрочем, и остальные. Ничего, подумал Антон, вот вернемся, отмоемся - враз все такими фотомоделями сделаемся, что сами друг друга не узнаем. Так всегда бывает. Впрочем, это будет потом, а пока еще половина экспедиции впереди...

Тем временем Сергей оделся и полез наружу. В приоткрывшийся входной рукав-тубус тут же вдуло пригорошню снега, но парень поспешно затянул вход за собой, и внутри вновь воцарился порядок.

Отсутствовал он недолго. Тубус зашевелился, Серега быстро заполз на четвереньках внутрь и опять завязал вход. Его спину и плечи успел облепить снег, и некоторое время он обметал его с себя щеткой на длинной ручке, какими водители зимой очищают автомобили. Закончив эту процедуру и подышав на закоченевшие руки, он озабоченно сказал:

- Стенку кое-где чуть не наполовину стесало. Надо идти чинить.

Энтузиазма это сообщение не вызвало. Вылезать из теплого спальника и корячиться там в пурге... С другой стороны, их защитное сооружение явно поистрепалось - внутри сейчас гулял прохладный ветерок, которого утром не было. Если еще подождать, то и саму палатку может сорвать. Без починки не обойтись.

Антон и Вадим, для порядка полежав еще две минуты, переглянулись и начали выбираться из спальника. Первым вылез высокий, широкоплечий Вадим - у него всегда было лучше с силой воли. Или, наоборот, эмоций было меньше. Ира, или Иришка, как ее чаще звали, проснулась и тоже захотела помочь, но ее отговорили ("женщин у нас мало, и мы их ценим"). Принялись одеваться по полной форме. На толстые теплые штаны из "полара" Антон натянул ветрозащитные из плотного капрона. Потом влез в чуни - подобие мягких, низких и очень толстых сапожек. Поверх поларового же свитера надел пуховую куртку ("пуховку"). На голову - лыжную шапку, потом горнолыжные очки и потом капюшон. И наконец, на руки - толстые рукавицы, с резиночками, как у детей, чтобы, не дай бог, не унесло ветром, если снимешь и отпустишь. Он почувствовал себя защищенным и неповоротливым, как в скафандре. Остальные выглядели так же. Космонавты... Иришка, восхитившись этим зрелищем, вытащила фотоаппарат и сняла всю троицу. Один за другим парни полезли из палатки наружу; девушка быстро затянула вход за последним.

Яркий блеск снега ударил в глаза. Ветер обжег лицо тысячами мелких льдинок и сбил дыхание, но Антон поспешно повернулся к нему спиной, затянул завязки капюшона, и ничего, сделалось терпимо. Сергей вытащил воткнутую в снег у входа небольшую ручную пилу, Вадим извлек оттуда же дюралевый лист. С помощью этих орудий в тундре выпиливают и выламывают из верхнего, твердого слоя снега кирпичи, идущие на строительство стенки (а также, в малом количестве, на воду для готовки пищи). Они обошли палатку. Стенка, действительно, была уже сильно изъедена ветром, кое-где образовались дыры. Подошли к почти занесенному "карьеру" - неглубокой яме в снегу - и принялись за работу.

Невысокий, худощавый и на удивление выносливый Серега со спокойным упорством экскаватора нарезал и выламывал кирпичи, а Антон и Вадим таскали и укладывали их вокруг палатки. Каждый кирпич, чтобы его не сбросило ветром, приходилось делать большим и тяжелым - раз в пять больше обычного, строительного. Перетаскивать такую глыбу в руках, по неровному, проваливающемуся под ногами снегу, когда ветер все время норовит сбить с ног, было нелегко. Антон даже вспотел. Ничего, жареных туристов еще не находили. Чего, увы, не скажешь о замерзших.

Провозившись больше часа, они, наконец, отстроили стенку и влезли обратно в шатер. В тепле, хоть и относительном, сразу навалилалась усталость. Еле хватило сил отряхнуть друг с друга снег и кое-как раздеться. Ира тем временем поставила на газовую горелку чайник и теперь постепенно добавляла в натопленную воду новые ломтики спрессованного снега. При этом она, как это с ней часто бывало, все время что-то говорила. Не было возможности, понимаешь, с утра язык размять... К счастью, разговорчивость девушки компенсировалась легким характером. Она была доброй, заботливой и не особенно обижалась, если ее не слушали или перебивали. Так что болтовню можно было и потерпеть. Они приходили в себя, горелка шипела, Иришка жужжала, а тут и чайник вскипел. Блажен муж, отдыхающий после трудов праведных...

День перешел в вечер, потом в ночь, а пурга не утихала. Скорее, она усилилась. Купол шатра, опирающийся на стоящую вертикально пару связанных лыж (именуемую на профессиональном жаргоне "центральным колом", или ЦК), стал дергаться заметно сильнее, чем раньше. На ЦК висел фонарь, рукавицы, очки и прочее мелкое имущество. Все это вместе походило на какую-то странную новогоднюю елку. Если бы еще не это раздражающее трепыхание... Ну да ладно, все что могли, они сделали.

Успокаивая себя этой мыслью, вся команда поужинала при желтоватом мятущемся свете фонаря и улеглась спать. Палатка погрузилась в темноту. Антон незаметно заснул. Пусть там ветер и мороз, а у нас здесь тепло и хорошо...

Среди ночи он внезапно проснулся от того, что Сергей тряс его за плечо. Спросонья кое-как разобрал:

- Антон, вставай. Палатку сорвало.

- Не понял... сорвало... куда сорвало... подумаешь, какая-нибудь оттяжка ослабла... завтра поправим... - забормотал Антон, не желая просыпаться. Приоткрыл глаза... и вдруг увидел в темноте дыру, в которую заглядывали холодные звезды. И тут же ощутил, что на лицо быстро-быстро сыплются и тают мелкие снежинки.

- Не сорвало, а порвало. Блин! - нетерпеливо повторил Серега. - Тут уже сугроб наметает. Что делать-то будем?

До Антона дошел наконец угрожающий смысл происходящего. Капроновая палатка - единственный тоненький барьер, отделяющий их от взбесившегося ветра и мороза - рвется по шву, по самому напряженному месту. Разрыв - уже сантиметров тридцать и продолжает расти. Еще немного, и они окажутся на улице без ничего. Пурга может продлиться еще и день, и два. Просто в одежде или даже в спальном мешке на ледяном пронизывающем ветру человек может продержаться несколько часов, ну день. Одна щелястая снежная стенка без палатки - слабая защита. Какую-нибудь эскимосскую снежную хижину-"иглу", да еще на четверых, они в темноте, на ветру, без опыта, не построят. Есть, правда, еще вариант со снежной пещерой или хотя бы глубокой ямой. Но тут, на насквозь продуваемом хребте, слой снега тонкий, так что вряд ли они смогут в него как следует закопаться. До жилья, или хотя бы леса, где не дует и можно разжечь костер, несколько дней пути. Причем при плохой видимости спускаться с хребта крайне рискованно. Так что если они сейчас же не починят палатку... они тут и останутся.

У остальных в головах явно прокрутились те же мысли - ребята молча и быстро полезли из спальника наружу. Антон поспешно нашарил рядом фонарик, зажег его и осмотрел разрыв. Плохо дело - ткань ползет по шву, каждый порыв ветра дергает всю палатку и увеличивает дыру... Ну какого черта взяли этот старый шатер? Ему же неизвестно сколько лет, с ним кто только не ходил... вот и обветшал, чтоб его. Все поспешно одевались, ежась от холода - в палатке сейчас вряд ли было теплее, чем снаружи. Ира вытащила нитки и иголку, продела нитку в ушко (спросонья, при слабом свете, да еще когда всё кругом дергается, даже это оказалось непростым действием) и попробовала начать зашивать разрыв.

Не тут-то было. Казалось бы, чего тут трудного - хоть как-то, хоть вкривь и вкось, зашить дырку в ткани? Но оказывается, если материал все время рвется из рук, света мало, а самое главное, все происходит при температуре минус двадцать, под бьющей в дыру обжигающе-ледяной струей ветра - это простое дело оказывается непосильным подвигом. Они все по очереди пробовали зашить разрыв, но голые руки застывали почти мгновенно, переставали чувствовать иголку, она вываливалась из пальцев. Потом их приходилось несколько минут с болью отогревать. В перчатках же чувствительности не было никакой, ухватить иголку и проткнуть ей вырывающуюся ткань в нужном месте было невозможно. Все вместе они сделали может быть с десяток стежков, но дыра тем временем неумолимо росла с другой стороны. Равнодушные точки звезд все так же мелькали в разрыве, в воздухе кружились снежинки, на полу намело небольшой сугроб. Ситуация явно вышла из-под контроля, драгоценное время уходило, пурга и не думала утихать, а придумать какой-то выход не получалось. И тени замерзших в горах путешественников вдруг замаячили перед Антоном и его товарищами...

Глава 1. Американский программист

Антон открыл глаза. За окном серел осенний рассвет. Надо же, какой реалистичный сон, подумал он. Все время снится какая-то бредятина бессвязная, а тут на тебе - история семилетней давности во всех подробностях. И тогдашний ужас он испытал сейчас в полной мере... впрочем, ладно, не надо. Не было тогда никакого ужаса. Все, как всегда, было проще.

На самом деле в том походе их участвовало не четверо, а десять, и палатка была не одна, а две. Причем вторая была больше и не страдала проблемами качества. Ибо идти на Полярный Урал маленькой группой с плохим снаряжением - значит быть дураком и рисковать жизнью. Так что той памятной ночью у Антона со товарищи, к счастью, оставался запасной вариант. Когда они отчаялись справиться с проклятой дырой, то просто засунули в мешок все имущество поценнее, вылезли из палатки, сняли центральный кол, завалили все сверху снежными кирпичами, чтоб не сдуло, и в полном составе вместе с мешком ввалились к соседям.

Дальнейшая жизнь потекла по принципу "в тесноте, да не в обиде". На следующее утро пурга было утихла - как раз хватило времени разобрать и перетащить брошенное барахло. Заодно определили, что старая палатка порвана чуть не наполовину, так что проще продолжать жить в другой, чем пытаться реанимировать эту. Потом ветер задул с новой силой, они опять залезли в единственную теперь палатку и решили, что раз такое дело, надо "бить в бубен". В смысле, выпить, отчасти для поддержания настроения, а отчасти с ритуальными целями, дабы попытаться умиротворить Мать-Моржиху - северное божество, ответственное за погоду. Выражения "бить в бубен" и "Мать-Моржиха" были неизвестно кем и когда подчерпнуты из пары-тройки романов советских времен о северных народах. Понятно, что никто по-настоящему во все это не верил. С другой стороны, кто сказал, что, например, древние греки искренне верили в Зевса или Афину? Скорее всего, образ их мыслей был примерно таким же - "конечно, разумный человек понимает, что это сказки, но... если можно поесть мяса и запить вином не просто так, а вроде как за компанию с богами, то отчего бы и не попробовать".

В бубен в тот раз ударили как-то особенно эффективно. Сколько лет прошло, а до сих пор приятно вспомнить, как они тогда все дико развеселились, до полной эйфории. За бортом продолжал бушевать первобытный космос, а в полузанесенном снегом шатре гремел банкет, совмещенный с концертом. Из выпивки, правда, была лишь фляжка разведенного спирта на десятерых, но усталость от счастливо закончившихся приключений опьяняла сильнее любой химии. Мир был ослепительно прекрасен. Центральный кол, увешанный очками и варежками, вызывал умиление как внешним видом, так и фонетически-смысловыми оттенками своего названия. Расчехлили заботливо укутанную гитару; обладатели слуха и голоса, в том числе Антон, принялись по очереди петь. Им подпевали на все голоса. Они тогда неплохо умели это делать, да и песни были далеко не самые примитивные... Музыкальные номера перемежалось историями, в основном о похожих приключениях, пережитых в разное время в прошлом. На смешных местах все хохотали до упоения, до колик в животе. Двое в углу (гм, а где у круглой палатки угол?) варили зачем-то гречневую кашу под какие-то сложные философские разговоры. Каша попыталась убежать, но ей не дали. Потом Антон, окончательно разомлев, лежал и глядел вверх, на мотающийся купол шатра, слушал шум ветра и разговоров вокруг... И вдруг он осознал, с пронзительной ясностью, что здесь и сейчас, в этих диких условиях, посреди снежной пустыни, в холоде и тесноте, но делающий вместе с друзьями общее, с виду бессмысленное, но на самом деле полное какого-то глубинного, высшего смысла дело - он на своем месте и потому счастлив. Он каждую минуту живет самой интенсивной жизнью, и для этого не нужно ничего сверхъестественного. Только эти горы, друзья и цель - пройти маршрут и вернуться.

...Да уж, счастие... Сколько лет прошло, и много ли от того счастья сохранилось? У всех семьи, работа, какая-никакая собственность. Все вроде прекрасно, за исключением одного: никто ни в какие горы давно не ходит. Сидим по норам. Работа-дом, дом-работа. Ну, иногда собраться и выпить, да только все как-то... безыдейно. Даже тосты произносить разучились. Правда, выпивание вечером в одиночестве начинает приобретать все более устойчивый характер. До алкоголизма еще далеко, но предпосылки имеются. Эх ты, господи... Антон вздохнул, потянулся и вылез из-под одеяла. Сегодня была его очередь отвозить детей в садик. Лена пусть еще поспит.

Кое-как растолкав сонных Дашу и Андрея, он направился на кухню и стал варить овсяную кашу. Вечно по утрам какое-то заторможенно-пессимистическое настроение, но если вдуматься, жизнь не так плоха, размышлял он, следя, чтобы каша не убежала. Вот, например, каких-то три-четыре года назад детей надо было кормить с ложечки, а потом убирать за ними. Приводить поле битвы в порядок. А сейчас сами поедят, а потом даже посуду в раковину отнесут. Там, глядишь, и на другие полезные дела надрессируем... хотя почему, собственно, "надрессируем". Они уже и сами кое-что соображают. Постепенно превращаются в разумных и сознательных граждан...

Опять же, вот и солнышко из-за деревьев выглянуло. Сияет себе на небе. Небо хоть и позднесентябрьское, но находится, между прочим, над штатом Калифорния, и поэтому имеет безмятежно-голубой цвет. Погода, как в Крыму в бархатный сезон. Разве что вместо теплого Черного моря тут вечно холодный океан, куда могут залезать лишь серфингисты в гидрокостюмах и почему-то еще толстые мексиканские дети... а, ччерт!.. пока он предавался философским размышлениям, каша закипела и полезла из-под крышки. Антон еле-еле успел сдернуть кастрюлю с плиты и предотвратить окончательную катастрофу. В итоге детям хватило, а ему осталось чуть-чуть на дне. Вот так, нечего зевать, мыслитель нашелся...

Потом они погрузились в машину. Ехать было минут десять, а если бы не перекрестки и светофоры, вышло бы пять. Но пешком все же было бы далековато. Вечно так, гоняешь машину по поводу и без. Дальше было, как всегда - запарковались, старшая Даша вылезла сразу, а младший Андрей замешкался. Антон тоже вышел, чмокнул обоих в щеки и посмотрел им вслед, когда они заходили внутрь. Потом он опять завел мотор, и еще через двадцать минут, проехав тридцать с лишним километров, вошел под своды родной фирмы.

Компания "Зиллион" встретила его, как всегда, тихим гудением многочисленных компьютеров. В больших светлых залах, разгороженных на кубики, люди всех национальностей и цветов кожи сидели, глядя в экраны. Антон был одним из них - бойцом гигантской армии программистов, дислоцированной в знаменитой Силиконовой долине и постоянно растущей за счет притока людей со всего мира. Иногда казалось, что американцы тут уже в меньшинстве. Новички из Азии и Европы прибывали по временным рабочим визам, часто с мыслью просто поработать пару лет, посмотреть на другую страну, зашибить денег - а там видно будет. В результате большинство оседало тут навсегда. Правда, далеко не все становились американцами по духу. Оказывается, можно было очень неплохо жить, контактируя с местным обществом почти исключительно по работе. Антон тоже так делал, при каждой возможности старался съездить в Россию, и ему до сих пор очень не хотелось думать о себе как об эмигранте. Но он прожил в Штатах уже четыре года, недавно после немалых усилий получил постоянный вид на жительство ("грин карту"), до родной Москвы в последнее время добирался не чаще чем раз в год... в общем, думать можно было что угодно, но по фактам выходило, что он, равно как жена и дети - ныне жители Америки.

Начальство, довольно симпатичная китаянка по имени Анжела, ненамного старше Антона, уже сидела на своем месте. Заметив его, помахала рукой. Пришла неизвестно когда и уйдет небось тоже после него, работящая ты наша. Причем что интересно: среди китайцев полно жутко работоспособных, но медленно думающих. Как говорится, не мозгами берут, а задницей. Эта же, на удивление, и пашет, и соображает неплохо.

А вот среди другой многочисленной здесь группы - индусов (мимо как раз проходило двое, один посветлее, а другой коричневый почти как негр) - наоборот, лентяев полно. Хотя иногда попадаются очень способные и деловые. Еще они в большинстве достаточно душевные ребята, и в этом плане ближе к русским, чем к американцам. Но все равно, некоторые считают, что когда в какой-нибудь фирме количество индусов превышает критическую массу, ее гибель от собственной бездеятельности неизбежна.

Ну, а что же русские?.. А черт их знает. Пьем и курим заметно больше остальных народностей, это видно сразу. В смысле работы, есть и лентяи, и талантливые трудяги. Но вот на командных постах, то есть там, где требуется сочетание реальных технических и лидерских талантов, наших что-то почти не заметно. В отличие от тех же индусов и китайцев. Такая примерно картина...

Ну-с, приступим... Опустившись в кресло, Антон набрал пароль, и два стоящих перед ним впритык больших плоских монитора засветились, показывая многочисленные окошки. Тут была и электронная почта, и работа, и - как же без этого - русская газета. Сперва он разобрался с почтой. Мэйлов со вчерашнего вечера нападало немного, штук пятнадцать, в основном объявления. От "завтра состоится доклад на такую-то тему" до "помогите разобраться, почему программа не работает". Антон частью cтер, частью отложил на потом эти письма, затем ответил на два адресованных ему лично. Из нью-йоркского отделения пришли, там у них уже день, успели ребята раскочегариться... Теперь следовало заняться собственно работой, но Антон, как с ним в последнее время нередко бывало, не выдержал и вместо этого полез в газету.

Чтение газет отвлекало от потока хоть и интересной, но бесстрастной, технической работы, а заодно кое-как связывало его с родиной. "Свои" новости по-прежнему интересовали его куда больше американских.

Сегодня, правда, ничего интересного в газете не сообщалось. Убили опять какого-то не то чиновника, не то бизнесмена... а президент кого-то по другому поводу поругал... Прокрутив заглавную страницу сверху вниз и ни за что не зацепившись, Антон было соблазнился бульварным заголовком в конце. Заголовок был идиотский, но рядом красовалась фотография симпатичной полуголой девицы. Однако уже занеся над ней мышку, он одумался. Ясно, что на девицу надобно было просто смотреть - что про такую можно еще написать? Так что он не без удовольствия посмотрел, а затем вернулся наверх, где, кроме новостей, был еще раздел политических комментариев.

В комментариях разные способные к литературе люди писали, что они думают о всяких важных событиях. Писали бойко, но было похоже, что большинство из них знают о том, что же там по-настоящему произошло, не больше своих читателей. А еще Антон начал замечать, что более яркие статьи стали чем дальше, тем больше сводиться к простой мысли, что нынешний режим плох (вариант: режим плох, хотя жизнь почему-то не очень плоха), а что будет дальше - неизвестно. Менее пессимистичные либо делали вид, что в России идет себе такая же скучная деловая жизнь, как в Европе или Америке, либо глухо бормотали о национальных традициях или невнятных происках заграничных недругов, но по поводу будущего тоже предпочитали благоразумно помалкивать. В общем, оптимизма в политике было мало, но Антон зачем-то продолжал о ней читать. Видимо, слишком давно в России не был - в недолгие визиты туда он это занятие сразу забрасывал. Почему-то на родине ему, как и большинству сограждан, совершенно не хотелось думать о том, кто и как ими управляет.

...Часы показывали одиннадцать. С газетами было давно покончено, и Антон уже почти два часа трудился в поте лица. Вернее, в напряжении глаз. Черт, в последние два-три года зрение вдруг стало заметно садиться - ясно, что все из-за этих буковок на экране. А что он за это получил? Вон, разве что, две почетные грамоты на стене висят. Антон откинулся в кресле и со смешанным чувством поглядел на два листка формата А4, с красивыми разноцветными надписями, напечатанные на цветном принтере и приколотые кнопками к стене. Хотя ладно - листки, конечно, смешные, но кому попало их не дают. Вице-президент один раз в своем докладе его разработку похвалил... Какое-никакое, а отличие.

Но все же - была вот эта удачная разработка, ну может еще одна неплохая. Приятно вспомнить, как он все это сам выдумал, вырастил с нуля, а теперь люди пользуются и уже друг другу объясняют, как там что работает. Но остальной его труд - какие-то бесконечные мелочи, суета, а в итоге вспомнить почти нечего. И на что жизнь уходит... Окончательно закопавшись в дебри программного кода, не желавшего правильно работать, Антон понял, что ему нужна передышка.

Он переключился на почту и глянул на свежие письма. О, что-то интересное!

Письмо от особы по имени Виктория Шварцман (русской, знаем мы эту Вику, в международном отделе работает) сообщало, что компания рассматривает вопрос открытия офиса в Санкт-Петербурге. Который в России, а не во Флориде. В связи с чем инженерам, владеющим русским языком, имеющим опыт собеседования с претендентами на работу и согласным съездить в оный город, предлагается немедленно ответить. За четыре дня каждому предстоит провести порядка пятнадцати-двадцати интервью. Поездка планируется через полторы недели.

Вот так, месяцами ничего не происходит, а потом бац - и не угодно ли слетать домой за казенный счет. Правда, не на пикник, а на работу, и довольно непривычную...

