Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Две горсти песку
Две горсти песку
Автор книги: Антони Смит
Год издания: 1969
Издательство: Издательство "Мысль" Москва
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано

Написал эту книгу я, но экспедиция, о которой пойдет речь, никогда бы не состоялась, если бы не мои товарищи и все те, кто помогал нам. Поэтому с благодарностью посвящаю им эту книгу.

Путешествия. Приключения. Фантастика

Автор: Антони Смит

Издательство "Мысль", Москва, 1969

Сокращенный перевод с английского Н. Елисеева

Автор послесловия и комментариев профессор А.Г. Банников

Консультант по вопросам воздухоплавания профессор Н.Д. Анощенко

Сканирование: Виктор Евлюхин (Москва)

Обработка: Михаил Кольцов (Архангельск), Влад Колесник (Москва)

Содержание

Мечта
В путь
Занзибарская неделя
Возврата нет
В Африку
За шаром
В глубь материка
Буря
Вылет из Маньяры
Грозовая туча
Кратер Нгоронгоро
Лагерь под фиговым деревом
Салехская площадка
Посадка в лесу
Поиск
Африканские ленты
Воздушные гонки
Манъятта
Серенгети
Табун
Последний перелет
Приложение. Дуглас Боттинг
Послесловие
Комментарии
Фотографии к книге

Написал эту книгу я, но экспедиция, о которой пойдет речь, никогда бы не состоялась, если бы не мои товарищи и все те, кто помогал нам. Поэтому с благодарностью посвящаю им эту книгу.

МЕЧТА

Я сел на дно гондолы. Для меня как раз нашлось место, и я почувствовал некоторое облегчение. Сидеть было не очень удобно, множество всяких предметов исключало возможность настоящего отдыха, но бывают минуты, когда - удобно, неудобно - просто необходимо сесть. Сейчас была именно такая минута. Я, как мог, согнул колени, втиснул ступни в относительно свободное пространство и уперся спиной в веревку.

Гондола перестала раскачиваться, и в мире опять воцарилась тишина. Макушка моей головы была вровень с краем гондолы, но сквозь толстое плетение я видел землю. Впрочем, не столько землю - равнины и скалы, пыльные плешины и болота, холмы и леса сменяли друг друга, теряясь во мгле. Рассмотрев все это, я закрыл глаза. Так вроде спокойнее, ведь я сел не потому, что устал, а потому, что боялся. Еще никогда в жизни я не боялся так.

Конечно, закрывать глаза перед лицом опасности нелепо. Опасность не исчезнет от того, что вы ее не видите. Зато не так страшно. Этот перелет потребовал от нас предельного напряжения наших мыслительных способностей, и он еще не кончился. В гондоле оставалось полмешка балласта. Мы находились в двух тысячах метров над озером с едкой содовой водой и примерно в трех тысячах метров над уровнем моря. Ветер прекратился, а нас со всех сторон окружали огромные, пухлые великаны - грозовые облака. С шаром все было в порядке, стропы и крепления целы, большая оранжево-серебряная сфера отлично держала форму, но и шар, и мы зависели от атмосферы, от всяких там восходящих и нисходящих течений, волновых движений воздуха и прочих проявлений турбулентности. В каких-нибудь двух километрах отсюда нас едва не затянуло в свисающее вниз основание мрачной грозовой тучи; мы навсегда запомним эти гулкие раскаты... Опасность благополучно миновала, но, когда неожиданный порыв ветра вынес нас из облака, мы снова очутились в лучах солнца. В силу физических законов, которым подчинено воздухоплавание, мы поднялись еще выше, а озеро словно провалилось вниз. Вот почему меня потянуло сесть; все равно я был бессилен что-либо сделать.

Из кучи пустых мешков, съемочной аппаратуры, приборов, веревок, одежды, кассете кинопленкой и фляг, на которой я - более или менее равномерно, если не считать нескольких острых выступов,- распределил свой вес, торчали ноги моих товарищей. Оба еще стояли. Учитывая ограниченную емкость гондолы, у них просто не было другого выбора. Когда человек сидит на полу размером 120x90 сантиметров, он при всей своей готовности съежиться в комок будет занимать большую часть площади. Успешно уподобившись морскому узлу, я приоткрыл глаза, чтобы осмотреться.

Ноги принадлежали Алену Руту и Дугласу Боттингу. Начнем с Аленовых. Вверху они были облачены в шорты, внизу оканчивались парой сандалий. Кожа смуглая, потому что Ален постоянно проживал в Восточной Африке и редко заглядывал в города и поселки. Хорошие, крепкие ноги, правда, правому колену вскоре предстояло столкнуться с острым камнем. Однако в этом не было ничего особенного и ничего нового: коленки Алена постоянно украшала какая-нибудь ссадина. Они и их хозяин просто не могли обойтись без повреждений. Дальше следовали ноги Дугласа. Хотя он одного роста с Аленом, они казались длиннее благодаря узким брюкам, которые после насыщенных событиями недель все еще сохраняли намек на складку. И ботинки не совсем потеряли блеск. Обе пары ног, каждая по-своему, пытались поладить с багажом в гондоле, а их владельцы, положив локти на ее край, обозревали простершийся внизу водоем.

В обычное время мои товарищи были поглощены съемками. Смена пленки, объективов, батарей, камер и позиции - на все это уходит время. Нажать кнопку уже не так сложно, тем не менее на воздушном шаре, когда ландшафт поминутно меняется да еще глядишь, из-за дерева вдруг появляется слон или розовое пятно на краю озера распадается на тысячи летящих фламинго, оператору некогда вздохнуть. Во всяком случае, пока шар летит достаточно низко и объекты съемки находятся в пределах досягаемости камеры; другое дело, когда шар взмывает вверх на много сотен метров. Тогда, какой бы длинный и длиннофокусный объектив вы ни применили, даже самые большие слоны, окружившие самые маленькие деревья, останутся букашками. Конечно, панорамные кадры с широкими видами, когда вы запечатлеваете на пленке все новые и новые дали, тоже интересны, но нельзя же без конца снимать бесконечность. Именно так получается при съемке с высоко летящего шара. Перед вами на метр тянется передний план, а дальше - ничего, только воздух, воздух до самой земли, которая в свою очередь теряется где-то вдали.

Вот почему в эту минуту Дуглас и Ален ничем не были заняты. Я сидел подле их ног, а они прикидывали, упадем мы в озеро или не упадем. Пока мы держим высоту, есть надежда достичь берега. Какого именно, не так уж важно: ведь аэростат может сесть чуть ли не где угодно. Но мысль о том, что можно попасть и в озеро, нас тревожила. В принципе можно сесть и на воду и, превратившись в своего рода неуклюжий, уродливый парусник, идти к берегу, однако это озеро, длиной сорок восемь и шириной шестнадцать километров, не вдохновляло нас на такую попытку. Подобно многим лишенным стока внутренним водоемам оно много тысяч лет играло роль растворителя. Чаще всего в таких озерах накапливается соль, намного увеличивая выталкивающую силу воды, но озеро Маньяра накопило соду. И если мы приводнимся здесь, придется нам плыть не один километр по едкому раствору. Прежде всего пострадают наши глаза, потом и кожа. До какой степени - об этом мы могли только гадать, потому что никто, разумеется, не плавал подолгу в таком растворе. Я поглядел вниз в щели между прутьями. Вот оно, озеро в двух тысячах метров под нами, исчерченное тут и там белыми полосами соды. Я перевел взгляд на висевший у меня на шее альтиметр, но стрелка не сдвинулась с места после того, как я решил сесть. Ну так и я останусь на месте. Все равно ничего не поделаешь, пока атмосферные силы не решили, как с нами поступить.

Ален и Дуглас продолжали смотреть на воду, пытаясь определить, смещается ли хоть немного крохотная точка, которая была нашей тенью. Она лихо подскакивала на волнах: ведь там, внизу, сейчас был почти шторм, с северо-востока на юго-запад катили волны. Мы на самом деле движемся или это только кажется из-за волн? Мои руки ощупали мешок, наполовину заполненный песком. Весь наш оставшийся балласт, больше нечем затормозить падение, будь то на едкую воду или на окружающую ее иссушенную солнцем твердь. В руководствах сказано, что для посадки всегда должно быть припасено не меньше тридцати килограммов балласта, а если шар спускается с большой высоты, то и этого мало. У нас семь килограммов, и высота изрядная. Оставалось только ждать. И закрыть глаза. И, напустив на себя спокойствие, гадать, чем все это кончится.

Почему-то в таких случаях на воздушном шаре чувствуешь себя очень одиноко, даже если рядом с тобой два товарища. Никто не может вам помочь. Песка не хватает. И никто не подбросит вам еще. Вы очутились слишком высоко, да к тому же над озером с едкой водой. Мы сами себя поставили в такое положение, в котором ничего не могли предпринять. Никто не заставлял нас подниматься в воздух на аэростате, чтобы попытаться из его гондолы снять огромные стада африканских животных, проверить возможности столь удобного наблюдательного пункта и отметить столетие первой книги Жюля Верна, где речь идет об исследовании Черного континента с помощью воздушного шара. Мы задумали возродить к жизни аэростат и найти ему современное применение. Теперь наш замысел осуществлялся, и мы не могли рассчитывать ни на чью помощь. Мы были одни, нам было страшно, а ведь все шло как положено. Правда, нам пришлось основательно потрудиться, чтобы попасть в эту переделку.

"Поймите, мистер Смит, командир аэростата должен иметь надлежащее свидетельство,- сказали мне в одном месте.- А чтобы заниматься съемками, вам потребуется удостоверение пилота-воздухоплавателя гражданской авиации". "Нет,- ответили мне в другом месте,- наша фирма не может изготовить для вас воздушный шар. К тому же в Восточной Африке вы не найдете запасных баллонов с водородом". "Уверяю вас, животные бросятся врассыпную при виде аэростата". "Вы не осилите таких расходов. Одна только перевозка по морю во что обойдется! А авиатранспорт?" "А что вы будете делать, когда сядете?" "Грифы сразу нападут на ваш шар, если вы его вообще раздобудете". "Если такой полет возможен, почему никто до вас его не совершил?" "Местные власти будут против полета. Они должны быть против него. Зачем причинять беспокойство людям? Лучше выкиньте из головы всю эту затею!" Многие из тех, с кем я встречался, готовя экспедицию, изо всех сил, с полным убеждением в своей правоте старались мне помешать. Мне до сих пор невдомек, как ухитряется существовать наша экономика в этом изменчивом мире, если столько винтиков в ее машине считают своим долгом тормозить любое предложение. Родилась идея - отклонить ее! Выдвинули план - не давать ему ходу! "Ну вот,- говорит служащий какого-нибудь злосчастного учреждения, сделав все, чтобы вам помешать,- сразу дайте мне знать, если я могу еще чем-нибудь помочь".

Экспедиция на воздушном шаре похожа на любую другую экспедицию. Все оказывается куда более сложным, чем представлялось поначалу. Само наше представление о воздухоплавании было опрокинуто, едва мы оторвались от земли. Я-то думал, что мы будем парить над лесами и степями Африки мягко, легко, бесшумно. Грозовые тучи, оборванные стропы, конвульсии шара, подхваченного восходящим потоком,- такие вещи мне ив голову не приходили. Словом, я в корне заблуждался в целом ряде фундаментальных вопросов. Сколько громких слов было мной сказано о прелестях воздухоплавания, когда я еще ступал по земле в Англии и знал об этом чуть больше моего собеседника, но я никому не говорил и не представлял себе, что придет минута, когда я сожмусь в комок на дне гондолы, зажмурюсь и буду молить небо о помощи.

Около часа провисели мы в тот день над озером. Время от времени то один, то другой из нас выпивал глоток воды или съедал банан, причем шкурки мы не выбрасывали, потому что, став хоть немного легче, шар поднялся бы еще выше. В начале перелета он заслонял нас от солнца, но потом тень сместилась, и теперь нас нещадно жгли палящие лучи. Подобно захваченным штилем морякам в старину, которые в отчаянии вонзали ножи в мачту, мы ждали вмешательства внешних сил. И внезапно они вмешались.

Зеленый вымпел неожиданно расправился. Одновременно порыв ветра коснулся наших лиц, и мы тронулись с места. Куда тронулись, не понять - поди разберись, когда ветер дует неведомо откуда. Я глянул на альтиметр. Мы спускались (наконец-то!), притом довольно быстро. Вяло свисавший вымпел теперь развевался почти горизонтально, а наша тень решительно направилась к восточному берегу озера. Северо-восточный ветер сменился западным, но разве это так важно? Я живо встал и посмотрел вниз, проверяя, какого рода земля впереди.

Теперь полет протекал в соответствии с моим старым представлением о воздухоплавании. Я сбросил немного драгоценного песка, чтобы притормозить падение, и продолжал смотреть, как приближается берег, инкрустированный содой. С великолепной легкостью мы пересекли границу между водой и сушей. Какими смешными кажутся неприятности, когда они позади! Какими пустяковыми, даже нереальными! Только что внизу была вода, а теперь уже суша. Тень от шара росла по мере того, как приближалась земля. Темные пятна превратились в деревья, еще более темные - в водопои. В камышах можно было разглядеть антилопу. Чуть поодаль - двух газелей. Вот взлетела дрофа. Жираф высокомерно пощипывал листья, не подходя вплотную к дереву.

Мы продолжали опускаться, и я сбрасывал одну горсть песку за другой, не позволяя шару набрать ускорение. При высоте шестьдесят метров конец гайдропа коснулся пыльной земли и потащился следом за нами. Чем большая часть гайдропа ложилась на землю, тем медленнее терял высоту аэростат, наконец он пошел горизонтально вровень с макушками деревьев. Все складывалось как нельзя лучше; нам это казалось волшебством. Ветер был свежий, но ничего опасного, и мы легко проплывали над всевозможными препятствиями на приятной скорости - около двадцати пяти километров в час. Рядом, словно выражая свою симпатию, пролетали птицы. Без устали стрекотали насекомые. Впереди открывались все новые просторы. Мы видели все больше животных. Огромное стадо позвякивающих колокольчиками масайских коров. Зебры. И газели - потанцуют, поскачут и останавливаются. От этого чарующего зрелища душа переполнялась восторгом через край, как у влюбленного, когда захлебываешься от избытка впечатлений, избытка красоты и чувства слияния с чем-то другим, растворения в чудесном и непостижимом. Воздух был теплый, воздух был превосходный. Запахи - упоительные. Виды - изумительные.

Теперь Ален и Дуглас были заняты сверх головы. "Лирика!" - кричали они друг другу, спеша запечатлеть на пленке хотя бы одну десятую окружающего нас чуда. Это слово я потом слышал от них не раз - это своего рода профессиональный термин, которым операторы обозначают всякое красивое зрелище. Операторы должны все поспевать делать - подмечать красивый вид, восхищаться им и в то же время решать технические задачи, чтобы съемка была удачной. Вот и слышишь от них это небрежное "лирика", за которым они скрывают свое волнение, потому что передать ту или иную сцену на пленке слишком трудно, чтобы еще и описывать ее вслух. "Лирика!" - повторили Дуглас и Ален, глядя каждый в свой видоискатель. Ничего не скажешь - зрелище и впрямь было поэтичное.

Естественно, полет на воздушном шаре, как и все, что начинается подъемом, заканчивается спуском. Желательно при этом, чтобы неизбежность сочеталась с целесообразностью,- скажем, если удастся принудить шар сесть возле дороги, такая предусмотрительность сбережет вам потом много усилий. В Африке это почему-то не всегда удавалось, и, уж конечно, мы никак не могли рассчитывать, что за озером прямо по курсу нас будет ждать дорога. Но она нас ждала, притом не простая, а гудронированная, и не какая-нибудь, а Большая северная магистраль, узкой лентой которой двадцатый век перетянул всю Африку от крайнего севера до крайнего юга.

Я сбросил еще песка. Медленно, плавно сокращался просвет между нами и землей. Деревья кончились, на смену им пришла трава. Во всяком случае что-то похожее на траву. "Фантастика",- сказал Дуглас, порывшись в своем словарном запасе. Ален в знак согласия буркнул что-то, не разжимая губ. Во время съемки он всегда жевал дужку своих очков - какая уж тут членораздельная речь. Во всяком случае, его возглас тоже выражал восторг, иначе и быть не могло, потому что в эту минуту окружавший нас мир казался нам чуть ли не идеальным. Но мы опускались все ниже, и то, что сперва показалось нам пышным травяным покровом, обернулось редкими травинками, важно торчавшими среди каменной россыпи. Между тем, когда говорят, что воздухоплаватель сам выбирает место для посадки, это нельзя понимать слишком буквально. Как-никак, ему надо решить нелегкую задачу, не будучи особенно придирчивым к точке соприкосновения с землей. Он должен гондолу, которая представляет собой всего-навсего корзину из прутьев, посадить на немалой скорости, какой бы грунт ни был внизу.

И в то же время, сколько я знаю, ничто не сравнится с такой корзиной в способности противостоять всем толчкам и ударам и при этом пощадить своих пассажиров. Посадка аэростата (кое-кто называет ее управляемым несчастным случаем) - незаурядное событие. Причем всего незауряднее оно кажется, когда вот-вот должно произойти. Все три (когда больше, когда меньше) члена команды стоят в гондоле, будто завороженные, а земля медленно (чаще быстро) приближается к ним. Корзина продолжает плыть по воздуху, все тихо и мирно, пока не становится ясно, что плыть осталось совсем немного. В ту же минуту метрах в трех над землей кто-то из команды дергает красную веревку разрывного полотнища, которая позволяет в кратчайший срок выпустить газ из оболочки. Он еще тянет веревку, когда происходит посадка, и гондола издает терзающий душу скрип. Она может издать его и два и три раза, если посадка будет не совсем гладкой, но вскоре замолкнет и успокоится.

Если все сложится благополучно, оболочка ляжет впереди гондолы и прильнет к земле, чуть подрагивая от ветра и собираясь в складки. Сами воздухоплаватели в это время тоже лежат - руки, ноги, мешки, камеры, приборы, фляги и прочее, все вперемежку,- и тоже трясутся от смеха, вызванного облегчением. Они немедленно предпринимают попытку выпутаться, но эта попытка сразу же терпит крах, потому что конечности прочно застряли в мешанине. Тут нужна разумная координация, нельзя поддаваться первому порыву, если вы хотите, чтобы все трое вновь стали отдельными субъектами. И как же чудесно снова ступить на землю, когда душа еще живет упоением полета! В эту минуту вы чувствуете себя властелином мира.

Однако это небольшое вводное описание одного перелета, во время которого мы сперва испугались, потом облегченно вздохнули и, наконец, возликовали, отнюдь не надо понимать так, что мы отправились в Африку, оснащенные воздушным шаром, нарочно, чтобы испытать страх, облегчение и ликование. У нас были другие мотивы, может быть не очень ясные, а в общем связанные с нашим убеждением, что аэростат может оказаться превосходным наблюдательным пунктом для изучения животных. Лет десять назад организации, занимающиеся охраной животных, получили самолеты. Они, несомненно, являются большим подспорьем, но уж очень шумят. Никто не знал, как животные отнесутся к воздушному шару, и был лишь один способ проверить это. Мне довелось однажды путешествовать по Африке на мотоцикле (именно тогда у меня и родилась мысль об аэростате), и все встречные животные, кроме одного, уносились от меня вдаль со скоростью ракеты. Не бросилось наутек единственное животное, которое почему-то долго трусило со мной рядом, позволяя примерно представить себе, что я буду испытывать, если полечу на воздушном шаре, а внизу подо мной бесшумно будет скользить мимо животный мир Африки.

Кто-то должен был проверить эту идею, а мне осточертело видеть одни только спины животных да мелькающие копыта, мигом пропадающие в завесе пыли, и мотоцикл родил в моей душе мечту о тихом, плавном путешествии по воздуху - словом, кому, как не мне, провести этот эксперимент! К тому же, говорил я себе, я занимался зоологией и когда-то умел управлять самолетом. Конечно, управлять самолетом и аэростатом не одно и то же, но я тогда хорошо чувствовал себя в воздухе. И вообще мне казалось очень обидным, что такому великолепному изобретению человека позволили умереть. В Англии воздухоплавание давно прекратилось, самое время его возродить!

Выбор воздушного шара для наблюдения за животными оправдывался еще и тем, что применение столь эксцентричного средства транспорта из прошлого века помогло бы заинтересовать общественность этой проблемой. В Африке осталось мало мест, где животные вели бы прежний образ жизни и сохранились в больших количествах. Эти места ревностно охраняются,, но, как ни странно, поборники этого дела остро нуждаются в помощи, иначе им не удастся уберечь одно из самых замечательных наследий, доставшихся человеку. Представьте себе полумиллионные стада, которые бродят, скажем, на просторах Серенгёти. И подумайте о том, что эти стада исчезнут, если все будет идти так, как шло последние десятилетия. Исчезнут навсегда, бесповоротно. И представьте себе, что вас утром разбудил - как это еще бывает в заповедниках - стук тысяч копыт, тысячи зебр скачут мимо вашей палатки. Что перед вами десятки тысяч антилоп гну. Или полмиллиона летящих фламинго. Или столько же пеликанов... А теперь представьте себе, что земные и воздушные просторы опустели, не осталось ни птиц, ни зверей. Это не праздные слова. В большинстве областей Африки это уже свершилось. И уцелевший животный мир, несомненно, находится под угрозой. Еще несколько лет неразумного хозяйствования - будь то из-за недостатка инициативы, или непонимания, или попросту из-за нехватки денег,- и несчетные стада диких животных обратятся в прах.

На мой взгляд, было множество причин, чтобы отправиться в Африку с воздушным шаром. Но во всех подобных случаях есть одна причина, которая играет решающую роль. Когда альпинист говорит, что должен взять вершину, потому что она существует,- в этих словах заключен исчерпывающий ответ. Стоит гора. Человек видит ее. Тысячи людей видят ее, но с одним из них происходит что-то особенное, какой-то голос говорит ему: эта гора ждет, чтобы ее взяли. С этой минуты он во власти зова души, он должен взять вершину. "Почему не пролететь над Африкой на воздушном шаре? - говорит вам тот же голос.- Она просто ждет, чтобы кто-нибудь это сделал. Вот было бы здорово! Почему не сделать этого?"

Я еще колебался, лелеял мечту, но не решался приступить к делу, когда встретил Дугласа. Мы знали друг друга раньше, а теперь встретились вновь в доме одного нашего друга под Гудстоном. Я рассказывал про свой замысел, он слушал. Здесь-то и начинается по-настоящему моя повесть.

Разговор вращался вокруг прелестей воздухоплавания, беспечно обходя реальность. "Только представь себе - летим на воздушном шаре,- говорили мы.- Останавливаемся над лесом и бросаем якорь. Или ловим рыбу в озере. Или, привязавшись за буй, идем по течению над рекой..." Мы фантазировали, радостно смеялись и мечтали поскорее отправиться в путь. Представляли себе, как мы на ночь становимся на якорь и слушаем доносящиеся снизу звуки и голоса Африки; как мы останавливаемся над источником и наблюдаем идущих на водопой животных; как весь мир лежит у наших ног, и не надо даже поджимать их, чтобы пропустить его, если он придет в движение.

Когда мы снова встретились с Дугласом, оказалось, что он отнюдь не предал забвению идею о путешествии на аэростате. Напротив, он развил ее и указал, что пора браться за дело, ибо 1962 год как нельзя лучше подходит для осуществления замысла. В своем романе "Пять недель на воздушном шаре", написанном в 1862 году, Жюль Верн впервые смело попытался соединить науку с вымыслом и создал сплав, который затем так успешно использовал. А героем книги был англичанин, по имени Сэмюэль Фергюсон, не только выдающийся во всех отношениях человек, но и автор очерков о своих приключениях, печатавшихся в газете "Дейли телеграф", ежедневный тираж которой достигал ста сорока тысяч экземпляров и едва удовлетворял спрос миллионов читателей". Не знаю уж, почему Жюль Верн изо всех свободных профессий избрал для героя своей первой книги профессию журналиста, но меня это вполне устраивало, ибо я зарабатывал на жизнь статьями на научные темы в той же самой газете. Другими словами, налицо была очевидная связь между вымышленными приключениями 1862 года и реальной идеей наших дней. Кстати, Верн называл доктора Фергюсона самым деятельным и популярным корреспондентом "Дейли телеграф". Не смея тягаться с доктором, я тем не менее считал себя просто обязанным пройти по его воздушным стопам.

К тому же мне были так близки и понятны многие чувства Фергюсона, особенно когда он поет гимн воздухоплаванию. "Мне слишком жарко - я поднимаюсь выше; мне холодно - я спускаюсь; гора на моем пути - я перелетаю; пропасть, река - переношусь через них; разразится гроза - я уйду выше нее; встретится поток - промчусь над ним, словно птица. Подвигаюсь я вперед, не зная усталости, и останавливаюсь в сущности не для отдыха. Я парю над неведомыми странами... Я мчусь с быстротой урагана то в поднебесье, то над самой землей, и карта Африки развертывается перед моими глазами, будто страница гигантского атласа..."

Раздув искру моей идеи, Дуглас удалился на зиму в Шотландию. Эта зимовка преследовала две цели. Во-первых, он повстречал друга, который искал человека, готового зимой за кров и стол присмотреть за двумя выдрами, и согласился быть этим человеком в течение обусловленных шести месяцев. Во-вторых, он задумал написать книгу, и бесплатная возможность пожить в тихом и спокойном уголке была ему очень кстати. Выдры несколько иначе смотрели на дело и обладали достаточной энергией, чтобы оторвать от письменного стола два десятка трудолюбивых писателей, однако Дугласу об этом никто не сказал, и он в отличном настроении отправился в Саунд-оф-Слит, предоставив мне закладывать основу экспедиции.

А дел было много. Я должен был так или иначе познакомиться с теорией воздухоплавания и аэростатами, выяснить, где можно раздобыть аэростат, чем наполнять оболочку, как с ней управляться и какие ветры дуют в Африке. Еще надо было решить, куда именно я полечу, кто может ссудить нам денег, как подобрать других членов экспедиции. Мое неведение в этой совершенно новой для меня области было велико, но я старался не упускать ни одной путеводной нити и писал всякому, кто мог либо сам сообщить мне что-то, либо подсказать какую-то новую идею, либо познакомить с полезным человеком. Кроме того, я прочел кучу книг о том, как летали на воздушных шарах в старину, и даже написал брошюру о предполагаемом путешествии.

В ПУТЬ

Доктор Сзмюэль Фергюсон, бесстрашный герой Жюля Верна и наш прямой предшественник на поприще воздухоплавания над Африкой, тоже убедился, что подготовка отнюдь не исчерпывается приобретением шара. После того как были закончены все дела в Англии, ему понадобился целый корабль, чтобы доставить себя, своих товарищей, оболочку и все прочее на Занзибар. Ему посчастливилось: он жил в мире вымысла и смог воспользоваться кораблем военно-морских сил. Мы жили столетием позже в реальном мире и не могли рассчитывать на такую удачу, поэтому нам пришлось трудно с нашим снаряжением.

Верховная комиссия по делам Восточной Африки дала разрешение на экспедицию, другие власти тоже дали свое благословение, начальник "Сивил авиэйшн" отнесся доброжелательно к нашим планам, служащие и инспектора различных заповедников (мы долго не могли разобраться, кто из них за что отвечает) приглашали нас в свои владения. Словом, брошюра оказалась полезной. Люди любят, чтобы все было точно и по форме изложено на бумаге. Есть на что опереться.

День, когда наши сто восемьдесят баллонов по сто сорок килограммов каждый, наполненные сжатым водородом, отчалили на борту теплохода "Тревоз" от пристани "Рояле Альберт", явился важной вехой на пути нашей экспедиции. Треть баллонов была адресована на Занзибар, остальные - через Момбасу в Арушу, город в Танганьике, который должен был стать нашей базой. Отправка этих баллонов означала, что мы полагаемся на водород и разговор о нагретом воздухе окончен.

Этому решению предшествовала долгая дискуссия, какой способ предпочесть. Принцип Монгольфье обладает одним несомненным преимуществом - воздух есть повсюду, его только нужно нагреть. Но с ним связаны и серьезные неудобства. Чтобы монгольфьер имел такую же подъемную силу, как водородный шар объемом в 750 кубометров, потребуется оболочка объемом в 3500 кубометров, а температура воздуха в ней должна превышать на сто градусов температуру среды. Это довольно много, и большинство оболочек, которые мы испытывали, разрушалось при длительном нагреве до такой температуры. Опыты провела для нас компания Р. Ф. Д. в Годэлминге, известная своими надувными лодками и спасательными жилетами. Сперва разрушался защитный слой, а при распаде его молекул выделялся, в частности, хлор, и ткань оболочки быстро оказывалась разъеденной.

И все-таки пришлось отказаться от монгольфьера не из-за оболочки. Температура, превышающая температуру окружающего воздуха на сто градусов, была слишком высока. Правда, цифра "сто" была выбрана произвольно, но, если понизить температуру внутри шара, надо делать его еще больше. Полеты над Африкой на монгольфьере объемом минимум 2800 кубометров повлекли бы за собой множество других проблем. Даже наш скромный водородный аэростат достигал в высоту семнадцати метров от дна гондолы до выпускного клапана. Двадцать человек только-только справлялись с такой ношей, когда оболочка была пуста. Словом, мы поставили крест на нагретом воздухе. Подобно первым воздухоплавателям 1780-х годов мы предпочли шарльер. Получили водородные баллоны и отправили их в Африку.

Особое внимание Дуглас уделил съемочной аппаратуре. Не так-то просто было решить, что следует взять с собой. В глазах непосвященного кинофотодело напоминает своего рода цепную реакцию: каждый шаг вперед вынуждает сделать еще два. Купите хорошую камеру - к ней тотчас потребуются первоклассные объективы. Купите набор объективов - вам непременно захочется пополнить его усовершенствованными телевиками и широкоугольниками. Хорошая аппаратура, естественно, требует крепких футляров, чтобы защитить ее от всяких передряг. Короче говоря, стоит чуть-чуть ослабить поводья, и оператор разорит вас, а сам утонет в своем снаряжении подобно Белому рыцарю из Зазеркалья*. (* Персонаж сказки Льюиса Кэрролла "Сквозь зеркало и что там увидела Алиса")

Дуглас сумел устоять против таких соблазнов, как сигнал-генератор, моторчик с постоянной скоростью вращения и телеобъектив с переменным фокусным расстоянием 85-250 миллиметров. Он ограничился весьма скромным набором, точный вес которого мы узнали на своей спине, перенося аппаратуру с места на место во время экспедиции.

Когда планируешь экспедицию на воздушном шаре, соприкасаешься с людьми различных профессий. Я постоянно слышал рассказы про воздухоплавателей и сам встречался с людьми, побывавшими в небе. Сэр Джулиан Хаксли поведал мне про увлекательный перелет, когда он и еще один зоолог внезапно свалились из облаков чуть не на голову погруженным в мирские мысли прихожанам, стукнулись о землю у них перед носом и тут же снова вознеслись к небесам. Второй зоолог, сэр Элистер Харди, мой бывший учитель, подтвердил эту историю и вспомнил другие случаи. Знакомый английским телезрителям путешественник Арман Дени в свое время гоже летал на аэростатах. Воздухоплавателем был и доктор Арпад Эскрейс, ныне сотрудник компании "Бритиш оксиджин", а в прошлом - известный польский аэронавт-любитель. До первой мировой войны он участвовал в состязаниях на дальность полета. Однажды, вылетев из Брюсселя, Эскрейс несколько суток шел на большой высоте, потом наконец спустился, чтобы сориентироваться, и понял, что очутился в Румынии. Его это вполне устраивало, он снова набрал высоту, а еще через сутки опять снизился. На этот раз ему открылось неутешительное зрелище - кругом была вода. Эскрейс подумал, что это Черное море, и, так как воде не было конца, окончательно утвердился в этой догадке. Чтобы дотянуть до берега возле Одессы, ему пришлось выбросить за борт все, кроме своего спутника. Короли и князья слали им свои поздравления; через три недели они вернулись в Варшаву.

Но самое поразительнее в этой удивительной истории то, что не их шар выиграл соревнование. Один сорвиголова "поймал" шторм и пролетел над Восточной Европой со скоростью 160 километров в час. Когда кончился балласт, он приземлился в Сибири, куда восточнее Одессы...

Последние недели перед выездом нам было некогда вздохнуть. Всякая проблема насчитывает две фазы. Первая фаза сопряжена с главными заботами. Надо погрузить на судно водородные баллоны. Заказать оболочку для аэростата. Раздобыть грузовик. Найти кинопленку. Потом следуют трудности производные. Где хранить наши баллоны? Кто их туда доставит? А вдруг их украдут, или откроют вентили, или потеряют защитные колпаки? Прибудет ли наш грузовик с платформой-прицепом, выкрашенный в те же цвета, что аэростат, в Дар-эс-Салам к 31 декабря, и улажен ли вопрос со страховкой? Нужны ли специальные документы для провоза кинопленки, возьмут ли власти Занзибара полную пошлину за неэкспонированный материал, не испортится ли пленка от жары, сколько пленки понадобится нам на Занзибаре и сколько в Дар-эс-Саламе? Переписка становится все более лихорадочной, напоминания учащаются.

Во что бы то ни стало мы должны были выехать из Англии до рождества. По плану вылет с Занзибара был назначен на 1 января. Необходимость торопиться и точно выдерживать сроки диктовалась тем, что нам еще надо было сделать кучу дел до начала периода дождей, то есть до 15 марта. Конечно, мы произвольно выбрали дату, сезоны не подчиняются календарю, но приблизительно в это время здесь разверзаются хляби небесные и дороги превращаются в полоски жидкой грязи. Уже в беспокойные дни декабря сводки погоды, поступавшие из Найроби, огорчали нас: так называемый короткий октябрьский сезон дождей чрезвычайно затянулся, и количество осадков превысило все цифры последних десятилетий. Так что, если между двумя сезонами дождей и вклинится сухой, он, несомненно, будет очень непродолжительным. Надо предельно использовать его. Значит, к рождеству мы должны быть на Занзибаре. Непременно должны.

Рейсовый самолет компании "Бритиш юнайтед эйруейз" распутал лабиринт дорожек лондонского аэропорта, выбрался на взлетную полосу и взял курс на место первой посадки - Мальту. Я решил вздремнуть и устроился поудобнее, положив ноги на какие-то приборы, а голову на мягкий брезентовый мешок с ярлыком "Личный багаж, № 5". На обратной стороне ярлыка можно было прочесть, что багаж № 5 весит 204 килограмма. Тяжеловато, но ведь там лежал целый воздушный шар.

Две горсти песку на сервере Скиталец Рис. 1. Схема устройства воздушного шара

ЗАНЗИБАРСКАЯ НЕДЕЛЯ

Занзибар - чудесный остров. Я почувствовал это уже тогда, когда самолет местной линии, вылетев из Найроби, прошел на небольшой высоте над его коралловыми рифами, пальмовыми рощами и узкими извилистыми улочками. Еще сильнее я это ощутил, когда вместе с Дугласом и Джеффри Беллом, "нашим человеком" на Занзибаре, ехал на такси из аэропорта до гостиницы Салима Барвани. Эта гостиница стала нашей базой, отсюда мы на отличных велосипедах выезжали каждый день, чтобы заниматься делами, а заодно упрочить свою симпатию к Занзибару. Через неделю после моего прибытия и через два дня после того, как из Танганьики прилетел Ален Рут, чтобы присоединиться к экспедиции, мы сидели в клубе Таябали Керимджи и, более чем когда-либо восхищенные достопримечательностями острова, чокались, провожая 1961 год. За нашим столиком сидели две девушки в сари современного покроя, сочетающем лучшие качества моды Запада и Востока. Обе были удивительно хороши собой: большие лучистые глаза, кожа цвета горячего влажного песка, движения естественны и грациозны, как у колеблемой ветром травы. Мы пили вино большими глотками; 1962 год обещал быть великолепным.

В эту новогоднюю ночь нам впервые за много месяцев выдалась возможность по-настоящему отдохнуть. Последние дни старого года, как назло, изобиловали неприятностями. Одну часть аэростата по ошибке заслали в Солсбери. Еще одна часть надолго застряла в Момбасе. Полетели телеграммы в оба конца. Таможенные власти обложились инструкциями и предались обычному крючкотворству, прекратить которое было бы очень просто - стоило только подписать несколько чеков. Например, с нас потребовали огромную пошлину за ввоз неэкспонированной пленки.

Мы объяснили, что большая часть пленки по-прежнему будет неэкспонированной, когда экспедиция двинется дальше. Нас попросили прикинуть, сколько мы заснимем. Мы ответили, что это будет зависеть от скорости ветра при вылете: ведь и в воздухе на нас, наверно, тоже будет распространяться юрисдикция Занзибара. Совершенно верно, сказали нам, Занзибар установил трехмильную зону как в море, так и в воздухе. Пришлось примерно подсчитать, сколько кино и фотопленки, черно-белой и цветной, мы израсходуем за то время, что проведем на Занзибаре, над Занзибаром и около Занзибара в пределах трех миль по горизонтали и без определенного предела по вертикали. Получился весьма внушительный документ, и, как только мы его представили, власти сразу успокоились и пропустили все без пошлины, а начальник таможенного управления предложил нам партию детских воздушных шаров, чтобы мы с их помощью могли определять направление ветра.

Сидя в клубе Керимджи, мы держали в руках высокие стаканы и разговаривали с прелестными газелеподобными существами, а пальмы, склонившись над нами, словно пытались скрыть, что облака плывут совсем не туда, куда надо. Согласно нашим справочникам, весь январь должны были дуть северо-восточные ветры. В это время года из Аравии выходят в плавание дау, а они исстари использовали пассат. Но как ни старались шуршащие пальмы скрыть истину, слишком очевидно было, что облака идут с северо-запада. Если мы вылетим в такой ветер, у нас будет богатый выбор посадочных площадок - весь Индийский океан. При удаче можно попасть на Мадагаскар, но в воздухоплавании и без того так много зависит от удачи, что лучше не испытывать судьбу, рассчитывая на встречу с изолированным островом. Чтобы мы могли вылететь, ветер должен перемениться и подуть в сторону Африки. Африканский континент довольно велик, и промахнуться по нему просто немыслимо. Стреляя в стену, даже самый плохой стрелок не промажет.

Нам снова и снова объясняли, что в этом году вообще выдалась необычная погода. Дескать, в декабре не бывает таких дождей. Мы услышали это снова, когда сильнейший ливень мигом превратил в озеро зеленую лужайку неподалеку от гостиницы, избранную нами для стартовой площадки. О необычной погоде твердили нам и тогда, когда пробные шары с водородом стремительно удалялись на юго-юго-восток, чтобы утонуть в нескольких градусах к югу от Занзибара в волнах могучего Индийского океана.

Вообще неблагоприятная погода как-то потеснила другие важные проблемы, но, если не считать ее, большинство этих проблем благополучно разрешилось. Шестьдесят водородных баллонов поступили в целости и сохранности, давление газа в них не упало. Авиационное начальство не возражало против нашего полета, и каждый пилот, прибывавший на Занзибар, делился с нами своими синоптическими прогнозами. Полиция в лице старшего инспектора Сулеймана обещала выделить восемьдесят человек, чтобы сдерживать напор толпы на стартовой площадке. Командование воинской части, недавно размещенной на острове, обещало отрядить нам в помощь взвод солдат. Исполняющий обязанности резидента не только одобрил наш план, но и пригласил нашу тройку на коктейль в свой особняк с колоннами. Глава правительства через свою канцелярию, размещенную в самом замечательном здании Занзибара - Доме чудес (Беит-аль-Аджаиб), единственном в городе имеющем лифт, дал разрешение на полет.

Весь город нас благословил, и все нам помогали. Путешествия на воздушном шаре, особенно в Восточной Африке, ныне редки. С Занзибара никогда еще не вылетали аэростаты, но люди с хорошей памятью уверяли, что во время первой мировой войны на остров заходил крейсер, оснащенный привязным аэростатом. Занзибарское радио регулярно сообщало о наших планах, и уже к концу первого дня нас узнавали в лицо. Остров знал, что ему навязали воздушный шар, и с улыбкой встретил этот удар судьбы.

Да и где нам стартовать, если не на Занзибаре? Сто лет назад (а ведь мы праздновали столетний юбилей) именно здесь начинали свой путь все, кто направлялся в восточные области Африки. Остров служил базой для таких людей, как Бартон, Спик, Грант, Стенли и Ливингстон. Они прибывали сюда, обогнув мыс Доброй Надежды, и закупали припасы для своих экспедиций. Здесь же они нанимали носильщиков, и в местном музее можно увидеть соответствующие документы. Жалованье одного человека составляло пять шиллингов; мало кто из нанятых вернулся обратно. Дом, где останавливался Ливингстон перед своим последним путешествием, сохранился: он стоит у моря, к северу от так называемого Акульего рынка. Из комнаты Стенли в другом конце города открывается великолепный вид на залив. Мы там даже пообедали, когда вели переговоры о прокате лодки с нынешним владельцем дома Эриком Стивенсом. Моторная лодка понадобилась нам на тот случай, если шар сядет на море и придется спасать экипаж.

Встреча Нового, 1962 года в клубе Керимджи происходила как обычно. "Газели" встали вместе с нами, пригубили фруктовый сок, поморгали и улыбнулись. 1962 год начался превосходно. Превосходное настроение не покидало нас и когда мы четыре часа спустя, оставив в клубе прочих членов нашей компании, с песнями и смехом побрели по хитрому переплетению тесных улочек Занзибара. Было вдоволь луж и душно, как в оранжерее. И были тупики, но только на первый взгляд, потому что нашим глазам вдруг открывались заключенные в чудные рамки виды на пляж и буруны, которые беззвучно рассыпались в лунном свете на краю моря. И конечно, на каждом шагу из земли торчали корни. По-прежнему в небе скользили рваные облака, скользили не туда, куда надо, угрожая сорвать нашу экспедицию еще до того, как она началась.

На следующий день меня разбудили хлопающая форточка и развевающаяся занавеска. В комнате бушевал шторм, и не только в комнате, но и над всем островом. На Маврикий налетел циклон, его действие простерлось до самого Занзибара. Нам не замедлили сообщить, что шторм в это время года - явление совершенно необычное. При таком ветре нечего было и думать о вылете, зато он привел в наши ряды Шарля Пова, который стал четвертым членом экспедиции. Шарль был родом из Кейптауна и говорил с ярко выраженным южноафриканским акцентом. Он совершал путешествие по Африке на попутных машинах. Ему захотелось поплавать около коралловых рифов ("Боже, что за краски - фантастика!"), но шторм помешал, и Шарль принялся помогать нам ("Только сумасшедший может считать эти паршивые веревки достаточно толстыми"), вместо того чтобы слоняться без дела по городу ("А вообще-то город шикарный, это точно"). Он всюду носил с собой лемура, который лазил по хозяину, а устав, забирался к нему в карман и засыпал. Проголодавшись, этот лемур мог съесть бесконечное количество кузнечиков. Трапеза прекращалась лишь после того, как все ресурсы Шарля оказывались исчерпанными.

Хотя ветер не позволил нам взлететь в первый день января, как это предусматривал график, разработанный в Лондоне, мы не сидели сложа руки. Когда вам предстоит поспешный старт (а это неизбежно в воздухоплавании, ибо с той секунды, когда аэронавт оторвался от земли, путь назад отрезан), приходится все дела заканчивать до вылета, ничего не откладывая на потом. Надо было организовать перевозку остающегося снаряжения на материк. Надо было поблагодарить всех, кого следовало. Надо было свертывать работы, а ведь у нас оставалась еще куча незавершенных дел. Сюда относилась заготовка песка на пляже, приведение в порядок аэростата (я обнаружил, что не хватает веревок, соединяющих гондолу с кольцом), разговор с диспетчером аэропорта, уточнение договоренности с полицией и воинской частью и подбор новой стартовой площадки. Вопрос о площадке решился успешно, хотя тактически мы действовали не совсем безупречно.