Антон какое-то время сидел в нерешительности. До сих пор он разговаривал всего-то с тремя кандидатами, каждый раз долго к этому готовясь и очень волнуясь, чтобы не облажаться самому. А тут такая толпа. Боязно как-то.

А фиг с ним, вдруг подумал он. Вряд ли кто-там будет особо разбираться. Да и вообще, не факт, что соберется толпа желающих поехать. Во-первых, русских в конторе мало. Во-вторых, срочность: по местным меркам полторы недели - это как в России завтра. А в третьих, из тех, кто здесь давно сидит, далеко не все рвутся на родину, даже и ненадолго. Но вот проэкзаменовать двадцать человек... я после этого голос не потеряю? Да нет, наверное - это же они отдуваться будут, кандидаты то есть. Ладно, кажется, решился...

Оставался, правда, еще вопрос с собственной семьей, но тут удалось договориться на удивление быстро. Все-таки, положа руку на сердце, Лена гораздо чаще могла поставить его интересы впереди собственных, чем он - ее. И сейчас она сказала по телефону "конечно, поезжай", несмотря на перспективу провести больше недели одной с двумя детьми. "Ладно, потом как-нибудь сочтемся. Надо будет ей обязательно подарок призвезти" - благодарно подумал Антон, кладя трубку. Он отправил ответ Вике и вернулся к заевшей программе.

* * *

Через полторы недели, в субботу рано утром, в аэропорту Сан-Франциско он сел на самолет авиакомпании "Дельта". Все набранные в поездку "десантники", командование которыми возложили на индуса по имени Ананд с непроизносимо длинной фамилией, попали на разные рейсы. Антону предстояло добираться до Москвы в одиночестве, двумя самолетами с пересадкой в городе Атланта, а от Москвы до Питера ехать на поезде.

До Атланты он долетел часов за пять. Рейс в Москву отправлялся из другого терминала, в противоположном конце аэропорта. Чтобы размяться, Антон решил дойти туда по подземному тоннелю для пешеходов. В результате тащиться пришлось километра полтора - таким огромным оказался этот полный народа транзитный караван-сарай. А город-то - меньше нашего Ростова... Второй самолет провисел в воздухе десять часов, за которые день с ночью поменялись местами, а Антон, как всегда, слегка одурел от бесконечного сидения в кресле. Наконец, вынырнув из низких облаков, "Боинг" со стуком коснулся колесами бетонки. Заревели двигатели, гася скорость на реверсе. За окном под серым небом желтела пожухшая трава, вдали маячило серо-коричневое здание аэропорта... приехали, наконец. Привет, родина.

Паспортный контроль и получение багажа прошли довольно резво; мордатые таможенники скользнули по обладателю единственного маленького чемодана ленивыми взглядами, и только. На улице было облачно и прохладно, воздух был по-осеннему прозрачным и бодрящим. Антон с наслаждением вдохнул полной грудью. Да, пахнет не так, как в Штатах, и первое, что чувствуется - запах выхлопов. А ведь все равно приятно... Было пасмурно, за высоким бетонным забором шумели самолеты. "Нигде нет неба ниже чем здесь... нигде нет неба ближе чем здесь" - всплыла в памяти строчка из песни.

Когда он добрался до дома, в Калифорнии была ночь. Там все давно спали - кроме Лены, ждавшей его звонка. Сообщив жене, что с ним все в порядке (иногда он не знал, радоваться или раздражаться на то, что его так опекают), Антон положил трубку и почувствовал, что его тянет в сон. Москва, о которой он мечтал столько времени, была вон там, за окном. И погода была для октября вполне ничего. "Славная осень! Здоровый, ядреный воздух усталые силы бодрит...". Некрасов. Давным-давно в школе учил. Теперь уже как-то не верится, что вот здесь, куда сейчас прибыл с кратким визитом, я когда-то учился в школе... Из-за облаков время от времени выглядывало солнце. Гуляй - не хочу... но сил на возобновление знакомства с родным городом не осталось. Ладно, посидим дома. Главное, прямо сейчас не разоспаться, а начать поелику возможно переходить на местное время.

В этот момент зазвонил телефон. Мама взяла трубку, послушала и сказала:

- Тебя. Надо же, какой спрос - не успел приехать...

Звонил Сергей, которому Антон еще из Америки сообщил о приезде. Тот самый, с которым они когда-то студентами прошли вместе шесть или семь сложных походов, в том числе тот, достопамятный, на Полярном Урале, где в одну из ночей сражались с порванной палаткой. С тех пор, правда, многое изменилось. Антон уже не первый год обретался за границей. Серега же, который в свое время учился в Бауманском институте на кафедре двигателей внутреннего сгорания, в итоге оказался инженером в фирме, которая занималась всевозможной компьютеризацией. Там он работал над вещами, не имеющими ни малейшего отношения к двигателям, но все же требующим приложения кое-какой конструкторской мысли. Год назад его сделали руководителем небольшой группы, а теперь в ней уже было человек двадцать. Судя по тому, как Сергей командовал в двух походах, где его выбирали руководителем, из него должен был выйти хороший менеджер - честный, ответственный, планирующий все детали, заботящийся о своих подчиненных. Слуга царю, отец солдатам.

Вот только эта работа совсем его засосала, и туризм, который свел вместе его, Антона и остальных, он давно забросил. Сделался из героя-путешественника офисным червем... да ладно, все мы хороши. Какие тут к черту путешествия, а в особенности совершенно необходимая подготовка к оным. Какое планирование маршрута, подбор снаряжения, тренировки, когда домой Серега теперь добирался не раньше одиннадцати, а отпуск с трудом выцарапывал на неделю-полторы?

- Привет, Антон, - бодро сказал Сергей. - С приездом. Ну как, нормально долетел?

- Привет! Да в общем, нормально, долго только.

- Ну, ты у нас привычный, - усмехнулся Серега. - Как тебе Москва-то?

- Да... как обычно. Вроде пару каких-то новых высотных зданий по дороге заметил, а в остальном все по-прежнему. Вот только копают что-то без конца на Ленинградском проспекте.

- Может, расширяют. Или чинят.

- В мой прошлый приезд они, по-моему, в тех же самых местах чинили...

- А ты думал. Надо же людей работой обеспечивать.

Они договорились насчет встречи после возвращения из Питера, а потом Серега полюбопытствовал:

- Ну ты как, готов к миссии?

- Более-менее. Да и не один же я там буду.

- А что, много вас таких приехало?

- Человек десять.

- Ух ты, а зачем так много?

- Да, понимаешь, у фирмы политика, что каждого кандидата должно допросить от пяти до шести действующих сотрудников. И окончательное решение принимается по сумме мнений. Это не везде так, но у нас вот такая.. демократическая система.

- Демократия... - по голосу почувствовалось, что Сергей скептически улыбается. Он помедлил, но, видимо, решив, что говорить, так уж все, продолжил: - вот скажи мне, по-честному, много ли для компании от нее толку? Хотя, конечно, я очень рад, что ты в результате до нас доехал, - сейчас же поспешно добавил он.

- Как это "много ли толку"? А ты что предлагаешь?

- Ну, не проще было послать одного-двух специалистов, и они бы и отобрали, кого нужно. Я как-то даже не очень представляю, как у вас там все эти мнения суммируют. И потом, дело, по-моему, слишком важное, чтобы кому попало доверять. Тебя-то я, конечно, не имел ввиду... А без этой вашей демократии все просто - один опытный человек посмотрел и решил. Я, например, всю свою группу так набирал.

- Понятно. Сейчас, соображу... - Антон задумался, вдруг поняв, что он до сих пор никогда толком не пытался сформулировать свое мнение по этому вопросу. Действительно, доверить такое дело каким-нибудь раздолбаям, которых везде хватает... потащат они к себе своих дружков, ничем не лучших, и на этом все закончится. Но с другой стороны, у них-то на фирме таких как раз мало. Может, потому и мало, что сами же их не берем? Что здесь причина, а что следствие?

- Это, вот что, от ответственности самих сотрудников зависит, - сказал он и почувствовал, что, кажется, нащупал объяснение. - Надо, чтобы они серьезно относились к задаче. Понимали, что если возьмут идиота какого-нибудь, самим же потом придется расхлебывать. Исправлять все за ним. Все равно, что в поход взять неизвестно кого и потом его на себе тащить... Ну и чтоб умели отличить действительно умного от успешного имитатора. Ты, небось, с такими сталкивался, кто всяких красивых слов много знает, а делать ни черта не умеет?

- Ну да, бывало...

- Вот, по-моему, полезно, когда несколько человек по очереди с ним разговаривают - кто-нибудь да раскусит. Точно так же и всяких блатных не пропустят. И потом, у нас же сейчас довольно большая очередь желающих устроиться. И если бы только менеждеры ими занимались, у них бы просто ни на что больше времени не осталось.

- Красиво излагаешь... - скепсиса у Сереги немного поубавилось, но он не сдавался. - Но что-то мне не очень верится в таких вот сплошь ответственных граждан. Да и потом, в нормальной фирме у каждого своей работы полно, и если на него еще эту вашу приемную комиссию навесить... Либо он в одном месте будет халявить, либо в другом, либо надорвется.

- Насчет "надорваться"..., - Антон опять призадумался. - Я так понял, если наверху для этого есть, так сказать, политическая воля, и процесс нормально организован, все не так страшно. Навык появляется. Приходишь в назначенное время, разговариваешь, выходишь, решаешь, годится человек или нет, пишешь небольшое обоснование, и все. Вся процедура часа на два. Один раз в неделю два часа - не такая уж потеря времени.

- Красиво это у тебя выходит, - задумчиво повторил Серега. - И не придерешься ни к чему... Ладно, может, у вас действительно каким-то чудом так оно и есть. Но посмотрим, что будет лет хотя бы через пять. Когда всех таких умных и ответственных вы, как пылесосом, высосете, и придется с обычным народом работать. А старый состав обленится и перестанет так уж болеть за общее дело.

- Не знаю... пока вроде такого незаметно, но вообще-то я об этом не думал.

- Вот подумай. Ладно, счастливо тебе съездить, - и, довольный тем, что последнее слово все-таки осталось за ним, Серега распрощался.

Повесив трубку, Антон какое-то время продолжал размышлять. Будет очень обидно, если пророчества Сереги сбудутся. Хотя кто знает, что случится даже и сейчас, если, допустим, что-то пойдет не так и им всем резко урежут зарплаты. Сохранится ли та же высокая мораль... "Делай, что должно, и будь, что будет" - вспомнил он. Не будем заранее расстраиваться. И будем делать, что должно. Просто, даже банально... но помогает.

Остаток дня он провел в общении с соскучившимися родителями и каких-то вялых и полуосмысленных действиях, призванных побороть желание спать. Наконец, около полуночи он погрузился в "Красную стрелу", зашел в свое купе, блаженно вытянулся на полке и тут же заснул.

На следующий день с утра, еще окончательно не придя в себя и время от времени сам удивляясь тому, где и чем занимается, Антон сидел в комнате арендованного офиса и экзаменовал первых претендентов. Причина спешности поездки и неожиданного обилия кандидатов давно разъяснилась. Оказалась, что некая другая крупная американская софтверная фирма недавно решила закрыть свое отделение в Питере. Дела в этой компании в последнее время шли плохо, весь высший менеджмент сменили, новое начальство решило сокращать расходы, и русские "попали под раздачу". Десятку-полтора лучших сотрудников предложили, правда, переехать в пражское отделение. Но переезжать почти никто не захотел - выяснилось, что тут их тоже вполне могут трудоустроить. Возможно, даже на лучших условиях. По крайней мере, "Зиллион", росший и искавший таланты по всему миру, отозвался сразу.

Большинство кандидатов Антона приятно удивили. Если быть совсем честным с самим собой, он был отнюдь не уверен, что сумел бы быстро справиться со всеми теми вопросами и задачами, которые он и остальные "десантники" им подсовывали. А эти молодцы - напрягались, но в основном вытягивали.

Три дня пролетели быстро, работы было навалом, и города за это время Антон почти не увидел. Потенциальные сотрудники шли и шли, поскольку начальник миссии, оказавшийся редкостно дотошным, решил воспользоваться удобным моментом и обработать здесь всех, кого только можно. Поток иссяк лишь в середине завершающего, четвертого дня. Антон дописал последний отчет и почувствовал необыкновенную легкость, как когда-то после экзаменов. Наконец-то, свобода, пора грабить город!

Правда, разграбление, по нынешним скучным временам, их доблестному войску заменили автобусной экскурсией. Но и это было неплохо. Погода, до этого мрачная и дождливая, вдруг улучшилась, и Питер предстал перед ними во всей своей классической строгой красоте. И даже видные во многих местах невооруженным глазом прорехи, ветхие здания, неизвестно сколько лет ждущие ремонта, не могли испортить его очарования. Величественный простор Невы, шпиль Петропавловской крепости, Зимний дворец, Дворцовая площадь, опять Нева, Инженерный замок, набережные каналов... Антон чувствовал, что ему нравится этот город, непохожий ни на один другой в России, и жалел, что уже пора уезжать. Ну да ладно, если получится с открытием отделения, то, наверное, доведется ему тут еще побывать.

Следующим утром, в серых рассветных сумерках, он вышел из поезда на Ленинградском вокзале. Деловая часть закончилась, и оставшиеся до отлета в Америку два дня можно было с чистой совестью потратить на развлечения. Оставалось только решить, какие.

Глава 2. Снежная королева

Они договорились встретиться у памятника Пушкину. Вполне в юношеско-романтическом духе. Ага - юношеское свидание "тех, кому за тридцать": программиста и менеджера, у коей завершился очередной рабочий день. Прибавить к этому прошлые отношения. И то, что оба ныне связаны супружескими узами, у одного двое детей, а у другой, кажется, один. Антон вообще не понимал, зачем он это делает. Позвонил скорее по инерции, потому что раз уж приехал, вроде как неправильно не встретиться с теми и с этими. Когда еще в следующий раз шанс выпадет. Ну и... просто хотелось пообщаться с какой-нибудь неслучайной и неглупой женщиной.

Позвонил - и встретил на том конце провода неожиданно радостный прием. "Привет! Ты где? Ой, как я рада тебя слышать... Давай встретимся! Ты завтра можешь?" и так далее. Отказываться было глупо, и поэтому теперь Антон прохаживался под бронзовым Пушкиным, как студент, время от времени поглядывая на часы.

Юля опаздывала. Она позвонила по мобильному и сообщила, что выехала позже и едет медленнее, чем надеялась. Ну ладно, спасибо прогрессу, можно спокойно погулять по округе, вместо того, чтобы идиотически торчать на месте.

Светило неяркое осеннее солнце, на Тверской шумел поток автомобилей, вокруг стояло и прохаживалось множество людей, по большей части молодых. Все было почти так же, как тринадцать лет назад, когда они впервые встретились. Антон вдруг почувствовал, что время словно покатилось вспять, и стал вспоминать...

* * *

Да, значит они встретились, когда оба были на первом курсе, тринадцать лет назад, в феврале, на чьем-то дне рождения. Не то чтобы он тогда влюбился в нее с первого взгляда, но она ему определенно понравилась. Красивая... ну, скажем сейчас объективности ради, не фотомодель - но как минимум очень симпатичная девушка. Чуть выше среднего роста, с длинными светлыми волосами и серо-голубыми глазами, блестевшими каким-то особенным мягким блеском. Таких глаз Антон больше ни у кого не видел… С отличной фигурой. Очень энергичная, живая и общительная, со смехом, как заливистый колокольчик. Телефон она дала ему без проблем. После этого они встретились раз, другой... и внезапно Антон обнаружил, что он без этого уже не может.

С Юлей он всегда чувствовал себя как-то необычно. Словно бы переходил в другое состояние сознания, которое он про себя называл "романтикой". В этом состоянии все вокруг становилось более ярким, глубоким, интересным, как будто действовал легкий и одновременно мощный наркотик. И все, что было нужно для перехода - лишь встретиться и пойти куда-то.

Они просто гуляли вечерами по городу. У Юли был настоящий талант по части выбора маршрутов. Москва, может, и не самый прекрасный город мира, если смотреть на нее беспристрастыми глазами. Но во время их прогулок она делалась другой. Прозрачной и тихой; погруженной в мягкие сумерки или светящейся огнями… Куда-то пропадали вечные спешащие толпы и стада машин, возникали из ниоткуда спокойные переулки, уютные дворики, просторные набережные... О чем-то они разговаривали, и это было ужасно интересно обоим. Хотя Юля еще умела как-то так тонко похвалить собеседника, что Антон сам иногда удивлялся, до чего он делался разговорчивым и остроумным в ее присутствии. Пару раз лил дождь, и они прятались от него под одним зонтиком. Ходили в кино, в театр, на какие-то выставки. В общем, внешне все было как обычно, а внутренне - так, что хотелось еще и еще.

Ради Юли он научился играть на гитаре и петь. Кое-как бренькал он и раньше, но тут вдруг оказалось, что есть для кого стараться, и Антон неожиданно открыл в себе неплохой голос и какой-никакой исполнительский талант. Они потом ему не раз бывали полезны совсем в других обстоятельствах.

И все было бы дивно хорошо... но сначала тихо, а потом все отчетливее в их отношениях зазвучал странный диссонанс.

Как любой юноша семнадцати лет, Антон хотел не одних лишь романтических прогулок с так нравящейся ему девушкой. Но Юлина взаимность, как постепенно выяснилось, не шла дальше этих прогулок и разговоров. Ей с Антоном было интересно, даже очень, но не более того.

Сейчас-то ему было ясно, что такое случается, особенно при большом выборе поклонников. Каждый молодой человек нравится, но, как бы это сказать... не целиком. Но тогда он не мог себе представить, что можно с кем-то проводить время так, как они его проводили, а дальше - ничего. То ли он был о себе слишком высокого мнения, то ли не понимал, как можно не ответить любовью на любовь. А может быть, его любовь была тогда, как бы сказать, неубедительна. По крайней мере для такой привлекательной и одновременно самостоятельно-волевой девушки, какой при более пристальном рассмотрении оказалась Юля.

Если знакомство достаточно близкое, физическая тяга женщины к мужчине или включается довольно быстро, или не включается вовсе. Так что по-хорошему Антону давно следовало бы понять, что ему тут ничего не светит, и сделать выводы. Вернее, сделать ноги. Но он этого не мог или не хотел понять, а спросить боялся. Правда, Юля и позже всегда отвечала на подобные вопросы очень уклончиво. То ли жалела, то ли это у нее вообще стиль был такой - всеми силами уходить от ответа на неудобные или неприятные личные вопросы. И Антон каждый раз чувствовал, что выставит себя дураком или занудой, если все-таки будет добиваться ответа.

В результате они продолжали встречаться, но общение почти не выходило за рамки дружеского. Юлю можно было взять под руку или немного обнять за талию, но от попыток перейти к более серьезным действиям она мягко, но непреклонно уворачивалась. А когда после романтической прогулки наступал момент расставания у двери ее подъезда, она еще что-то говорила, улыбалась, а потом поворачивалась и... все. Дверь захлопывалась, и Антона пробивало острое ощущение собственной несчастности. Он просто не знал, что делать. Хотелось завыть, глядя в небо. Постепенно это ощущение слабело, но до конца не проходило. Он сколько-то дней мучался, потом звонил ей опять, они опять встречались, и все повторялось снова.

Через несколько месяцев он все-таки не выдержал и решился спросить ее напрямую. Или что-то такое сам сказал... достаточно глупо звучащее. Обиженно-агрессивно. Юля ничего не ответила - она вообще почти всегда уклонялась от конфликтов. Тут было то же самое, что с ответами на неприятные вопросы. И они распрощались. Как ему тогда показалось, навсегда. Почему-то в метро, на станции "Комсомольская". Что-то сказали друг другу напоследок, а потом он долго, не отрываясь, смотрел на нее, пока не подошел поезд. Не мог отвести взгляда от ее длинных волнистых золотых волос, от прозрачных глаз... Снежная Королева, почему-то подумал он. Что-то она сделала с моим сердцем. Юля смотрела на него как-то непонятно. Сочувствующе, наверное. Подъехал поезд, двери открылись и закрылись, поезд загудел, втягиваясь в туннель... все.

Оказалось, не все. Месяца через четыре-пять Антон не выдержал и позвонил снова. Он совершенно не мог вспомнить, о чем и как они тогда говорили. Похоже, она была рада. Или, что более вероятно, не придала ни расставанию, ни возвращению того значения, которое придавал им он. А дальше было примерно то же самое, что раньше, но все-таки с небольшими положительными сдвигами в его пользу. Она, кажется, стала ценить его немного больше.

Вот только разница оказалась слишком маленькой, и скоро Антон опять впал в отчаяние. От этого отчаяния ему пришла в голову сумасшедшая для него, с его спокойным и рациональным умом, идея - попробовать сыграть, так сказать, красивую страсть. Некоторые овладевают искусством обольщения и нужным для этого актерским мастерством неосознанно, но Антон так не умел. Хотя в этом случае и игры-то особой не требовалось - просто показалось, что если он сможет как-то выразить то, что у него и так было в душе, другими, необычными, красивыми словами - контакт все-таки включится, лед треснет...

Стоял не то конец февраля, не то уже начало марта, но весной еще не пахло - на улице было морозно и ветренно. Они встретились. На Юле была белая шуба, и волосы красиво рассыпались по ней. Куда-то они опять пошли. И дошли почему-то до набережной Яузы. Было уже темно, на набережной не было ни души, и лишь редкие машины время от времени проносились мимо. Машин в Москве было тогда еще сравнительно немного. Иногда порывами налетал ледяной ветер. Словно напоминал, что на улице долго не продержаться, и торопил: сейчас или никогда.