Местное радио сообщило, что шар вылетит со спортивной площадки школы имени короля Георга VI. Радиорепортеры проведали о нашем замысле прежде, чем мы успели переговорить с директором школы. Понятно, он возмутился, и его недовольство еще больше возросло, когда старший инспектор, который приехал вместе со мной, чтобы помочь мне, предположил, что соберется не меньше пяти тысяч человек. Наш разговор принял скучный оборот. Тогда я добавил, что на площадку привезут десять тонн баллонов со взрывчатой начинкой, что мы не можем точно указать не только час, но даже и день старта после наполнения оболочки, что необходимо присутствие пожарной команды и, наконец, что аэростат может оказаться сильнее нас, вырваться и натворить бед. Подобно человеку, готовому сразиться один на один, но предпочитающему отступить, когда на него навалятся пятеро, директор сдался, услышав, сколько неприятностей ему грозит, и мы со старшим инспектором крепко пожали его мужественную руку.

У занзибарцев есть один минус - гостеприимство. На нас со всех сторон сыпались приглашения. Мы даже были вынуждены произносить речи.

- Господи,- сказал Шарль,- что это еще за благородные замашки? Но меня им не вывести из себя.

А сколько шуточек на тему воздухоплавания мы наслушались! Может быть, с нашей стороны было некрасиво глумиться над ними, но многие говорили буквально одно и то же. И это бы еще ничего, если бы каждый остряк не считал себя оригинальным и не хохотал до упаду от собственного остроумия. Через некоторое время мы начали классифицировать эти остроты. Самая популярная из них не заслуживает того, чтобы ее здесь приводить. Острота номер два дословно звучала так: "Если вы наполняете шар горячим воздухом, его у нас здесь сколько угодно". Сказав это, жалкий остряк начинал биться в конвульсиях. Мы смотрели на эти корчи с холодным отвращением, с каким пуританин из Массачусетса созерцает пьяного забулдыгу на улице. Следующее место занимала не менее дурацкая шуточка: "Кто из вас первым вылетит за борт?" Опять корчи в пыли, и опять пуританское высокомерие и презрение с нашей стороны. Еще острили по поводу проколов и отправления естественной надобности в полете, но эти и многие другие остроты не были удостоены даже места в классификации.

Потом мы вдруг сообразили, что наше умение невозмутимо выслушивать глупости и делать каменное лицо еще комичнее, чем сами остроты в глазах этих презренных лиц. И когда острякам наконец удавалось совладать со своими грудными клетками, наступала наша очередь корчиться, держаться за бока, ловить ртом воздух, гримасничать и все такое прочее, но, конечно, на более высоком уровне.

Наряду с теми, кто наводил на нас тоску своими остротами, точнее, дословным повторением чужих острот, за что их в общем-то нельзя было упрекать, были еще другие, изводившие нас откровенно глупыми вопросами. Наверно, мы зря подсмеивались над их пороками, но уж очень часто нам задавали такие вопросы, что хоть караул кричи. Одно дело - оправданное неведение, другое - откровенный идиотизм. Многие вопросы заслуживали уважительного ответа, сколько бы раз мы их ни слышали, например: из чего сделана оболочка, какой газ мы применяем, каковы размеры аэростата, как фамилия мастера, как крепятся веревки к гондоле и к сетке, как сажают воздушный шар.

Но я бы строго наказывал за вопросы, в которых участвует не разум, а только страсть почесать язык. Например: "А как же вы возвращаетесь к месту старта?" И в том же духе: "Как вы правите шаром?" Люди, спрашивающие, чем мы наполняем оболочку - кислородом, азотом или каким-нибудь сжатым газом, не заслуживали, на наш взгляд, учтивого отношения. Ведь окружающий нас воздух почти на сто процентов состоит из смеси кислорода и азота, и всякий сжатый газ весит больше несжатого, поэтому мы в свою очередь спрашивали этих людей, задумывались ли они над тем, как такой шар оторвется от земли. Спору нет, мы порой реагировали довольно резко, но нам казалось, что мы вправе задать такой контрвопрос; мало того, иногда мы еще спрашивали, известно ли им, почему деревянная чурка не тонет. Невежливый вопрос, что и говорить, но мы утешались тем, что далеко не все могли на него ответить.

Второго января ветер стих. Маврикский циклон выдохся. Но главное, ветер теперь дул с севера, а не с северо-запада, и можно было рассчитывать, что он на этом не остановится, станет северо-восточным. Мы решили больше не откладывать и на следующий день начать наполнение оболочки. Я займусь шаром. Дуглас сделает с земли фотоснимки, потом заберется ко мне в гондолу. Ален отвечает за обещанную нам моторную лодку - он пойдет на ней через пролив, снимая аэростат кинокамерой, пока не убедится, что мы благополучно достигли материка. В Дар-эс-Саламе он высадится на берег. Шарль, который последние два дня сплетал веревки и выполнял для нас кучу других поручений, заслужил место в гондоле. В формуляре, который мы, согласно заведенному порядку, заполнили перед вылетом с острова, он значился рулевым. Джеффри Белл, наш "главный человек" на Занзибаре, будет снимать старт на кинопленку. Другой наш помощник, Роджер Бейли, организует наземную службу, пока мы будем заняты шаром, а потом уберет все. (В этом вопросе директор был непреклонен.) Тот же Роджер рассчитается по неоплаченным счетам и пришлет нам отчет.

Вечером последнего дня мы снова склонились над картой. В каком месте мы приземлимся там за проливом? Если ветер и дальше будет смещаться с такой же скоростью, мы прилетим в Кению. Если он не изменится, шар может пройти по касательной вдоль материка в нескольких километрах восточнее Дар-эс-Салама. Наконец, мы можем сесть где-нибудь между Дар-эс-Саламом и Багамойо при условии, что ветер не отнесет нас в Индийский океан и что он подует так, как ему положено дуть в январе. Такой случай нас больше всего устраивал. И в расчете на этот случай мы разработали наши планы. Жена Алена, Джоун, находилась в Дар-эс-Саламе вместе с его лендровером. Там же работал товарищ Дугласа по военной службе Дон Хатчинс, и он вызвался встретить нас с нашим оранжево-серебристым грузовиком. Словно это было делом решенным, мы известили обоих по телефону, что собираемся сесть возможно ближе к дороге, связывающей Багамойо со столицей. На всех наших картах эта дорога была обозначена жирной красной чертой. Значит, надо только повнимательнее смотреть и, увидев шоссе, тотчас садиться. Если не Джоун, так Дон непременно нас заметит. Мы на это твердо рассчитывали.

Поздно вечером нам позвонили с аэродрома и сообщили последние данные о ветре - высота, направление, скорость.

  • 150 м 020 градусов 12 узлов
  • 300 м 020 градусов 15 узлов
  • 450-600 м 020 градусов 20 узлов
  • 750 м 010 градусов 25 узлов
  • 900 м 010 градусов 25 узлов
  • 1100-1200 м 360 градусов 25 узлов

Все сулило успех. Мы закончили сборы и около двух часов ночи легли спать. Багаж делился на три партии: одна адресовалась в Найроби, другая в Арушу, третью надлежало отправить после завершения перелета. Эти вещи заняли весь холл в доме Салима Барвани, самого доброго и снисходительного человека на свете. Завершив сооружение трех груд и еще раз попросив прощения у хозяина, мы за неимением других дел отправились спать.

Забраться под противомоскитный полог и свернуться калачиком на кровати было несложно. Куда труднее оказалось закрыть глаза и уснуть. Я еще ни разу не командовал аэростатом. Этот аэростат еще ни разу не поднимался в воздух. Еще никто не вылетал на аэростате с Занзибара. Никто из тех, кто завтра будет нам помогать, не имел дела с аэростатами. Даже если мы пойдем в нужном направлении, между островом и материком - 55 километров открытого моря. По расчетам полиции, пять тысяч человек будут наблюдать наш вылет. В Африке нас будут ждать двое. Каким будет ландшафт в месте приземления? Говорят, там есть плантации сизаля, а у этого растения листья острые как бритва. Если не сизаль, то заросли. Африканские заросли - это не то, что аккуратные поля Голландии. Сможет ли наш шар взлететь? Достаточно ли в баллонах водорода? А что, если ветер заметно усилится, раньше чем мы успеем наполнить оболочку? Или раньше, чем мы достигнем материка? Неужели экспедиция кончится постыдным провалом и ее участники тайком будут ловить самолет, чтобы укрыться где-нибудь, где их не знают?

Завтра многое решится. Впрочем, завтрашний день уже настал. Надо поспать, непременно поспать. Хоть немного. Остались считанные часы. Куда идет эта туча? Кажется, в нужном направлении. Что-то уж очень светло. Неужели рассвет? Я должен уснуть. Должен...

Две горсти песку на сервере Скиталец Рис. 2. Район работы экспедиции
1. Старт. 2. Финиш. 3. Национальный парк Серенгети

ВОЗВРАТА НЕТ

Едва я уразумел, что начался новый день и впереди уйма дел, сон пропал. Моросил мелкий дождик, и я позвонил в диспетчерскую аэропорта, чтобы справиться о ветре. Сводку нельзя было назвать идеальной, но стартовать вполне можно. Салим позаботился о том, чтобы завтрак был подан пораньше. Мы сели за стол и с карандашами в руках принялись вспоминать и записывать, что каждый из нас четверых должен делать. "Флаги",- сказал кто-то. Их уже должны были доставить... Как насчет пива для солдат? Не забыть послать предстартовую телеграмму в "Дейли телеграф"... И известить напоследок Дар-эс-Салам.

Грузовик доставил нас и аэростат на стартовую площадку. Все еще моросило; мы решили сами проверить ветер, и я уставился в буссоль на маленький воздушный шар-пилот. Он рывками набирал высоту, твердо выдерживая курс 180. Если удача и погода будут на нашей стороне, через несколько часов ветер может сместиться и будет уже не 180, а 200 или около того. Обычно по мере нагревания материка ветер в полдень или несколько позже смещается. Рискнем, другого выхода нет.

Солдаты помогли нам перенести оболочку. Они же помогли разложить вокруг нее сеть, после чего я укрепил клапан, водородный шланг и прочие детали. На все это ушло часа полтора, затем мы пустили водород из баллонов, а дождик все моросил. Учитель Кен Паску вызвался быть заправщиком, то есть подключать к трубопроводу очередные баллоны по мере опорожнения предыдущих. Водород огнеопасен, но на открытом воздухе взрыв случается редко. В Кардингтоне нам рассказали, что при воспламенении водорода из баллона бьет огненный фонтан высотой около десяти метров. С присущей экспертам небрежностью в голосе рассказчик объяснил, что язык пламени всегда направлен в ту сторону, куда смотрит отверстие вентиля. Чтобы перекрыть газ, достаточно подойти к баллону с другой стороны и ключом завернуть вентиль. Задача облегчается тем, добавил он, что пламя начинается в нескольких десятках сантиметров от баллона. У самого вентиля скорость струи чересчур велика, водород не успевает смешиваться с кислородом, и реакция горения не идет. Я пересказал основные положения Кену Паску, правда без той убедительности, которая отличала речь эксперта.

Водород с ревом вырывался из баллонов, где он был сжат до трехсот атмосфер, и устремлялся по тридцатиметровому трубопроводу в оболочку. Здесь я, солдаты и другие лица, мобилизованные нами тут же на месте, следили за тем, чтобы шар рос равномерно. Когда идет наполнение и подготовка к старту, лишних рук не бывает. Любопытство приводит на стартовую площадку людей всегда кстати, потому что для каждого тотчас находится неотложное дело: держать какую-нибудь веревку или что-нибудь тянуть.

Как и всякая простая на первый взгляд задача, например оклейка комнаты обоями или скрепление кирпичей раствором, наполнение шара требует предельной тщательности, иначе вся работа может пойти насмарку. Стоит допустить ошибку, и от нее уже не избавишься, она останется, а то и вызовет своего рода цепную реакцию. Если шар с самого начала не симметричен, его не исправишь. Сеть должна лежать так, чтобы нагрузка равномерно распределялась по всей окружности. Оболочка должна натягиваться пропорционально. Словом, как и в кирпичной кладке, ничего сверхсложного тут нет, однако нужно быть чрезвычайно внимательным.

К половине двенадцатого оболочка была наполнена на три четверти. По-прежнему дул северный ветер; что ж, и то хорошо, ведь он мог сместиться к западу. Полиция успешно сдерживала натиск толпы, окружившей замечательную травяную спортплощадку школы имени короля Георга VI. По расчетам Сулеймана, собралось не менее четырех тысяч человек. Кто-то даже сказал, что еще ни одно событие на Занзибаре - если не считать крупные религиозные и политические собрания - не привлекало столько народу. А люди все прибывали. Дождь почти прекратился, сразу стало легче управляться с веревками.

Дождливая погода вообще наводит тоску, но я-то приветствовал прояснение совсем по другой причине. В учебниках есть раздел об усадке и растяжении сети. С присущим ему лаконизмом Гриффит Брюэр пишет: "При наполнении оболочки в дождь сеть, естественно, садится. Потом, высыхая, она приобретает первоначальный размер, растягивается и скользит короткими рывками вниз по оболочке. Когда впервые испытываешь эти рывки, кажется, что гондола падает, и переживаешь естественное чувство тревоги, поэтому лучше быть готовым к этому неприятному явлению". Я полностью соглашался с Брюэром, только сомневался, способен ли я "быть готовым" в той мере, в какой это нужно. Предстоящий вылет сулил нам достаточно переживаний, не хватало еще, чтобы гондола дергала нам нервы легкими рывками вниз.

В половине первого я крикнул Кену, чтобы он перекрыл газ; шар получил всю положенную порцию. Его объем составлял теперь около 750 кубометров. Он казался очень большим и - во всяком случае мне - красивым. Оранжевый цвет преобладал, но от аппендикса лепестками расходилось двенадцать серебристых полос, которые вливались в широкую ленту, опоясывающую шар чуть ниже середины. Узор был продиктован количеством оранжевой и серебристой ткани, которое мастер смог раздобыть; так или иначе, получилось здорово.

Подошел директор школы, спросил, когда мы вылетаем. Я ответил, что осталось совсем немного ждать, но тут появился Ален и сообщил, что владелец моторной лодки (не Эрик Стивене, а другой) подвел нас, испугался, как бы сильные волны не погубили его лодку. Ален тут же отправился дальше, искать другую лодку, но надежд на успех было мало, мы еще раньше прочесали весь город. Похоже, что придется лететь без сопровождения. Правда, мы располагали тремя спасательными жилетами, подаренными нам в Лондоне, но к числу обитателей моря принадлежат акулы, поэтому мы предпочли бы видеть внизу лодку. Что поделаешь...

Солдаты притащили гондолу, двенадцать человек взялись каждый за свою концевую веревку, и я приступил к заключительной процедуре - подвеске корзины, в которой нам предстояло лететь. Сперва к двенадцати веревкам в нижней части сети привязывают деревянное строповое кольцо, затем к этому кольцу крепят четыре веревки, пропущенные сквозь скобы на гондоле. Когда все это сделано, аэростат удерживают на земле примерно шестьдесят мешков с песком. Ваши помощники принимаются убирать мешки один за другим, замещая их вес своим собственным. Это очень просто: ведь шар поднимает только троих, поэтому двенадцать человек легко его удерживают. Правда, известны случаи, когда помощники паниковали. Стоит одному выпустить свою веревку, как остальные одиннадцать начинают беспокоиться за свое благополучие. Смотришь, уже только десять держат веревки, а там недалеко и до девяти. Не успеет командир сообразить, что происходит, как все побросали свои стропы, остался один человек. Если он вовремя выпустит веревку, дело ограничится потерей шара. Если же он растеряется и не отпустит, можно заказывать гроб.

Итак, я стоял среди толпы на Занзибаре и распоряжался, кому что делать. Толпа собралась огромная. Директор продолжал допытываться, когда я стартую. Маленькие шары-пилоты по-прежнему летели прямо на юг. Небо почти совсем прояснилось, пока все шло хорошо. Однако у меня было тревожно на душе. "Подвесьте три мешка с песком за нижнюю клетку сети. Вот так. Ничего, что шар качается. Пусть качается. Теперь оставим по два мешка. Каждый берет по мешку и кладет на землю. А теперь медленно спускайте по веревке остальные два мешка. Спускайте к середине, поближе к кольцу".

Затем по всем правилам искусства подняли кольцо. К нему была прочно присоединена четырьмя веревками гондола. Солдаты точно выполняли все команды. Шар закачался сильнее, но это было вполне естественно: ведь он, когда сняли балластные мешки с кольца, стал выше. Пора снимать и остальные. Я влез в гондолу. "Теперь поднимайте мешки по одному, а я буду отцеплять их. Сперва вот этот. Кладите его на землю, так. Теперь этот. Сами держите гондолу. Теперь этот мешок. И этот".

Вдруг я с ужасом увидел, что один из солдат рассматривает конец оборванной стропы. Стропа только что лопнула. В это время шар опять качнулся, и я сам услышал, как лопнула еще одна веревка. С той же стороны, что первая. Теперь гондола висела на двух стропах. В любую секунду они могут оборваться. И шар улетит. Возможно, унося с собой одного или двух человек, которые не догадаются вовремя отпустить кольцо. Возможно...

Знаю, мне бы следовало точно помнить, что происходило, но я не помню. У меня вдруг помутилось в голове, я сильно кричал, безуспешно дергал за что-то, опять кричал, наконец очутился на земле, а душа была объята отчаянием. Но шар-то мы спасли, мешки с песком снова окружали все кольцо. В полной растерянности я смотрел на аэростат, потом пересчитал мешки - не мало? Кольцо поскрипывало, но полтонны песка сдерживали его порывы.

- У вас что-нибудь не ладится? - осведомилась невесть откуда вынырнувшая дама в кружевных перчатках.

Я подошел к солдатам, обступившим отделенную от кольца гондолу, и стал разглядывать оборванные стропы. Хлопчатобумажная веревка, которую мы купили здесь, на Занзибаре, и сами сплетали два дня назад, была словно перерезана бритвой.

- Так рвутся старые веревки,- сказал кто-то.- Новая веревка никогда так не порвется, ни от какого груза. Ей, наверно, сто лет.

Подошли Ален, Дуглас и Шарль, и мы обсудили случившееся. Наверное, у нашей четверки был довольно унылый вид, и хотя каким-то чудом все обошлось, в этот день ни о каком старте не могло быть и речи. Нужно добывать и сплетать новые, крепкие веревки. Нужно заново все проверить. Если за ночь ветер не усилится и не заставит нас выпустить газ из оболочки, можно будет стартовать завтра в это время. Конечно, за ночь какая-то часть водорода улетучится, и утром придется восполнить утечку, при условии что в баллонах осталось достаточно газа. И уж во всяком случае того, что осталось, не хватит для новой заправки, если ветер принудит нас опорожнить шар.

Женщина в кружевных перчатках подступила к нам с очередным вопросом на устах, и мы поспешили разойтись. Подойдя к Сулейману, я попросил его объявить в мегафоны, что вылет, к сожалению, переносится на следующий день. После этого я поймал того человека, который с таким знанием дела говорил о веревках, и получил у него исчерпывающую консультацию. Тем временем толпа рассеялась, остались только шестьдесят красных баллонов, шланг, мы да огромный оранжево-серебристый шар, который, тихонько поскрипывая, медленно качался на ветру.

Через двенадцать часов я устроился на ночлег под этим самым шаром. Позади был долгий день, большую часть которого мы провели у Расмуссенов. Так звали нашего специалиста по веревкам, и, поскольку его дом стоял ближе других домов к стартовой площадке, мы устроили здесь своего рода штаб. Нам предложили ленч но мы не хотели есть. Тогда один из братьев Расмуссенов повез нас в город искать новые и более прочные хлопчатобумажные веревки.

- Пощупайте ее,- несколько раз повторил он, когда мы наконец нашли веревку.- Пощупайте. Настоящий индийский хлопок. Хорошая, новая. Вы только посмотрите на пряди, пощупайте их.

Драгоценную веревку отвезли для проверки на электростанцию, где работал другой из братьев. Прочность на разрыв оказалась чуть больше тонны и намного больше того, что нам требовалось. После этого мы принялись сплетать. Но если манильская веревка хорошо сплетается и сизалевая тоже (правда, рукам достается), то с тугой хлопчатобумажной веревкой очень трудно справиться. Чуть зазеваешься - пойдут комки и петли, а от них прочность резко уменьшается. Так как меня заверили, что нет ничего лучше индийского хлопка, мы мучились с ним до позднего вечера и почти не сдвинулись с места. К полуночи из шестнадцати концов (требовалось восемь новых веревок) было готово только пять. Мы решили отложить работу на завтра и попробовать достать манильскую веревку. Расмуссен предложил пойти в порт и обратиться в фирму "Африкен уофидж". Там мы найдем и веревку, и людей, умеющих ее сплетать.

Возле аэростата сидело несколько полицейских, которых Сулейман поставил караулить необычный предмет. После захода солнца газ заметно остыл, и дряблая оболочка хлопала на ветру, правда не слишком сильно. Шестьдесят мешков с песком надежно удерживали аэростат, все было в порядке. Погода оставляла желать лучшего, ночью над материком полыхали молнии, но ветер не усилился, а это было важнее всего. Мы еще раз осмотрели лопнувшие стропы. Да, еще чуть-чуть, и все было бы потеряно... Местные газеты сообщили читателям, что старт пришлось отложить "из-за неисправности снастей". Затем они весьма тактично опубликовали новую версию - дескать, когда наполняли оболочку, мистер Смит обнаружил дефект, который необходимо было устранить. Мы разглядывали обтрепанные концы негодных веревок - эти "дефекты" и "неисправности" - и дивились своему везению.

Дуглас, Ален и Шарль вернулись в пансионат Барвани, а я остался у аэростата. Ночь выдалась отнюдь не спокойная. Я принес с собой спальный мешок, но среди ночи заморосил дождь. И хотя капельки шелестели совсем тихо, дождик действовал мне на нервы, потому что спальный мешок был коротковат. Я перебрался под самый шар и, глядя на зарницы и слушая, как хлопает на ветру оболочка, соображал, что ожидает наполовину закутанного человека, если над ним вспыхнут 750 кубометров водорода. Полиция ревностно несла службу, караул сменялся чуть не каждые пять минут. Что до солдат, то у них явно проходили ночные маневры - взвод за взводом, сопя и отдуваясь, топал через площадку то в одну, то в другую сторону. С великим облегчением встретил я рассвет. Перестал прикидываться, будто сплю, и вскочил на ноги с отнюдь не обычной для столь раннего часа живостью.