И Антон решился. Словно с разбега прыгнув в ледяную воду, он вдруг начал говорить какие-то слова, каких раньше никогда никому не говорил. Впрочем, и позже тоже. Наверное, это был сбивчивый монолог, но он был красивый, это точно. Правду сказать, Антон поработал над его подготовкой, позаимствовав слова и обороты из разных источников - в лирической поэзии он кое-что понимал. И когда он произносил это свое объяснение в любви, он, конечно, где-то играл. Но играл с чувством, и это чувство чем дальше, тем больше его захватывало. Оно становилось им самим, оно усиливало то, что уже было. Юля слушала... наверное, ей тоже таких слов не говорили ни до, ни после. Кажется, она ничего не отвечала, да ответа в общем и не требовалось. Все-таки до "будь моей вот прямо сейчас" в финале Антон не дошел - он к тому моменту совсем выдохся. Это был какой-то огромный выброс энергии; игра оказалась не игрой. Юля это чувствовала - она держала его за руку, прижималась к его плечу и время от времени смотрела на него с каким-то странным, новым выражением. А Антон... он был, наверное, счастлив, но уж очень измучился и замерз на проклятом морозе. Они доехали до ее дома и, как всегда, расстались в подъезде. Дома были родители, так что возможности какого-то продолжения все равно сейчас не было. Антон, опустошенный, побрел домой, еле успев на последний поезд метро. Он думал, что, кажется, вот наконец получилось, но как-то неуверенно. И одновременно ощущал, что теперь любит ее, или зависит от нее, сильнее. Что произнесенные слова рикошетом вернулись к нему самому...

Увы, на следующий день оказалось, что все-таки не получилось. Эффект исчез. По телефону Юля звучала холодно-невнятно. Встретиться она была вроде бы и не против, но не сегодня. Нет, и завтра, наверное, тоже не получится. Нет, я не знаю точно, когда освобожусь, так что лучше, наверное, сейчас не договариваться. Давай ты мне завтра перезвонишь? Ну ладно, пока, мне уже бежать надо. Назавтра Антон перезванивал несколько раз, но без толку - Юли не было дома, и ее родители были не в курсе, когда она появится. В очередной раз положив трубку, Антон понял, что все бессмысленно. За окном чернела зимняя ночь. По-настоящему плохо ему было час назад, теперь же было просто тоскливо. Строчки из старой песни Цоя, как будто простенькой и наивно-подростковой, но не забывшейся до сих пор (не так уж проста, видать) сами по себе крутились в голове.

Твои родители давно уже спят, уже темно.

А ты не спишь, ты ждешь, когда зазвонит телефон.

И ты готов отдать все за этот звонок,

Но она давно уже спит там, в центре всех городов.

Проснись, это любовь, смотри, это любовь, проснись, это любовь...

После такого удара можно было только окончательно уйти. И Антон ушел.

...А через несколько месяцев опять вернулся. Это было ненормально, но это было сильнее него. Потом эти расставания-возвращения повторялись еще раз пять. Впору было измерять в них время, как удава в попугаях.

Антона каждый раз сбивало с толку то, что сразу после того, как он опять появлялся, Юля искренне радовалась и позволяла ему заметно больше, чем раньше. Поэтому ему, слепому, как всякому влюбленному, начинало казаться, что вот, наконец, теперь все распрямится и будет хорошо... Но вместо этого все быстро возвращалось к почти прежнему состоянию. У Юли, хотела она сама того или нет, просто проходило влечение к нему.

Друзья, даже явно менее привлекательные с женской точки зрения, давно успели поменять по нескольку подружек. Если бы они узнали, что Антон все так же штурмует свою недоступную вершину, то сильно удивились бы. Лишь после второго возвращения он в первый раз поцеловал Юлю. Это опять было у дверей ее подъезда. Все было почти так, как раньше, но потом, когда она уже сказала "пока", он вдруг смог... что? как-то по-новому, по-другому на нее посмотреть. И она поняла, тоже ответив каким-то другим взглядом. И не сопротивлялась, когда он сделал к ней шаг, привлек к себе и поцеловал в губы.

Первый, однако, поцелуй. Через полтора или два года после начала знакомства. Памятник мне надо поставить за упорство, думал теперь Антон с ностальгической усмешкой. И до сих пор-то неизвестно, был ли в этом бесконечном штурме какой-то смысл, или так, дурость одна, ошибки молодости...

...Да, и оказалось, что целоваться она умеет как-то очень ловко. Он это даже со своим минимальным опытом понял. Интересно, что мысль о том, где она так научилась, его не особенно взволновала. Не то, что в начале их знакомства. Он помнил, как тогда ревность (как теперь ясно, вполне обоснованная) била его иногда, словно током. А теперь перестала, потерялась где-то по дороге.

После этого чуть ли не в первый раз Антон почувствовал какое-то удовлетворение достигнутым. Альпинист, целую вечность карабкавшийся по отвесной стене, выбрался, наконец... ой, да ну их, эти горные аналогии. Он уже начал понимать, что бесконечно затянувшиеся отношения не могут взять и закончиться счастливым гармоническим союзом. Но поделать с собой ничего не мог.

Наверное, и Юля не могла с собой ничего поделать. Капля камень точит - он тоже стал ей нужен. "От тебя идет энергия", как-то сказала она, и Антон понял, что нечто такое действительно есть. Нечто, оправдывавшее в ее глазах всю эту нервотрепку. Но "сделался нужен" не означало "полюбила"...

После третьего ухода и третьего возвращения она стала иногда позволять ему немного больше, чем просто поцелуи. В первый раз увидев и потрогав Юлину грудь - словно два волшебных опаловых сосуда, мягко светившихся в полумраке комнаты, где они укрылись от любопытных родителей - Антон испытал почти потрясение. И еще день после этого он был счастлив постоянно, каждое мгновение. Такого он не испытывал ни до, ни после... Но постепенно, и чем дальше, тем больше ему начало казаться, что Юля соглашается на ласки с ним через силу. Его исступленные объятия стали превращаться в мучение для обоих. Ему хотелось большего, а ей уже не хотелось и того, что было.

Потом он опять ушел. Надолго, чуть не на полгода, опять решив, что все, больше никогда не вернется. И тут даже умудрился завести знакомство с другой девушкой. Все-таки он не окончательно свихнулся на Юле. Девушку звали Света, она была довольно симпатичной, и Антон ей явно очень нравился. Или даже больше, чем нравился. Антон, измученный и элементарно неудовлетворенный, было соблазнился... и почти сразу обнаружил, что со Светой, такой милой и доброй, ему чего-то не хватает. То ли влечения, то ли того, что поважнее. Он понял, что, оказывается, когда он сам не испытывает любви, то все у него получается как-то либо вымученно, либо механически-неинтересно, и оставляет после себя странное муторное послевкусие. Ужасно, если Юля чувствовала с ним нечто подобное. Но он-то, как только понял, что не идет и не пойдет, сразу же честно сказал Свете об этом. Вернее, постаравшись пощадить ее самолюбие, сказал, что на самом деле любит другую, но с той размолвка вышла, и он, вот... В общем, попросил прощения. Им обоим какое-то время после этого было плохо и тоскливо, но в итоге они разошлись мирно и навсегда. Антон потом не раз с тихой грустью вспоминал Свету и мысленно желал ей счастья, какого только возможно.

Он опять вернулся к Юле, и опять было все то же самое. Наконец, как-то в конце мая он уговорил ее съездить к нему на дачу. Довольно большой, частью даже покрытый лесом участок остался у них от деда-профессора, светлая ему память. Правда, старый деревянный дом на фоне быстро возникавших рядом новорусских хоромов казался теперь скворечником, но Антон все равно очень любил его.

Стояла теплая и пасмурная, как бы задумчивая погода, временами накрапывал мелкий дождик. Все вокруг было в изумрудной зелени, уже густой, летней, но еще совсем свежей, как бывает только в это время года. Цвели ландыши - в воздухе разносился тонкий аромат... Время перевалило сильно за полдень, когда они туда приехали. Дом стоял пустым. Они бесцельно побродили по участку, потом вошли в дом. Антон чувствовал, что надо что-то делать, но все отчетливее начинал понимать, что сделать ничего не может. Потому что ей ничего не хочется. Поднялись на второй этаж, в мансарду. Сели на низкую тахту. Наверное, он ее обнял, а дальше... да ничего не было дальше. Ничего, что было бы приятно вспомнить. Он понял, что не только она - он сам уже то ли хочет, то ли нет. Или так - какая-то его часть по-настоящему, страстно, любит и жаждет ее, а какая-то отчетливо понимает, что не судьба. От этой раздвоенности что-то внутри вскипало, хотелось вскочить, броситься, ломать и крушить... Наверное, так и надо было сделать. Раз в жизни хотя бы что-нибудь сломать. Будь он способен на безумства, может, Юля по-другому к нему бы относилась. Потом наступил какой-то ступор, когда все желания пропали. Антон просто лег ничком и лежал, мечтая лишь о том, чтобы вообще ничего не чувствовать и чтобы никто его не трогал.

Ближе к вечеру Юля как-то сумела растормошить его. Да, ночевать там не стоило - вспомнилась отчего-то концовка "Идиота" Достоевского. Он закрыл дом и вяло потащился за ней обратно на станцию. Прогулка его немного взбодрила, и поэтому в электричке, когда они уселись на жестких скамейках друг напротив друга, он вдруг задал вопрос, который (ну тоже идиот, прости господи) он почему-то боялся задать раньше. Или не знал, как сформулировать.

- Слушай, а у тебя... были мужчины?

Ответ, хотя он и подозревал нечто подобное, все-таки прозвучал убийственно.

- Конечно, - тихо и как-то просто ответила Юля.

Почти забытое чувство ревности вынырнуло откуда-то и прошило его раскаленной иглой. Потом Антон, видимо, на какое-то время опять впал в спасительный ступор и пропустил то, что она говорила в это время. А ей, видимо, захотелось выговориться или что-то объяснить. Когда нормальное восприятие вернулось, оказалось, что Юля рассказывает:

- ... мы ездили с друзьями прошлым летом на море. Жили в палатке на диком пляже недалеко от Туапсе. Там замечательно было - море, рядом чистая речка, и никого. То есть почти никого - было еще несколько таких же палаток неподалеку. Кто-то приезжал, кто-то уезжал. Однажды появился один новый парень, пришел к нам в гости, ну и потом... в общем... я с ним переспала. Сама не знаю, что меня толкнуло. Один раз, и все. А утром встала, вышла из палатки... и так мне почему-то тошно сделалось... не могу передать... так тоскливо... вот.

Антон вяло глядел вниз на свои руки и дальше, на грязноватый пол.

- Так это... не первый был? - наконец зачем-то выдавил он из себя.

- Нет. То есть да... ну, не первый. Вообще-то... глупо у меня это все сейчас получается. Я же тебе раньше рассказывала - меня родители воспитывали так, что, в общем, как у них, должна быть одна любовь на всю жизнь.

- Да, помню, ты говорила, - медленно выговорил Антон. Он еще тогда начал понимать, что на эту роль предназначен не он. Ну, кто же тогда?

- И был сначала... один человек, - продолжала Юля. - Я в него влюбилась. По-настоящему. Встречалась с ним больше двух лет. А потом... - ее голос начал помимо воли делаться нервно-раздраженным, - одним словом, он перестал быть для меня единственным и идеальным. Да вообще-то... раньше надо было понять. Не был он никакой идеальный, вообще раздолбай был по жизни! - Юля, кажется, даже ногой притопнула. - С ним надо было все время нянчиться, помогать ему постоянно... И сколько я с ним не возилась, все было бесполезно. Не могла я больше! Ну и... вот так.

- Да... - Антон не знал, что еще сказать или спросить. Он вдруг понял, почему его романтическое объяснение трехлетней давности так загадочно окончилось ничем. И еще он понял, что Юле, кажется, можно даже посочувствовать. Было похоже, что, хотя поклонников и опыта у нее куда больше, чем у Антона, ее отношения с мужчинами ныне в основном сводятся к не имеющим продолжения и ничего не оставляющим после себя эпизодам вроде этого, на море.

Но сил на сочувствие у Антона не было. Он сам, получается, был одним из этих поклонников, и притом не самым важным. Так, во всяком случае, ему казалось, хотя Юля могла думать и по-другому. И сейчас он чувствовал себя несчастнее некуда. Вопросы иссякли, и единственным желанием опять сделалось отключиться и вообще... не быть. Ничего не воспринимать и ни о чем не думать.

Юля сидела, опустив голову. Несколько раз она бросала на него быстрые взгляды исподлобья. Кажется, глаза ее подозрительно блестели, но Антону было все равно. Не думать... не воспринимать... не быть.

Прошло неизвестное количество времени. Поезд замедлил ход, в окнах поплыли огни вокзала. Москва. Немногочисленные пассажиры стали подниматься с мест и двигаться к выходам. Они тоже встали. Потом Антон нечувствительно оказался у спуска в подземный переход. Юле было вниз, в метро, а Антон жил недалеко от вокзала и мог дойти до дома пешком.

- Если хочешь, ты меня не провожай, - сказала она сочувственно. - А то можешь потом обратно на метро не успеть. Я папе позвоню, он меня встретит.

Антон, сгорбившись, тупо смотрел куда-то в сторону. Действительно, зачем. Все бессмысленно. Соберись, внезапно подумал он. Хоть напоследок соберись, скажи что-нибудь. Он как-то со скрипом распрямился и посмотрел на нее.

- I'll be back - сказал он по-английски.

- I hope - серьезно ответила она.

* * *

На самом деле, историческая фраза Шварцнеггера-Терминатора выскочила у Антона сама по себе. Назавтра, кое-как придя в себя, он решил - нет уж, теперь точно никогда. Не как раньше. Совсем. Надо заняться чем-то другим.

Все и вправду шло к тому, что надо заняться чем-то другим. Учеба в университете заканчивалась. Антон, еще с первого курса начавший работать в лаборатории и успевший полюбить занятия наукой, довольно быстро понял, что в нынешней России молодому человеку заработать этим на нормальную жизнь практически невозможно. Разве что если ты уже "звезда" и получил хороший западный грант на исследования. Но он звездой не был. Он был биофизиком по диплому, который скоро должен был получить, и программистом по факту. Причем программист из него явно был получше, чем биолог. Ему чрезвычайно нравилось писать программы, которые выискивают закономерности в длиннейших цепочках "букв" наследственности - белков, из которых состоят молекулы ДНК.

В этой работе бывали и мучения, и настоящее счастье. Он иногда чувствовал какой-то космический восторг, когда после долгих усилий, бесконечного перебора вариантов, отладки, проверок и перепроверок, очередной кусок программного кода начинал работать правильно, и на экране вдруг возникала эффектная и удивительно интересная картинка. Вот так удается иногда почувствовать себя творцом, и для таких мгновений реально - реально - стоит жить. Бывало, они с шефом, тогда доцентом, сейчас уже профессором, могли чуть не полночи просидеть, добиваясь сначала того, чтобы картинка возникла, потом разбираясь, не стоит ли за эффектом какая-нибудь дурацкая ошибка в программе, потом что-то улучшая и так далее, до бесконечности. Это походило на благородное безумие, и это был тот же самый романтизм. Только проистекающий из любви не к женщине, а к делу. Делу с большой буквы.

Да уж... это теперь тоже вопрос, бывают ли в природе вообще такие Дела. Хочется верить, что бывают. Скажем, изобретение какого-нибудь там лекарства от всех болезней. Кстати, генетика пока полезна в основном тем, что помогает понять причины, а в идеале, и вылечить некоторые заболевания. Но дела еще чаще, чем человеческие отношения, делаются скучными, надоедают, осложняются посторонними обстоятельствами... Это в конце концов произошло и с их работой. Начали иссякать новые идеи, а разработка старых зашла в тупик. Возможно, был тогда шанс из него выбраться, если бы они достали новые, более мощные компьютеры. Одолели не хитростью, как раньше, а грубой силой. Но на новое оборудование не было денег, как не было их и на сколько-нибудь приличную зарплату для Антона. Шеф как-то вертелся, нашел какой-то небольшой грант, по другой теме. Но этого и на него-то с трудом хватало, а у него была семья, дети. И вот в какой-то момент Антон ощутил, что повис в каком-то не то что вакууме, но разреженной атмосфере. Практически без дела и практически без денег.

Когда человек, любящий и умеющий работать, попадает в такое положение, то понятно, что где-то что-то не так. В случае с Антоном, как и с другими способными молодыми ребятами в России середины-конца девяностых, "не так" сделалось не с ними, а со страной (увы, и за следующие десять лет мало что изменилось, подумал Антон нынешний). Правительство России с какого-то момента посадило науку, заодно с образованием, на голодный паек. Объективности ради - нельзя сказать, чтбы эта самая наука, точнее система организации научной работы, оставшаяся от прошлых времен, ничем не заслужила такой участи. В ней, как и во всех остальных частях впавшей в маразм советской системы, было полным-полно дармоедов. Куча институтов и конструкторских бюро, где большинство сотрудников в рабочее время только и делали, что пили чай, вязали, курили и болтали, была никому не нужна. И то, что множество этих людей в новой России переквалифицировалось в предпринимателей, менеджеров, продавцов, курьеров и прочих бойцов крупного и мелкого бизнеса, вряд ли стало для кого-то большой потерей.

Но были ведь среди них и способные на реальные достижения! Это было ясно хотя бы потому, что их с удовольствием принимали в западных университетах и лабораториях, где деньги на науку, "рисеч", тщательно считали с самого момента ее появления, но в ее пользе никто не сомневался. Как минимум из-за того, что без науки нет хорошего образования, а без образованных, знающих и умелых людей любая страна может лишь качать нефть или выращивать бананы. В России же тупой каток реформ прошелся по настоящим ученым так же, как по всем остальным, быстро лишив большей части денег, перспектив, престижа... но главное - для многих действительно главное - возможности спокойно, не отвлекаясь, заниматься своим настоящим Делом. И кто их осудит, если в дилемме "или любимая работа, или жизнь на родине" они выбрали первое?

Антон же, как многие, оказался на распутье. На последних курсах некоторые его одногруппники подались работать в стремительно плодившиеся кругом новые компании. Деньги там платили неплохие - ребята постепенно начинали одеваться в хорошие костюмы и обрастать прочими атрибутами "крутизны". Однако то, чем они там занимались, сводились, по мнению Антона, всего к двум вещам - "продавание" и "погоняние". Продавали в основном сырье или сделанные не у нас товары, а погоняли опять-таки продающих. Может, кому-то это нравилось, но не ему. А с другой стороны, где было взять денег и чувства какой-никакой уверенности в себе? Не в научных же институтах, где жизнь теперь еле теплилась... Некоторые из его друзей-туристов занялись для заработка высотными работами - висели по полдня на веревках, что-то красили или герметизировали. Он до такого не дошел, но всякими одноразовыми погрузочно-разгрузочными работами ему позаниматься все-таки пришлось. Иначе осталось бы только клянчить деньги у родителей, у которых их и так было немного. Между прочим, он начал подозревать, что вольно или невольно эти чертовы бабки влияют и на отношение Юли к нему. Она-то уже работала в какой-то фирме и неплохо получала. И хотя она не была из тех, кто тянет деньги из кавалеров, древний инстинкт, говорящий, что мужчина должен быть хорошим добытчиком, так или иначе живет в любой женщине. В общем, вопрос о том, как ему заниматься тем, к чему лежит душа, и при этом не чувствовать себя неудачником, встал перед Антоном в полный рост.

Выход, похоже, оставался все тот же - попробовать попасть в какой-нибудь западный университет. Собственно, в пределе это означало пойти по стопам тех, кто в выборе между Делом и Родиной предпочел дело. Но с другой стороны, времена были уже не советскими, и отъезд на запад перестал равняться бегству без права возвращения. В последние годы из каждого выпуска у них уезжало туда по нескольку человек. Как правило, по студенческой визе, в аспирантуру, заниматься научной работой и писать диссертацию. То есть это не было никакой эмиграцией - вернуться можно было в любой момент. Правда, вернулись пока совсем немногие, большинство же предпочло делать дальнейшую карьеру там же. Но Антон так надолго не загадывал. И, в конце концов, помимо работы ему было просто интересно - а что там, за бугром?

Дозрев к лету перед последним курсом до этой мысли, он сначала не знал толком, куда сунуться. Начал шарить по Интернету, который тогда был в России еще в зачаточном состоянии, но уже заметно облегчал жизнь. В знаменитом Кембриджском университете в Англии нашелся интересный годичный курс, магистратура, по его специальности. Это вдохновило Антона: Англия близко, можно, наверное, на каникулы домой приехать, да и год - все-таки не три или пять, как было у тех ребят, которые ехали в Америку. Правда, сначала Кембридж показался ему чем-то слишком крутым, ему не по зубам. Все-таки какие там великие ученые работали, от Ньютона до Хокинга, одних Нобелевских премий сколько получили...

Но тут, в который раз, оказалось, что наглость - второе счастье. Знакомый парень с соседней кафедры, на два года старше, и тоже, кстати, спортсмен-турист, уже обретавшийся в Англии, помог ему, по старой дружбе, разобраться с процессом поступления. Как получить анкеты, где перевести и заверить всякие официальные бумаги и так далее. Без его подсказок Антон никогда бы не осилил всю эту непривычную бюрократическую процедуру. Но самым главным, как выяснилось, было сочинить на себя самого замечательные характеристики, от лица одного академика и одного весьма известного профессора с их факультета. Эти тексты, написанные хорошим английским языком, играли решающую роль, поскольку принимали в университет без вступительных экзаменов, фактически только по рекомендациям. Понятно, что занятые профессора, один из которых, кстати, из-за возраста уже слегка впал в маразм, сами в жизни такого бы не написали. Но они поставили под этими шедеврами свои подписи, и Антон был им за это очень благодарен. Параллельно с бумажной возней он занялся совершенствованием своего английского, чтобы сдать экзамен по языку. К счастью, он его и раньше знал неплохо - спасибо хорошей учительнице в школе и тому, что достало тогда ума не считать "инглиш" чем-то дурацким и бесполезным. Так что усиленных двухмесячных упражнений хватило, чтобы результат вышел достаточно приличным. Собрав наконец все бумаги, Антон запаковал их в большой конверт, отправил его по международной почте и стал ждать.

На успех он все равно не очень надеялся. Но через несколько месяцев вдруг пришло письмо, извещающее о первом положительном сдвиге. Его дело прошло какую-то начальную стадию отбора. Потом последовала еще одна или две. Самым напряженным моментом было получение стипендии - настоящей, чтобы хватило на учебу и жизнь. В России-то в те времена платное образование только зарождалось, а на западе оно всю жизнь было таковым. Так что мало быть принятым - надо еще найти деньги на оплату учебы, и немалые. Несколько тысяч долларов, или, в его случае, фунтов стерлингов в месяц.

Родителям Антона такие деньги и не снились, так что надеяться можно было только на свои мозги и везение. Как он потом понял, шансы его были весьма невелики: на этой стадии отсеивалось почти две трети абитуриентов. Наскрести столько и на сытом Западе не все могут. Но ему опять повезло - именно в этом году кто-то в недрах университета решил учредить всего три стипендии специально для "восточных европейцев". И каким-то образом, без всякого блата, Антон оказался в числе этих трех счастливчиков.

Е-мэйл с этой новостью пришел в конце июня, как раз тогда, когда Антон получил диплом. Потом пришло и официальное письмо, и он понял - пути назад нет. Впереди рисовался какой-то новый маршрут, с еще неизведанными вершинами и перевалами. Было немного страшновато, но очень интересно.

* * *

В сентябре, буквально за два дня до его отъезда в Англию, был день рождения старого, еще со школьных времен, друга Димы по прозвищу Алексеич (это было его отчество, почему-то намертво приклеившееся в виде клички. Возможно, в связи с солидными габаритами ее обладателя). Они решили совместить день рождения с проводами Антона. Обсуждали по телефону устройство мероприятия, и Алексеич как бы между прочим взял и спросил:

- Ну что, Юлю-то приглашать будем?

Вопрос, хоть Антон и сам задавал его себе несколько раз за последний месяц, застал его врасплох. Черт, и в самом деле, приглашать или нет. Понятно, что смысла нет, а все равно... хочется почему-то. Напоследок. Дима, бес-искуситель, терпеливо ждал на том конце провода. Антон, так и не придя ни к какому решению, вдруг вспомнил старый детский прием.

"Покажут часы четное число минут - приглашать, нечетное - нет", загадал он. Глянул на запястье... словно в насмешку, именно в этот момент цифры сменились с 19:59:59 на 20:00. Ладно, все-таки конечный результат четный.

- Ну, пригласи, как именинник, - как можно более безразличным голосом сказал он.

- Понял, - ответил Алексеич. - Как именинник, всецело постараюсь.

Праздновать собрались у Алексеича на даче. С шашлыками. Опять стоял теплый и пасмурный день, только уже не весенний, а осенний. Виновник торжества был за рулем свежекупленных Жигулей, "пятерки", и горд этим неимоверно. Он ждал в машине у метро "Выхино". Антон влез внутрь и поинтересовался:

- А где остальные?

- Да они недавно звонили. Раздолбаи. Чего-то там покупают и опаздывают. Минут на сорок, не меньше, - Алексеич был недоволен. Ему явно хотелось продемонстрировать всем свой новый экипаж и просто покататься на нем, а не торчать на заплеванной площади около метро.

- Слушай, знаешь что? - вдруг оживился он. - Все равно ведь все в машину не поместятся, а ехать тут минут двадцать. Давай я тебя туда заброшу... кстати, вместе с Юлькой, она вроде обещала быть вовремя. Как раз успеете там углей нажечь. А может, и шашлыки жарить начнете. Как тебе такой вариант, а?

"Сговорились они все, что ли" - подумал Антон. Хотя зачем им это нужно. Значит, видно, судьба. Можно, правда, отказаться - но надо ли?

- Ну, давай - протянул он, стараясь опять показаться безразличным.

Юля появилась буквально через минуту. Улыбнулась, поздоровалась... как обычно. Словно бы и не было ничего. Дима объяснил ей план действий - согласилась без вопросов. Заметно обрадовавшийся Алексеич завел мотор, они выехали с площади и вскоре выбрались на шоссе. По дороге Юля вовсю трепалась с Димой в своей обычной живой манере. Оба уже довольно долго работали, он в каком-то банке, а она в нефтяной что ли компании. Антона офисная жизнь не очень интересовала, он помалкивал и глядел в окно, на проносящиеся мимо деревья. Юлин смех было приятно слушать. Вот бы так все время ехать, и больше ничего...

По приезде Алексеич выгрузил из машины здоровенную кастрюлю с шашлыком, потом показал, где шампуры и дрова. Участок у них был - стандартные шесть соток, весь засаженный разными полезными кустами и деревьями. Костер надо было аккуратно жечь в углу у забора. Антон сложил с десяток щепок шалашиком поверх смятой старой газеты, поджег ее, и спустя несколько минут огонь уже весело трещал, пожирая поленья потолще. За забором хлопнула дверца машины, загудел мотор... они остались одни.

Юля нанизывала на шампуры кусочки мяса. До этого момента они обменялись в лучшем случае пятью репликами. Теперь Антон не знал, что сказать. Впрочем, к черту любезности. Он с ней достаточно поговорил раньше. Достаточно, чтобы иметь право молчать, когда хочется.

- Уедешь от нас... - вдруг сказала Юля. Похоже, с грустью сказала. Повисла пауза.

- Ну не насовсем ведь.

- Надеюсь...

- Да ну, в самом деле. Сейчас в этом смысле времена нормальные. Вернуться можно в любой момент.

- Это да. Только что-то из моих знакомых, которые уехали, пока никто возвращаться не хочет.

Опять повисла пауза. День словно застыл в задумчивом молчании - лишь продолжал потрескивать костер, да иногда чирикали воробьи. Они с Юлей сидели в двух шагах друг от друга, занимаясь каждый своим делом. И вдруг... словно какая-то сила толкнула Антона изнутри, разом отметая все "хочу - не хочу" и "стОит - не стоит". Он твердо посмотрел ей в глаза, и она ответила долгим взглядом блестящих, лучистых глаз. У него перехватило дыхание, и, разом забыв обо всем, он встал, шагнул к ней, взял ее голову в свои руки и стал целовать ее лоб, глаза, губы... Она не сопротивлялась - наоборот, отвечала ему. Окончательно отдавшись порыву, он стал целовать ее шею, спускаясь все ниже. Расстегнул блузку, или что у нее там было, стал целовать грудь... У Юли на лице, когда он несколько раз взглядывал на него, было какое-то странное выражение, нечто похожее на смесь мучения с наслаждением. Но все-таки, судя по тому, как она себя вела, наслаждения было больше. Хотя, мелькнуло в голове Антона, черт бы побрал ситуацию, когда ты постоянно, как параноик, думаешь о том, хорошо ей или нет... Мысль мелькнула и пропала, время остановилось. Забытый костерок догорал, а они все стояли, обнявшись и забыв обо всем на свете. Потом он снова стал целовать ее, и она снова стала отвечать ему, и ему захотелось большего, но не так чтобы очень сильно, а как-то... гармонично, что ли. Кажется, он мог, первый раз в жизни, как-то управлять этим желанием. Бог знает, чем бы все это кончилось, но тут за забором опять зашумела машина и послышались голоса высаживающейся компании. Пришлось оторваться друг от друга и поспешно привести гардероб в порядок.

Все время, пока ели, пили и веселились, у Антона было стойкое ощущение, что если их несчастные отношения когда-то и были близки к нормальным, то такой день был именно сегодня. Но форсировать события "на глазах изумленной общественности" его что-то не тянуло. Он вообще не знал, что дальше делать. "Если ты и получишь награду, то обязательно не ту, не там и не так". В смысле - послезавтра с утра самолет, вещи не собраны, родители жаждут напоследок наглядеться на единственного сына... и что теперь, все бросить и погрузиться в омут наслаждения? В какой-то момент он уже почти готов был сделать это, но потом все-таки одумался. Нет, товарищи, слишком долго я подчинялся этим порывам. Лучше уж теперь самому подождать. Не насовсем же я туда уезжаю, в самом деле. Но почему, почему именно сейчас? (да потому, что перспектива расставания. К тому же ты вроде как перешел для нее в иное, более высокое, качество. Это все усиливает женские эмоции, но не обязательно надолго. Просто ты тогда этого не знал...)

Всю обратную дорогу Юля прижималась к Антону, не обращая внимания на удивленные взгляды остальных. А и фиг с ними, со взглядами, победно думал Антон. Потом он проводил ее до дома. Остановились у дверей подъезда. Родители были дома и у нее, и у него, время было позднее, и было ясно, что лучше уж пока разойтись по домам. И было не менее ясно, что они расстаются надолго. Причем это расставание не прервешь телефонным звонком и поездкой на метро.

- Ну, когда же ты теперь приедешь? - спросила она. Антону показалось, что ее голос звучит как-то не так, как раньше.

- Не знаю, - честно ответил он. - Видимо, как финансы позволят. А... ты хочешь, чтобы я приехал?

- Хочу, - просто сказала она.

И Антон вдруг понял, что приедет, как только сможет.

* * *

В Англии было на что посмотреть и о чем подумать.

В лондонском "Хитроу" он еще не заметил ничего особенного. Ну, очень большой аэропорт, множество самолетов, толпы разноязыких людей, обилие ярких магазинов, но ничего принципиально нового. Окрестности аэропорта тоже были не бог весть что - бетонные коробки и асфальт, хотя и заметно почище, чем у нас. Но когда автобус "Хитроу - Кембридж" выбрался на безукоризненно гладкое шоссе, и по сторонам замелькали ухоженные поля, луга, огороженные каменными изгородями, на которых кое-где паслись классические белые английские овечки, аккуратные домики, рощицы... тут Антон начал понимать, что здесь многое действительно по-другому.

Вначале ничего, кроме обычного в таких случаях возбуждения и любопытства, он не чувствовал. Но вот через неделю или две, когда уже немного огляделся и обвыкся... Должно быть, у всякого русского человека, которому небезразлична его родина, на западе возникает ощущение смутного раздражения и на себя и на "них", которое можно передать в виде нескольких риторических вопросов. Ну почему у них все так чисто и красиво, а у нас нет??! Почему у них водители уступают дорогу пешеходам, а у нас нет? Самое главное, почему многие и многие стороны жизни - от дорожного движения до всяких бюрократических процедур - организованы понятно, рационально и так, что почти не отнимают времени? И т.д., и т.п.

Но с другой стороны, оказалось, что здешние, в массе своей улыбчиво-доброжелательные люди все-таки... не такие. Во множестве неуловимых мелочей они вели себя по-другому. Не так, как русские. Как минимум, они были более закрыты - под мягкостью внешнего этикета скрывался твердый футляр. Но бог бы с ним, с футляром, и у нас такие попадаются. К тому же они иногда раскрывались - если много выпить, например. Проблема была в том, что, даже когда эти ребята были максимально открыты, они оставались для Антона чужими. Он не мог сказать, почему. Иногда казалось, что химия какая-то замешана. Хотя скорее дело было в тысяче неуловимых поведенческих мелочей - как смотрит и говорит, какие темы для разговоров, какое прошлое, в конце концов...

В результате Антон постепенно понял, что западных людей он уважает, но не любит. Что ему очень нравятся плоды их труда и то, как они могут разумно организовать свою жизнь - но не они сами. Что он вполне успешно может с ними работать, но совсем не жаждет вместе отдыхать. Разве что под достаточно приличное возлияние, временно опускавшее барьеры.

Это открытие его не особенно расстроило. Как и многие, если не большинство его соотечественников за границей, Антон обнаружил, что он не то что не испытывает желания тут как-то "натурализоваться" - наоборот, активно хочет оставаться русским. По крайней мере для друзей и для себя самого. Думать и разговаривать вне работы по-русски, читать русские книги, слушать русскую музыку... А работа, хоть в ней и использовался английский язык, национальности не имела.

Кстати, о работе. Тут, в университете, все пахали на совесть. Студентам предоставлялся довольно большой выбор предметов, но на что-то можно было совершенно законно не ходить, если душа не лежит. Лекций было вообще довольно мало, зато библиотеки были отлично укомплектованы и работали круглосуточно - работай самостоятельно сколько хочешь. В конце года предстоял письменный экзамен, на три дня, по четыре часа каждый день. В каждый из заходов - восемь вопросов, из которых надо ответить на пять. Все вопросы серьезные, типичный ответ занимает почти страницу, сообразить надо быстро, а потом успеть бы написать. Фактически, ты сражаешься с бесстрастной машиной, которую не обмануть и не разжалобить рассказами о тяжелой жизни. Но, как постепенно понял Антон, если упорно работать весь год - именно весь год, а не неделю перед сессией - то и в самом деле чему-то полезному научишься, и экзамены сдашь нормально.

Каждому студенту полагался научный руководитель - примерно так же, как было в Москве на последних курсах. Антон попал под начало дядьки лет сорока пяти, в толстых очках, невысокого, полнеющего и лысеющего. Пышные бакенбарды (в Англии на них почему-то была вечная мода) делали его похожим на толстого, но не утратившего интереса к жизни кота. Звали его Алан Стюарт, или просто Алан. Здесь все, познакомившись, начинали называть друг друга по имени, независимо от разницы в возрасте. В общении Алан оказался довольно типичным англичанином - за его постоянной вежливостью Антон почти никогда не мог понять, что тот на самом деле думает и какими мотивами руководствуется. Но в том, что касалось дела, он был очень неглупым и объяснял все четко и ясно. Как полагается западному университетскому человеку, Алан был слегка чудаковатым. Говорил он всегда медленно и с преувеличенной аффектацией, словно со сцены. Его кабинет был увешан репродукциями импрессионистов и весь завален бумагами пополам с каким-то старинного вида хламом. Но в углу светился широким экраном вполне современный компьютер, а со всякими программными примочками Алан управлялся на удивление ловко.

Через месяц после начала учебного года Антон явился к нему на очередную консультацию. Они, как всегда, обсудили то, что проходили на прошлой неделе, после чего Алан объявил в своей обычной манере сценического монолога:

- Как вы, должно быть, знаете, Тони (для удобства общения пришлось здесь укоротить себе имя на местный лад), на этой неделе всем студентам надо определиться с темой дипломной работы. Вы уже посмотрели список, который я разослал?

- Да, конечно, - живо ответил Антон. Две или три темы из этого демократически обширного списка ему очень понравились. Он уже рвался сообщить, какие именно, но Алан вежливым кивком и мановением руки остановил его.

- Я думаю, вы заметили, что некоторые темы я выделил, поскольку они меня лично особенно интересуют.

- Да, заметил, - сказал Антон, сразу поскучнев. Ему-то они особенно интересными не показались, но он еще не понял, куда клонит начальство.

- Так вот, я бы хотел сказать следующее. Вы знаете, что в конце года всех ожидают экзамены. И вы уже, должно быть, поняли, что курс у нас очень насыщенный (это Антон понял очень хорошо. Тут все было серьезно) - Так что усвоить все, что нужно для успешной сдачи экзаменов, весьма непросто. При этом лично я, к сожалению, не могу уделять каждому студенту больше часа в неделю. Но есть одна возможность... - Алан сделал многозначительную паузу. - Университет выделяет мне немного денег, которыми я могу распоряжаться по своему усмотрению. И для тех студентов, кто согласится работать над интересующими меня задачами, я могу организовать дополнительную помощь в подготовке к экзаменам.

- Это довольно интересно, - медленно произнес Антон. - Не могли бы вы пояснить?

- С вами будет один или два часа в неделю заниматься один из моих аспирантов. Он весьма умный парень. Он будет вам давать задачи и домашние задания, вы будете с ним разбирать экзаменационные вопросы и задачи прошлых лет... в общем, поверьте мне, это будет вам очень, очень полезно. А с вами в таком случае я смогу проводить больше времени в работе над проектом. Что, как мне представляется, будет нам обоим гораздо интереснее. У вас ведь, кажется, уже есть неплохой опыт практической работы?

Антон понял, что кое в чем устройство мира здесь не так уж сильно отличается от России. Но разлитое кругом богатство позволяет решать вопросы не столько кнутом, сколько пряником. Жалко, конечно, этих понравившихся ему тем... ну да ладно. Еще не факт, что из них что-то выйдет. А поддержка этого вот мужика для него, пожалуй, сейчас поважнее. Но для виду следовало все-таки поломаться.

- Я понял, - сказал он. - Действительно, весьма интересно. Дайте мне, пожалуйста, несколько дней на размышление. А пока не затруднит ли вас объяснить детали вот этих двух тем?

* * *

Свободное время, когда оно было (точнее, когда Антон сам себе его разрешал), в этом городе можно было проводить разнообразно. Можно было, например, пить пиво в пабе. Одно из самых крупных заведений располагалось прямо в первом этаже его общежития, рядом с большим книжным магазином. По пятницам народу туда набивалось, как сельдей в бочке. Но в чем прелесть многочасового сидения в душном и шумном помещении, неспешного выпивания нескольких пинт пива и разговоров, когда из-за общего гвалта приходится буквально орать друг другу в ухо, Антон так и не понял.

С другой стороны, при университете имелось много всяких спортивных секций. Среди англичан, как и сто, и двести лет назад, были популярны благородные виды спорта вроде гребли и какие-то еще, совсем экзотические и на русский язык непереводимые. Но выяснилось, что той же греблей надо заниматься очень серьезно, вставая рано утром чуть не каждый день. По-видимому, отпрыски благородных английских родов, учившиеся почему-то в основном на историческом факультете, могли себе это позволить по времени и здоровью. Может, им это даже было необходимо для налаживания будущих деловых связей, весьма полезных в тех хлебных местах, куда, судя по всему, они по окончании курса отправлялись со своими историческими дипломами. Но у Антона с его графиком работы на такое серьезное развлечение сил уже не хватило бы. Так что он купил себе за небольшие деньги абонемент в бассейн, где стал периодически плавать по километру-полтора для собственного удовольствия, и этим решил вопрос со спортом.

А вопрос с общением решился совсем быстро. Буквально в первый же вечер после прибытия он был представлен нескольким русским ребятам и одной девушке, таким же студентам и аспирантам. В этой компании они в дальнейшем и тусовались.

То есть прежде всего, через день после встречи, как положено, напились. Начали с пива, потом достали вино, а под конец в дело пошел разведенный лабораторный спирт ("литиевой очистки", как с гордостью говорил выставивший его аспирант-физик по имени Женя, у которого это все и происходило). Всю обратную дорогу до общежития, по отечественным меркам более похожего на комфортабельную гостиницу, они пели во все горло русские песни, в том числе гимн Советского Союза и "Интернационал". Ничего, полиция не приехала. Вероятно, эти улицы на своем веку повидали и не такое.

Впоследствии они совместно проводили время и более полезным для здоровья образом: ездили несколько раз на экскурсии в другие города, пару раз сходили в небольшие походики по английской дикой природе (насколько она может быть дикой в стране, истоптанной вдоль и поперек еще во времена Римской империи) и так далее. Инициатором почти всегда была та самая единственная девушка в компании, по имени Оля. Она тоже училась в магистратуре, на географическом факультете, носила короткую стрижку и очки, скулы у нее были широкие, а фигуры, считай, не было никакой. То есть внешне, на взгляд Антона, она была совсем непривлекательна. Но это не мешало ей быть умной, очень общительной и отзывчивой, и поэтому она их всех объединяла, просто по-дружески. Примерно так же, как Ира незаметно, но надежно связывала в Москве их туристскую компанию. Хвала таким женщинам-друзьям. Они обычно не блистают красотой - иначе получилась бы не дружба, а бесконечное соревнование поклонников - но при этом помнят и заботятся о других куда больше, чем мужчины. И на них очень многое держится... В общем, Антон не мог пожаловаться, что ему тут очень уж одиноко.

Прошла осень, больше похожая на позднее российское лето, и наступила зима, больше похожая на наш октябрь. В начале декабря Антон, слегка одуревший от закачивания в себя знаний, вдруг обнаружил, что близятся рождественские каникулы, а значит, и возможность съездить домой. С финансами, к счастью, все обстояло нормально. Как он давно выяснил, элементарными мерами вроде готовки еды самому себе вместо того, чтобы, как все, питаться в столовой, можно было за пару-тройку месяцев сэкономить столько денег, чтобы хватило на авиабилет в Россию и еще осталось. Готовить тоже нетрудно - кухня рядом, одна на пять комнат, остальные жильцы заходят туда редко. Супермаркет внизу за углом... Надо же, как просто, для неприхотливого русского человека, тут решаются проблемы.

Вернувшись вечером в свою комнату с билетом в кармане, Антон с сомнением уставился на телефон. Они с Юлей что-то уже довольно давно не писали и не звонили друг другу. И разговоры не выходили за рамки радостного, дружеского, но все же трепа. О главном не говорили. Раньше это было бы нормальным (для их не вполне нормальных отношений), но сейчас Антон просто не знал, как это квалифицировать. Помнит ли она еще о нем так, как он помнит о ней? Или все вернулось к тому же никакому состоянию, что раньше?

Он мучился сомнениями довольно долго. Принимался читать какую-то книжку, потом бросал и бессмысленно смотрел в окно. Поднимал трубку и опускал обратно. Наконец, опять вспомнив детский прием с часами, Антон помедлил и скосил взгляд на запястье. Часы уверенно показывали 21:02. В Москве поздновато, конечно - двенадцать ночи - ну да ладно, Юля вечно ложилась черт знает когда.

Он поднял трубку и набрал длинную комбинацию цифр, завершавшуюся ее номером. Телефон подозрительно задумался, но затем очнулся - пошли длинные гудки. На четвертом она взяла трубку.

- Привет, - сказал Антон. - Это я.

- Приве-ет! - ее голос звучал обрадованно. Хотя... да черт бы побрал все эти "хотя"! Не хочу ничего анализировать, хочу просто поверить! - Ну, ты как? - спросила она.

- Нормально, - ответил Антон. - Вот, в Москву собираюсь.

- Ой, как здорово! Когда?

- Через три недели примерно. Двадцать седьмого, как раз после местного Рождества.

- Приезжай, приезжай конечно! Я буду рада!..

Возникла странная пауза.

- А... ты меня встретить не хочешь? - наконец решился Антон. Последовала еще одна секундная пауза.

- Хорошо, - сказала она. - Встречу. Ты только номер рейса скажи.