В раннем подъеме есть свой недостаток - приходится долго ждать, пока оживут все остальные; об этом знает тот, кого поезд доставлял в город между двумя часами ночи и шестью утра. Расмуссены предупредили нас, что раньше семи не встают, и точно в семь я пришел их будить. Скоро я уже обжег губы отличным кофе, а потом начал наседать на хозяев, чтобы они везли меня в город за веревками. Разумеется, в порт мы прибыли слишком рано, но, как только начался рабочий день, мы отправились в канатный цех. И вот уже бригада африканцев с поразительным искусством сплетает манильскую пеньку. Их пальцы казались железными по сравнению с моими, на которых после вчерашних трудов совсем не осталось кожи. Впрочем, когда через какие-нибудь полчаса веревки были готовы, я живо схватил их своими израненными руками.

У аэростата меня ждал Ален с новостью, что удалось раздобыть лодку - лоцманский катер. Правда, катер развивал всего восемь узлов, но мы и тому были рады. Учитывая его тихий ход (мы полагали, что аэростат полетит вдвое быстрее), условились, что Ален и начальник порта выйдут за час до нашего старта. Я дам им знать, когда будет пора.

Ветер прочно пристрастился к азимуту 180, поэтому, как и вчера, все говорило за то, что лучше стартовать после полудня. И хотя опять начала собираться эта несносная толпа, а солдаты и другие помощники уже явились, мы только без четверти одиннадцать подключили шланг к патрубку. А до тех пор я сходил к Расмуссенам, перекусил и отдохнул на кушетке. Меня терзала тревога. Дурацкая ситуация, и зачем только я все это затеял? Зачем мне вдруг понадобилось лететь на воздушном шаре, и откуда - с Занзибара?! Где я буду через три часа, через шесть, через девять? Куда нас занесет и что нас ожидает? Может быть, волны Индийского океана? Или дебри тропического леса? Выдержат ли веревки? Хватит ли газа? А если случится какая-нибудь ерунда вроде вчерашней? Мой желудок яростно сражался с половиной кекса, которую я проглотил.

Но такого рода отвращение перед тем, что вас ждет, проходит, как только кончается ожидание. Вернувшись в 10.45 к аэростату, я обнаружил, что предстоит еще куча дел, и мы все принялись за работу. Газа нам хватило с избытком. Шар снова принял гордый округлый вид, и мы - на сей раз без всяких затруднений - привязали кольцо к сети, а снизу к нему подвесили гондолу. Новые веревки даже как будто и не натянулись. Оставалось загрузить гондолу всем необходимым для полета. Мы положили якорь - один, гайдроп - один, веревочную лестницу - одну, бутылку шампанского, немного продуктов, хороший запас воды, съемочную аппаратуру, мои приборы, два ножа, запасные веревки и бечевки, гроздь бананов, лемура и карты района, в который надеялись попасть. Надо всем этим висели старательно притороченная клапанная веревка (для постепенного выпускания газа) и веревка разрывного устройства (для полного выпускания газа). Мы облекли гондолу в резиновый чехол - вдруг придется сесть на море. А сверху укрепили большой флаг Занзибара (ярко-красный), огромный флаг Танганьики (черно-зелено-золотой) и крохотный английский флаг (большего в городе не нашлось).

Три участника перелета заняли места в гондоле, и, поскольку не оставалось сомнений, что мы скоро взлетим, Ален поспешил в порт, к лодке. Первым в гондолу забрался Шарль (74 килограмма), за ним Дуглас (81 килограмм) и наконец я сам (91 килограмм). Почему-то мы двигались словно роботы. Делали все так, как положено. Никто не острил и не произносил лишних слов. Истекшие сутки поглотили всю нашу избыточную энергию, и мы надели спасательные жилеты так же равнодушно, как служащий после работы надевает свое пальто. Даже погрузка балласта прошла без всяких эмоций. Один за другим мы втаскивали в гондолу мешки с песком и клали на дно у своих ног, пока не добились почти полного равновесия. По моим расчетам, подъемная сила должна была нейтрализовать балласт; только сильные руки солдат удерживали нас на земле.

В эту минуту мне бы, конечно, следовало сказать нашим помощникам что-то подходящее к случаю. Крикнуть всем в мегафон Сулеймана что-нибудь торжественное. Вместо этого я продолжал заниматься стартовой процедурой. Двадцать четыре часа мы с нетерпением ждали вылета. Осталось совсем немного, и от этого наше нетерпение только возросло.

- Отпускай! - крикнул я солдатам.

Они послушались. Аэростат чуть накренился, но не взлетел.

- Держите гондолу и заберите этот мешок! Солдаты крепко ухватились за край гондолы; один из них сбросил себе под ноги мешок с песком.

- Отпускай! - крикнул я снова.

На этот раз мы пролетели несколько метров, прежде чем опять коснулись земли.

- Держите гондолу!

Солдаты подбежали к аэростату, я передал ближайшему из них мешок с песком и попросил высыпать половину. Зажав оставшуюся половину под мышкой, я повторил заветное слово.

- Отпускай! - крикнул я излишне громко и потянул строп аппендикса.

Когда аппендикс открыт, шар перестает быть замкнутым сосудом и газ при расширении может свободно выходить.

И тотчас началось чудо, имя которому - полет воздушного шара. Без малейшего толчка или рывка мы вдруг очутились в воздухе. Никто из нас не говорил ни слова, чтобы не испортить эти волшебные секунды, когда аэростат шел вверх и люди внизу становились все меньше. Толпа прорвала оцепление и хлынула на зеленое поле. Какими крохотными они нам казались! Какими далекими! И какими недосягаемыми! Рубикон перейден. Словно по сигналу, мы дружно повернулись и устремили взгляд вперед. Что нам готовят случай и рок?..

В АФРИКУ

Я очень скоро понял, что старт получился не совсем удачным. Правда, я не задел деревья на краю площадки, но в своем старании не зацепиться за них неверно рассчитал, сколько балласта надо оставить на борту. И вместо того чтобы пройти над городом на высоте примерно сто пятьдесят метров, мы продолжали подниматься. Когда шар через пять минут после взлета достиг береговой линии, мы были уже на высоте шестьсот метров. Впрочем, это не играло роли. Главное - старт состоялся, веревки не лопнули и шар оторвался от земли. Все это - свершившиеся факты. А нас еще ожидало одно важное открытие. Некоторое время я откладывал его, но затем медленно поднял угломерный компас, навел его на зеленое поле с пятнышками зрителей и взял азимут. Я подождал, пока стрелка совсем успокоится, и только после этого набрался духу перевести взгляд на цифры. Просто невероятно. Стрелка показывала 020. Тот самый ветер, который нам нужен.

И сразу все кругом стало удивительно красивым. Редкие облачка не мешали нам оценить чудесные синие, коричневые и зеленые оттенки вокруг коралловых островов с торчащими рифами. Оказавшись над проливом, мы сразу же различили на горизонте берег Африки. Правда, он выглядел всего-навсего мглистой полоской, но все-таки душе приятно. Как-то уж очень быстро остался позади город Занзибар с его темными провалами улочек, белыми крышами и незримыми обитателями. Вдоль берега тянулась полоса прибоя; из порта, оставляя длинную борозду на поверхности моря, вышла какая-то точка.

- Это, наверно, Ален. Бедняга! - сказал Шарль.

Да, это был Ален, которого я забыл предупредить за час до вылета. Как только стало очевидно, что мы сейчас стартуем, он покинул площадку, но мы уже проходили над гаванью, когда он прибежал к лодке. Сразу было видно, что шар идет вдвое быстрее катера. Тем не менее сознание, что нас сопровождают, действовало ободряюще.

- Здорово! - воскликнул Шарль.- Считайте меня членом своей экспедиции!

- А что, ведь справились! - сказал Дуглас. Каждый по-своему, они выразили в общем-то одно и то же чувство.

- Все еще 020! - твердил я, не в силах оторваться от компаса.

Снова и снова я опускал его и ждал, пока стрелка успокоится. Не потому, что масло могло затормозить стрелку и я опасался неверных показаний, просто мне это доставляло удовольствие. И компас терпеливо повторял добрую весть - 020, неизменно 020, а мы летели в прямо противоположном направлении. Курс 200, юго-юго-запад - все говорило за то, что мы выйдем на шоссе Дар-эс-Салам - Багамойо.

- Здорово! - произнес Шарль и смолк.

Одновременно Дуглас толкнул вверх козырек своей фуражки (надо сказать, довольно уродливой). И хотя жест Дугласа чисто случайно совпал во времени с восторженным возгласом Шарля, обоими руководило одно и то же чувство. Бесподобная минута! Жизнь не очень-то щедра на такие минуты...

Достигнув 700 метров, шар прекратил набор высоты. После старта мы еще не сбрасывали балласт, и теперь не было причин уменьшать вес. Аэростат не сразу находит "свою" высоту, зато, как найдет, может сохранять ее довольно долго. В облачный день, какой выдался на этот раз, чем выше, тем больше вероятность, что солнце нагреет шар. А это на какое-то время нейтрализует его тенденцию к снижению.

Довольные тем, как все складывалось, и согретые ласковым солнцем, с одиннадцатью мешками песку в запасе, мы смотрели, как исчезает вдали Занзибар, а с другой стороны приближается Африка. Под нами - пролив, кругом - неоглядные дали... Самое подходящее время окрестить аэростат! Купленная в Лондоне секретарем экспедиции Мэри и бережно хранимая с тех пор в гондоле, целая и неприкосновенная, лежала бутылка шампанского. Мы торжественно приготовили ее.

- Черт возьми! - воскликнул Шарль со слезами на глазах.

- Черт возьми! - невольно повторил за ним Дуглас.

В ту же секунду выскочила пробка и пена забрызгала все кругом. Мне не удалось, как того требует обычай, попасть пробкой в отверстие патрубка в четырех-пяти метрах над нами, но это не помешало нам с жадностью наброситься на шипучую пену. Шампанское само рвалось из бутылки, чтобы его поскорее выпили. Мы не стали ломаться.

Между глотками, передавая по кругу бутылку, мы окрестили шар. Первое слово, которое вы слышите и усваиваете в Восточной Африке,- джамбо. Короткое и звучное, оно в переводе с языка суахили означает что-то вроде "здравствуйте" и "как дела?". Еще в Англии мы решили, что это слово, вызывающее представление о чем-то объемистом и круглом, будет превосходным названием для нашего аэростата. Итак, мы совершили процедуру крещения, после чего с восхищением обозрели благодушно парившую над нами большую серебристо-оранжевую сферу.

Затем настала очередь лемура. Часть изверженного расшалившейся бутылкой шампанского попала в карман на брезенте, где помещался наш четвероногий спутник, и зверек промок насквозь. Поскольку лемур ведет ночной образ жизни, а тут светило яркое солнце, и вообще все кругом было совсем не похоже на его любимые деревья с тенистыми кронами, было бы нечестно утверждать, что он воспринял нашу затею с восторгом. Он не хотел шампанского. Он не хотел бананов. Он упрямо свертывался калачиком. Словом, вел себя, как положено безжалостно вырванному из объятий сна ночному животному, моргающим глазам которого предстало сияющее небо и три сияющие физиономии, склоненные над взлохмаченным мокрым комком. Мы засунули лемура обратно в карман и застегнули клапан.

Шарль и я определили нашу позицию на карте. Взяли крюйс-пеленги, нанесли их и в получившийся треугольничек с точкой посередине вписали время. Азимут на исчезнувшую вдали стартовую площадку по-прежнему был равен 020, скорость составляла чуть больше двадцати узлов. Несчастный катер, который даже при идеальной погоде развивал от силы восемь узлов, сейчас и того не делал, мелкие волны его тормозили.

Хотя наша карта была без подложки - огромный бумажный лист, мы легко управлялись с ней. На земле чуть подует ветерок - и такие карты превращаются в непокорный ком бумаги. А в гондоле, несмотря на четырехбалльный ветер, на карте не было ни малейшей морщинки. Еще раз повторяю: кто летит с ветром, не чувствует ветра. Сравнение с яхтой тут не подходит. Сравнение с планером - тоже. Это ни с чем не сравнимо. С какой бы скоростью ни нес вас ветер, ни один волосок не колыхнется. Новичку полное отсутствие какого-либо дуновения кажется непостижимым. Подобно нам он смотрит на простирающийся внизу мир и плывет над ним, никак не замечая ветра, хотя ветер есть - шар со всех сторон окружен воздушным потоком.

Минут через сорок пять мы начали медленно снижаться. Я не имел ничего против того, чтобы идти поближе к воде, и не тормозил падение. Ветер чем выше, тем сильнее. На высоте девятисот метров скорость его вдвое больше, чем на уровне моря, мы вполне могли позволить себе сбавить ход. Если окажется, что ветер внизу чересчур слаб или дует не туда, можно опять набрать высоту. И мы продолжали спускаться. Время от времени я сбрасывал горсть песку, так что спуск замедлялся, но не прекращался совсем. На высоте сто пятьдесят метров шар сам перестал снижаться, и мир предстал перед нами в новой перспективе.

С высоты море казалось плоским и очень далеким. Теперь мы увидели, что оно ярится и шумит. Мне еще никогда не доводилось слышать море. На корабле вы прежде всего слышите плеск волн при ударе о корпус, причем не поймешь, то ли это море шумит, то ли корабль его вспахивает. Пловец тоже не слышит моря - ему захлестывает уши вода, об него ударяются волны. Стоя на берегу, человек прежде всего слышит прибой. Будь то обрушивающиеся на сушу валы или у ваших ног плещется мелкая рябь, все равно подлинный голос моря не доходит до вас сквозь все эти помехи. Вот почему теперь, идя над морем на малой высоте, мы услышали что-то совсем новое для себя.

Это был необычайно грозный звук. Волны вздымались вверх и бросались одна на другую. Волны стремительно скользили по поверхности моря и словно пытались оторваться от него. И рев, несмолкающий рев, гул и рокот... Внизу простирался незнакомый, мир - жестокий, недобрый, буйный.

Как раз в это время нас навестила "Дакота". Диспетчер на Занзибаре запрашивал у всех летчиков в прилегающих зонах сведения о ветре, поэтому не было ничего удивительного в том, что рейсовый самолет Дар-эс-Салам - Занзибар отклонился от курса, чтобы проведать нас. Самолет заложил крутой вираж и обогнул аэростат. Рядом с нашей хрупкой корзиной он выглядел мастодонтом, который мог нечаянно раздавить нас и даже не заметить этого. Мы бодро помахали летчикам рукой и что-то покричали друг другу сквозь гул мотора, совершенно заглушивший голос моря.

В известном смысле мы чувствовали себя стоящими неизмеримо выше тяжелой металлической махины. Как-никак первые аэростаты взлетели на сто двадцать лет раньше, чем аппараты тяжелее воздуха. Первенство принадлежало нам. Конечно, самолет поддается управлению и развивает высокую скорость, но зато у нас был почти двухсотлетний стаж. Так что можно только одобрить правило, по которому моторные самолеты обязаны уступать дорогу планерам, а планеры - аэростатам. Громогласная "Дакота" завершила облет своего предшественника, приветственно качнула крыльями и продолжала свой шумный полет.

Вдруг мы заметили, что шар быстро теряет высоту. Когда машешь руками и упиваешься своим превосходством, легко забываешь о текущих делах. Альтиметр показывал шестьдесят метров, и падение продолжалось. Рокот моря звучал все более неистово.

- Живей, Шарль, две горсти! Песок беззвучно упал в море.

- И еще две!

Шарль снова нагнулся над мешком. Я следил за альтиметром: стрелка замедлила ход, потом почти замерла. Даже в критическую минуту не стоит сбрасывать чересчур много балласта, ибо, спасаясь от морской пучины, вы можете забраться слишком высоко в небесную. Шарль держал наготове очередную горсть песку, а я глядел на стрелку. Море было в семнадцати метрах под нами, ближе некуда, когда стрелка опять дернулась вниз. Шарль бросил песок так, словно обжегся. На этот раз мы даже услышали, как песок встретился с водой, зато стрелка подскочила вверх. И вот уже аэростат уверенно набирает высоту. Каких-нибудь пяти горстей песку оказалось достаточно, чтобы морская катастрофа отступила и возобновился спокойный полет. На высоте двухсот метров равновесие восстановилось.

По-прежнему идя на этой высоте, мы достигли Африки. Встреча с землей оправдала все ожидания. Не совершая никаких усилий, мы с радостными криками прошли над полосой прибоя и очутились над сушей. Так же внезапно гул моря сменился типичным для тропиков стрекотанием насекомых. Словно кто-то нажал кнопку. Только что под нами сражались волны, миг - и они уже далеко позади. Пятидесятикилометровый перелет с Занзибара благополучно завершился.

Все время, пока мы летели над проливом, Дуглас был занят съемками. Держать камеру "Аррифлекс" с кассетой на 130 метров пленки, сменять объективы и пленку, приседая на дно корзины,- вся эта хитрая механика не давала ему ни секунды передышки. Теперь он первым сообразил, что отпала нужда в пропитанных потом спасательных жилетах. Мы сняли их по очереди, ибо в тесной гондоле, когда в воздухе мелькают две руки, для второй пары рук попросту не хватит места. Так же поочередно мы опустили жилеты вниз на мешки, а затем сняли чехол с гондолы. Надобность в нем тоже отпала. Отметив таким способом встречу с землей, мы дружно перегнулись через край гондолы, чтобы поглядеть.

Я не очень-то ясно представлял себе, что увижу, потому что наши карты не изобиловали подробностями, а сам я впервые сюда попал. Так или иначе, край удивил меня своей девственностью. Всюду деревья, а на редких прогалинах все пространство было занято кустарником. Не было ни дорог, ни тропинок, ни домов. И уж конечно, не было людей. Сквозь неумолчный стрекот насекомых время от времени до нас доносились хриплые крики птиц, которые взлетали над деревьями. Я не видел ни одного ручья и шума воды не слышал, а между тем было душно и пахло, как в оранжерее. Словно райский сад, ожидающий человека: благодатные, плодородные кущи - только людей не хватало. Может быть, все-таки под деревьями кто-нибудь прячется? "Джамбо!" - кричали мы, вернув этому слову его первоначальный смысл, однако никто не отозвался. Еще несколько птиц взлетело с ветвей и село поодаль. Было немножко жутко и очень красиво не говоря уже о том, что мы просто радовались земле, - и кто бы не обрадовался, оказавшись над сушей после такого путешествия! Да будь здесь самый невзрачный ландшафт, мы все равно были бы счастливы. А тут так красиво, что дух захватывало, и мы молча смотрели, смотрели, боясь хоть что-нибудь упустить.

И уж конечно, мы не хотели упустить дорогу. Только что-то не похоже, чтобы тут могли проходить какие-либо дороги... Мы с Шарлем опять обратились к карте, продолжили линию от места старта до последней вычисленной точки и дальше, так что она пересекла берег Африки. Но как убедиться, совпадает ли эта линия на самом деле с нашим курсом? На карте, куда ни погляди, одно слово "буш". Кое-где она толковала что-то о "фермах", но без особой уверенности; не было даже показано, где кончается ферма и начинается лес. Дорога была единственным ориентиром, а до нее в этом месте от берега километров десять - пятнадцать. Вдруг я заметил между деревьями глубокую борозду.

- Там внизу проходит тропа! - сказал я.

Мы уставились на полоску бурой грязи - не покажутся ли на ней люди? Но она оставалась безлюдной и безмолвной. Посмотрели на карту - может быть, тропа обозначена? Нет... Вдруг нас осенило.

- Никакая это не тропа,- заявил Шарль.- Это же и есть дорога, черт побери.

Он был прав, надо было срочно что-то предпринимать. Несмотря на малую высоту, мы шли со скоростью около тридцати пяти километров в час и, следовательно, быстро удалялись от дороги. Каждая лишняя минута в воздухе - лишних полкилометра пешего хода до дороги. Легко парить над зарослями, совсем другое дело прорубать себе путь сквозь них на земле. Я открыл выпускной клапан, и через две секунды мы начали снижаться. Одновременно мы сбросили гайдроп. Вытянувшись во всю длину, шестидесятиметровый канат вскоре коснулся древесных макушек. Эта мера сыграла свою роль, аэростат уравновесился в тридцати метрах над стремительно уходящим назад сплетением ветвей.

До сих пор все шло хорошо, но где тут садиться? Я не видел впереди ничего подходящего. Никакой прогалины. Никакого болотца. Ничего похожего на ферму и, к счастью, ничего похожего на сизаль. Над деревьями воздух был чуть холоднее, и, несмотря на гайдроп, аэростат тянуло вниз. Я стоял в передней части гондолы, Шарль - в задней, если такие определения вообще приложимы к предмету меньше метра длиной. Как только мы теряли высоту, я отдавал распоряжение сбросить горсть песку. Вот так, прыгая по-лягушачьему, мы и проникали все глубже в сердце Африки.

- Еще горсть? - спросил Шарль.

- Постой. Рано. Теперь давай!

Мы подскочили вверх и перепрыгнули через очередное препятствие.

- Далековато придется нам идти, - заметил Дуглас.

- Видит бог! - подтвердил Шарль.

- Еще горсть.

- Есть еще горсть,- отозвался Шарль, и в нескольких метрах под нами проскочила макушка дерева.

Хотя наша скорость из-за гайдропа и малой высоты упала до каких-нибудь пятнадцати километров в час, деревья мчались мимо с пугающей быстротой.

- Еще горсть.

- Есть,- сказал Шарль.

- Очень далеко идти... - произнес Дуглас.

Вдруг прямо перед нами выросло сухое дерево, страшно корявое, с клочьями мха на белых сучьях.

- Еще горсть, Шарль. Нет, постой! Больше не надо. Попробуем налететь на дерево. Врежемся в него.

Прежде чем кто-либо успел сказать что-нибудь еще, аэростат и впрямь врезался в дерево. Мы присели и увидели мелькающие ветки. Раздался страшный треск. Гондола подскочила, зацепилась, но тут же вырвалась на свободу. Пользуясь тем, что аэростат остановился и ветер еще не успел снова подхватить нас, а впереди показалось что-то вроде прогалины, я выпрямился и изо всех сил дернул веревку разрывного полотнища. Еще раз, еще. Наконец полотнище подалось, и мы быстро пошли вниз. Скачок, я опять дернул, и после следующего удара о землю гондола легла набок. Мы дружно шлепнулись ничком на траву Африки, и вместе с нами по земле рассыпалась куча разных предметов.