* * *

Когда уже у самой Москвы самолет стал снижаться, оставляя облачную дымку вверху, а внизу возникли знакомые, озаренные невысоким зимним солнцем и до боли родные заснеженные поля, перелески, дороги, домишки-скворечники и домины "новых русских", замерзшие озера, лыжные следы и много еще всякой всячины, Антон вдруг ощутил возникающее неизвестно почему внутри какое-то... ликование? да, это слово тут бы подошло. Вообще-то он никогда не страдал от переизбытка положительных эмоций, а тут ни с того ни с сего даже слезы навернулись. Антон поспешно отвернулся к окну, досадуя за эту бестолковую сентиментальность. Ну ее к черту, ведь все же понятно... и вообще это наверное от бесплатной выпивки да избытка кислорода в самолетном воздухе... Но радость, иррациональное и непобедимое ощущение того, что вот эти вот леса и поля, домишки и дороги - мои и будут моими, и зачем-то они мне нужны - не пропадала. Именно они мне нужны. И как будто бы я им тоже нужен, и они рады тому, что я вернулся. Хм, а будешь ли ты так же рыдать от вида этих перелесков и скворечников через, скажем, месяц? Нет, конечно. Там ведь, между прочим, довольно грязно и замусорено. Но все-таки, как это ни банально звучит, здесь я дома. Я ощущаю вот это все как "мое", и я в согласии с самим собой. А там, как ни старайся - нет.

"Москва златоглавая, звон колоколов"... а дальше слов-то и не знаю. Но это ничего, все равно неплохо было бы сейчас взять и спеть что-нибудь эдакое в полный голос. Когда он так же снижался над Лондоном, все было не так. Внизу были аккуратные домики, отличные дороги со множеством бегущих по ним автомобилей, ухоженные поля... все было красиво и удобно, жизнь там человеческая, но петь душе почему-то не хотелось. Видать, тут все-таки мое настоящее место...

Выход из самолета открыли быстро, на паспортном контроле он просто во весь рот улыбался тетеньке в пограничной форме, так что она даже не выдержала и улыбнулась в ответ. Багаж приехал минут через десять (просто поразительно, приближаемся к мировому стандарту!). "Зеленый коридор" таможни, где на него даже никто не посмотрел, толпа встречающих... И вот. Она.

Отбиваясь от назойливых шереметьевских "бомбил", предлагавших довезти в город за дикие по понятиям Антона деньги, они дошли до стоянки маршрутных такси. За бетонным забором шумели двигатели самолетов. Антон жадно вдыхал родной морозный воздух и оглядывался по сторонам. Хорошо... Грязь под ногами, правда, и рожи кругом наши родные, мрачные - но все равно хорошо. Он дома. Дома. Погрузились, поехали. Маршрутка, потом метро - ему хотелось, чтобы этот путь вдвоем никогда не кончался. Всю дорогу он держал ее за руку, перебирая пальцы. Они о чем-то говорили... но опять-таки, не о главном. О главном он просто боялся и не знал, как начать. А она не демонстрировала никаких признаков желания это обсуждать. Вот тебе и отношения... ну да ладно. Все равно хорошо.

Дома тоже было не до интимных разговоров. Соскучившиеся по Антону родители, которых он с трудом уговорил не встречать его в аэропорту, взялись за него по полной программе. Конечно, их чувства можно было понять - Антон еще никогда не уезжал так надолго. Но присутствие Юли, про отношения с которой они что-то подозревали, их, кажется, не очень радовало. Так что лишь через час или два они наконец опять оказались наедине у него в комнате.

За окном уже стемнело; низкое зимнее небо зажглось особенным бледным светом отраженных городских огней. Антон всегда любил это свечение и это время, но сейчас он почему-то начал чувствовать признаки странной депрессии. Он не знал, что эту депрессию от встречи с Россией ему придется испытывать еще не раз, практически после каждого приезда. Зимой неприятные ощущения были сильнее - вероятно, от холода и грязи на улице. Потом, лет через пять, это прошло. Наверное, с возрастом кожа стала толще, и он перестал так остро чувствовать витающее в воздухе ощущение напряжения, если не озлобления, очень заметное после спокойной западной жизни.

Антон не очень решительно обнял Юлю. Она не отстранилась, но и большого встречного энтузиазма не проявила. Вместо этого она стала рассматривать его лицо, тихонько трогая его волосы, лоб, щеки. Впрочем, это тоже было приятно... всегда приятно, когда к твоей персоне проявляют внимание. А Юля, когда хотела, умела его проявить. Вот и сейчас она смотрела на него, чуть-чуть отстранившись, но все равно с приятно-близкого расстояния. Ее глаза блестели, и в них было какое-то особенное выражение радостного интереса.

- Совсем не изменился, - тихо и нежно сказала она.

- А чего мне меняться, - с удовольствием ответил Антон.

- Не знаю... Я боялась, приедешь оттуда таким... холодным англичанином.

- Нет, не бывать тому, - твердо сказал Антон. - Хотя, правду сказать, не то чтоб они там все такие уж холодные... но я другой.

- И хорошо... волосы такие же жесткие, - засмеялась Юля и слегка взъерошила его волосы. - Подожди, не надо... я не могу так сразу. Мне надо привыкнуть. Дай я лучше на тебя еще посмотрю.

- Ну, как хочешь, - сказал Антон. Сказал с легкой обидой, хотя и сам чувствовал, что вот прямо сейчас как-то... звезды не сошлись. И сразу бросаться в атаку уже и не особенно хочется.

- Ну что ты.. эй, не обижайся. Пожалуйста, - ласково сказала Юля. - Я, правда, не могу вот все прямо сразу. К тому же родители твои, по-моему, того и гляди сюда стучаться начнут.

- Это верно, - отозвался Антон. Обида прошла. - Вот, вечно так с ними. Действительно, ничего не изменилось.

- Да ладно, не переживай. Они на самом деле без тебя соскучились.

- Если бы у меня были дети, я бы к ним проявлял внимание в той форме, в какой им хочется. А не наоборот.

- Ну, попробуй, - и она рассмеялась. - Серьезный такой...

- Ой, это мой главный недостаток. Но я стараюсь работать над его устранением.

- Ничего, ты мне и такой нравишься, - и она опять рассмеялась. И ему опять было приятно слушать ее смех. Кабы и все остальное вот так же весело выходило... да ладно, спокойствие. Почти четыре месяца ждал, можно и еще пару дней подождать. Он еще немного подумал, а потом решился:

- Хочешь тогда серьезное предложение? Приходи ночью на сеновал. В смысле, а не съездить ли нам куда-нибудь... вместе. Чтобы родственники не мешали.

- Нахал! - немедленно отреагировала Юля. Впрочем, произнесено это было довольно весело. Потом она немного помедлила, и у Антона душа ушла в пятки.

- А давай, - вдруг решительно сказала она. Душа вынырнула, а сердце радостно стукнуло. - Вот только куда?

- Ну, у меня выбор невелик, так что буду страшно оригинален. На дачу, например.

- А мы там не замерзнем?

- Да нет, там вообще-то тепло. У нас там газовое отопление, ты же помнишь.

- А оно и зимой работает?

- А ты думала. Нет, правда, ты не волнуйся, я там сколько раз зимой ночевал. Не замерзнем.

- Ну ладно, уговорил. Давай тогда... послезавтра, наверное. Как раз пятница, а ты в себя прийти успеешь.

- Давай, - согласился Антон. В голове прозвучала какая-то радостная мелодия. - В пятницу вечером, значит.

- Договорились.

* * *

И вновь, как когда-то, они встретились на Ярославском вокзале. Зимний день почти закончился, и на Москву опускались морозные сумерки. Сели в электричку, поехали. По дороге говорили о каких-то пустяках, а больше молчали. Потом шли по узкой дорожке через лесок и поселок до Антоновой дачи. Было уже совсем темно, когда они туда пришли.

Участок встретил их белым покоем. Высокие деревья стояли тихо и немного торжественно, загорались первые звезды. В доме и впрямь было тепло. Хвала низкой цене на газ в России - в Европе, как теперь знал Антон, его экономят по-страшному. Он еще открутил вентиль посильнее, потом поставил на плиту чайник. Достал из рюкзака бутылку шампанского (н-да, пошловато как-то - а что делать?) и какую-то немудрящую снедь. Есть и пить вообще-то не хотелось. Видно, как и раньше в подобных ситуациях с Юлей, он был слишком неуверен и напряжен.

Оба понимали, зачем они здесь, но оба медлили. Не знали, как начать. И, видимо, не до конца верили... во что? Видимо, в то, что это все-таки произойдет. Или в то, что это им обоим нужно. Наконец, они как-то выпутались из этой паузы. Шампанского все-таки тяпнули, что ли. Антон, поборов робость, обнял Юлю и принялся перебирать ее длинные золотистые волосы. Эта грива почему-то всегда пленяла его. Откровенно говоря, неизвестно даже, действовала бы без нее Юля на него так, как действовала. И на нее это перебирание оказывало некое умиротворяющее воздействие. Наконец, он почувствовал, что какой-то контакт возникает, словно бы тепло начинает перетекать из его рук в нее и обратно. В голове крутились стихи старого романса:

Как хочется хоть раз, в последний раз поверить -

Не все ли мне равно, что сбудется потом.

Любви нельзя понять, любви нельзя измерить,

Ведь там на дне души, как в омуте речном...

Пусть эта глубь бездонная, пусть эта даль туманная

Сегодня нитью тонкою связала нас сама.

Твои глаза зеленые, твои слова обманные,

И эта песня звонкая свела меня с ума!

Спустя какое-то время Юля лежала перед ним, обнаженная до пояса. Антон не верил своему счастью. Он понимал, что может теперь идти дальше, но вдруг опять испугался. Такого ведь еще никогда у него с ней не было. Юля сама помогла ему, стянув с себя одним движением джинсы. Ему оставалось лишь снять немногое остальное, и вот, в свете старой лампы под желтым абажуром, словно выточенная из слоновой кости, она оказалась перед ним совсем обнаженной...

Антон восхищенно рассматривал и гладил ее. Его переполнял восторг. "Мне еще никогда не было так хорошо..." - прошептал он ей на ухо, и это было вполне искренне. Юля закрыла глаза и потянула его к себе. Он ощутил мягкость и тепло ее тела под своим. Последний барьер рухнул... неужели это происходило с ним?

Но вдруг... о господи. Нет, с физической стороны сбоев не было. Но он неожиданно почувствовал, пока лишь чуть-чуть... опять вот это вот, неизвестно как назвать. Потеря связи. Прямо в тот момент, когда, казалось бы, все трудности были преодолены и все мрачные призраки прошлого отправлены с глаз долой. Потеря связи. Все вроде бы шло нормально, но секунду за секундой, тихо, но неумолимо, это ощущение росло. Связь потеряна. Заглушить, заглушить эту мысль...

...Все, они достигли пика. У Юли на лице опять была странная смесь наслаждения и страдания. Он вдруг, по какому-то импульсу, прошептал ей на ухо "я люблю тебя". И сразу же сам почувствовал - не то. Вот здесь и сейчас - не то. Чем-то похоже на Пьера Безухова из "Войны и мира", сказавшего Элен ту же фразу по-французски. Не то. "Успокойся" - подумал он. "Успокойся. Ты же все-таки победил". Вот именно, что победил - с любовью было явно что-то не так. Он еще какое-то время гладил ее... ему очень нравились изгибы ее фигуры. Ей вроде бы тоже были приятны его прикосновения. А вообще черт его знает, с первого раза никогда ничего до конца не поймешь... Но тревога немного отползла.

Потом они заснули. Сначала рядом, обнявшись... но уже спустя час или два Юля встала, а когда вернулась обратно, на ней что-то уже было надето. И спали они уже хоть и на одном диване, но порознь. А когда проснулись, Антон вдруг отчетливо почувствовал - да, все, связь потеряна.

Странно, но это его не расстроило по-настоящему. Он как-то перегорел. Или включились защитные механизмы психики, засчитавшие ему эту, прости господи, победу, и отключившие неизбежные мысли о том, что дальше. Они как-то без долгих разговоров собрались и поехали обратно в город. Без особых эмоций расстались на вокзале. Неужели некоторые люди могут вот так переспать, а потом взять и распрощаться? Раньше Антон не мог себе такого представить, но теперь это, похоже, нечувствительно происходило с ним самим.

Правда, по инерции они еще были зачем-то нужны друг другу. Один раз встретились у него дома - из-за морозов гулять не тянуло. Встретились, о чем-то поговорили и разошлись, безо всяких попыток чего бы то ни было. А потом ему уже надо было улетать. Она проводила его в аэропорту. Была метель, и все кругом было белым-бело от свежего снега. На Юле, как за много лет до того, во время его отчаянного объяснения в любви, была белая шуба, и Антону запала в память эта картинка - матовая белизна кругом, светлые волосы на белом меху и ее лицо…

Оказавшись опять в Англии, он постепенно осознал, что скучает без нее. Но теперь было яснее ясного, что их отношения сделались еще менее нормальными, чем раньше, и что с этим надо что-то делать… что? Поговорить, обсудить, вот что. То самое, что у них почему-то никогда не получалось.

И вот через несколько недель, как-то вечером, Антон сел за компьютер и написал Юле первое в жизни по-настоящему откровенное письмо, в котором без обиняков спрашивал, что с ее точки зрения произошло и что она обо всем этом думает. Отправил, вышел из компьютерного класса при общежитии и при свете звезд побрел в свой корпус. Был февраль, но вокруг уже начиналась весна. И было чувство, что лучше какой угодно ответ, чем эта вечная сосущая неопределенность.

Следующим утром Антон отсидел две лекции, а затем, в большой перерыв, зашел в компьютерный класс, подошел к первой свободной машине, залогинился, запустил почтовую программу... Вот оно лежит, письмо от нее. Второе сверху.

Черные строчки на белом фоне. Какое-то незначащее начало, а дальше... "я поняла, что не люблю тебя. Поэтому не могу и всего остального. Прости, если можешь." Вот оно, главное. Подсознательно он это понимал, но эти слова на экране монитора, наконец, что-то отпустили в нем. Спасибо за честность. Кажется, он так и написал ей в ответ - спасибо за честность. Потом еще немного посидел, уставясь в экран без мыслей. А потом как-то встяхнулся, закрыл почтовую программу и в странно-спокойном настроении отправился на следующую лекцию.

Все. Эта бесконечная страница жизни наконец перевернута.

Глава 3. Улыбка судьбы

Вскоре после обмена последними письмами с Юлей Антон понял: пора думать, что делать дальше - после того, как кончится эта магистратура в Кембридже. То ли возвращаться обратно, то ли?.. Он все яснее начинал понимать, что скорее второе. Потому что в России ситуация с наукой за этот год совершенно не изменилась. Но и в Европе, оказывается, не жаждали наплыва русских, точнее, вообще не-европейских студентов или ученых. В большинстве объявлений о стипендиях была приписка "только для граждан ЕС". А для работы в фирмах требовалась рабочая виза, которую получить было тоже непросто. Да и не мог он пока представить, как это можно, даже за большие деньги, завязнуть здесь почти безвылазно.

Дело неожиданно решил случай. В Кембридж с докладом приехал профессор Малькольм Ричардсон из университета города Глазго, в Шотландии. Там у них тоже занимались биоинформатикой, как теперь называлась наука, в которой трудился Антон. Правда, про конкретную область их работы он почти ничего не знал, но из-за завлекательного названия на лекцию все-таки пошел. Понял мало, но что-то его зацепило, поэтому в конце доклада он списал адрес их веб-сайта и тем же вечером зашел туда. Сразу же бросилось в глаза: "наша группа работает в сотрудничестве с американской фармацевтической компанией "Ренфер" и располагает небольшим числом трехгодичных стипендий для молодых исследователей любой национальности". "Ренфер" была большой, богатой и весьма передовой фирмой, работавшей не только ради сиюминутной прибыли. Антон много слышал о ней. И как эти шотландцы их соблазнили? Наверное, и вправду не дураки. Попробовать, что ли, к ним пролезть? Вот только разобраться бы, чем они там таким занимаются...

Пару дней Антон раздумывал, заодно пытаясь разыскать что-нибудь еще про эту область. Не попалось почти ничего - это явно было что-то новое и слабо разработанное. Вообще, научные статьи даже на западе бывает не так легко с ходу отыскать, если они не напечатаны в первой десятке самых престижных журналов. В конце он решил временно проигнорировать "деловую часть" и написал Ричардсону короткое письмо о своем интересе. Ответ пришел очень быстро: "высылайте ваше резюме. Можете не тратить много времени на его полировку". Полировать Антону было особенно нечего, так что управился он быстро. Через два дня профессор сообщил, что он и его группа готовы встретиться для собеседования, и попросил выбрать удобную дату. А заодно представить рекомендацию от его нынешнего руководителя. Вот это да, неужели он так лихо прошел первый тур?

Алан отреагировал на просьбу написать характеристику на удивление благожелательно. Кажется, за те шесть месяцев, что они прообщались, он слегка оттаял, или сам Антон начал его лучше понимать. Бумагу отправили, даты утрясли, и спустя несколько недель Антон отправился на поезде в Глазго. По дороге еще раз попытался разобраться в том, что успел накопать об их работе. Кое-что за эти недели понять, конечно, удалось. Но детали конкретных тем, из которых ему предлагалось выбрать для предметного обсуждения одну или две, по-прежнему были ясны ему почти как структура языка древних инков. В конце концов, за полчаса до прибытия, он, как попугай, сумел запомнить названия и несколько ключевых слов, звучавшие поинтереснее других. Дальше оставалось лишь, как в "Тысяче и одной ночи", вверить себя в руки Аллаха и надеяться на его милость.

На вокзале его встретил невысокий, коренастый, курчавый и жутко разговорчивый парень из их группы по имени Александрос, Алекс для краткости. Грек, значит. А еще, сообщил он, у них там американцы, португалец, шотландцы, ну и да, англичане тоже есть ("русский будет в самый раз для комплекта" - подумал Антон). Через двадцать минут они добрались на ужасно смешном метро (несколько маленьких, почти круглых в сечении вагончиков, выкрашенных в оранжевый цвет) до университета, который Антон даже не успел толком рассмотреть. Дальше, едва успев поздороваться, всей группой во главе с Ричардсоном отправились в паб. В пабе между всеми завязался традиционный английский треп и обмен шуточками. И лишь после того, как выпили по первой пинте, Ричардсон, или просто Малькольм, неожиданно спросил Антона:

- Ну, и чем бы вам хотелось у нас заниматься?

Антон глубоко вдохнул, напрягся и произнес несколько ключевых слов из первой темы, что ему удалось запомнить. Нельзя сказать, чтобы пиво усилило его умственные способности или улучшило артикуляцию, и прозвучал этот ответ явно как-то не так. А может, сама тема была на самом деле не шибко важной. Лица окружающих как-то поскучнели, и кто-то спросил:

- А еще что-нибудь вас интересует?

Антон понял, что если он плохо сработает и во второй раз, ему просто нечего будет сказать в третий. Он мысленно произнес что-то вроде молитвы слова в три - на большее не было времени - и выдал вторую порцию ключевых слов.

И, о чудо! Все заметно просветлели, несколько человек одобрительно закивали со словами "о, да, это нам действительно нужно, это очень интересно" и... вопрос был решен. Больше его ни о чем не спрашивали, разговор вернулся обратно к трепу и шуточкам. Антон тихо перевел дух. Рекомендация от Алана помогла, или сам факт учебы в Кембридже, или у них тут всегда так... но, похоже, на сегодня экзамен был окончен.

Минут двадцать спустя Малькольм поднялся и сказал:

- Ребята, мне пора. Тони, я вам предлагаю поехать со мной. Переночуете у меня, поговорим еще немного, заодно покажу вам окрестности. О'кей?

- О'кей, - сказал не вполне опомнившийся Антон и встал.

Они погрузились в запаркованный неподалеку ярко-желтый "Ауди" Малькольма и поехали. От неожиданного дружелюбия и гостеприимства со стороны англичанина, с которым познакомился час назад и который был много старше него по возрасту и званию, Антон слегка прибалдел. Вот тебе и человек в футляре... Впоследствии он понял и оценил эту открытость. Малькольм оказался просто очень добрым, сильным, общительным и щедрым человеком, и ни в каких футлярах не нуждался. С ним национальный барьер, о котором так много размышлял Антон, куда-то незаметно исчезал. Так что может дело не в языке, привычках и всех прочих мелочах, а всего лишь в доброте и открытости?

Дома у профессора он познакомился с его женой, довольно симпатичной теткой лет пятидесяти. Они хорошо поужинали, потом сидели у камина, и Малькольм угощал Антона разными сортами виски. Он настаивал на том, что у них всех разный вкус и надлежит его прочувствовать. Антон отнекивался. Уже слегка заплетающимся языком он развивал теорию о том, что русские пьют крепкие напитки исключительно с целью достижения опьяняющего эффекта, и поэтому лучше всего в мире водка, не имеющая вкуса. Наконец, ближе к часу ночи, его уложили спать. В комнате был шкаф со старыми книгами, которые пахли точно так же, как когда-то книги деда в старой этажерке на даче. Не верилось, что он в совсем-совсем другой стране, в гостях у совершенно незнакомых людей...

На следующий день профессор отвез его обратно. До поезда было еще несколько часов, и надо было написать черновик заявки на диссертацию, которой он, если все сложится успешно, должен будет здесь заниматься. Антон было напрягся, ожидая повторения вчерашней истории. Но тут вдруг Малькольм неожиданно простым и ясным языком объяснил ему, о чем же собственно речь. Антон только диву давался, почему этого нельзя было сделать с самого начала. Саму задачу, конечно, было еще решать и решать, но постановка выглядела вполне четкой. А что бы было, если бы он вчера что-то напутал в своей попугайской речи?

Дальше дело продвигалось довольно быстро. Вернувшись в Кембридж, он дописал и отправил заявку. Ее рассмотрели и утвердили. Он был принят, при условии, что нормально закончит магистратуру.

Остаток зимы и весну Антон честно отпахал попеременно за компьютером и в библиотеке. В конце мая состоялись экзамены. Все было, как обещано - студенты рассаживались в большом зале в двух метрах друг от друга, включался секундомер, дежурный преподаватель, одетый по традиции в черную мантию (иногда она распахивалась, и под ней обнаруживались шорты и футболка) вышагивал между рядов, и все строчили ответы наперегонки со временем. Антону эта безмолвная битва потом еще долго снилась по ночам с оттенком легкого ужаса. Но справился он в итоге неплохо, на четверку с хвостиком, если перевести в нашу систему. За следующие полтора месяца практически добил дипломную работу. Прошлые усилия приносили теперь дивиденды - программа работала, выдавая интересные результаты, шеф был чрезвычайно доволен. Антон подозревал, что сделал ему хороший подарок, который в других обстоятельствах стоил бы Алану заметно дороже. Ну да ладно.

Между тем результаты экзаменов ушли в Глазго и довольно долго болтались по каким-то бюрократическим инстанциям. Антон уже начал волноваться, но наконец в середине лета, в субботу днем, пришло официальное письмо, о том, что принят, с очень приличной стипендией от фирмы "Ренфер" на три года. Все, ближайшее будущее обеспечено. Конечно, стипендия - всегда стипендия, но по тем временам она равнялась хорошей зарплате менеджера среднего звена в Москве. Должно было хватить на жизнь и периодические поездки в Россию, а там... не будем загадывать.

С этим сообщением он тем же вечером пришел "на огонек" к Оле. У нее в комнате было двое гостей: знакомый английский парень, изучавший русский язык, и незнакомая девушка.

- Познакомьтесь, это Лена, это Антон, - сказала Оля. - Лена только сегодня прилетела из Москвы. На научную конференцию у нас на факультете. А вообще-то мы с ней раньше вместе в Москве на географическом учились.

- Очень приятно, - сказал Антон, легонько пожимая протянутую ему узкую руку.

Довольно короткие светло-каштановые волосы, большие серо-зеленые глаза, немного вздернутый нос, привлекательная улыбка... Открытый и в то же время внимательный взгляд. Девушка была симпатичной, но не то чтобы особенно эффектной.

В разговоре выяснилось, что Лена год назад закончила Московский университет и теперь работает в небольшой фирме, занимающейся чем-то связанным с экологией. Клиенты - несколько российских нефтяных компаний, которые, правда, эту их контору пока не то чтобы завалили заказами. Но поездку на конференцию с небольшим докладом все-таки оплатили. Затем Антон рассказал о своих перспективах в туманной Шотландии. Обсудили сравнительные достоинства того и другого университета. Потом Оля предложила после сдачи дипломных работ съездить на несколько дней куда-нибудь, например в неизученную ими доселе северную часть страны. Антон сказал, что подумает. Разговор еще покрутился вокруг поездок. Выяснилось, что Лена за границей в первый раз, а вот по России на всякие практики успела поездить немало. Наконец, интересные темы иссякли, Антон заскучал и засобирался к себе. И тут Оля неожиданно сказала:

- У Лены завтра первая половина дня свободна, а у меня дел по горло. Хорошо бы ей кто-нибудь город показал. Антон, ты как?

- Да легко! - ответил Антон. - Как раз воскресенье. Хоть от работы отвлекусь. Кстати, а где тебя поселили? - обратился он к девушке.

Лена назвала адрес.

- А, это тот же дом, где Женя команту снимает! - сказал Антон, вспомнив их первую пьянку на английской земле. - Туда быстрой ходьбы минут двадцать-двадцать пять. И никакого общественного транспорта. Так ты что, сейчас туда?

- Нет, она у меня сегодня ночует, - вмешалась Оля.

- А, ну отлично. Часов в десять утра тебя устраивает?

На следующее утро они с Леной встретились и отправились гулять по центру города, застроенному старинными готическими зданиями. Стояла теплая тихая погода, вокруг было очень красиво - древние светло-коричневые стены из песчаника с узкими, стрельчатыми окнами и башенками, аккуратные лужайки, цветы в горшках, висящих на фонарных столбах, вымощенные булыжником мостовые... Было интересно смотреть на все это глазами свежего человека. Довольно восторженными глазами, надо сказать. Преодолев первое смущение, Антон, дабы светски занять гостью, стал рассказывать о традициях этого университета. За шесть или семь веков его истории их накопилось немало.

- Вот, видишь газоны? - показал он на несколько больших, аккуратно подстриженых прямоугольных лужаек, занимавших почти весь внутренний двор одного из зданий.

- Газоны как газоны, - ответила девушка. - А чего в них особенного?

- По ним, понимаешь ли, ходить можно только избранным. Возведенным в сан ученого. Здесь это называется "феллоу".

- Кажется, я слышала это слово... переводится вроде бы как "брат"?

- Да, только не в смысле родственник, а, типа, член братии, как в монастыре. Их довольно мало, это надо очень постараться, чтобы заслужить. Но кто заслужил, гуляет гордо по траве, на зависть простым смертным.

- Здорово - приз, который ничего не стоит дарителю...

- Да уж, это они тут умеют. Наверное, наловчились еще когда Англия была довольно бедной страной.

- Так это что, все привилегии этих самых "братьев"?

- Нет - само собой, это прежде всего деньги. Ну и там кормежка бесплатная, жилье какое-никакое - для молодежи особенно актуально... Но вот трава-то, трава! - это все видят, это круче медали... У нас тут, кстати, один парень пошутил на первое апреля. Разослал нескольким местным знакомым письма официального вида, на хорошем английском, со всякими розыгрышами. И вот одному он написал, от имени ректора, что с сегодняшнего дня университет разрешает студентам старших курсов гулять по этим газонам, но не больше трех часов в месяц. В сумме. И еще: можно брать с собой до двух посторонних, гостей, но тогда их время прогулки будет включено в эти три часа. Самое забавное, что тот прочитал и клюнул! Очень уж вышло похоже на местный стиль. Все продумано, все мелочи учтены, все размечено от сих до сих...

- Да уж, - усмехнулась Лена. - Все чистенько и красивенько, только жизнь уж очень зарегулированная.

- Во многом да. Хотя это было не всегда, - задумчиво ответил Антон. - Пойдем, покажу тебе еще одну достопримечательность. Даже две.

Он повел ее к одной из дверей. Они вошли внутрь, прошли через небольшой сводчатый коридор и открыли еще одну, большую и тяжелую дверь.

- Обеденный зал. Прошу, - сказал Антон.

- Вот это да... - восхитилась Лена, оглядывая длинный, высокий, темноватый зал. Во всю его длину тянулись темные деревянные столы со скамьями по обе стороны. В конце, перпендикулярно им, на небольшом возвышении стоял специальный "высокий стол", high table, для "братьев". Свет лился внутрь через окна с разноцветными витражами, на стенах висели портреты каких-то знатных особ в старинных костюмах,... в общем, было очень красиво, тихо и торжественно.

- Сколько же этому всему лет? - спросила Лена.

- Дай бог памяти... Университет возник очень давно и рос по частям. Вот эта часть называется Тринити-колледж, основан он был в шестнадцатом веке. В тысяча пятьсот сорок каком-то году. Значит, четыреста пятьдесят с лишком лет назад. А есть и постарше... Кстати, я же как раз хотел рассказать, откуда тут что взялось. Вот, слушай. Точнее, сначала посмотри. Пожалуйста, основатель Тринити. Король Генрих Восьмой, правил Англией в первой половине шестнадцатого века.

С портрета в полный рост, на фоне роскошного интерьера - разноцветный ковер, золотые драпировки, колонны из зеленого камня, нефрита или малахита - на них взирал мужчина лет пятидесяти, производивший противоречивое впечатление. Почему-то - возможно, из-за высоты, на которой висел портрет - едва ли не первыми бросались в глаза мощные, даже пожалуй красивые икры, обтянутые белыми чулками по тогдашней моде. Но с них взгляд переходил на тучное тело, задрапированое в расшитый кафтан и короткий красный плащ. У плаща были накладные плечи немыслимой ширины - раза в два шире, чем у современных хоккеистов или игроков в американский футбол. Взгляд монарха был острым и внимательным - но опять-таки дело портило одутловатое, почти лишенное выражения лицо с короткой бородой. Руки он упер в бока и, в общем, имел довольно вызывающий вид. Хотя зачем это нужно королю, который, судя по всему, правил долго и успешно?

- Какой важный! - сказала Лена. - Выглядит так, как будто в юности занимался спортом, а потом все забросил...

- Это ты верно угадала, - отозвался Антон. - Он действительно в молодости был спортсменом - в соответствии со временем, конечно. Я читал, что он очень успешно сражался на игровых рыцарских турнирах, на лошадях с копьями. А еще в теннис играл - он тогда уже появился, только играли в помещениях.

Антон любил историю, изложенную не сухим формальным языком, а такую, в которой живые люди совершают живые, объяснимые поступки. Яркие эпизоды из прошлого застревали у него в памяти накрепко.

- Но главное, что про него все помнят, - продолжал он, - что он был ну прямо настоящая Синяя Борода.

- Что, много у него жен было? И всех поубивал?

- Шесть. Двоих казнили, вроде как за супружеские измены. Еще одна умерла сама, от послеродовой горячки. Остальным, правда, удалось как-то с ним мирно разойтись. Зато вместе с каждой из казненных были заодно ликвидированы штук по пять их реальных или мнимых любовников... Ну да ладно, я ведь к чему все это начал-то. Его семейные проблемы привели к совершенно неожиданным последствиям и для страны, и для развития науки в этой стране. История иногда удивительные коленца выкидывает...

Одним словом, из-за того, что его первая жена почти пятнадцать лет не могла родить сына, он задумал с ней развестись и жениться на другой. Развод, как известно, в те времена был делом крайне сложным. Королю требовалось получить разрешение от самого Папы Римского. Папа ему разрешение давать не хотел. Кажется, не столько по моральным соображениям, сколько из-за какой-то политики. Чего-то они там не поделили.

Так вот, когда стало ясно, что с Папой дело не выгорит, кто-то из советников подал ему ценную мысль - а не отделиться ли вообще от Ватикана? Пусть король объявит себя главой церкви в Англии, а дальше руки у него будут развязаны.

И, представляешь, акт об отделении английской церкви от католической прошел через парламент на ура. Хотя были и критики. Как разделения церквей, так развода с законной женой. Но правящая верхушка быстренько приравняла выступления против королевских планов к государственной измене, ни больше ни меньше. А за измену в этой благостной стране в те времена, оказывается, полагалась очень страшная казнь. Я как прочитал, глазам своим не поверил... какая же тут жизнь, интересно, была в те времена. А в книжках об этом пишут с таким, знаешь, эпическим спокойствием.

Короче, человека сначала волокли до места в каком-тодеревянном ящике. Ну, это ладно, демонстрация. Но вот дальше... Они его кратковременно подвешивали за шею, но умереть он не успевал - снимали. После чего взрезали, еще живому, живот, вытаскивали кишки...

- Ой, не надо больше, хватит! - перебила его Лена. - Брр... Не надо таких подробностей.

- Н-да, извини, подробности там и впрямь... - виновато сказал Антон. - В общем, я понял, что не стоит думать, будто варварство в нашем тысячелетии имело место только где-нибудь в дикой Африке.

- Что-то все равно не верится...

- А вот оказывается - здесь, в небольшой стране, за время правления этого вот деятеля казнено было - я специально цифру запомнил - семьдесят тысяч человек. Ты подумай - если пересчитать, выходит порядка трех тысяч в год, до десятка в день! Убито своими же, а не погибло в войнах или от эпидемии. И все за политику, как бы сейчас сказали. Прямо какой-то сталинский террор. Конечно, масштабы поменьше, но тут и население было меньше раз в пятьдесят, я думаю. Такие дела...

- Ну надо же! Добрая старая Англия... - задумчиво сказала Лена, как-то по-новому глядя на тучного мужчину на атлетических ногах.

- Да вроде остальная Европа была не лучше. Хотя эпоха называлась Возрождением. Примерно тогда жил Леонардо да Винчи, Рафаэль, Микеланджело и прочие. Создавали прекрасные картины, скульптуры... А этот Генрих всю жизнь был, так сказать, покровителем муз, спонсировал художников и архитекторов, даже сам в молодости какую-то вроде неплохую книгу религиозного содержания написал...

Ну да ладно, я никак не доберусь до основной темы. Вот, значит, лет через двадцать после этого разделения церквей они решили заняться раскулачиванием католических монастырей в пользу казны. Может, даже в этом был сокровенный смысл всей их реформы. Все как всегда...

Опять все оформлено было честь по чести, законом через парламент, и никто особенно не сопротивлялся. У монастырей имущество отняли, а дальше на очереди были Кембридж и Оксфорд. Тогда они были вроде как наполовину монастыри.

Но, видимо, ученые люди уже тогда не зря свой хлеб ели. И кто-то сумел повлиять на последнюю жену короля. Она, похоже, была самой умной и этим его зацепила. Иначе трудно объяснить, зачем бы ему жениться на ней, вдове за тридцать и отнюдь не красавице, судя по портрету... да, опять отвлечение. Одним словом, он вдруг повернул на сто восемьдесят градусов. Вместо того, чтобы университеты разогнать, он их, наоборот, одарил землями, конфискованными у монастырей. Так что с тех пор они тут могли спокойно заниматься своим делом и не очень волноваться, на что жить. Или из чего платить стипендии способным студентам. Вроде меня, пардон за нескромность. Так что получается, что вот этот несимпатичный дядька косвенно поспособствовал тому, чтобы мы с тобой познакомились, - неожиданно для себя закончил Антон.

И сразу же смутился. Он искоса посмотрел на Лену, ожидая встретить насмешливый взгляд или вежливое отсутствие всякого взгляда... но оказалось, что она внимательно и серьезно смотрит на него. Впрочем, это длилось всего секунду или две.

...После полутьмы зала и мрачноватых историй прошлого солнечный свет показался необычайно ярким. Туманный Альбион, когда хотел, мог быть ясным и теплым. Зеленели лужайки; за воротами колледжа по узкой средневековой улочке двигалась яркая, разноязыкая, беззаботная толпа. И странно было представить, что несколько сотен лет назад эти улочки были почти такими же, и люди были устроены точно так же, как нынешние. Но вот творили они совсем другие дела...

Захотелось есть, и они быстро отыскали заведение типа "паб" в первом этаже какого-то древнего здания. Правда, самое роскошное блюдо, которое в нем подавали, была жареная картошка, но обоих это устроило. Антон заказал еще пива "Гиннес", а Лена, поколебавшись, попросила "Миллер".

- А забавно, - сказал Антон, который после первых глотков черного, густого напитка ощутил приступ философского настроения. - Вот сидим мы тут спокойно посреди всего этого буржуинства... А всего лет десять назад такого и представить себе было нельзя. Поездка за границу, даже в соцстрану - это была мечта. Точнее, так - для кого-то мечта, а для кого-то...

- А кого-то это не интересовало ни капли. Ни тогда, ни сейчас, - неожиданно докончила за него Лена.

- Это верно... - согласился слегка ошеломленный быстротой реакции Антон. Он вспомнил своих друзей, весьма спокойно реагировавших на его отъезды и приезды и не рвавшихся повторить этот подвиг. - Ну да, для многих эта самая заграница, в общем-то, не ценность.

- А для тебя?

"А она мне, кажется, нравится" - неожиданно подумал Антон. "Конечно, как всякая неглупая девица, любит высказать свое мнение по каждому поводу. Хотя, вроде, не в ущерб собеседнику... А что толку, что нравится" - внутренне помрачнел он. - "Небось, у нее уже есть кто-нибудь. Не бывает, чтоб такая симпатичная особа в этом возрасте - да без молодого человека. Так, ладно, а мне-то что? Отставить посторонние мысли, будем получать удовольствие от того, что есть."

- Хороший вопрос, - ответил он. - Знаешь, прошлой осенью, когда я только сюда приехал, меня тоже мало волновало, что тут есть, кроме работы. Главное было, чтобы мне дали спокойно заняться тем, к чему я чувствую склонность. Чему я учился много лет, затратил кучу сил, и что я умею делать хорошо. Что здесь ценят, а у нас в России - теперь почему-то нет. Ну и просто интересно было посмотреть, что тут и как. Но вот теперь...

- Что, отношение изменилось?

- Теперь я к этой жизни присмотрелся поближе. Не то чтоб я от всего в восторге и хотел тут навсегда остаться. Но я вдруг понял, что страна наша - не главный пуп земли. И что пока у нас под родными, блин, березами, основной девиз современности, такое впечатление - "отнимать и делить" - здесь в это время складывают и умножают. Другой, понимаешь ли, настрой в обществе.

- Да, я смотрю, критичен ты к нашей стране...

- "Знания умножают скорбь - так говорил Экклезиаст" - процитировал Антон. - Но вообще-то найди у нас мыслящего человека, кто бы все это спокойно воспринимал.

- Воспринимают-то, может, и не спокойно. Да что толку. Все думают, что ничего не изменишь, так что и дергаться не стоит.

- Знаешь, что бы я очень хотел знать? Что думали люди по этому поводу вот здесь лет триста назад. Помнишь историю про этого Генриха? Ведь похоже на нашу нынешнюю жизнь. Не один в один, конечно, но похоже. Авторитарный президент, послушный парламент... или обслуживающий в первую очередь интересы богатых и знатных, какая разница. Даже еще в девятнадцатом веке, того же Диккенса почитать, что тут было - жуткое классовое расслоение, беспощадная эксплуатация рабочих. Двенадцатичасовые смены, детский и женский труд, полная беспросветность... А с другой стороны - высшее общество, по-нашему олигархи и чиновники, которые просто не знали, как бы время половчее убить.

- Да ладно, почему убить. Они его с большой пользой для себя проводили. Одних игр сколько изобрели, от футбола до гольфа... Опять же, кто-то романы писал, кто-то научные опыты у себя в замке ставил, - "ишь ты, действительно, кое-что знает...", подумал Антон, а Лена тем временем немного сменила тон. - Ладно, ну а как, ты думаешь, они тогда добились такой хорошей жизни для всех?

- Не знаю. И не то чтобы совсем уж роскошной и не абсолютно для всех. Но я одно у них заметил важное свойство - они не надеются на доброго дядю. И не только в вопросах того, как заработать себе на жизнь. У них, оказывается, политикой, или, правильнее сказать, вопросами того, кто и как ими управляет, многие всерьез интересуются. И те, кого они выбирают, причем реально выбирают - в студенческое общество, в горсовет, в парламент - это понимают. А с другой стороны, между собой как-то быстро могут договориться, если надо. То есть пожертвовать какой-то долей личной свободы для достижения общей цели. Хотя у нас раньше талдычили про западный индивидуализм, что тут человек человеку волк... Мне ребята рассказывали, кто здесь работает в группах. У них там на каких-нибудь совещаниях, бывает, базар стоит страшный. Кажется, что все уже переругались - но за десять минут до окончания, смотришь, поутихли и раз-раз - уже что-то решили. Причем более-менее с учетом всех мнений, никого не обижая.

- Ну, на дядю и у нас теперь не особо надеются. Хотя - смотря на какого. На родного дядю - так даже очень. По-моему, больше половины из тех, кого я знаю, кто хорошо устроился - исключительно через родственников и знакомых.

- Да уж. Меня одно слегка утешает, что есть места, где еще хуже. В какой-нибудь Киргизии, к примеру. Мы однажды после похода по Тянь-Шаню там разговаривали с местными жителями. И я так понял, что там начальник - это все, царь. Хан. А куда ты в жизни выбьешься, зависит только и исключительно от того, кто твой отец, дядя или тесть.

- В принципе, да... и у нас много где так же. Хотя, знаешь, лично мне сейчас грех жаловаться. Все-таки я на эту конференцию выбила деньги сама, и почти что из начальства. Из наших клиентов, нефтяников.

- Да ну! И как это тебе удалось?

- Даром убеждения. Нет, серьезно, без подарков или чего-нибудь... такого. Видимо, уж очень хотелось. Вот, похвалите меня!

- Хвалю, конечно. От всей души!.. - искренне сказал Антон. Он сделал небольшую паузу и вдруг, неожиданно для самого себя добавил: - Хм, а может еще, э, внешние данные помогли?

Девушка застенчиво опустила глаза и улыбнулась. Антона чем-то тронула эта улыбка - искренняя, немного смущенная и совсем чуть-чуть кокетливая. Кажется, ей не говорили комплименты по десять раз на день.

- Ну... не знаю. Я вообще-то не пыталась там как-то... пользоваться внешними данными. Да и не очень я это умею, наверное... - отчего-то добавила она, уже с другой интонацией. И в ее глазах Антон вдруг прочитал какую-то... затаенную печаль? Беззащитность? Он не понял, что это было, но почему-то в этот момент почувствовал почти наверняка, что у нее никого нет. К счастью или к несчастью. Что эта вот симпатичная девушка, как ни странно, свободна, и...

И что? Или почему-то это сделалось важным?

- А чего тут уметь, - сказал он, просто чтобы что-то сказать, и старательно пытаясь выглядеть равнодушным. - По-моему, стой себе да улыбайся, делов-то. И все немедленно оценят.

- Спасибо, конечно, - она опять улыбнулась, и опять как-то погрустнела несколько секунд спустя. - Что-то в моем случае не все это оценивают. Или не те люди попадаются...

- Это бывает, - вдруг решительно сказал Антон. - Я нечто подобное тоже испытал.

- Да? - спросила Лена, и тут же, видимо, спохватилась, что беседа ни с того ни с сего делается чересчур личной. Оба замолчали. Но Антон почему-то ощутил, что это не неловкое молчание, когда мучительно пытаются придумать, что сказать, а что-то больше похожее на спокойную паузу в разговоре двух хорошо знающих друг друга людей.

Хорошо знающих друг друга? В первый, ну второй, день знакомства? Но неизвестно почему, он чувствовал себя с этой девушкой куда свободнее и проще, чем со многими старыми знакомыми. Ему было с ней интересно и одновременно спокойно.

... и что самое интересное, Лена чувствовала то же самое, и не знала почему.