- Господи! - услышал я приглушенный голос Шарля. Мы выбрались из гондолы и встали на ноги. Никто не пострадал. Оболочка - в ней еще оставалось немного газа - тоже как будто была цела. Она повисла на молодом зеленом деревце. Метрах в тридцати - сорока позади лежало поломанное засохшее дерево, которое помогло нам приземлиться, а поверх него - гайдроп. Хватит - попетлял, поизвивался, можно отдохнуть. Перелет закончился ровно через два часа после старта. Мы совершенно не представляли себе, где находимся. Но ведь все кончилось благополучно. Перелет завершен. Даже лемур был явно обрадован.

Звон в ушах сменился назойливым стрекотанием насекомых. Африка, кругом была Африка... Мы поздравляли друг друга и рассказывали друг другу про наш полет то, что каждый из нас отлично знал и сам. Мы смеялись. Мы размахивали шапками. И снова смеялись. Потом, с некоторым опозданием, сообразили, что здесь нас никто не найдет. Нужно самим искать наших друзей.

ЗА ШАРОМ

К числу героических страниц истории воздухоплавания относится полет Андре и двух его соотечественников. Они задумали пройти на воздушном шаре над Северным полюсом (теперь-то нам очевидно, что это была безрассудная затея), но вынуждены были сесть на льду в районе восемьдесят третьей параллели. Из-за обледенения клапана и оболочки аэростат отяжелел настолько, что подъемная сила оказалась недостаточной. Пришлось совершить посадку. На шестьдесят шестом часу полет кончился. Участники сфотографировались сами и сфотографировали обмякшую оболочку. Через три месяца после долгого санного путешествия они погибли, хотя у них еще оставались продукты. Никто не сомневался, что их постигла беда, но где и когда - долго оставалось загадкой. Лишь спустя тридцать три года аэронавтов нашли вместе с остатками снаряжения, в числе которого был фотоаппарат. Заснятая пленка хорошо сохранилась на морозе, и ее осторожно проявили. Четкие снимки помогли многое выяснить. Трагические фотографии: ведь члены экспедиции превосходно понимали, что произошло и что их ожидало. Они были живы-здоровы. До поры до времени. У них было все, кроме надежды. Они установили аппарат, навели резкость и нажали спуск. Позади них на льду лежал парализованный аэростат.

Хотя мы тоже сфотографировали место, где вернулись на землю, не буду утверждать, что нам пришлось так же туго, как им. Мы принялись укладывать оболочку в оранжерейном климате африканского приморья, а Дуглас, любитель пофантазировать, толковал о снеге, льдинах и жгучем морозе. Да, наше положение никак нельзя было назвать тяжелым - ведь не больше трех километров отделяло нас от дороги. Но могло быть гораздо хуже. Не будь этого сухого дерева, которое мы совсем добили, неизвестно, каким способом нам удалось бы замедлить ход аэростата для посадки. Если бы мы продолжали идти с той же скоростью, высматривая открытую площадку, нас могло бы занести довольно далеко, во всяком случае за пределы наших карт с дорогой. Конечно, оставалась еще возможность сделать вид, будто африканские заросли - чистое поле в Голландии, и сесть, как садится самолет, израсходовавший все горючее. Такая посадка могла завершиться благополучно, однако шансов на печальный исход было несравненно больше. Наскочив на дерево, гондола вполне могла застрять в его ветвях, при этом шар, оставаясь во власти ветра у нас над головой, представлял бы собой немалую опасность. Нет ничего великолепнее парящего в воздухе шара, но, если верить рассказам о посадках на деревья, нет ничего непокорнее, если он примет так называемую лесную платформу за открытую площадку. В таких случаях часто приходится жертвовать шаром, обрезать стропы. Словом, "Джамбо" дебютировал удачно и не получил никаких повреждений. Сухое дерево спасло его, пожертвовав собой.

Забегая вперед, скажу, что это дерево оказалось причиной забавного недоразумения в одной местной газете. Отвечая на вопросы репортера, я объяснил, что при посадке аэронавт ищет способ уменьшить горизонтальную скорость. Но я умолчал о том, что обычно для этого нужно, чтобы кто-нибудь поймал гайдроп, или же к гайдропу привешивают мешки с песком, или (это при слабом ветре) сбрасывают якорь. Когда над лесом дует сильный ветер, эти способы не годятся, и я просто сказал, что мы воспользовались дряхлым деревом. А вот что написала газета: "Мистер Смит применил обычный для воздухоплавания прием: он облюбовал сухое дерево, налетел на него, пробил крону насквозь и приземлился с другой стороны".

Но вернемся назад. Укладка "Джамбо" заняла у нас меньше двух часов. Резиновый чехол нашел себе новое применение - мы накрыли им оболочку на случай дождя. Тюк величиной 90x120 сантиметров (размеры гондолы) - вот и все, что осталось от нашего гордого летательного аппарата. На Занзибаре он был ростом с пятиэтажный дом, а когда мы его сложили, стал совсем неказистым. Рядом с ним на земле лежала куча песку - содержимое девяти мешков.

- Если здесь кому-нибудь понадобится занзибарский песок,- Дуглас с сожалением поглядел на кучу,- мы можем взять подряд на доставку.

Вооружившись компасом, мы стали выбираться из зарослей с таким расчетом, чтобы потом вернуться по своим следам. Мы делали зарубки, брали азимут на приметные деревья и составляли общее описание маршрута. Шарль нес в грудном кармане лемура, Дуглас нагрузился съемочной аппаратурой, а я чертил кроки. Меньше чем через два часа мы неожиданно вышли на дорогу. Глазам постороннего, окажись он тут, предстала бы такая картина: неведомо откуда вынырнули три человека, оценили обстановку - попросту говоря, грязную дорогу,- поразмыслили, есть ли смысл шагать дальше, решили, что не стоит, и сели на обочине ждать - может, будет попутная машина?

Вдали показался африканец, который шел в нашу сторону. Он нес кокосовые орехи. Кокосовые орехи! Нам сразу захотелось кокосовых орехов. Дуглас совершил сделку.

- Унавеза купа нази квету? - спросил он.

Тотчас африканец привычным движением срезал верхушку трех орехов, и вот мы уже пьем мутный сок. Он сделал из срезанных верхушек ложки, которыми мы принялись выскребать мякоть. Последние двое суток мы совсем забыли про еду. Страх перед будущим заставил наши желудки сжаться, как сжимаются при опасности морские анемоны. А после удачной посадки в лесу они опять расширились - пустые, жаждущие, чтобы их чем-нибудь наполнили. Но ведь перед стартом нам было не до еды, поэтому мы взяли с собой провианта с гулькин нос и, конечно, живо с ним расправились. Не мудрено, что нам приглянулись эти кокосовые орехи и мы не ограничились одной порцией.

- Лети нази нингине тафадхали,- сказал Дуглас, и еще несколько орехов осталось без верхушек.

Кто не ел свежих кокосовых орехов, не представляет себе, до чего они вкусны, а сколько дают они отходов - и подавно. Добираясь до ядра, увлеченный едок кусок за куском срезает зеленую кожуру, громоздя целый вал вокруг себя. Из-за такого вала мы и выбрались на дорогу, когда показалась первая машина.

Десять минут потребовалось нам, чтобы объяснить, кто мы и что мы, после чего владелец грузовика, индийский купец, повез нас в Багамойо. Грузовик и раньше был полон вещей и людей, с нами в кузове стало еще теснее. Нам предстояло покрыть три десятка километров вдоль русла с грязной жижей, которое называлось дорогой. Вообще-то нам нужно было в Дар-эс-Салам, так что мы ехали не в ту сторону, но мы и тому были рады, когда приметили, какое редкое движение на дороге. После придумаем, как из Багамойо добраться до Дар-эс-Салама. Где наша наземная команда, мы не знали, но догадаться было нетрудно. Чем дальше мы катили по слякоти, тем очевиднее становилось, что они где-нибудь завязли. Правда, у них есть лебедки, но, наверное, и трудности тоже немалые, и, пока они с ними борются, мы вполне можем посидеть в Багамойо. Водитель-индиец рассказал нам, что южная часть дороги особенно плоха; мы-то ехали по северной2.

- Это еще пустяки, - продолжал он (а "дворники" сметали с ветрового стекла каскады грязных брызг, и колеса, оставляя глубокую борозду, форсировали лужи, рытвины и дождевые ручьи). - Это пустяки. Здесь быстро подсыхает.

В Багамойо наших друзей не оказалось. Что ж, подождем. В индийской лавке мы пососали через соломинку какой-то газированный напиток. Потом купили открытки, изображающие почтамт и группы курчавых африканцев. Во времена работорговли Багамойо был важным центром, через него в первую очередь шло сообщение с Занзибаром, но, когда вы, скупив все экзотические открытки в городе и потягивая через кривую соломинку шипучку без ярлыка, обозреваете его сквозь завесу дождя, он производит довольно унылое впечатление.

У Дугласа был в Багамойо один знакомый - Элистер Стенли, владелец соляной фабрики и быстроходного катера в Дар-эс-Саламе (отсюда наш интерес к нему), и мы решили навестить этого человека. Водитель вызвался подвезти нас до дома мистера Стенли. От одной мысли, что в эту сырую ночь можно будет укрыться в уютном жилище, у нас сразу поднялось настроение.

- Как называется эта река? - шутя спросил я, когда лендровер въехал в огромную лужу.

- Это не река,- ответил педантичный индиец. - Это дорога.

Дорога упиралась в веранду, с крыши которой струилась вода. За этими струями сидел человек. Наша тройка присоединилась к нему, и вместе мы просидели не один час. Глядя на дождь и пытаясь утолить пивом накопившуюся за несколько дней жажду, мы боролись со сном и снова и снова рассказывали про наш перелет. Когда мы наконец, продолжая говорить на ходу, отправились спать, дождь еще лил. И хотя наши внутренности по-прежнему донимала засуха, мы тотчас уснули, как только погасили свет. Подозреваю, что я в ту ночь ни разу не пошевельнулся.

Следующие три дня мы готовились к перелету из приморья до заповедников, лежащих примерно в восьмистах километрах от побережья. Джоун Рут и Дон Хатчинс явились утром. Они видели, как мы прибыли в Африку километрах в шести-семи севернее того места, откуда они наблюдали, но не смогли последовать за нами, потому что их машина завязла в грязи. До Багамойо они добрались поздно вечером, настолько поздно, что не стали нас разыскивать, а переночевали в другом месте.

После длительного завтрака, во время которого - теперь уже при помощи кофе - продолжался наш поединок с жаждой, мы отправились за шаром. Неподалеку от места, где мы совершили посадку, находилась сизалевая плантация. Там нам удалось нанять рабочих. Кто-то из них видел пролетающий шар, кто-то слышал о нем, и всем не терпелось увидеть, где он сел. Мы, сколько было можно, углубились в заросли на грузовике, дальше пошли пешком разыскивать гондолу. Африканцам мои кроки были ни к чему, они знай себе мчались вперед по нашим следам, таким явственным для них, словно тут прошагала целая армия. Громкие крики обозначили точку, где кончался след.

Вынести аэростат на дорогу оказалось чуть потруднее. Здешние жители исстари славятся как надежные носильщики, но ведь им еще никогда не доводилось иметь дело с аэростатом. Один человек водрузил себе на голову сеть - сорок килограммов веса. Другой взял клапан и строповое кольцо. Остальные втиснули оболочку (около двухсот килограммов) в гондолу (сорок пять килограммов) и привязали ношу к длинным жердям. К дороге и грузовику мы вышли, соблюдая освященный традицией порядок - следом за колонной поющих африканцев с раскачивающимися ношами, перед которой шел человек, прорубавший для всех путь в зарослях.

По дороге в Дар-эс-Салам Джоун и Дон показывали нам, где они буксовали накануне, и мы объезжали эти места по лесу, но в одиннадцати километрах от города путь преградило препятствие, которое даже для них оказалось неожиданностью. Дощечка и надпись: "Мост закрыт".

Да, мост был закрыт. Под ним бесновалась река, а вдали переливался огнями город. По примеру других мы оставили грузовик, перебрались через реку и нашли на той стороне попутную машину. Борьба с жаждой возобновилась в отеле.

ВГЛУБЬ МАТЕРИКА

Прежде чем выезжать из Дар-эс-Салама, полагалось утрясти с властями вопрос о нашем въезде. Перед нами разложили надлежащие формуляры, и мы приступили. Порт отбытия: спортплощадка школы имени короля Георга VI. Порт прибытия: подле сухого дерева в трех километрах к западу от столба номер 25 на шоссе, ведущем в Багамойо. Тин судна: воздушный шар. Название: "Джамбо". Регистрационный номер самолета (корабля, автомобиля): 00-БДО. ("Джамбо" в самом деле получил такой номер, но только на бумаге; мы не успели ничего нарисовать на оболочке.) Состав команды: Антони Смит, командир; Дуглас Боттинг, оператор; Шарль Пов, сбрасыватель балласта и подручный. Есть ли радио? - Нет (зато есть мегафоны). Радар? - Нет (зато есть бинокль). И так далее: якорные стоянки, ангары, буксиры и прочее. Мы, как могли, все заполнили. В новехоньком судовом журнале, прибывшем вместе с шаром из Брюсселя, появился большой штемпель въездной визы.

Таможенные власти пытались нас разыскать в первый же день. Два чиновника, явно радуясь случаю прокатиться за город, выехали к предполагаемому месту посадки. Они видели, как мы, приняв дорогу за тропу, прошли над ней, и отправились в заросли следом за нами. Но мы, сами того не ведая, улизнули от них. А жаль - ведь такие случаи не часты в жизни таможенного чиновника. Они заранее предвкушали, как неожиданно вынырнут из кустов с печатями, бланками и мелом, как с каменным лицом и снисходительной учтивостью поприветствуют нас, после чего последуют положенные вопросы: что привезли с собой, с какой целью приехали и так далее? В самом деле, это был бы великолепный момент, вели бы они торжественно вышли из зеленой чащи. Увы, как раз эта чаща, которая должна была сделать их появление таким эффектным, помешала им появиться.

Между прочим, на аэростате трудно найти что-либо подлежащее обложению пошлиной. Итак, мы зашли в Отдел виз и регистрации, доложили о своем прибытии, предупредили, что можем неожиданно отбыть, если подует сильный ветер, и получили еще несколько штемпелей. Теперь уже не было никакого сомнения, что мы прибыли. Оставалось только возможно скорее уехать. Сводки погоды, передаваемые из внутренних областей, звучали все более удручающе. Чем раньше мы соберемся в Маньяру, тем меньше риск, что мы туда не попадем.

Мы располагали двумя машинами (обе с прицепами), а личный состав экспедиции насчитывал шесть человек. Грузовик "джипси", отрезанный от нас разрушенным мостом, удалось выручить и воссоединить с прицепом. Ален, Джоун и их слуга Киари из племени кикуйю приехали на лендровере. Изнывая от духоты, мы принялись грузить снаряжение. Гондола, оболочка, палатки, посуда, провиант и прочее, и прочее. И наконец покинули город, по-собачьи принюхиваясь к воздуху и прохладному ветру. Мы рассчитывали за два дня добраться до Аруши.

Через два дня мы поздно вечером въехали в селение Додома. До Аруши было еще очень далеко, и вообще Додома - это совсем другое шоссе. Все наши расчеты не оправдались. На первую ночевку мы остановились в Морогоро. До сих пор дорога была в порядке, а на следующий день начались неприятности. Судя по тому, что с севера, со стороны Аруши, машины не шли, с дорогой что-то случилось. У развилки, где начинался южный, более долгий путь, ведущий через Додому, мы увидели на обочине доску. Корявые буквы сообщали: "Дорога закрыта". Коротко и ясно.

Мы свернули влево и прибавили газу, ибо новый путь означал лишних полтораста километров. "Прибавили газу" вовсе не означает, что мы гнали полным ходом. Недавние дожди превратили дороги в грязное месиво, нам то и дело встречались глубокие лужи, и сразу было видно, что какой-то водитель приложил тут немало усилий, чтобы извлечь из ямы свою машину и еще больше испортить дорогу. Ехать по следу нашего предшественника значило засесть безнадежно. Мы включали передний мост и старались на первой скорости проскочить там, где из воды выглядывало что-то хоть отдаленно похожее на дорогу. Маневр сложный, а особенно рискованным он был там, где все - и колею, и обочины - скрывала вода. В одном месте па расстоянии полусотни метров стояло уже несколько увязших машин. Ален попробовал ехать по воде напрямик. Возможно, ему казалось что он управляет машиной, но колея распорядилась по-своему, и передние колеса вышли из подчинения. Они бросили машину Алена боком на грузовик с горой кокосовых орехов в кузове. Правда, он промахнулся по грузовику, но затем попал в следующую колею, и та накренила лендровер так, что один борт оказался на метр ниже другого.

Такие происшествия - каждодневное явление на глинистых дорогах в тропиках. Вместе с тем они показывают, что всякое лихачество карается сполна. Чтобы победить опасность, надо ее взвесить, трезво оценить, а затем уже идти на риск. Попытка внушить себе, что река не такая уж и глубокая или, что толики внимания вполне достаточно,- чистое легкомыслие. Четырех часов хватит, чтобы убедиться, что глубина была вполне достаточной, и точно усвоить, как наматывать на вращающуюся лебедку сперва веревку, потом стальной трос. Для непочтительного водителя у дороги заготовлено множество сюрпризов. Когда Дуглас, выражаясь его словами, "сделал финт рулем", мы увидели сзади, как его машина развернулась на сто восемьдесят градусов, накренилась в одну, в другую сторону и заехала задом в канаву. Грузовик и прицеп очень грациозно опрокинулись набок. Прокатившись юзом по грязи, наш лендровер остановился, мы с Аленом выскочили, увидели обращенную кверху дверцу и с трудом отворили ее...

Мы потратили три часа на то, чтобы вытащить грузовик на дорогу. Дальше пришлось тащить его на буксире. До Додомы оставалось всего шестьдесят пять километров, но было уже темно, шел дождь, и мы зябли из-за отсутствия ветрового стекла, а буксирующая машина швыряла грязь прямо в лицо тому, кто пытался управлять движением разбитого грузовика. Не очень-то приятно, но, когда произошел несчастный случай и никто не пострадал, прежде всего испытываешь огромное облегчение. В ближайшие недели это состояние стало для нас, можно сказать, привычным: то и дело происходил какой-нибудь несчастный случай, но все кончалось благополучно. А пока я сидел, накрыв голову от грязи чьей-то курткой и рваным полиэтиленовым пакетом и старался не потерять из виду два красных отражателя впереди. И хотя я окоченел и промок насквозь, а мои руки стискивали покореженный руль, душа ликовала от сознания, что все обошлось. Как он сказал? "Мой следующий финт..." Я опять вспомнил, что никто не ранен, и рассмеялся.

На следующий день мы сдали грузовик в мастерскую в Додоме и попросили вернуть его в строй. Я не рассчитывал на полный ремонт. Лишь бы грузовик мог идти дальше своим ходом. С новым ветровым стеклом, новой крышей и прочими тонкостями можно было обождать до Аруши.

Дождь лил всю ночь, и было очевидно, что дорога с каждой минутой становится все хуже. Попасть в Арушу нам было важно: ведь оттуда мы вылетим на Маньяру и дальше, куда наметили. Из Аруши мы сможем достичь пунктов, лежащих на западе, но вот сможем ли мы попасть в Арушу?..

Каждый час кто-нибудь из нас шел из сонного отеля в мастерскую, проверял, как идут дела. Киприот Джордж трудился вовсю. Его мастерская стоит в самом центре дорожной сети Танганьики, так что поломанные машины не минуют его, как мухи не минуют паука. Здешние дороги не так уж хороши, и бизнес Джорджа процветает. Сноровисто и умело он чинил наш "джипси", так же как семью годами раньше чинил мой мотоцикл. В тот раз, покрыв половину расстояния от Кейптауна до Средиземного моря, я пришел к Джорджу с машиной, буквально развалившейся. Да, досталось моему "коню"... Однако Джордж вылечил его, и я отправился дальше. Трудности на этом не кончились, но мотоцикл меня больше ни разу не подвел. Вот почему я с полным доверием смотрел, как мастер возвращает к жизни наш "джипси".

Сразу после ленча он закончил работу. Мы погрузили вещи и уже собрались выезжать, когда директорша нашего сонного отеля подбежала к нам и сообщила, что на сто сорок восьмом километре снесло мост.

- Спасибо! - крикнули мы, включая скорость.

- Но ведь я же говорю: мост снесло! - провизжала она.- Вы не проедете в Арушу!

- До свидания! - крикнули мы в облако пыли, поднятой колесами грузовика.

Предостережение только прибавило нам прыти. Сломанный мост не мог нас остановить, напротив - нельзя мешкать, когда один мост уже снесен, а на горизонте, грозя новыми ливнями, пухнут черные тучи.

На сто сорок восьмом километре мы увидели злополучный мост. Хозяйка гостиницы была отчасти права. Мост и впрямь затопило, но, так как он был бетонный, а вода теперь спала, мы благополучно пересекли реку. По пути мы услышали, что накануне как раз на этом участке молния убила двоих - мужа и жену. Жена сидела в машине вместе с собакой, муж искал что-то в багажнике. Мимо них проезжали другие машины. Наконец одному водителю показались странными их позы, и он остановился, чтобы проверить, в чем дело...

Отсутствие ветрового стекла снова дало себя знать, как только мы въехали в ливень. Моя одежда впитала столько влаги, сколько могла, потом с нее потекло. Ночь становилась все холоднее, и я вместе с ней. Машины все сильнее кренились, все чаще буксовали. И снова вперед, причем нам казалось, что оставшиеся позади мосты рушатся один за другим, и мы только диву давались, как это очередной мост еще не снесен беснующимся под ним потоком. Нас начало клонить в сон. Все труднее было различать, где дорога, где коварная топь, где узкий парапет моста. В конце концов случилось неизбежное: прицеп развернулся, задумав обогнать машину. Я крутнул руль, перестарался, и меня занесло на противоположную сторону. Прицеп зашел с другого фланга, руль завертелся без моей помощи, и машина с прицепом мягко сползла в кювет.