Пообедав, они расплатились (Антон с трудом уломал Лену, что он ее угощает), вышли обратно на улицу и направились в сторону речки Кэм, давшей название городу. Кэм-бридж, то есть мост через Кэм. Следующим пунктом в программе дня значилось популярное местное развлечение - катание на лодке.

Речка была узенькая - метра три или четыре шириной, а в некоторых местах и того меньше. Видимо, из-за этого прокатные лодки-плоскодонки, на которых по ней плавали, приводились в движение не веслами, а длиным шестом, которым отталкивались от дна, стоя на корме. Шест был довольно тяжелым, а направить лодку в нужную сторону без опыта было почти невозможно. Посудина отчаянно вихлялась, и новички постоянно упирались то в один, то в другой берег. Антон освоил эту науку после десятка подобных инцидентов, не меньше. К его удивлению, Лена, во-первых, захотела погрести и сама, а во-вторых, взяв в руки шест, начала почти сразу довольно уверенно управляться с ним. Со спортивной подготовкой у нее явно все было хорошо.

Они неспешно плыли, время от времени сменяя друг друга на корме, о чем-то разговаривали... Ласково светило солнце, отражаясь бликами на зеленой воде, лодка мерно покачивалась, от реки веяло прохладой. Старинные здания из коричневого песчаника то подходили совсем близко к узкой речке, то расступались, и тогда по берегам начинали перемежаться вплотную подступающие к воде деревья и буколические лужайки. На одной из них паслась одинокая корова - тоже, видимо, благодаря какой-то местной традиции или анахронизму. Кое-где речку перекрывали горбатые каменные мостики. Под их сводами голоса начинали отдаваться гулким эхом. Встречаясь с другими лодками, они улыбались сидящим в них людям, и те улыбались в ответ. Иногда мимо мирно проплывали утки и лебеди, ничуть не боящиеся людей. Мир был удивительно тих и благостен.

Когда вернулись к пристани, время приближалось к пяти вечера. Пора было прощаться - Лене надо было еще добраться до своего дома и подготовиться к конференции, которая начиналась на следующий день. От помощи по доставке ее до места она вежливо отказалась, сказав, что Оля ей обещала заказать такси. В итоге Антон дал ей свой телефон, и девушка пообещала позвонить через несколько дней, когда освободится.

В следующие несколько дней он обнаружил, что вспоминает о Лене чуть ли не каждый час, но при этом, что удивительно, не мучается от неизвестности. Он почему-то был уверен, что она позвонит. И вместе с тем эта уверенность не делала ее в его глазах легкой добычей - тем, что сплошь и рядом с поразительным постоянством расхолаживает мужчин, хотя бы даже у женщины был миллион достоинств. Он ждал следующей встречи, он чувствовал, что это ему нужно - и был в то же время как-то радостно-спокоен. Такого с ним еще не было. Радостное спокойствие.

Наконец, через три дня вечером раздался долгожданный звонок. Он сразу узнал низкий голос Лены, а она его не узнала и от смущения запуталась в русских и английских фразах.

- Да я это, я! - радостно сказал Антон, и добавил в шутку: - Можно говорить по-русски.

- Ну спасибо, - ответила Лена, к которой сразу вернулась обычная уверенная манера разговора. - Хотя, вообще-то, привет.

- Привет-привет! Ну, что там твоя конференция?

- Заканчивается. Завтра последний день. Точнее, полдня. А после обеда я могу располагать собой.

- О, замечательно! Ну что, ты ведь съездить куда-нибудь хотела?

- Да, наверное... А что, есть предложения?

- Вообще-то за полдня тут особенно никуда не успеешь... Разве что есть одно местечко рядом. Название у него смешное - Или.

- Как?

- Или. Пишется английскими буквами "И-эл-уай", а читается - Или.

- Теперь поняла. Да, забавно... Так а что там интересного?

- Готический собор. Говорят, очень красивый. Я там, правда, не был. Но все рекомендовали посмотреть.

- Соблазнительно, конечно...

- Ну так что, поедем?

- Сейчас, дай подумать... - Лена, кажется, заколебалась. Отвыкла она уже от него, что ли? Или сомневается, стоит ли куда-то ехать ради какого-то собора? И вообще связываться с молодым человеком, у которого дальнейшие жизненные планы кардинально отличаются от ее собственных? Антон неожиданно почувствовал, что если она сейчас откажется, то он расстроится очень сильно. Все его спокойствие последних дней куда-то испарилось. Но ведь вроде все так неплохо начиналось...

- Хорошо, давай поедем, - вдруг донесся до него ее голос. Вокруг мгновенно посветлело. - Ты мне только перезвони и скажи, во сколько автобус. Ладно?

На следующий день они встретились на автобусной станции. На Лене были бледно-голубые, почти белые джинсы, довольно плотно обтягивающая майка в полоску, вроде тельняшки, и легкая курточка. Антон удивился, какие у нее, оказывается, длинные ноги. В прошлый раз это было не так заметно. И грудь под этой маечкой стала как-то виднее и интереснее. Елки-палки, кажется, эта девушка ему начинала всерьез нравиться...

Ну хорошо - а он ей? И чего бы ему на самом деле хотелось?

В автобусе они разговаривали, разглядывая проносящиеся мимо пейзажи. Солнце, перевалившее за полдень, то скрывалось за легкими облаками, то выныривало и освещало радостным светом сочно-зеленые поля, рощицы, пастбища, маленькие аккуратные белые домики... И опять ни разговоры, ни молчание не вызывали напряжения или неловкости. Хотя, нет, Антон все же начал постепенно чувствовать некоторое напряжение... иного рода. Он обнаружил, что очень хочет прикоснуться к своей спутнице, но как-то не решается. Ну очень хочется, но страшновато. И еще, вот забавно, не хочется делать это каким-то уж совсем глупым или банальным образом.

"Карамба, почему я такой робкий сегодня" - подумал он фразой из какого-то забытого романа, о пиратах или чем-то подобном. Подумав так, он посмотрел на ее ноги, обтянутые белыми джинсами, на свои собственные, и вдруг сказал:

- Смотри-ка, я выше тебя, а ноги у нас, кажется, одинаковой длины.

Н-да, вышло все равно что-то такое детски-подростковое. А впрочем, неважно, потому что Лена живо отозвалась:

- Похоже, что так. Сейчас проверим...

И она подвинулась немного ближе. Чтобы сравнивать было удобнее. Якобы.

Ноги и вправду оказались одинаковой длины, и Антон не преминул сделать девушке комплимент по этому поводу. А заодно уж и подержать ее за коленку. Для удобства сравнивания. Лена не возражала. Контакт, кажется, налаживался. Но тут, не успел он переварить новые радостные ощущения, они въехали в какой-то городок, оказавшийся этим самым Или.

На месте выяснилось, что до обратного автобуса, притом последнего в этот день, остается меньше двух часов. Поэтому их цель, до которой еще надо было идти пешком, пришлось осматривать в ударном темпе.

Собор оказался огромным, с несколькими башнями. Стены из светлого песчаника были сплошь покрыты стрельчатыми арками-барельефами, так что на них, кажется, не осталось ни одного ровного, неинтересного участка. Какой контраст с современными коробками из стекла и бетона... Удивительно, что все это великолепие, стоившее огромных трудов, возвели в таком малюсеньком городке. И другое было удивительно - собор начали строить более девятисот лет назад, и строили с перерывами несколько столетий. Даже первая очередь, во время которой было возведено основное здание, заняла почти двадцать пять лет. И это был не случайный "долгострой", а сознательный выбор, также как и со многими другими большими европейскими соборами средневековья. Здание заранее планировалось столь большим, что при тогдашнем уровне техники его невозможно было закончить за жизнь одного поколения. Те, кто его проектировали и закладывали, редко доживали до момента, когда могли увидеть хоть сколько-то завершенные плоды своего труда. И тем не менее они поступали именно так. В этом был какой-то подвиг служения, фактически отказ от земной славы ради цели более высокой... вот и говорите после этого о вечно бездуховном Западе.

Антон и Лена погуляли по главному залу, с интересом рассматривая разноцветные витражи, росписи на потолке и стенах и резные каменные колонны. В картинах преобладали разные оттенки синего и лазоревого цвета, но были и золотые, розовые, бордовые и зеленые детали. Такая комбинация цветов создавала ровное, светлое настроение. А пронзительно-синее свечение оконных витражей в полумраке большого зала пробуждало ощущение то ли сказки, то ли тайны - чего-то неизведанного. Если средневековый художник хотел вызвать в зрителях именно такие эмоции, его работа, несомненно, удалась.

Из поездки они вернулись довольные увиденным и друг другом, и сразу же договорились поехать на другой день в Лондон. Договариваться им теперь было гораздо проще и спокойнее. Словно какой-то поток тихо и мягко подхватил их и теперь неспешно, но непрерывно нес в одной лодке...

В Лондоне он показывал ей то, что знал сам. Почему-то больше всего ему в этом городе нравились парки, в особенности прекрасный Сент-Джеймс-парк, находящийся в самом центре, между Парламентом и Букингемским дворцом. Несмотря на такое расположение и не очень большой размер, там было как-то просторно и казалось не слишком многолюдно. Покачивали длинными косами ивы, по водоемам плавали лебеди, журчали фонтаны... В устройстве и содержании зеленых насаждений англичане преуспели, это было ясно. Как было ясно и то, что большинство этих замечательных островов окультуренной природы находятся в богатых районах западной части Лондона. Но заборов там не было, пускали всех.

Они побывали еще в Британском музее, погуляли по самым знаменитым улицам - Пикадилли, Риджентс-Стрит, Оксфорд-стрит, а также по множеству второстепенных. Настроение было прекрасным. Естественно, Лена не смогла пройти мимо нескольких магазинов, но у нее хватило ума не зависнуть в них и не потратить сразу же все свои невеликие сбережения. А у Антона хватило терпения на то, чтобы в это время спокойно прохаживаться рядом или даже давать советы по поводу тех или иных тряпок.

...Автобус мерно гудел и слегка покачивался, за окном сгустились сумерки. До Кембриджа оставался почти час езды. Лена потянулась, словно бы мурлыкнув, как кошка, и сказала:

- Что-то спать хочется. Такой сегодня был длинный день...

И она попыталась наклонить спинку своего кресла назад. Но оказалось, что она откидывается совсем чуть-чуть - видимо, чтобы не мешать сидящему позади пассажиру. Никакого комфорта. Некоторое время Антон с сочувствием наблюдал за попытками девушки устроиться поудобнее, а потом не выдержал и сказал:

- Если хочешь, можешь ко мне как-нибудь... прислониться. Все-таки, наверное, удобнее будет, чем так.

- Спасибо, - ответила Лена. - Ну, раз ты предлагаешь... Сейчас попробую.

Мир словно легонько качнулся, и что-то в нем слегка изменилось.

Разделявший кресла подлокотник можно было поднять. Сначала девушка попыталась устроиться на плече у Антона, но оно оказалось жестковатым. Попробовав и так, и эдак, она вдруг бесхитростно (как, во всяком случае, ему показалось) спросила:

- А можно мне у тебя на коленях как-нибудь улечься?

- Давай, - стараясь выглядеть равнодушным, ответил Антон. - Если поместишься, конечно.

Лена сбросила кроссовки и улеглась поперек двух сидений, так, что ее голова и лопатки оказались у него на коленях. Куртку она свернула и подложила под голову. Ноги ей пришлось согнуть практически пополам, но в общем, надо признать, в таком положении было удобнее, чем сидя. Антон даже немного позавидовал ей... впрочем, он был счастлив и без того. Ему очень нравилось держать такой груз. Он сидел, не двигаясь, и с каким-то тихим умилением поглядывал на уже почти неразличимые в сумерках деревья и поля, мелькающие за окном. Время от времени он переводил взгляд на спокойное лицо Лены с закрытыми глазами. Оно было красивым. Пожалуй, в нем даже было что-то скульптурное - четко очерченные полные губы, изогнутая линия бровей... Удивительно, что когда она разговаривала, ее мимика была очень живой, выражение все время менялось, было привлекательным... но идеально красивой ее в это время называть было нельзя. А вот когда спит - оказывается, можно. Спит?.. да нет, скорее старательно пытается заснуть.

Тихо гудел мотор, автобус слегка покачивался, темнота сгущалась... И Антон постепенно начал чувствовать, что переходит в какую-то другую реальность. Где вот эта девушка уже не чужая... совсем не чужая. Должно быть, и Лена чувствовала нечто подобное. Она пошевелилась, вроде бы отыскивая более удобное положение, а потом вдруг широко открыла глаза и посмотрела на него.

И что-то такое было в этом взгляде - какая-то наивная смесь женского желания и детского испуга - что Антон, сам того не ожидая, без всяких колебаний нагнулся к ней и поцеловал ее в губы.

Поцелуй вышел теплым, мягким и приятным. Он ощутил легкий ответ. Поцеловал еще раз, уже увереннее, и тут внезапно осознал, что это серьезно. Странно - раньше, в немногочисленных похожих ситуациях, он не чувствовал какой-то... ответственности. А тут отчего-то почувствовал. Словно кто-то внутри него спокойно, но требовательно спросил: "Тебе действительно нужна эта девушка? Такая, какая есть? Со всеми очевидными достоинствами и пока неочевидными недостатками? Если она согласится быть с тобой и дальше, ты не разлюбишь, не бросишь ее?"

Антон секунду помедлил. Он понял, что все, что можно было взвесить, он уже подсознательно взвесил раньше. И что остальное - гораздо больше - взвесить сейчас нельзя. Можно только положиться на собственную интуицию или... веру.

И он поверил. И без колебаний ответил: да. Она мне нужна, и будь, что будет.

* * *

До отъезда Лены в Москву оставалось всего два дня, и их невозможно было не провести вместе. Впрочем, расставаясь на ночь. Когда они приехали обратно и вышли из автобуса, Лена сказала:

- Ну, а теперь ты пойдешь домой и там будешь спать... один.

Несмотря на директивный характер фразы, она прозвучала как-то немного умоляюще, так что Антону и в голову не пришло обижаться или возражать. Он был просто счастлив. Они договорились через день съездить в Лондон, потом он усадил девушку в одно из поджидавших такси, помахал вслед рукой и побрел, в радостно-мечтательном настроении, к себе в общежитие.

На следующий день Антон занялся доделыванием дипломной работы и честно просидел над ней всю первую половину дня. Оставалось в общем чуть-чуть, буквально пара-тройка дней усилий, и можно сдавать.

Дописав очередной абзац, он откинулся на спинку стула и посмотрел в безмятежно-чистое небо за окном. На кухне тихо шипел, дожариваясь, цыпленок-табака (кулинарные способности к концу года достигли прямо-таки небывалых высот). Черепичная крыша напротив тускло блестела под солнцем. За окном по подоконнику ходил взад-вперед жирный голубь. Внизу, как всегда, приглушенно шумела толпа... сколько же можно корячиться над этой наукой? Антон непроизвольно потянулся к телефону, потом остановился на полпути, подумал, усмехнулся про себя, достал бумажку с номером и набрал его.

- Привет, - сказал он. - Ну, ты как?

- Нормально... - ответила Лена. Но ее голос показался Антону каким-то невеселым. Он помедлил и спросил:

- Точно нормально?

- Ну.. не совсем, - Лена сделала паузу, видимо, думая, говорить дальше или нет. Потом все-таки решилась. - Нога болит. И сижу я теперь в милом английском домике да смотрю в окошко...

- А что с ногой-то?

- Да длинная история... Я когда-то занималась спортивной гимнастикой... и неудачно повредила ахиллово сухожилие. С тех пор оно болит иногда, особенно при перегрузках. Наверное, вчера перегуляли, а утром я еще оступилась на этой лестнице кривой... В общем, болит теперь. Надеюсь, хоть завтра пройдет.

- Понятно, - сказал Антон, а затем, сообразив, добавил: - то есть, ты сегодня не обедала?

- Наверное, да... или нет? Ну, не обедала. А кстати, и не завтракала.

- Понятно. И запасов у тебя там, ясное дело, никаких нет... Слушай, давай тогда так. У меня как раз обед почти готов. Могу принести, съедим вместе.

- Вот это да! - восхищенно сказала Лена. - Мужчина! И готовит! Да еще и сам принесет! Ой, ты только не передумай, это я от смущения так... иронизирую. Неси, конечно, буду рада тебя видеть!

Цыпленка вместе с найденными в холодильнике овощами они съели с каких-то бумажных тарелок, сидя на кровати у Лены в комнате - стола там не было. После "спасательной операции" девушка явно почувствовала себя лучше. Они о чем-то заговорили... а потом как-то совершенно естественно стали целоваться. Еще через некоторое время, все так же естественно и просто, обнаружилось, какая у Лены замечательно красивая грудь. К огорчению Антона, на этом раскованность девушки закончилась. Впрочем, ему и так было хорошо, даже очень... и ей, судя по всему, тоже. Лишь к вечеру Антон еле-еле сумел заставить себя отправиться домой, как подобает воспитанному молодому человеку.

На следующий день, последний в Англии, благодаря режиму или положительным эмоциям нога у Лены прошла, и они опять поехали в Лондон.

Довольно долго они гуляли по Национальной картинной галерее. Антону больше всего нравилась там картина Леонардо да Винчи "Мадонна в скалах". Мария на ней была очень красивой и какой-то милой - в отличие от, например, всем известной и чересчур загадочной, на взгляд Антона, Джоконды. Как он некогда обнаружил, за внешней загадочностью, как у женщин, так и у мужчин, бывает, скрывается простой принцип "молчи - за умного сойдешь". На картине Мария, ангел и младенцы Христос и Иоанн были изображены в ажурном скальном гроте, за которым, на заднем плане, виднелись далекие сине-серо-зеленые горы. И почему-то эти скалы и горы тоже запомнились Антону. Наверное, Леонардо написал их не просто так. Может быть, для него они тоже были не простым нагромождением камней...

Потом они добрались до большого, полудикого на вид, с крутыми холмами, но все равно отчего-то уютного парка Хэмпстед-Хис. Антон запомнил момент, когда они просто сидели рядом на скамейке, отдыхая, и он вдруг почувствовал, что... как бы сказать... его мир, в котором до этого чего-то не хватало, сделался полным. И это оказалось очень важным. Пустота заполнилась, и это было правильно.

А во второй половине дня они оказались на Оксфорд-стрит с ее многочисленными магазинами одежды, которые до этого были известны Антону лишь в теории. И по тому, как у девушки загорелись глаза, он понял, что быстро ему теперь отсюда не выбраться.

Пришлось проявить терпение. Но в конце концов он и сам втянулся в процесс "шопинга", ибо задача была нелегкой, но в своем роде творческой - нарыть несколько хороших шмоток, на которые у Лены хватило бы денег.

Интенсивное траление магазинов в конце концов увенчалось успехом - удалось найти пару милых вещей с приличными скидками. А главным и последним приобретением оказалось красивое, маленькое, обтягивающее вечернее платье золотистого цвета. Оно очень шло к изящной фигуре девушки, и Антон, который до этого забраковал несколько других кандидатур на Главную Покупку, едва увидев этот экземпляр, проникся. Настолько, что стал уламывать Лену, у которой деньги были на пределе, чтобы самому доплатить за это платье. Сошлись на том, что это будет его подарок ей на день рождения. Платье купили, деньги кончились - теперь можно было с чистой совестью наслаждаться вечерней прогулкой.

В прозрачных сумерках, а потом под темным небом, при свете желтых английских фонарей, они все шли и шли куда-то. Шумел поток автомобилей; на тихих боковых улицах и аллеях едва слышно шелестели платаны. В голове крутилась услышанная когда-то песня:

По всей округе в окнах свет погашен,

Но нам не страшен наш неблизкий путь.

Давай покружим, свой маршрут нарушим,

Давай еще свернем куда-нибудь...

И хотелось, как там пелось дальше, "кружить до зари", но реальность была неумолима - завтра с утра у Лены был самолет в Москву.

В Кембридж они вернулись на последнем автобусе, уже далеко за полночь. Девушка сильно устала, и физически, и эмоционально. Она пыталась держаться, но все же в конце концов уснула по дороге. На финише Антон, который и сам вымотался, еле-еле растолкал ее. Лена вышла из автобуса в каком-то сомнамбулическом состоянии. Укатали сивку крутые горки... а на следующий день ей надо было уезжать в пять утра. Делать нечего - пожертвовав пятифунтовой бумажкой, Антон взял такси, решив довезти девушку до дома.

Когда доехали, он довел ее, все еще не до конца пришедшую в себя, до комнаты. Уходить как-то не хотелось - тащиться обратно ночью через весь город... Антон вскипятил чайник, они выпили по кружке чая, и Лена, наконец, более или менее пришла в себя. Она принялась собирать вещи. Заодно ей захотелось померить новое платье. Нижнего белья под него не полагалось в принципе, о чем девушка, скорее по наивности, чем с каким-либо умыслом, не преминула сообщить. Платье, действительно, выглядело очень соблазнительно... и тут с Антоном внезапно начало твориться что-то необъяснимое.

Сначала он просто, сидя на кровати, смотрел на ходившую туда-сюда Лену. Это было приятно. Но потом, сперва слабо, а потом все сильнее, у него внутри словно заворочалось что-то тяжелое и мутное. Он вдруг захотел ее, прямо здесь и сейчас. Причем, сам того не осознавая, он хотел не столько секса как такового, сколько закрепления своих прав на нее. Небольшой все еще четко работающей частью сознания Антон понимал, что торопиться не стоит, что вообще в таком состоянии ничего хорошего у них не выйдет, даже если бы им обоим хотелось... но угрюмый, эгоистичный внутренний зверь упорно продолжал напоминать ему, сколько он всего для нее сделал, что она теперь уезжает, что еще непонятно, когда они потом встретятся, что он и так долго крепился, а ей это ничего не будет стоить... Минута шла за минутой, время было уже за два часа ночи. Мрачное желание то усиливалось, то слабело, но не пропадало. Лена, похоже, сообразила, что что-то не так, и это ей совсем не нравилось. Платье она уже давно сменила на рубашку и брюки, и теперь, не разговаривая и не глядя на Антона, запихивала вещи в сумку. Ей было неловко его прогонять, но то, что она молчала и как будто игнорировала его, еще больше усиливало его раздражение.

Наконец, затянув собирание сумки насколько возможно, но так и не решившись выпроводить Антона, Лена завела будильник на пять утра, потушила свет и, не раздеваясь, все так же молча легла на самый край кровати. Антон оказался с другого края. Он не знал, что делать. Все чувства были тупыми и смазанными от усталости, но желание по-прежнему давило изнутри. Немного поборовшись с самим собой и в итоге не выдержав этого давления, он протянул руку, нащупал в темноте ее тело и принялся заплетающимися пальцами расстегивать пуговицы на рубашке. Лена, которая, похоже, уже почти уснула, очнулась и молча отвела в сторону его руку. Антон какое-то время подумал, опять не выдержал и повторил попытку. Лена опять отпихнула его руку. На этот раз Антон разозлился не на шутку. Это бессмысленное и ничем не обоснованное, с его точки зрения, сопротивление его достало. Он уже собрался, вопреки здравому смыслу, вообще всему, перейти к более решительным действиям - сил, наверное, хватило бы...

- Антон, - вдруг неожиданно четко произнесла Лена. - Антон, ты же не такой...

Этот голос и слова неожиданно отрезвили его. Правда, не до конца - свирепого внутреннего зверя не так-то просто было унять - но на несколько секунд он вдруг ясно понял, что они оба - прежде всего люди, а уж потом устройства для удовлетворения потребностей. А людям и вести себя надо по-человечески... Все еще борясь с собой и не чувствуя до конца, что поступает правильно, Антон убрал руку, пробормотал какое-то нечленораздельное проклятие в адрес неправильно устроенной жизни и быстро провалился в сон.

Пробуждение через несколько часов, в утренних сумерках, было ненамного приятнее ночи. Антон вообще всегда плохо переносил недосыпание. Мрачнее тучи, он отнес вниз тяжелую сумку Лены. Вчерашний таксист, с которым он предусмотрительно договорился вечером, уже ждал внизу. Плохое настроение помешало ему почувствавать, как прекрасно на самом деле было это летнее утро, пахнущее росой и цветами, пронизанное первыми лучами солнца и голосами перекликавшихся птиц...

В машине они оба молчали, не глядя друг на друга. На остановке автобус уже загружался, до отхода оставалось несколько минут. Антон закинул сумку в багажное отделение и стоял столбом, не зная, что делать дальше.

- Я, наверное, пойду... - сказала Лена. Вышло не очень решительно, но и каких-либо чувств к нему за этими словами Антон не ощутил.

- Ну, иди, что ли, - угрюмо ответил он, глядя куда-то в сторону. Его раздирали противоречивые чувства, а поверх давила чугунная усталость. Никаких подходящих слов в голову не приходило, и, кажется, лучшее, что он мог сейчас сделать - это не выражать никаких эмоций. А то черт его знает, что бы выразилось.

Лена немного постояла в нерешительности, а потом все-таки сказала:

- Ты мне позвони... если захочешь.

- Да, наверное, - со странным безразличием ответил Антон. "Идиот, блин" - внятно произнес в голове трезвый голос. - Позвоню, - сказал он более решительно, но все равно мрачно. - Ладно, ты иди, наверное, пора уже...

Он неловко поцеловал ее куда-то в щеку, и Лена поднялась в автобус. Последние пассажиры поспешно последовали за ней, водитель закрыл дверь, бибикнул на прощание, и автобус тронулся. Антон вяло помахал вслед рукой, и, так и не определившись со своими ощущениями, побрел в общежитие. Там он упал на кровать и забылся крепким сном...

Когда он проснулся, на часах было ближе к двенадцати. Голова соображала заметно лучше, чем с утра, и первая мысль, пришедшая в нее, было раскаяние. Или сожаление. Раскаиваться, к счастью, было вроде бы особенно не в чем, ничего по-настоящему непоправимого он не совершил. Или не успел совершить. О том, что бы было, если бы сумел и успел, сейчас даже думать не хотелось. Но вот потом, уже утром ходить с такой рожей и так говорить... "Раздолбай, прости господи, ну что тебе стоило вести себя нормально? Ведь ничем, ну решительно ничем, она этого не заслужила! И самому ведь было понятно, так нет же..." - думал он, механически умываясь и застилая постель. Но с другой стороны, ну в самом деле, можно же было проявить к молодому человеку, так сказать, участие? Тем более что против, э, других ласк она раньше совершенно не возражала... Ох, ну почему эти женщины так устроены - на одну и ту же вещь с одним и тем же человеком могут реагировать сегодня так, а завтра совершенно по-другому... Ага, удовлетворять страсть в первый раз в такой обстановке, вымотавшись, на ходу... тебе самому потом не сделалось бы... как-то не так? Противно бы тебе не сделалось? Ведь так и с мужиками бывает - отвращение после секса. И потом, если посмотреть с той стороны, это что же выходит: моментальное превращение нежного и заботливого мужчины в хищного неудовлетворенного самца. Картина маслом...

Так и не решив, что делать дальше, Антон опять взялся за работу. Почти всегда в таких ситуациях она его успокаивала. Иногда почему-то даже лучше работалось на фоне неурядиц в личной жизни. Вот и этот раз - не прошло двух часов, как он обнаружил, что дело почти сделано. Оставалось еще раз перечитать текст, где-то что-то поправить и дооформить, и все - можно сдавать. И он свободен. Поехать можно будет, куда они там собирались с Олей и прочими...

А кстати, самолет должен был приземлиться больше трех часов назад.

То есть она уже должна быть дома. В любом случае.

А где же ее телефон-то? Антон вдруг сильно разволновался - свой московский телефон Лена записала ему день или два назад на подвернувшейся бумажке, которую он впопыхах куда-то сунул... неужели потерял? Он отчего-то так испугался, что оборвется единственная связывающая их сейчас ниточка, что не сразу сообразил - номер, скорее всего, есть у той же Оли. Все-таки не на разных планетах живем. Между тем заветный клочок с номером благополучно нашелся там, где ему и следовало быть - в бумажнике. Антон разгладил его, положил на стол, и тут на него нашла робость.

А вдруг он позвонит сейчас и напорется на такой же равнодушный прием, какой недавно сам изволил ей оказать? Вдруг после этого вчерашнего эпизода, будь он неладен, она как минимум обиделась? А как максимум, что-нибудь сделалось с ее чувствами к нему?

Солнце било сквозь задернутые шторы, было душно, и Антон вспотел от этой мысли. Он встал, походил по комнате. Открыл дверь, вышел в прохладный коридор. В здании было тихо. Он бесцельно прошелся туда и обратно, и неожиданно решился. Вошел в комнату, закрыл за собой дверь и набрал номер.

Раздались гудки - не такие, как здесь, вибрирующие, а российские, однотонные. На третьем взяли трубку, и женский голос сказал "Алло". Вроде бы не ее голос, хотя и похожий.

- Добрый день, - сказал Антон. - Позовите, пожалуйста, Лену.

- Сейчас, подождите. Она только приехала... - "Знаю-знаю", чуть не сказал Антон, но сдержался.

Повисла томительная пауза, и наконец он услышал голос Лены.

- Привет! - сказал Антон. Вышло довольно бодро, хотя ему было страшновато. - Это я, Антон. Ну, как долетела?

- Привет! - ответила Лена. Кажется, слегка озадаченно. Но не равнодушно. - Нормально. Вот вещи сейчас разбираю...

- А платье, платье-то родственникам показала? - спросил Антон о первом, что пришло в голову.

- Показала! - неожиданно радостно ответила Лена. - Все в восторге. Ты молодец, замечательно его выбрал.

И тут, с гигантским облегчением, Антон понял, что она на него не сердится! Или уже не сердится. Гораздо позже Лена рассказала ему, что на самом деле она еще как сердилась. Точнее, просто подумала, что после такого прощания она его разыскивать не будет, а вот если он... К счастью, Антон успел позвонить раньше и не дал этой мысли развиться.

Они еще немного поговорили о каких-то пустяках - милых пустяках, радостно думал Антон, очень занимательных пустяках... - а потом Лена спросила его:

- Так ты в Москву когда теперь собираешься?

- Вообще-то планировал почти через три недели. Через девятнадцать дней, - ответил Антон. И тут же почувствовал, что этот ответ ему самому не очень нравится. - То есть такая у меня на билете сейчас дата стоит.

- Понятно, - сказала Лена, и в ее голосе отчетливо послышалось расстройство. Она сделала паузу, а потом не выдержала. - Так долго еще...

- Да я вот и сам думаю, - ответил Антон. Эти лишние дни определенно нравились ему все меньше. - Но мне тут еще диплом надо добить. И потом мы, помнишь, договаривались с Олей и еще ребятами, насчет поездки.

- Ой, я забыла совсем. Ну, раз договаривались, тогда конечно. Съезди, отдохнешь наконец от своей работы, посмотришь на страну...

- Да нет, пока еще не окончательно договорились, - с удивившей его самого поспешностью перебил Антон. - В общем, я подумаю еще. Может быть, можно там как-нибудь передоговориться. Ну ладно... целую тебя. Я еще позвоню.

- Целую, - сказала Лена. - Пока. Я буду ждать...

Антон положил трубку и поймал себя на том, что безотчетно улыбается. Нет, больше - он был готов вскочить и сплясать какой-нибудь дикарский танец. Жизнь явно налаживалась. Солнце, бьющее сквозь шторы, уже не казалось таким жарким, да и вообще - ему было хорошо. Вот только эти лишние девятнадцать дней...

С одной стороны, хочется наконец съездить и на что-нибудь посмотреть. Он просидел в этой стране почти год, а что за это время видел? Вот этот город, еще пару-тройку других, кое-какие пейзажи из окна поезда - и все. Большая часть времени прошла, как всегда, за монитором и клавиатурой. С тем же успехом сидеть за компьютером можно было и в России (тут Антон, сам того не замечая, заметно преувеличил собственные страдания. На родине ему бы никто столько не заплатил за работу, которую он так любил и хотел делать). И вот теперь, когда он свободен на месяц и может, наконец, позволить себе с толком здесь отдохнуть...

Но с другой-то стороны - кажется, большой и все увеличивающийся кусок его жизни теперь там, в Москве. И чем больше времени он сейчас проведет здесь, тем меньше его останется у них потом. На дворе начало августа, и меньше, чем через месяц, хочешь-не хочешь, надо возвращаться обратно. Без нее.

Вот ведь задачка! И как же ее решать?

А впрочем... решение есть, и очень простое. Точнее, к черту саму задачу.

Антон открыл записную книжку, нашел и набрал номер "Аэрофлота". Через несколько минут он выяснил, что ближайший рейс, на который можно перебронировать место по его билету - через четыре дня. Еще через несколько минут, за умеренную плату, операция была произведена. "Все, прощай, поездка, - подумал Антон. - И почему это я о ней совсем не жалею?"

Вечером он пришел к Оле в гости.

- Оля, ты знаешь, - начал он, - у меня обстоятельства изменились. Так что ты извини, пожалуйста... но я с вами, видимо, не еду.

Оля внимательно посмотрела на него сквозь очки.

- Видимо или точно? - спросила она.

- Вообще-то точно. И я, это, очень надеюсь, что не порушил вам все планы.

- Да нет - хорошо, что ты хоть не в последний момент предупредил, - без восторга ответила Оля. Она подумала, видимо что-то высчитывая. - Ладно, справимся как-нибудь... А что это за обстоятельства, если не секрет?

- Ээ.. личного свойства.

- Хм. Кажется, по твоему виду можно догадаться, какого именно... - Оля все еще была недовольна, но, кажется, начала смягчаться.

- Ну да, - только и ответил Антон, и вдруг заулыбался во весь рот, с довольно глупым видом.

- Подожди-ка, - девушка с интересом оглядела его. - Я, конечно, дико извиняюсь... но ты же вроде раньше ни о чем таком не говорил. Мне просто интересно становится, как это за неделю все так раз, и поменялось.

- Да я даже не знаю, - засмущался Антон. - Ну, отчасти благодаря тебе. Благодаря тому, что ты попросила меня... город показать.

- Так ты что - с Леной?! - Антон, кажется, впервые видел Олю столь изумленной. - Вот это да… Ты что, серьезно, за неделю... а, нет, ничего. Но как-то, это... трудно было представить себе такие последствия экскурсии по городу.

- Это еще что, - философски изрек Антон, к которому вдруг вернулась способность к некоторым проявлениям остроумия. - Вот где-нибудь на Кавказе в старые времена, согласно легендам, как бывало: увидел утром в чужом ауле горячий джигит стройную девушку, а уже вечером украл ее, и все. Жили долго и счастливо и умерли в один день. Так что я по их стандартам - просто тормоз.

- Горец ты наш шотландский, - Оля окончательно развеселилась. - Ладно, успехов тебе... на всех фронтах. Ну и пиши потом, из своей Шотландии, когда доберешься.

* * *

Их дальнейшие отношения развивались со стремительной правильностью, диктуемой обстоятельствами, то есть коротким отпуском. Впору было вспомнить легендарных "детей гор".

Лена по собственной инициативе встретила его в аэропорту. Встреча вышла совместной с родственниками, поскольку внятно объяснить этим последним изменившуюся ситуацию было затруднительно. Впрочем, из родственников в аэропорту был один отец. Они все вместе доехали до Антоновой квартиры, где Лена была вынуждена явочным порядком познакомиться и с мамой тоже. Спустя примерно час она, соблюдая этикет, вежливо откланялась. И первое, что сказал обычно невозмутимый Антонов папа, закрыв за ней дверь, было:

- Какая хорошая девочка!

За остаток дня он повторил это еще раза три, окончательно сразив Антона. Мама от оценок пока воздерживалась. Но процесс уже шел как-то сам по себе, не спрашивая ни у кого советов. На все ту же многострадальную дачу, к счастью, никто не претендовал, и Антон едва ли не на следующий день поехал с Леной туда.

Но.. не все так быстро, граждане. Антона поджидал сюрприз. Он до этого старался не задумываться о том, были ли у Лены другие мужчины. При ее внешности и характере, по его понятиям, что уж кто-то обязательно должен был быть. Думать об этом было не особенно приятно. Даром что сам он до встречи с ней не то чтобы стремился блюсти целомудрие. Но представлять себе, что вот эта женщина, которую ты любишь, которую ты сейчас обнимаешь, которая смотрит на тебя так - уже когда-то смотрела так на кого-то другого... и не только смотрела... чтобы никогда об этом не думать, надо было быть (так, во всяком случае, думал Антон) либо вполне равнодушным, либо, наоборот, иметь очень щедрое и прощающее сердце. Прошлые несчастные отношения с Юлей, как ни странно, в чем-то очистили его - хотя бы, ценой страданий, избавили от примитивной, низкой, давящей ревности. И он никогда бы не упрекнул Лену за что-то в ее прошлом. Но все равно, думать о каком-то или каких-то "бывших" было неприятно.

Однако когда, добравшись до дачи, они улеглись в мансарде на старинный диван и поплыли наконец по реке наслаждения, и уже даже сколько-то проплыли, Лена вдруг как-то напряглась, а потом смущенно прошептала:

- Антоша, я не могу... все сразу. Я… раньше ни с кем не спала..

Антон внезапно ощутил неведомую ему раньше сместь робости, гордости и ответственности. Все опять оказалось серьезнее, чем можно было предположить, и вместе с тем правильнее. Да, так было - правильно. Так должно было быть, и так оказалось на самом деле.

Не за что будет ревновать. Но и самому придется... соответствовать.

Оставалось только не испортить правильность момента. Был уже опыт - тогда, в последнюю ночь в Кембридже. Нет, сэр. Больше не повторится, сэр.

- Понятно, - ответил он. - Тогда я ничего сразу делать и не буду. Ты просто... расслабься и получай удовольствие.

И Лена действительно расслабилась, и оказалось, что удовольствие вполне можно для начала получить и так - не делая всего сразу. И даже много удовольствия. Им было хорошо. Лодка плыла по реке, то убыстряя, то замедляя ход. О чем-то шептала вода... или это шелестела листва за открытым окном... Танцевали на потолке солнечные блики, иногда перекликались птицы, и Антон забыл обо всем на свете. Он смутно чувствовал, что в его любимой постепенно раскрывается что-то, дремавшее раньше... то неосязаемое, но прочное, что придает постоянный смысл жизни двух людей. Настоящая любовь. И он как-то без объяснений понял, что ради ее правильного раскрытия стоит еще немного потерпеть. Не нужно рвать с ветки недозрелое яблоко - лучше подождать и поухаживать за яблоней.

Но на этот раз судьба не стала испытывать его терпение. Ждать пришлось лишь два дня, то есть до следующей поездки на дачу.

Они приехали туда вечером. Теплый воздух пах лесом и чуть-чуть цветами. Было уже темно, и восходящая луна серебрила своим светом листву деревьев, тихо и торжественно замерших в саду. Дома они чего-то перекусили - вышел почти что семейный ужин - а потом Лена спокойно и немного кокетливо сказала:

- Ну, ты теперь иди наверх, стели там кроватку, а я скоро приду. И, на вот кассету, поставь там в магнитофон, только не включай пока.

Минут через пятнадцать, когда Антон, изнывавший от нетерпения и одновременно отчего-то немного побаивающийся, уже заждался, ступеньки старой лестницы тихо скрипнули под легкими шагами, и Лена возникла в дверном проеме. Оказалось, что на ней то самое обтягивающее золотистое платье.

- Включай музыку, - потребовала она и одновременно погасила свет. Комната погрузилась в лунный полумрак.

Антон нажал кнопку. После короткой паузы из динамиков зазвучала медленная, ритмичная песня. У певца - наверное, черного - был невероятно низкий, возбуждающий голос. Лена начала танцевать. Антон сидел, не шелохнувшись. Это было неожиданно и прекрасно, и сам бы он до такого не додумался - луна, силуэты деревьев за окном, голос, рокочущий и перекатывающийся, словно шум моря или далекий гром, и танцующая перед ним, как в древнем античном храме, девушка.

Песня кончилась. Лена подошла к магнитофону, убавила громкость почти до нуля, и так же, как до этого танцевала, просто и спокойно опустилась на колени к Антону. Ее лицо с полуоткрытыми губами белело в темноте, и он почувствовал, что она начинает дышать чаще.

- А ты помнишь, - тихо спросила она, - как это платье надо носить?

Антон помнил. Он взялся за нижние края платья и медленно потянул его вверх...

...Яблоко созрело и безо всякого сопротивления, даже с охотой, упало в подставленную руку. И как только это произошло, то оказалось, что Лене очень нравится делать с Антоном все то же, что нравится ему. И чем дальше, тем больше. Может быть, даже больше, чем ему. Антон, в котором его прошлый опыт посеял непонятные комплексы и смутное ощущение того, что женщины - во всяком случае, те, что ему нравятся - то ли сами не знают, чего им надо, то ли только и заняты тем, что непредсказуемо меняют свое отношение к мужчинам, вдруг обнаружил, что на самом деле все не так! Есть такие, которые красивы, не глупы, не эгоистичны, с которыми можно поговорить - и которым нужно то же, что ему!

Или, во всяком случае, есть одна такая. И этого было достаточно.

Стоял август, была прекрасная погода - вот ведь повезло - и они проводили почти все время вместе. Гуляли, ходили на какие-то выставки, куда-то ездили или просто... наслаждались близким общением. Время пролетело невероятно быстро, и неумолимо надвинулся срок отъезда обратно в Англию.

* * *

В аэропорту "Шереметьево-два" в стене, отгораживающей зону вылета, есть небольшой застекленный кусок. От него до барьера, за которым остаются провожающие, метров пятьдесят. Друг друга кое-как видно. Когда они с Леной расставались в сентябре, Антон простоял около этого стекла целую вечность. Никак не мог уйти, все смотрел на нее. А она - на него. Махали друг другу, улыбались, показывали пальцами идущие ножки - мол, надо уходить... но никак. В конце концов Антон все-таки ушел, а спустя полминуты прибежал обратно к стеклу - и Лена, оказывается, тоже не ушла. Тоже ждала. И еще несколько минут они улыбались и махали друг другу, и только после этого, наконец, распрощались окончательно.

Сидя в мерно гудящем самолете и глядя на сплошную пелену облаков внизу, Антон ощущал хоть и печальное, но спокойствие. Он снова был один - но по-другому, чем раньше. Он больше не был одиноким путником, бродящим по миру без цели. Теперь он был похож скорее на моряка, вышедшего в дальнее плавание, но знающего, что в должный срок вернется в свой родной порт - туда, где его любят и ждут. Одиссеем, которого ждет его Пенелопа.

На новом месте он сначала очень тосковал без Лены, но потом постепенно привык. Точнее, приспособился терпеть. Ей же приспособиться оказалось гораздо труднее. Уже потом она ему рассказывала, что первую неделю без него вообще ничего толком не могла делать. Ходила, как сомнамбула. Но деваться было некуда, и в конце концов к жизни на расстоянии как-то приноровились оба. По е-мэйлу можно было писать каждый день, и первое, что делал с утра Антон, приходя в университет - бросался к почтовой программе и смотрел, пришло ли уже письмо от нее. Обычно оно приходило, и это был маленький ежедневный кусочек счастья. Потом, через пару месяцев, он нашел в продаже телефонные карточки, по которым можно было звонить в Россию гораздо дешевле, чем обычным способом. Так что теперь можно было говорить друг с другом - говорить, представляете! - пару раз в неделю, не рискуя угрохать на это удовольствие пол-стипендии. В общем, жизнь хоть как-то налаживалась, но три с половиной месяца до рождественских каникул, проведенные порознь, все равно показались Антону очень, очень долгими.

Наконец, долгожданные каникулы наступили, и Антон рванул в Москву. Лена, как всегда, встречала его в аэропорту. Было видно невооруженным глазом, как она скучала и как теперь счастлива. А вот он, наоборот, вначале почему-то почти ничего не почувствовал. Почему-то первое, что бросилось ему в глаза при встрече, была ее новая, какая-то чересчур коро&#