- Знаешь что,- сказал я подбежавшему Алену,- предлагаю заночевать здесь. Я уже нашел себе стоянку.

Никто не ушибся, и через пять минут шесть фигур устроились поверх багажа. Еще через пять минут пять фигур крепко спали. Джоун, Ален и Киари явно чувствовали себя очень уютно в лендровере. Шарль ловко прикинулся, будто нет ничего удобнее сиденья в мокрой кабине "джипси", оставшейся без крыши и ветрового стекла. Но для человека, которого некстати одолело расстройство желудка и которому выделили самое мягкое спальное место - на оболочке аэростата в кузове грузовика, хуже всего было то, что всякий раз, совершая очередную вынужденную вылазку, он слышал внятное и громкое храпение, доносившееся из гондолы. Я до сих пор не понимаю, как Дуглас ухитрился там уснуть. Его рост - около 185 сантиметров (во всяком случае когда он вынет руки из карманов), а размеры корзины, как вы помните, были всего 120x90 сантиметров. Как бы то ни было, храп звучал - гулкий, переливчатый и весьма настойчивый. Насколько мне известно, он не смолкал ни на минуту за оставшиеся четыре часа этой скверной ночи.

При первом проблеске дня наш чумазый отряд продолжил путь. Дождь все моросил, но после одного особенно тяжелого участка мы выехали на асфальт и по большой северной магистрали мигом добрались до Аруши.

Известно, что кофе делает чудеса. Изможденных и посеревших субъектов он снова делает людьми. И внушает им мысль, что не худо бы помыться и побриться, а также что не стоит отказываться от горячего завтрака. Служащих отеля "Нью-Аруша" трудно удивить. Сюда со всех концов являются оборванные бродяги, более или менее разборчиво расписываются в регистрационной книге, на часок исчезают в своем номере и претерпевают удивительную метаморфозу. Как гусеницы превращаются в бабочек, так и нас было не узнать, когда мы отправились в город по делам.

А дел было много. Мы отвели грузовик в мастерскую, зашли в банк. Закупили гору провизии в лавке, разрешили наши кинофотопроблемы в магазине фотопринадлежностей. Навестили представителя туристской фирмы. Он нам потом помог наладить связи с внешним миром. Запросили у Джона Оуэна, директора национальных парков Танганьики, разрешение разбить лагерь в названных парках. Запросили такое же разрешение у председателя правления заповедника Нгоронгоро. (Возможно, дикие звери этого не знают, но ими заведует множество независимых друг от друга организаций.)

В конце дня мы отправились на ферму Врайена Мэхоуна, на имя которого были адресованы различные грузы, отправленные для нас морским путем из Англии. Важную часть этих грузов составляли сто двадцать водородных баллонов для наших полетов внутри страны. Мы заранее договорились возить использованные баллоны в Найроби для зарядки. Вся партия весила пятнадцать тонн, и челночная перевозка баллонов оказалась для нашей экспедиции довольно тяжелой нагрузкой. Как не позавидовать лишний раз доктору Сэмюэлю Фергюсону: водорода, который был добыт на Занзибаре действием кислоты на железо, хватило ему на все пятинедельное путешествие. На самом деле так не бывает. Реально существующие аэростаты могут пролететь на одной заправке не больше одной восьмой этого времени. Зато прочность наших баллонов превосходила все, что мог себе представить доктор Фергюсон. Я проверил на выборку давление в некоторых из них: все оказалось в порядке, в жаркой Африке внутреннее давление возросло до двухсот восьмидесяти атмосфер. Если все пойдет как задумано, ста двадцати баллонов хватит на три вылета.

Условившись, что сорок баллонов отправят следом за нами в Маньяру, мы двинулись в путь. Сразу было видно, что это едет первая в истории воздухоплавательная экспедиция в Центральную Африку. На крыше грузовика была привязана гондола. Всюду торчали веревки. И шестеро участников энергично махали руками всем встречным, которых странное зрелище побуждало остановиться и нерешительно приветствовать необычных путешественников.

До Маньяры было каких-нибудь сто десять километров. Первый этап, до Макаюни, проходил по Большой северной магистрали. Теперь здесь асфальт, а семь лет назад участок дороги, ведущий из Аруши на юг, оказался самым тяжелым испытанием на всем моем десятитысячекилометровом пути. Возможно, именно тут, когда мотоцикл кидало во все стороны и я слушал, как стучит подвеска, у меня впервые родилась мысль о воздушном шаре. Мой "конь" был шумный, грязный, и он исправно служил посредником между неровностями дороги и моим многострадальным позвоночником. Я мельком видел животных, которые тотчас уносились прочь, стуча копытами и вытаращив испуганные глаза. Меня удручало, что я не успевал их как следует разглядеть. Но что поделать: как ни надоели мне шум, пыль и ноющий позвоночник, я был привязан к дороге. Куда она, туда и я.

Да, наверное, именно тогда я начал мечтать о тишине, о плавном парении в чистом, прозрачном воздухе, о путешествии, где главное не "куда", а "над чем". Логически воздушный шар - следующая ступень после мотоцикла. У него есть все то, чего лишен мотоцикл. Он сам решает, куда вас нести. Сам сохраняет вертикальное положение, не требуя от вас ежесекундного внимания. И не развивает у водителя близорукости, заставляя непрерывно всматриваться в сужающуюся ленту дороги. Вместо этого вам виден весь мир, очерченный окружностью горизонта. Никакого сомнения: идея родилась после особенно чувствительного удара о шершавое седло. С тех пор она неуклонно зрела. И теперь наконец ей пришла пора осуществиться. Перелет с Занзибара был всего лишь предисловием. Настоящие полеты над необозримой равниной и тысячными стадами впереди. И начнем мы с Маньяры.

На семьдесят седьмом километре мы опять свернули с асфальта на глину. Прямо перед нами высилась могучая стена Рифт-Валли, а дальше Нгоронгоро и Кратерное нагорье. Этот район славится обилием дичи и сказочной природой. Несомненно, она будет выглядеть еще более сказочной со свободно парящего шара.

БУРЯ

Для того, кто совсем недавно выехал из Лондона, жизнь в экспедиционном лагере означает немалую перемену. В первую ночь, да и еще много ночей мне было как-то трудно освоиться с мыслью, что всего лишь несколько колышков и растяжек разделяют нас и животных, коим взбредет на ум инспектировать наш лагерь. Да, в первый вечер, отойдя в сторонку и глядя на почти безупречный Южный Крест, я почувствовал себя в высшей степени съедобным. Где-то неподалеку своим басовитым хохотом сотрясали ночной воздух бегемоты. Конечно, они травоядные, но уж больно крупные. Время от времени сквозь этот хохот прорывалось ворчание леопардов: "керр-крр, керр-крр", точно кто-то работал пилой. И разумеется, тут были львы. Лев-самец не рычит, во всяком случае я не так представляю себе рычание. Он протяжно рявкает, снова и снова. Это арпеджио постепенно нарастает в силе, потом медленно затихает. Могучая песня ее слышна на много километров. Кажется, источник звука находится где-то близко, совсем близко. А когда это в самом деле так (нам однажды посчастливилось слышать голос льва на расстоянии каких-нибудь пяти метров), сила звука просто жуткая. Наш магнитофон не смог его записать, он дрожал от мощных звуковых волн.

На того, кто попал сюда прямиком из лондонских джунглей, африканские дни и ночи навевают трепет. Мы разбили лагерь на опушке красивого леса, рядом с высокими, стройными акациями, желтыми, со светло-зеленой корой. От палаток открывался вид на просторные равнины на дне Рифт-Валли. По утрам мимо лагеря шествовали элегантные, надменные жирафы, а по вечерам они шествовали в обратном направлении; днем жирафы ищут спасения от мух цеце, которые предпочитают по возможности не покидать тени. По утрам, примерно через час после восхода, над лагерем пролетали пеликаны и фламинго. На земле эти птицы не блещут красотой: у пеликана болтаются складки на шее, а фламинго, этот ком перьев с тонкими ногами, напоминает паука. Но воздух их преображает. Тысячи изумительных созданий проносились над нами правильным строем, клин за клином. Если они летели высоко, нам удавалось подольше полюбоваться ими. Если летели низко и вдруг являлись из-за крон, нас будто захлестывал могучий поток звуков. В Восточной Африке миллионы фламинго и пеликанов, но их точка зрения на то, какое озеро лучше, постоянно меняется. И вот уже вся колония в пути - незабываемое зрелище для человека, который в эту минуту бреется около палатки или просто бьет баклуши.

Впрочем, дел-то у нас хватало. И до чего приятно было их делать среди такой удивительной природы! Если вы проснулись утром от взгляда наведавшейся в лагерь обезьяны, в этот день никакая работа не покажется вам нудной. Мы начали с благоустройства. Кто-то сказал, что в походном лагере любой дурак может скверно устроиться. Нам не хотелось, чтобы это распространялось на нас. Поэтому мы наладили водоснабжение, соорудили подобие душа, заготовили побольше дров, поставили уборную, из которой открывался чудесный вид, и вообще постарались устроиться поуютнее.

А затем прибыла первая партия водородных баллонов, их надо было сгрузить. И хотя каждый баллон весил полтораста килограммов, перетаскивать их было легче, чем снимать с баллонов предохранительные колпаки. Колпак представляет собой железный стакан, навинченный поверх вентиля, чтобы предохранить его от толчков и ударов го время перевозки. Колпак железный, а резьба на баллоне латунная. Тут железо не годится, потому что резьбу нельзя смазывать, иначе при утечке водорода может произойти взрыв. Углеводороды смазочного вещества образуют с водородом опасные соединения, и запрет против машинного масла строго соблюдается.

Теоретически, благодаря сочетанию железной резьбы с латунной, колпаки не могут приржаветь, тем более что их закручивают не слишком туго. На деле, попав после долгого хранения под дождем и многонедельного морского путешествия в жаркий тропический климат, они оказались словно приваренными. Мы основательно помучились с ними на Занзибаре. А в сердце Африки, где с инструментом было похуже, каждый колпак требовал от нас персонального внимания. Если верить справочникам (всегда полезно знать, как должно быть по правилам), чтобы управиться с колпаками, достаточно обыкновенного гаечного ключа. Нам же пришлось прибегнуть к двум разводным ключам с рукояткой немногим меньше двух метров. Одним ключом мы захватывали баллон, другим - колпак. Получался изрядный рычаг, но и этого было мало. Приходилось сильно стучать молотом по концу рукоятки - только так удавалось повернуть колпаки.

Так как водород образует вместе с воздухом взрывчатую смесь, есть правило, гласящее, что легкие удары по ключу в тех якобы редких случаях, когда резьба чуть заедает, должны производиться кожаным молотком. Такие молотки из твердой прессованной кожи не дают искр. Сначала мы работали по правилам: легонько постучим, наложим ключ и... колпак ни с места. С таким же успехом можно было заколачивать гвозди хлопушкой для мух.

Бить кувалдой по длинной рукоятке было столь вопиющим нарушением инструкции, и столько при этом летело искр, что мы работали в яростном темпе, полагая, что везение не может длиться вечно. Не один час упорного труда ушел на то, чтобы снять все колпаки. И когда работа была закончена, мы сели, обливаясь потом, на груду баллонов и поблагодарили провидение за то, что они не взорвались.

Еще одна задача - починка шара. Оболочка благополучно перенесла перелет с Занзибара, но надо было пришить на место полотнище разрывного приспособления. Тот самый лоскут, который отрывают, чтобы поскорее выпустить водород из оболочки. Во время полета, конечно, этого не делают, но при посадке в сильный ветер не менее губительным было бы промедление с выпуском газа. Чтобы наполненная газом оболочка не волочилась над землей с риском нарваться на какое-нибудь коварное препятствие, нужно вовремя выпустить газ. Валено не упустить минуту, когда водород из необходимого превращается в смертельно опасный. Так же поступает парашютист, когда торопится погасить парашют или сбрасывает стропы.

Оторвав полотнище, его потом необходимо вернуть на место. Это около девяти метров шва. Причем шов должен не только скреплять полотнище с оболочкой, но и предотвращать утечку газа, поэтому его предварительно проклеивают. Швы, сделанные обыкновенной ниткой, обеспечивают хоть какое-то соединение, даже если клей почему-либо откажется держать, что иногда случается. (Вероятно, нет такого несчастного случая, который не происходил бы в воздухоплавании. Каждый случай тщательно описан, и нынешняя процедура подготовки к полету сводится к последовательному принятию мер предосторожности.) Но ни клей, ни нитки не устоят против рывка, если воздухоплаватель крепко возьмется за веревку разрывного приспособления и дернет как следует.

В эти первые дни в Маньяре мы во многом зависели от близлежащей деревушки Мтувумбу, что означает "Москитная река". Это была довольно убогая деревушка, своего рода гибрид главной улицы из раннего ковбойского фильма и заброшенного лесного селения. По рассказам, в Мтувумбу живут представители семи десятков африканских племен, которые искали здесь спасения от бушевавших в прошлом войн.

Пока мои товарищи делали покупки в одной индийской лавке, я заглянул в другую. Ее владелец каким-то образом всегда ухитрялся ходить с недельной щетиной. Но это ничто перед другим достижением того же лавочника - рубашка и брюки на нем обрели бессмертие.

- Хорошо здесь жить? - спросил я его.

- Плохо,- ответил он.- Уж я-то знаю, пятьдесят лет здесь живу.

- Чем плохо?

- Во-первых, народ очень ленивый. Все до единого. Им бы только выпивать и заниматься любовью. Я не против того и другого, но только в виде хобби, а не основного занятия.

Уже через несколько дней в нашем маньярском лагере появились домашние животные. Лемур, конечно, всех затмевал и лихо уписывал кузнечиков. Когда он спал, не было зверька милее его. Когда же он просыпался на закате, его энергия не знала пределов и не признавала никаких ограничений. Прыжки, прыжки со стола на стул, со стула на человека, потом на следующего. Как сказал бы индийский лавочник, это хорошо иногда, но не все время. Этот лемур обладал способностью всем и всему мешать. То приземлится в тарелке с едой, то на столе, где разложены части кинокамеры. Взрослый лемур делает еще более дальние и точные прыжки. Наш же зверек пока только учился на нас, вокруг нас и чаще всего под ногами. Все равно мы его любили.

На втором месте был питон. Ален отлично знал змей, он с детства ими увлекался и вот ухитрился раздобыть двухметровый экземпляр. Как и у всякого домашнего животного, у питона были свои недостатки - он отказывался есть; вероятно, хотел сперва переварить то, чем еще раньше набил желудок. Зато до чего же он был великолепен, когда скользил и извивался на дереве по ветвям. Недостатки были и у здоровенной улитки, но и она была по-своему грациозна, когда переползала с одного пятачка травы на другой. А вот хамелеон, на наш взгляд, не обладал ни одним недостатком. Правда, он не умел менять окраску так ловко, как это положено хамелеонам, зато мастерски ловил мух. Когда мы завтракали, он охотился на них, лежа на ветке над нашим общим столом. Его двенадцатисантиметровый язык в четверть секунды поражал цель и почти так же стремительно втягивался обратно. Но потом липкая слизь на лепешечке, которой оканчивался его язык, высохла, и мухи уже не приклеивались. Тем не менее хамелеон отказывался пить. Его сажали в таз с водой, а он только плавал, изгибаясь и загребая одновременно правой передней и левой задней ногой и наоборот. Такой способ вместе с изгибанием позвоночника повторяет схему, исстари лежащую в основе передвижения всех четвероногих. Но язык хамелеона остался после эксперимента таким же сухим, каким был. Наконец мы вспомнили про естественный образ жизни хамелеона, смекнули, что он редко видит проточную воду, и подумали о росе. Мы обрызгали ближайшее растение водой, посадили на него хамелеона и с радостью увидели, что он слизывает влагу своим пересохшим, потрескавшимся языком. С этой минуты стоило круглым, наглым глазам хамелеона установить, что муха находится в пределах досягаемости, как добыча была обречена.

Удивительным существом был и наш богомол - самка длиной около восьмой сантиметров, которая всегда смотрела в глаза наблюдающему за ней человеку. Подобно лемуру богомол питался кузнечиками и съедал их без остатка. Аккуратно держит добычу лапками, откусывает и тщательно прожевывает. Когда люди едят сельдерей, они не держат его двумя руками, но, если бы они это делали, сходство было бы полным. Время от времени самка откладывала большое яйцо, покрытое пеной, которая тотчас раздувалась и затвердевала. После этого яйцо несколько недель оставалось неизменным, а потом из множества ячеек вылезали крохотные богомольчики. Вися на тончайших паутинках, они нащупывали дергающимися ножками опору, с этой секунды начинался их жизненный путь. Джоун была богомоловой нянькой и без устали пичкала детенышей мелкими насекомыми.

Впрочем, перед главной целью все наши животные отступали на второй план. Через неделю после прибытия, когда мы основательно изучили местные ветры, было решено наполнить оболочку. Ветер держался северо-восточный, примерный азимут 040, причем около трех часов дня он достигал изрядной силы. Поэтому мы собирались стартовать около полудня. Благодаря расположению лагеря и направлению ветра полет обещал стать чуть ли не образцовым. Мы пройдем над лесом, потом над непроходимыми болотистыми зарослями перед озером, над самим озером и, наконец, достигнем шестисотметровой гряды, оторачивающей с запада Рифт-Валли. Дальше мы либо перевалим через эту гряду, либо пойдем над долиной. В обоих случаях нас со всех сторон будут окружать несравненные виды и будет полная возможность наблюдать животных, которыми кишат лес и берега озера.

Естественно, наполнение оболочки проходило совсем иначе, чем на Занзибаре. Вместо шеститысячной толпы было всего три зрителя - три неожиданно вынырнувших из леса африканца, которые не понимали ни слова на суахили. Взамен солдат, помогавших нам на Занзибаре управляться с балластом и веревками, мы привезли жителей Мтувумбу - столько, сколько уместилось в нашем "джипси". С их помощью Ален занялся подачей газа, Дуглас - съемками, Джоун и я - шаром. Все шло гладко, и к половине двенадцатого гондола была подвешена к кольцу. Мы уложили в нее восемьдесят мешков с песком и пошли перекусить. Аэростат выглядел образцово. Ветер умеренный, азимут 040. Все как будто предвещало ударный полет. Это показывает, как мы и некоторые предзнаменования способны ошибаться.

Перерыв на завтрак продлился не больше получаса. Только он начался, с севера появился небольшой самолет, покружил над лагерем и сел между нами и пасущимися жирафами. Из самолета вышли Хью Лэмпри и Джон Ньюбоулд: один - зоолог, другой - ботаник, и оба мои старые знакомые. Летя из Аруши в Нгоронгоро, они за сорок километров увидели наш аэростат - этакий апельсин в стране пигмеев - и сели, чтобы рассмотреть его поближе. Предложение выпить с нами пива было принято, и, сидя за столом, мы вместе смотрели на яркий круглый шар. На Занзибаре нам не довелось им спокойно полюбоваться.

Итак, мы глядели на аэростат, говорили обо всем том, что делается в последнюю минуту, собирали все то, что надо взять с собой, и жевали бутерброды с сыром и маринованными огурцами. Вдруг на глазах у нас шар стал еще ярче. Над грядой у Рифт-Валли возникло облако и начало расти с угрожающей скоростью. Ветер не изменился, но облако продолжало расти. И ничего не поделаешь, сиди и смотри... Сыр и огурцы застряли у нас в зубах. Пиво осталось недопитым.

Слегка закачался шар, потом слабое дуновение коснулось наших лиц. На балласт уже ушли все мешки с песком, добавить было нечего. К тому же аэростат выдерживает ветер до 50 километров в час. Туча заглатывала воздух, голубое небо становилось черным. Мы глядели, словно завороженные, с неприятным чувством под ложечкой. Ветер крепчал, шар качался все сильнее. Пухлая белая кромка тучи прошла у нас над головой, и по земле заскользила густая тень.

Помнится, мы еще держали в руках куски хлеба с сыром и кружки с пивом, когда упали первые капли дождя. Кто-то предложил укрыться в палатке. Мы отступили под тент и смотрели, как погода становится все хуже и хуже. Тревожное состояние атмосферы внезапно перешло в буйство. Невесть откуда налетел шквал, и с неба хлынул дождь. Послышался приглушенный скрип: ветер достиг силы шторма, и в ту же секунду аэростат тронулся с места.

Крича Джоун и Дугласу, чтобы они подогнали машины, мы выскочили из палатки. Шар кидало так, что оранжевая оболочка едва не касалась земли. Мы с Аленом шлепали по лужам, скользили по грязи, кричали что-то и отскакивали, когда шар вдруг дергался в нашу сторону. Потом поймали гондолу, которая рывками волочилась по земле. С оболочки, будто из огромного крана, хлестала вода, и мы оказались буквально под водопадом, который перемещался по прихоти ветра.

Подъехали машины. Мы надеялись, что они удержат аэростат. Ален захватил гондолу веревкой и побежал с другим концом к грузовику. Сильный рывок гондолы бросил его навзничь в грязь. Он вскочил на ноги и зацепил петлей за крюк на буфере автомашины. Новый рывок гондолы - веревка выскользнула у него из рук. Мы были совершенно бессильны. Три четверти тонны песку тоже ничего не значили. Аэростат как ни в чем не бывало продолжал свои скачки и рывки.

Наконец Алену удалось закрепить веревку за бампер грузовика, и кто-то включил скорость. Все четыре колеса забуксовали. Во все стороны летели комья грязи, а гондола знай себе ползла со скрипом дальше. Трудно что-либо разглядеть, когда веки залеплены грязью, но, судя по тому, что веревка не оборвалась, аэростат перетянул грузовик! Правда, мы видели, что колючие акации подступают все ближе. Если эти деревья и оболочка встретятся, она будет разорвана в клочья. Даже обычные деревья пропороли бы ткань, а на акациях каждая ветка оснащена пятисантиметровыми шипами.

Я взобрался на край мокрой гондолы, поймал разрывную стропу и ухватился за нее. Шар продолжал метаться в разные стороны, часть газа уже вышла, и ветер проминал сырую оболочку. Она колыхалась, как парус в шторм. Она хлопала, как брезент на ветру. И все это время аэростат многометровыми скачками приближался к деревьям. Помню, я кричал сам себе:

- Еще рано дергать строп! Но мы не удержим шар! Надо дергать! Обожду немного! Надо, надо, надо! Деревья близко! Пора дергать!

И я дернул.

Результат не замедлил сказаться. Ветер нанес еще один-два удара по оболочке, после чего гордое творение у нас на глазах съежилось и испустило дух. Непокорный, скачущий шар превратился в кипу блестящей ткани. Он лег на землю у самого подножия одной акации, а мы, стоя вокруг него и тяжело дыша, дивились внезапному превращению. Неужели мы не могли справиться с этой грудой материи? Неужели она волокла за собой и нас, и песок, и грузовик, точно мы ничего не весили? Но ведь это факт. И теперь вместо полета, которому все предвещало успех, у нас очень мокрая оболочка аэростата. Две лягушки прыгнули с травы в лужицы между складками. Мы стояли под хлестким дождем и от растерянности не знали, что говорить. Полный провал наших планов, 750 кубометров драгоценного водорода бесповоротно пропали. Правда, мы сохранили аэростат, пусть даже у него жалкий вид. Деревья, ветер, дождь - мы всех одолели. Но как одолели - еле-еле.

ВЫЛЕТ ИЗ МАНЬЯРЫ

После того как шар испустил дух и оболочка была уложена, мы вернулись в лагерь. Ливень не прекращался, и кто-то - не помню, кто именно,- заметил, что палатки затопило. Зато помню, как я ворвался в большую палатку и застал там четверых масаев. Длинноногие африканцы стояли в воде, а вокруг них плавали фотопленки, записные книжки, продукты, одежда и прочее, и прочее. Я лихорадочно принялся собирать промокшее имущество и складывать его на постелях. Одновременно я попросил масаев помочь мне. Они пальцем не шевельнули. Я выуживал из воды у их ног различные предметы. Они по-прежнему не двигались, только место занимали.

Масаи постояли еще немного, наконец вышли. Тем временем мои товарищи помогли мне спасти наше имущество, да и дождь прекратился. Часы на руке еще тикали, показывая, что с того времени, когда впервые появилась туча, до конца бури прошло от силы полчаса. Известно, если Африка за что возьмется, она потрудится на славу.

Когда приходится начинать какое-то дело сначала, в этом есть одно преимущество - второй раз все идет проще. Мы перенесли лагерь на более высокое место. Отвезли наземную команду обратно в деревню и дали знать в Арушу, чтобы нам прислали вторую партию водородных баллонов. Осмотрели оболочку, как только она высохла, и снова пришили и приклеили разрывное полотнище. И буря разразилась снова. На следующий день в тот же час из-за гряды над Рифт-Валли опять быползло огромное пухлое облако. Живо собрав все имущество и надежно закрыв палатки, мы продолжали следить за ним, хорошо зная, что оно несет. Опять туча застлала солнце, опять устроили карусель воздушные вихри. Зрелище обращенной против нас мощи заворожило нас. Совсем как накануне, внезапно хлынул ливень и завыл ветер. Мы укрылись в палатке. Я высунул руку, чтобы замерить силу ветра. Лопасти анемометра кружились быстро-быстро, стрелка заплясала около деления, соответствующего пятидесяти пяти километрам в час. Если ветер развивал такую скорость на площадке, огороженной деревьями и кустарником, не удивительно, что высокому шару так досталось.

Незадолго до начала второй бури Хью и Джои вылетели на своем "Пайпере". На зеленой лужайке, где они садились накануне стояли лужи, но они нашли для взлета другое место. А мы все, что попрятали от бури, снова вынесли из палаток, чтобы досушить. В таком духе проходили следующие несколько дней. Странная погода для сухого сезона! А что же будет, когда начнется сезон дождей? Шлепая по воде в лагере, мы решили, что тогда здесь попросту утонешь без ласт и акваланга.

Еще одно свидетельство переменчивости африканских стихий мы получили через два дня после того, как буря потрепала аэростат. Мы отправились в маньярский лес и все утро посвятили съемке. Сначала нас увлекли мартышки, после них - пресноводные крабы, которым безумно пришлись по вкусу цыплячьи кости. Они достаточно яро дрались из-за этих следов небольшого пикника, и получился хороший сюжет для наших камер. Потом мы перебрались в пересохшее русло реки Марера. Часа два-три снимали, как "джипси" одолевает камни, выстилающие русло, и взбирается на крутой противоположный берег. Был тут какой-то мост, но его смыло, и участок вполне подходил, чтобы показать путешествие вне проторенных дорог. И никакого обмана: мы откатывали в сторону огромные камни, "джипси" весь трясся, пересекая русло, и сам вытянул себя лебедкой на берег. Затем, не знаю почему, мы проехали обратно тем же путем. Забрали из кузова все необходимое для пикника и удобно устроились на камнях посреди сухого русла.

День был тихий. Над нами возвышались могучие деревья, насекомые стрекотали с обычным остервенением. В прилегающем к реке лесу было много слонов и бабуинов. Мы старались уловить на слух их передвижение, но хор насекомых все заглушал. Вдруг какой-то глухой рокот вступил с ним в соревнование.

- Наверно, какой-нибудь грузовик штурмует подъем,- сказал я, и сперва никто мне не возразил.

- Но ведь дорога не в той стороне,- заметил немного погодя Ален.

- А похоже на грузовик.

- Не может быть,- сказал Ален.- Там неоткуда быть грузовику.

Ален встал, чтобы лучше слышать, но мне кажется, мы все одновременно увидели, в чем дело.

- Глядите! Река!

За камнями в верхней части русла что-то колыхалось.

- Берегись! Она идет на нас!

Помню, я схватил лежавшие поблизости вещи - ведь все было разложено на земле - и побежал к берегу. В эту минуту поток и рокот вместе с ним вырвались из-за поворота. На миг мы опешили, потом ринулись за остальными вещами. Но вода очень быстро мчалась вперед, образуя большую ровную дугу. Мы дружно выскочили на берег, и в ту же секунду мимо пронеслась широкая головная волна. Очевидно, хотя мы просто не успели этого заметить, сразу же смыло нашу еду, посуду и все прочее. Столь быстрая смена декораций парализовала нас. Там, где пятнадцать секунд назад было сухое русло, уже несла, ворча, как вулкан, свои воды река глубиной около двух метров.

Незримые, вниз по руслу неслись огромные камни. Слышно было, как они скачут и сталкиваются под водой. И было видна, как река наступает на берега. Длинный рукав стремительно обогнул наш наблюдательный пункт, превратив его в островок, и грозил смыть "джипси". Мы форсировали этот рукав на грузовике, оставили машину на высоком месте и вернулись к реке посмотреть, как она беснуется. Если бы грузовик стоял в главном русле, быть бы ему в озере Маньяра. И люди, если бы они сидели в машине, очутились бы там же. Мы глядели на поток и многозначительно качали головами. Как будто тут несколько секунд назад взорвалась бомба замедленного действия. Мы остро ощущали бренность своего бытия.

- Что теперь на очереди? - сказал Дуглас и выдавил из себя смешок.

Вечером мы для разнообразия решили съездить в отель "Лейк-Маньяра". Наш лагерь помещался в дикой местности, рядом бродило всякое зверье, но на горе по соседству была весьма современная и благоустроенная гостиница. Из окон каждого номера открывался изумительный вид на могучую складку Рифт-Валли; снизу доносились трубные голоса слонов. Словом, чудесное место. Мы поплескались в бассейне - такое дополнение к нашей простой жизни в палатках было чрезвычайно приятным. В завершение вечера поразвлеклись метанием стрел в мишень и воздали в баре должное смеси под названием "Клыкастый".

Мы красочно рассказывали о внезапном паводке, который чуть было не унес нас, о буре, которая едва не прикончила наш шар. А нам поведали, как трудно заниматься киносъемками в Африке. Однажды в Танганьику прибыла большая киноэкспедиция с готовым сценарием и своими представлениями о диких животных. Организаторы этой затеи твердо считали, что с помощью денег можно заставить животных в точности выполнять все указания сценария. Был там один эпизод - слоны идут в атаку. Взбесившееся стадо бросается на лагерь зверолова, сокрушает шалаши, убивает людей и вообще сеет панику. Но герой двумя-тремя меткими выстрелами останавливает атаку и завоевывает пожизненно место в сердце девушки в походном костюме.

Ну вот, продолжал рассказчик, на лесной опушке в подходящем месте собрали сколько-то слонов. Устроили африканский лагерь с кострами, котлами и манекенами, изображающими людей. Осветительными ракетами взбудоражили слонов, и они пошли на лагерь. Прибитые к деревьям железные балки не давали им отклониться, многочисленные камеры снимали их продвижение. Точно по расписанию слоны достигли лагеря, развив аллюр, который вполне позволял выдать их за взбешенных зверей. К сожалению, слоны даже в таких условиях владеют собой. Они промчались через лагерь, ничего не повредив. Ни один котел не был опрокинут. Ни одна крыша не пострадала. И, что хуже всего, ни один манекен не был повален, не говоря уже о том, чтобы украситься отпечатком могучей слоновьей ноги. Камеры не запечатлели ничего похожего на ту Африку, которая существует в сценариях. Надо было что-то придумать, и решили: если большие слоны не годятся, почему не сделать попытку с маленькими? Эта идея явно была признана блестящей, ибо вскоре на той же опушке появилась группа слонят. Операторы исходили из того, что дети всегда больше склонны к озорству, чем взрослые. Они любят поиграть, пошалить; наверное и слонята таковы. Но всякие детеныши чем-то отличаются от взрослых особей. Пришлось слонят подвергнуть обработке. Им обрили косматые спины, приставили деревянные клыки. Заодно изменились и масштабы лагеря. Появились карликовые хижины, над малюсенькими кострами висели миниатюрные котлы - под стать рассованным всюду куклам. И вот наступила решающая минута. Слонят погнали рысью по размеченному пути, они прибежали в лагерь. Слонята лихо размахивали хоботами, колотили ими во все стороны, после чего, очень довольные, покинули сцену. Котлы были опрокинуты, хижины разрушены, куклы искалечены. Благодарные операторы оторвались от камеры. Все было сделано по сценарию. Увековечен кусок "подлинной" Африки.

Ночью возвращаясь из отеля "Лейк-Маньяра" по крутой, извилистой дороге, мы встретили слонов и резко затормозили. Конечно, они великаны, но очень миролюбивые и сдержанные. Посмотрите на человека, идущего через заросли, сколько от него шума. А когда слон входит в густую, колючую чащу, кажется, что он просачивается сквозь нее, будто амеба, и вот уже стоит тихо-мирно по ту сторону. Мы провожали взглядом могучие черные силуэты, пока до нас вдруг не дошло, что слоны скрылись все, как один.

На следующий день произошли два события. Шарль, которого ждали дела в Южной Африке, покинул нас, и прибыла новая партия водородных баллонов. Два тяжелых грузовика "бедфорд" с двумя ведущими осями, подвывая и буксуя на грязной траве, едва одолели прогулочную площадку жирафов. Мы поспешили в Мтувумбу за новым отрядом помощников и без труда нашли желающих. Плата составляла два шиллинга в день и пачку сигарет "Четыре туза" - других они не признавали. Работа состояла в разгрузке заряженных баллонов, погрузке порожних (они весили почти столько же) и отвинчивании колпаков. Рабочие потрудились на славу, получили деньги и сигареты и снова набились в кузов "джипси". В крыше был сделан люк для съемок, из него, как из трубы, повалил столб дыма. Можно было подумать, что на нашем грузовике установлена паровая машина - люди с Москитной реки спешили обратить в дым свою заработную плату.

Вечером мы назначили вылет на следующий день. Ветер дул подходящий, скорость не превышала тридцати пяти километров в час, бури явно прекратились. Мы условились, что в восемь утра соберется наша, теперь уже более опытная, наземная команда, а стартовать можно в полдень. Плотно поужинав (главное блюдо составлял рис, но были всякие приложения), мы продолжали совещаться. Потом вдруг затеяли что-то вроде музыкального вечера. Наши номера казались нам страшно потешными, и мы хохотали до упаду. Каждый выбирал какую-то мелодию или песенку и, как мог, подражал тому или иному инструменту. Один изображал шотландскую волынку, другой - шарманку, третий - всего-навсего арфу, и все нам безумно нравилось, и мы без конца хохотали, прослушивая собственные выступления в магнитофонной записи. Из палатки посреди могучих просторов Танганьики вырывался наружу поток нестройных звуков.

Вдруг музыка оборвалась. В натянутую палатку с внушительной громкостью ударила дождевая капля. Еще, еще... И сразу подул ветер. Мы как-то сразу поникли, нам уже не хотелось ни петь, ни слушать магнитофон. Когда же наконец Африка уймется? Неужели все наши планы рухнут из-за скверной погоды, дождей и бури? Мы легли и погасили свет. Кстати, давно пора спать.

Утром ветер продолжал неистовствовать, и мы отложили старт на сутки. Джоун отправилась в деревню, чтобы предупредить наших помощников и закупить продукты. Дуглас, Ален и я запустили шары-пилоты и смотрели, как их носит туда-сюда. После ночной бури погода была такой же устойчивой, как усы на крысиной морде. Словом, видно, что сегодня лучше держаться на земле.

Все-таки мы решили все подготовить, только не наполнять оболочку газом. Мы разложили ее, вставили клапан, укрепили стропы, подключили шланг, соединили его с первой серией баллонов и разместили по окружности сети мешки с песком. Теперь осталось только повернуть вентиль. Заодно мы починили гондолу. Во время бури один угол вверху пострадал, прямоугольная гондола стала больше смахивать на ромб. Вооружившись топором, мы отправились на поиски изогнутого под прямым углом сука, который мог бы играть роль шины. Полено подходящей величины нашлось, мы укрепили им гондолу, и на душе стало легче. Аккуратными кучками было разложено все необходимое для полета.

В тот вечер мы изучили все метеорологические признаки так внимательно, как ни один римлянин не изучал внутренности жертвенной птицы, и прониклись небывалой уверенностью. Все говорило за то, что погода наладится. Никаких зарниц. И нет в воздухе этого зловещего затишья. Насколько мы могли судить, ничто не сулило коварных вихрей. Ночь как будто предвещала успех, и мы охотно последовали бы примеру римлян, если бы знали их обряд. Песен не пели - не то настроение; зато и дождя не было. Как ни странно, несмотря на тихую погоду и светлые надежды, мы долго-долго не могли уснуть.

На следующее утро небо было чистое, как стеклышко, без единого облачка. Дул несильный, приятный ветер. Не было никакого сомнения, что настал долгожданный день. Мы стоя выпили кофе и поскорее пустили водород. "Джипси" покатил вперевалку за нашими помощниками, и началось наполнение оболочки. С характерным, режущим слух звуком из баллонов вырывался газ, шар быстро рос. Вместе с ним росла наша уверенность.

Когда закончилось наполнение, из-за гряды выглянуло несколько грозовых тучек - ничего страшного. В справочниках аэронавта написано: "При появлении кучево-дождевых облаков немедленно выпускайте газ из оболочки". Но если бы мы буквально следовали этому указанию, это была бы первая в истории воздухоплавательная экспедиция, не совершившая ни одного полета. Грозовые тучки - такая же типичная примета этой части Африки, как зонтичные акации. Все же, посмотрев на них, Ален еще раз процитировал инструкцию, которую мы частенько вспоминали.

- "При появлении кучево-дождевых облаков немедленно выпускайте газ". Можно вылетать?

Алену предстоял первый полет в его жизни; ведь на Занзибаре он занимался моторной лодкой. Он должен был делать фотоснимки и вести наблюдения над животными. Дуглас - его обязанностью были киносъемки - ответил:

- При появлении кучево-дождевых облаков смотри в другую сторону. Пошли.

Мы забрались втроем в гондолу. Я начал регулировать равновесие "Джамбо". Отпустили гондолу... Взялись опять... Убрали мешок песку. Отпустили, снова взялись. Еще полмешка песку долой - и мы готовы к старту. Я посмотрел на акации с подветренной стороны, прикинул угол взлета. Подъемной силы вполне хватит, не заденем их. Я пересчитал мешки с песком. Шесть штук. На пять меньше, чем было на старте на Занзибаре. Но ведь мы сейчас на шестьсот - семьсот метров выше. Ничего, балласта хватит. Мы попрощались с улыбающейся наземной командой и сказали "до свидания" Джоун. Где, когда и как состоится свидание - неизвестно. Этим распорядится ветер.

Без дальнейших церемоний я в последний раз скомандовал: "Отпускай!" - и предоставил ветру распоряжаться. Мы поднялись быстро и плавно, чудо свободного полета началось. Мы мгновенно перенеслись в другой мир.

ГРОЗОВАЯ ТУЧА

Главной задачей нашего первого полета над Африканским материком было проверить по возможности реакцию животных, обитающих в разной среде. Никто не знал, как поведут себя животные при виде шара, однако было очевидно, что среда повлияет на их поведение. Область Маньяра сочетает самые различные типы ландшафта. Наш лагерь граничил (и это чуть не обошлось нам очень дорого) с обширными зарослями желтой акации, а в нескольких километрах западнее Рифт-Валли тянулась горная гряда. У подножия гряды под ее прикрытием рос настоящий лес. Когда определили его состав, выяснилось, что прежде массив был связан с обширной тропической областью в бассейне Конго. Теперь здесь остался только этот островок, впрочем достаточно обширный, чтобы стать обителью многих лесных животных. Во всяком случае, часть нашего перелета пройдет над этим лесом. Дальше - озеро. Его окаймляют местами болота (где покрытые сухой коркой, где заросшие камышом) - прибежище буйволов, болотных козлов и бегемотов, местами плоские илистые берега. На этих безлесных участках можно увидеть всяких животных, например жирафов и газелей, но влажный ил с зеленой порослью прежде всего обитель пернатых. На озере Маньяра обнаружено около шестисот видов птиц; разнообразие среды делает этот район идеальным для наблюдения пернатых Африки. Больше всего здесь фламинго и пеликанов; порой их скапливается на озере до миллиона, а иногда и больше.

За последние месяцы озеро разлилось из-за дождей, и длина его составляла около пятидесяти, а ширина - больше пятнадцати километров; точных цифр никто не знал. Ливни затопили обычные подступы, и даже из нашего лагеря мы не смогли к нему проехать. Да если бы и удалось точно определить размеры озера, все равно следующий же дождь добавит полкилометра тут, километр там и поломает все расчеты. Поэтому довольствуются цифрой "800 квадратных километров", примерно определяющей площадь озера. Так или иначе, разлив означал, что нам лучше не садиться на озеро или его берега. Обычно до него можно доехать на машине или в крайнем случае дойти через лес и илистые участки под западной стеной Рифт-Валли; теперь это было исключено. Когда мы сюда прибыли, дорога еще была проходима километров на десять, но внезапный бурный разлив реки Марера укоротил и этот кусок на три километра.

Вот и получалось: чтобы сесть, надо подальше отойти от озера. К западу от гряды через плато из Карату в Мбулу на юге идет дорога; правда, она часто закрыта, но все-таки дорога есть. А из Мбулу можно проселком доехать до Большой северной магистрали, пересекающей Африку с севера на юг. Таким образом, наш перелет, насколько его вообще можно прогнозировать, определяется прямоугольником дорог. Конечно, хорошо бы приземлиться поблизости от какой-нибудь из них. Но как, где и когда именно мы сядем - нет смысла гадать. И мы, естественно, думали о предстоящих трудностях, когда оторвались от земли и легко, без малейших усилий вознеслись в безбрежный голубой простор над стартовой площадкой.

- Запишите меня в аэронавты,- сказал Ален, как только состоялся старт, и мы заскользили над акациями.

Я рассмеялся и проводил глазами лагерь, который удалялся от нас со скоростью около пятнадцати километров в час. Внизу среди частокола машущих рук стояла Джоун; четко выделялись следы наших машин. Вон там прошел большой грузовик. Вон по той дорожке мы ездили смотреть бегемотов. А та колея обозначает путь к огромному ржаво-красному термитнику и обратно, Наш лагерь быстро затерялся в просторах Африки. Могучее дерево, в тени которого лежали водородные баллоны, пропало вдали; палатки исчезли, и последним скрылся белый брезент, на котором во время наполнения лежал "Джамбо". Но задолго до этого мы главное внимание перенесли вперед. Простирающийся под нами мир был одинаково увлекательным в любом направлении, но, когда летишь на воздушном шаре, невольно смотришь вперед. То, что пройдено, интересно лишь постольку, поскольку фиксирует путь и позволяет судить о дальнейшем курсе.

Аэростат уравновесился на высоте примерно триста метров, то есть начало было намного удачнее, чем на Занзибаре. Мы быстро достигли северной окраины озера и пошли над непролазными камышовыми зарослями. Ален первым узнал в каких-то пятнышках внизу буйволов, и это были первые животные, которых мы наблюдали с шара. Буйволов было около трех десятков, они ровным счетом ничего не делали, только дергали ушами, словно это помогало от зноя. Потом показались два бородавочника, они громко фыркали. Наконец, сказал я себе, наконец я стою в гондоле воздушного шара и подо мной проплывает Африка. Этого было вполне достаточно, чтобы я широко улыбнулся своим друзьям, а потом от удовольствия громко рассмеялся.

Так как приближалось озеро и нам предстояло пройти над ним изрядное расстояние, мы не могли стравить немного водорода, чтобы посмотреть, как животные станут реагировать на нас. Правда, я еще совсем не трогал наш балласт, наши шесть мешков песку, но уж очень озеро длинное... И вот, оставив буйволов позади, мы, все так же на высоте трехсот метров, пошли над водой. Теоретически в полдень шар должен потерять высоту над водоемом, но озеро было мелкое, а оттого и намного теплее обычных озер, и мы даже чуть поднялись. В итоге над Рифт-Валли мы проходили уже на высоте 450 метров. Шар отбрасывал приятную тень, мы чувствовали себя превосходно.

Увы, нет розы без шипов. Вообще-то, когда стоишь в гондоле в полукилометре над землей, простительно и возомнить о себе, однако я как-то плохо представляю возомнившего аэронавта. Гондола достаточно прочна, пробить в ней каблуком дыру не так-то просто, даже если вы очень постараетесь, но примысли о том, что эти ивовые прутья - вся ваша опора, вы очень остро осознаете их уязвимость. Время от времени корзина скрипит. Скрипит всякий раз, когда кто-нибудь перемещается, но, кроме того, еще и по собственному почину. Что ни говори, три пассажира, балласт, снаряжение - тяжелое бремя для такой слабой вещи. А стропы? В полете восемь наскоро сплетенных на Занзибаре веревок, которые соединяли строповое кольцо с петлями на гондоле, подвергались серьезному испытанию. Мы не сомневались в том, что их прочность на разрыв вполне достаточна, но уж больно они тонкие на вид. А что тогда говорить о петлях из стального тросика? Их не восемь, а всего четыре. Правда, прочность петель тоже рассчитана с запасом и тросик вплетен в корзину так, что они соединяются попарно. С точки зрения теории все сделано безупречно, однако выглядели эти петли очень хлипкими. Диаметр тросика - всего каких-нибудь четверть дюйма. Больше и не надо, этого вполне достаточно, но как-то уж все рассчитано в обрез...

Теперь взять шар, эту бесшумно парящую над нами огромную оранжевую сферу. Казалось бы, никаких оснований для тревоги. Правда, ткань чрезвычайно тонкая и сеть сплетена скорее из бечевки, чем из веревки, но эти соображения совсем заслонялись несуразностью того факта, что нас удерживал в воздухе открытый сосуд с газом. Мое сознание до самого конца никак не могло свыкнуться с этой мыслью. Над отверстием патрубка находился газ - бесцветный, невидимый, лишенный запаха. Он один нес по воздуху весь груз. Мы, да гондола, да сеть, да оболочка - вместе получалось больше трех четвертей тонны, и все это газ шутя удерживал в воздухе над озером на высоте четырехсот пятидесяти метров. Удерживал 766 килограммов - таков был наш точный вес в тот день. Нет, не верю, чтобы кто-нибудь, имея дело с таким удивительным явлением, как аэростат, мог настроиться на беспечный лад.

Но даже если отрешиться от благоговейного трепета, неизбежного при таком полете, оставался плотный осадок самого обыкновенного страха. Мы старались не думать о нем, но отделаться от него не могли. Ведь его нельзя было назвать беспочвенным. Куда нас несет? Выдержат ли стропы и гондола? Будет ли посадка удачной или нет? Как насчет облаков, внезапных шквалов и нисходящих потоков? Африка уже показала нам, что она способна вытворять на земле. Теперь, когда мы, так сказать, доверились широким объятиям воздушного океана, у нас гораздо меньше возможностей управлять своей судьбой. От этих объятий можно ждать всего чего угодно. Очень интересно стать чем-то вроде паутинки, но в этом состоянии есть и свои минусы.

Первый час мы летели над озером курсом 200 - почти параллельно западной гряде. Направление и сила ветра те же, что были на Занзибаре. Гряда довольно точно выдерживает направление север - юг, так что мы мало-помалу приближались к ней и к берегу озера у ее подножия. Превосходно! Пока мы шли к берегу, меня ничуть не беспокоила постепенная потеря высоты, вызванная нормальной утечкой газа, и я не сбрасывал балласт, чтобы прекратить снижение. Вдоль берега, захватывая местами часть озера, розовели тысячные стаи фламинго. Время от времени какая-нибудь стая взлетала и устремлялась на другое место. Все это происходило где-то бесконечно далеко. Птицы искали корм, им было не до лесов, простершихся неподалеку, и не до просторных равнин, для них существовал только ил - источник пищи. И уж конечно, им было не до нас.

До берега оставалось около полутора километров, когда мы заметили группу жирафов. Они отделились от леса и подошли к воде. Один жираф даже вошел в воду и ухитрился напиться, широко расставив ноги.

Мы прошли над этими великолепными животными на высоте около двухсот метров, сознавая, что, будь на месте аэростата самолет, они бросились бы врассыпную. А теперь они никак не реагировали. Один жираф даже сел, аккуратно поджав ноги. Его двухметровая шея напоминала столб, который от толчка наклонился под углом около шестидесяти градусов к земле.

Ветер пронес нас над береговой линией. В этом месте, известном под названием Эндабаш, горы расступаются, пропуская реку. Тысячелетиями поток точил камни, и получился треугольник, одну сторону которого образует озеро, две других - скалы. Сюда-то мы и вторглись, по-прежнему идя на высоте сто восемьдесят метров, а впереди высились шестисотметровые гребни. Пока что мы продолжали свои наблюдения. Внизу, помахивая огромными ушами, стоял слон. Вдруг мы различили еще трех слонов. Потом увидели у реки стадо буйволов, голов шестьдесят. И еще слоны, еще буйволы... Это было то самое, ради чего мы все затеяли.

К сожалению, не успели мы заметить животных, как скалы оказались в опасной близости. А ведь мы не буревестники, чтобы день-деньской без опасности для себя носиться вдоль круч. Надо было что-то предпринимать. Я решил сбросить гайдроп - авось он поможет нам перевалить через гребни. Ведь воздушный поток переваливает, и мы пойдем с ним, а гайдроп - для страховки, чтобы мы не отстали. Как он коснется склона - при условии, что склон будет не слишком крут,- так шар сразу поднимется. И мы перерезали веревку, крепившую гайдроп к гондоле.

С этой минуты безмятежный полет кончился. Гайдроп не расправился как следует, получилась петля. А это значило, что он не будет легко скользить по земле, по деревьям и так далее, что петля за что-нибудь зацепится и мы окажемся на привязи. При сильном ветре это чревато бедой. У нас был только один выход, и мы принялись втроем выбирать шестидесятиметровый гайдроп. Какой он тяжелый, какой непослушный. Если вам приходилось когда-нибудь распутывать веревочку, представьте себе, каково возиться с длинным канатом, стоя в тесной гондоле. Я сбросил две горсти песку, чтобы подняться повыше, и не сводил глаз с надвигающейся скалы. Дуглас и Ален распутывали тугие петли, остерегаясь, чтобы при этом не зацепить ими и не сбросить за борт кинокамеру или еще что-нибудь из снаряжения.

Наконец гайдроп был распутан, мы взялись за него втроем и, держа каждый свою часть, перенесли через борт и бросили одновременно так, чтобы он не запутался снова. На этот раз обошлось без петель, но, расправившись рывком, конец гайдропа щелкнул, будто огромный бич. Звук отдался между скалами, и в воздухе повисло маленькое облачко пыли. Конец каната размочалился, с этим ничего нельзя было поделать, и теперь все внимание обратилось на приближающуюся гряду.

Я говорил себе, что, если мы подойдем к ней примерно посередине, все будет в порядке. Ни к чему слишком уж бояться этих скал и забираться чересчур высоко, не то, чего доброго, как раз угодим в венчающее вершину кучевое облако. Кстати, это облако непрерывно росло с самого начала нашего перелета, вызывая у нас легкую тревогу, однако я надеялся перевалить, не задев его. От гребня до нижней кромки облака было около шестисот метров - не так уж много, но, глядишь, этого окажется достаточно. Теперь уже никто не шутил по поводу предписания выпустить газ при виде кучево-дождевого облака. Положение было таким, что не допускало шуток.

Вдруг нас настиг порыв ветра, и гондола качнулась. Вымпел "Джамбо" расправился, мы покрепче ухватились за край корзины. По гайдропу, который до этого безжизненно свисал вниз, побежали длинные волны. Я поглядел на альтиметр и вариометр (он регистрирует подъем и спуск), но стрелки приборов стояли неподвижно. А в следующую секунду тень показала нам, куда мы идем. Ветер переменился на сто восемьдесят градусов, и мы летели прочь от Эндабаша, обратно к озеру.

- Н-да,- сказал Дуглас, умеющий вложить глубокий смысл в такие коротенькие предложения.

Мы с Аленом были с ним вполне согласны. Шар есть шар, поневоле приходится со всем мириться.

Да, так и есть, тень скользнула через последние деревья в треугольнике, пересекла пятачок запекшегося на солнце ила и запрыгала по частым волнам. После старта прошло два часа, высота полета равнялась тремстам метрам, у нас оставалось пять мешков песку. Отойдя от берега километра на полтора, мы затем свернули на юг и пошли прежним курсом - параллельно гряде. Но не все было по-прежнему. Во-первых, там, где нас застиг встречный ветер, теперь повисла пелена дождя. Во-вторых, мы шли вдвое быстрее, а большое облако над горой начало принимать угрожающие размеры. Правда, нам на нашей высоте оно было не страшно, но, разрастаясь, облако закрыло солнце. Некоторое время наша тень еще плясала по поверхности озера, однако вскоре ее поглотила куда более могучая тень.

И почти сразу мы начали терять высоту. Когда шар освещен солнцем, газ нагревается и подъемная сила возрастает. С исчезновением солнца она стала убывать, и мы пошли вниз, к озеру. Я сбрасывал одну горсть балласта за другой. Целый мешок песку ушел на то, чтобы затормозить падение. К этому времени всего тридцать метров отделяло нас от воды, и гайдроп чертил глубокую борозду на поверхности озера. Со скоростью приблизительно тридцать километров в час мы шли прямо на южный берег. За ним простиралась возделанная земля - вполне можно садиться. У воды стояло несколько африканцев, тут и там были видны совершенно открытые площадки. Две выглядели особенно заманчиво, и нам хотелось, чтобы наш перелет закончился на одной из них.

Но когда летишь на аэростате, бессмысленно на что-то настраиваться заранее. Только мы стали прикидывать, какой из площадок отдать предпочтение, как ветер вовсе стих. Одновременно похолодало. Могучее облако явно настраивалось на бурю. Я продолжал сбрасывать балласт, управился с третьим мешком с начала полета и принялся за четвертый. Горсть за горстью, шелестя, падали в воду. Расходящиеся круги задевали уныло повисший гайдроп. Отсутствие какой-либо кильватерной струи показывало, что мы не двигаемся с места. На воду около гайдропа по-прежнему, словно перец, сыпались песчинки; нельзя давать остывающему шару опускаться ниже тридцати метров.

Здесь пора напомнить, что вода под нами была насыщена содой. Как другие бессточные озера накапливают соль, так это озеро веками накапливало соду; отсюда и дополнительный риск. Садиться на эту воду - значит подвергнуть себя разъедающему действию соды. Правда, ливни разбавили раствор, но он достаточно крепок, чтобы повредить, скажем, глазам. Мы знали, что здешняя вода на ощупь кажется мыльной, однако не представляли себе, как наша кожа перенесет сколько-нибудь длительный заплыв в этом озере. Да и будет ли он таким уж длительным? Лично я, когда купаюсь, предпочитаю подражать плоту, а не моторной лодке, и мне еще никогда не доводилось проверять свои стайерские способности. В какую сторону ни погляди, расстояние изрядное... Доплыть даже до ближайшего берега будет делом нелегким.

Минут двадцать мы пребывали в неподвижности в одной точке над озером. Туча принимала все более темный и зловещий вид. А запас песка был на исходе, оставалось чуть побольше одного мешка. Когда кончится весь балласт, шар либо пойдет вниз, либо не пойдет, если мы сбросим кое-что поценнее песка. У нас были остатки питьевой воды и немного провизии. Дальше надо будет расставаться с ботинками, камерами, пленкой. Я понял, что нужно принимать решительные меры, пока не поздно.

- Сброшу-ка я сразу полмешка,- объявил я.- Может быть, вверху есть какое-нибудь воздушное течение. Надо нам убираться отсюда.

Мои товарищи кивнули и проводили взглядом струю песка - все семь килограммов. Вскоре мы пошли вверх, и конец гайдропа выскочил из воды. Подошва облака находилась примерно в 1200 метрах над озером. Я хотел уравновесить шар где-то посередине между двумя опасностями. К сожалению, аэростат не остановился посередине. Стрелка альтиметра с ходу миновала деление, где, по моим расчетам, должна была остановиться. Никто не произносил ни слова, я и подавно. Я принял решение, но наскоро выполненные подсчеты, очевидно, оказались неверными. Мы продолжали идти вверх с той же нервирующей скоростью.

Умеренными средствами такой подъем не остановишь. Таковы уж физические свойства шара - он все так же упорно будет подниматься, даже если выпустить немного газа. Этот парадокс объясняется тем, что поднимающийся шар, переходя в более разреженные слои, сам по себе теряет через патрубок часть газа, выравнивая давление. Вот почему сброс водорода означает всего лишь, что он вместо патрубка выходит через клапан. В обоих случаях результат один: аэростат продолжает подниматься. Чтобы прекратить подъем, можно выпустить много газа, настолько уменьшить подъемную силу шара, что он поневоле начнет терять высоту. Но это самая крайняя мера. Можно перевести подъем в падение, однако это падение уже ничто не остановит. Песка осталось слишком мало, так что, пожертвуй мы даже в придачу к нему камерами, ботинками и всем прочим, все равно стремительнее всякой морской птицы врезались бы в воду. Поэтому подъем нельзя было прекращать.

На высоте 1800 метров над уровнем моря и 1200 метров над озером стрелка альтиметра наконец слегка замедлила свое движение. А туча - вот ведь чудо! - по-прежнему была выше нас метров на триста. Мы все еще видели треугольник Эндабаша с пересекающей его рекой, но теперь мы смотрели сверху на обрамляющие его гребни. Никогда столь замечательный вид не доставлял мне так мало радости.

- Вон озеро Эяси,- бесцветным голосом произнес Ален: ситуация, в которой мы очутились, убила в нем весь энтузиазм.

- Угу,- скупо отозвался Дуглас.

Оба посмотрели на альтиметр в моей руке и убедились, что стрелка продолжает идти вверх. Они, конечно, заметили и то, как сильно дрожала моя рука, однако умолчали об этом. Я увидел, что моя вторая рука не дрожит, и переложил альтиметр в нее; тотчас дрожь передалась ей. Несколько раз я с тупым видом перекладывал прибор из руки в руку, проверяя автоматическую реакцию. Механизм работал безупречно. Рука с альтиметром дрожала, как осиновый лист. Другая рука оставалась спокойной. А стрелка знай себе ползла вверх.

Издали очертания грозовой тучи кажутся четкими, ясными. Когда смотришь на нее вблизи, снизу, никаких определенных очертаний вообще нет. Просто мы, достигнув высоты 2200 метров над уровнем моря, или 1600 метров над озером, начали все больше погружаться в мрак. С одной стороны внизу еще ясно различались земля и скалы, но половину озера уже поглотил туман. Еще немного - и придется стравливать газ и пикировать в воду. Воздух, несомненно, был насыщен статическим электричеством, и я мог только гадать, что произойдет, если в это электрическое поле вдруг хлынет струя водорода. Одно из двух: либо водород вспыхнет (и шар вместе с ним), либо нет. Когда статическое электричество воздействует на огнеопасный газ, середины не бывает - или ничего не происходит, или происходит катастрофа. Лучший способ избежать катастрофы - не попадать в такое положение, когда она возможна. А катастрофа вполне возможна, если в нижней части грозовой тучи выпустить из шара 50-80 кубометров водорода. Я не собирался открывать клапан, пока в этом не будет крайней необходимости.

Туча над нами непрерывно рокотала. Это были не отдельные раскаты грома, а ровный гул - так гремит лист железа при сильном ветре. Своего рода рычание, которое позволяло представить себе, о каких могучих силах идет речь. Если мы углубимся в тучу, нам конец. Никакие контрмеры, даже самые решительные, не помогут - нас бросит вверх на высоту 12 тысяч метров, а то и больше. И нас прикончит либо холод, либо недостаток кислорода, либо декомпрессия, либо пламя горящего водорода, того самого водорода, который поднял нас в поднебесье. Такие облака расправляются с мощными самолетами, разжевывают их на мелкие кусочки и разбрасывают по земле крошки, оставшиеся от людей и механизмов. У нас еще меньше шансов уцелеть, хотя меньше, казалось бы, некуда. Огромное черное чудовище грозно урчало, а мы стояли в гондоле, не зная, что делать.

Альтиметр все еще показывал 2200 метров. Я постучал пальцем по прибору, проверяя, не заело ли стрелку. Она не сдвинулась. Я постучал сильнее. Стоит на месте. Неужели мы остановились? Или что-нибудь мудреное происходит с давлением воздуха? Я опять постучал. Если мы продолжаем набирать высоту, а стрелка не движется, значит, возросло давление. Но с чего бы ему возрастать?

- По-моему, мы остановились,- очень тихо произнес я, боясь ошибиться.

- Угу - отозвался Дуглас.

И тут невесть откуда под этим черным сводом подул ветерок. Мы поглядели друг на друга. Кажется, двигаемся - двигаемся горизонтально? Ей-богу! Стрелка альтиметра не трогалась с места, но мы, несомненно, стронулись. Точно! Идем как будто на восток, удаляясь от скал, от гряды и. ущелья. Идем в пространство над озером. Ну и что? Главное, мы уходим, уходим от этой коварной тучи. Воздух кругом стал как будто легче. Честное слово. И мгла над нами, насколько хватает глаз, посветлела. Вдруг словно по волшебству сквозь нее пробилось солнце.

После этого можно было и оглянуться назад, на тучу. Сейчас она выглядела уже не черной, а белой. Она больше не висела угрожающе над нами, мы смотрели на ее пухлые контуры со стороны. Солнце опять нагрело шар, и стрелка альтиметра перевалила через 2200 метров. Но теперь это не играло роли. Над нами чистое небо. Можно набирать любую высоту. Туча осталась на западе. Пусть выкидывает любые штуки. Мы вырвались на волю. Наш шар опять свободный аэростат, а не предмет, которому угрожает атмосферный "водоворот". Альтиметр показал 2400, 2700 метров, потом стрелка замедлила движение. У цифры "2900" она совсем остановилась, и я сел на дно гондолы, совершенно разбитый.

Именно тогда у меня и родилась мысль написать эту книгу. Важная минута, потому-то с нее и начинается первая глава. Я уже рассказал, что было дальше, как мы висели над озером, пока вечерний ветерок не подхватил шар и не понес его к восточному берегу озера Маньяра. Полет окончился благополучно, мы прошли над районом к югу от реки Танангире на вполне удовлетворительной высоте - 45 метров. То ли из-за неприятных минут, которые мы пережили, то ли из-за выпавшей на нашу долю невероятной удачи и чудесного спасения, но я всегда буду с восторгом вспоминать последние полчаса этого полета. Воздух очистился, было тепло и тихо. Зной спал, и мы легко плыли над землей. Это было воздухоплавание в лучшем смысле слова. Это был верх совершенства.

И посадка, когда гондола наконец ударилась о каменистый грунт, тоже прошла превосходно. Никто не ушибся, мы выкарабкались из гондолы и обменялись рукопожатиями. Наша туча, это чудовище, таяла на глазах в лучах вечернего солнца, и мы смотрели на нее чуть ли не с нежностью. Огромного озера не было видно, да и скалы начали пропадать, как только солнце ушло за них. Заканчивался сказочный день. Мы по очереди вскакивали на гондолу, чтобы полюбоваться видом. Потом, смеясь и говоря наперебой о том, что каждый сам еще отлично помнил, принялись складывать оболочку, не очень-то задумываясь над тем, как мы вернемся в лагерь.

КРАТЕР НГОРОНГОРО

Вы удивитесь, но мы провели эту ночь в нашем старом Маньярском лагере. С лужайки перед отелем на горе Джоун наблюдала весь наш стокилометровый полет и отправилась на машине за нами. Когда она часа через два после того, как бурый фон земли поглотил контуры аэростата, добралась до нас, мы стояли на шоссе и ждали, не появится ли кто-нибудь, хотя бы Джоун. Аэростат сел меньше чем в километре от Большой северной магистрали - в этом нам сильно повезло. К тому же в полутора километрах находился лагерь дорожников, и рабочие видели, как мы снижались. Так что все сложилось как нельзя лучше. Будь у меня чуть побольше терпения, мы, пожалуй, смогли бы сесть прямо на дорогу и уж во всяком случае ближе к лагерю, если бы заметили его. Но у нас, когда мы наконец коснулись земли, оставалось всего четверть мешка балласта, а этого маловато для страховки от несчастных случаев. Допустим, при посадке прямо по курсу возникло бы дерево; сбросив весь песок, мы бы, возможно, и проскочили над ним, однако после этого нечем было бы смягчить падение. Словом, мы приземлились вовремя. Нельзя же без конца испытывать фортуну; нам и так целый день везло.

Трудно сразу уяснить, что какое-то дело удалось вам не на сто процентов, особенно когда оно чуть не кончилось катастрофой. Во всяком случае, возвращаясь вечером в лагерь, мы этого еще не уяснили. Как и тогда, когда дружно рассмеялись при виде удивленной физиономии Киари, огорошенного нашим внезапным появлением из ночного мрака. Зато наутро, укладывая в машины и прицепы наше имущество и томясь от небывалого зноя, мы уже испытывали некоторое недовольство. Ведь за весь полет, если не считать приземления, мы не подходили к животным ближе чем на двести метров. На таком расстоянии они не обращали на нас никакого внимания, но, чтобы проверить нашу идею о пригодности гондолы аэростата для наблюдений, нужно было опуститься ниже. К тому же сам воздушный шар требовал от нас чересчур большого внимания. Мы должны чувствовать себя вроде как бы на воздушном плоту, чтобы все касающееся передвижения происходило помимо нас. Но и мы подобно команде плота в шторм вынуждены считаться с прихотями природы.

И мы решили отправиться в Нгоронгоро, этот кратер, который настолько богат всякой дичью, что мы при любом курсе непременно должны были пройти над тысячами животных (во всяком случае мы так думали). Наша задача - проверить реакцию животных. У меня были свои соображения о недостатках обыкновенного, наполненного водородом, свободного, неуправляемого аэростата, но важнее всего было установить, как его воспримут животные. До появления автомобиля никто не мог ожидать, что он окажется таким удобным для наблюдения фауны. Я подразумеваю не то, что автомобиль позволяет наблюдателю охватывать большую площадь, а то, что звери подпускают его неожиданно близко. По разным причинам, одни из которых известны, другие еще не разгаданы, животные воспринимают человека в автомобиле как себе подобное создание, укрывшееся в своем логове. Но стоит приоткрыть дверцу l