Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Аннапурна
Аннапурна
Автор книги: Морис Эрцог
Год издания: 1960
Издательство: М., Географгиз
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано
Вид туризма: Горный туризм

Восхождение на Аннапурну произвело огромное впечатление на весь мир, с течением времени еще более усилившееся. Эта победа, без сомнения, — одно из наиболее выдающихся и волнующих событий наших дней.

Автор: Морис Эрцог

М., Географгиз, 1960

Содержание

Предисловие;
Введение;
Революция во дворце;
"Острова";
Неизвестное ущелье;
Восточный ледник;
В поисках Аннапурны;
Военный совет;
Миристи-Кхола;
Ребро;
Аннапурна;
"Серп";
Лагерь II;
Штурм;
3 июня 1950 года;
Трещина;
Лавина;
Отступление;
В лесах лете;
По рисовым полям;
Горакпур;
Есть еще другие Аннапурны

Предисловие

Восхождение на Аннапурну произвело огромное впечатление на весь мир, с течением времени еще более усилившееся. Эта победа, без сомнения, — одно из наиболее выдающихся и волнующих событий наших дней.

После многих усилий и постепенного накопления больших и малых успехов Морис Эрцог и его товарищи покорили не только наиболее высокую из всех вершин, взятых до тех пор человеком, но и первую вершину, превосходящую 8000 метров, одну из высочайших в мире.

Добившись с первого раза успеха в совершенно неисследованной местности, французские альпинисты совершили подвиг, который лучшие знатоки Гималаев до тех пор считали невозможным. Покойный ныне знаменитый английский альпинист Френк Смит, принимавший участие в пяти гималайских экспедициях, взошедший на Камет и достигший на склонах Эвереста высоты 8500 метров, писал: "Восхождения в Гималаях сопряжены с такими трудностями, что, по всей вероятности, никакой экспедиции не удастся с первого раза победить одну из двенадцати 1 величайших вершин мира".

В действительности на земном шаре насчитывается 14 восьмитысячников, т. е. вершин более 8000 м над уровнем моря. (Примеч. перев.)

И все же на Аннапурне экспедиция 1950 года сумела этого добиться.

В условиях Гималаев успешное восхождение является победой всей команды. Все участники экспедиции, каждый на своем посту, в более или менее трудных условиях показали себя достойными оказанного им доверия; честно выполняя свой долг, они сделали все возможное для спасения двух пострадавших товарищей. Однако, отдавая должное заслугам всех участников экспедиции, можно утверждать, что победа команды была также и прежде всего победой ее руководителя.

Правильность нашего выбора в первую очередь подтверждается тем чувством любви, граничащей с благоговением, которое питают к Эрцогу его товарищи.

Гималаи не открыли нам ничего нового в личности Мориса Эрцога: все его прошлое являлось порукой тому, что руководство экспедицией доверено действительно наиболее достойному. Однако эта экспедиция дала ему возможность в самых тяжелых условиях проявить себя блестящим образом, показать, что он действительно является душой этого выдающегося предприятия и что ему присущи лучшие человеческие черты.

Его характер и ум открыли ему дорогу ко многим областям жизни. Хорошо разбираясь в практических вопросах, он мог в то же время наслаждаться поэзией Малларме или "Размышлениями" Паскаля. Он так же свободно чувствовал себя в конторе какой-нибудь фирмы, как и на итальянском гребне Монблана.

Исключительная сердечность и доброта, завоевавшие ему всеобщие симпатии, сочетались в нем с умением принимать в случае необходимости твердые решения и со способностью правильно оценивать людей. Здравый рассудок сдерживал порывы его поразительной энергии.

Факты говорят сами за себя.

В продолжение всей экспедиции он находился в исключительной спортивной форме, превосходя по силе и выносливости даже таких, казалось, ни с кем не сравнимых мастеров, как Лионель Террай и Луи Ляшеналь. В его поведении отразились и воля к победе, и вера в успех, которые он сумел передать не только всем участникам экспедиции, но даже нам, находящимся за тысячи километров.

Не жалея себя, выбирая самую трудную работу, укрепляя свой авторитет личным примером, находясь всегда впереди, он обеспечил победу.

В течение длительного завершающего этапа восхождения в полной мере проявились здравый смысл и решительность Эрцога. В обычных условиях следовало бы организовать еще один, шестой лагерь. Однако Морис понял, что один день промедления может стоить вершины, и не колеблясь вышел на штурм.

Известно, какой дорогой ценой пришлось заплатить за победу. Морис проявил при этом еще больше твердости и мужества, чем во время штурма. Ни одной минуты он не думал о себе. Так, характерно для него, что, когда группа выбралась из трещины, служившей ей местом ночевки, первой мыслью Эрцога была мысль о товарищах, его первыми словами — просьба оставить его, чтобы увеличить шансы на спасение остальных.

Нескончаемый обратный путь под муссонными ливнями, многочисленные операции, долгие месяцы страданий, когда Эрцог, прикованный к постели, лежал в госпитале, — все осталось позади. Как никогда, он покоряет нас своей простотой и трогательной душевной чуткостью. Мы с восхищением наблюдаем, как он возрождается для жизни, в которой он видит теперь больше хорошего, потому что он сам стал лучше.

И вот у нас в руках эта книга, ни с чем не сравнимый успех которой является победой сердцам творческого разума.

Она не похожа ни на какую другую книгу. Задуманная как роман, она в действительности является самой правдой, той правдой, которую так трудно бывает запечатлеть и выразить словами. Простой, дружеский тон повествования, искреннее и объективное изложение событий и характеристика действующих лиц придают этому произведению волнующую достоверность.

Впервые в жизни мы все участвуем в гималайской экспедиции бок о бок с ее руководителем и его товарищами. Вы ведете нас за собой, дорогой Морис, вплоть до самого конца, конца сурового опыта и несказанно тяжелых испытаний.

Читать спокойно эти страницы невозможно. Душа потрясена этой трепещущей, проникнутой гуманизмом чуткостью, сочетающейся с поразительным мужеством и несгибаемой волей.

Мы благодарим вас за то, что вы поняли, как можно быть откровенным, не изменяя скромности. Без такой искренности все ухищрения разума были бы тщетными. Нужна была смелость, чтобы правдиво передать эти волнующие минуты, когда личное сливается с общим.

Сверкающий скалами и льдом чарующий мир вершин является своего рода катализатором: не будучи бесконечностью, он заставляет ее чувствовать. Высоты дают нам лишь то, что мы сами в них вкладываем.

Альпинизм — это средство выражения человеческих чувств. Он находит свое оправдание в людях, которых он создает, в своих героях.

Именно это основное почувствовал вместе с нами весь народ, окруживший победителей Аннапурны славой и восхищением.

В борьбе с вершиной, в стремлении к необъятному человек побеждает, обретает и утверждает прежде всего самого себя.

В крайнем напряжении борьбы, на грани смерти Вселенная исчезает, оканчиваясь рядом с нами. Пространство, время, страх, страдания более не существуют. И тогда все может оказаться доступным. Как на гребне волны, как во время яростного шторма, внезапно воцаряется в нас странное, великое спокойствие. Это не душевная опустошенность, наоборот — это жар души, ее порыв и стремление. И тогда мы с уверенностью осознаем, что в нас есть нечто несокрушимое, сила, перед которой ничто не может устоять.

Рожденное пламя никогда не угаснет. В невероятных страданиях открываются бесценные сокровища.

Не в этой ли уверенности, что все теперь к лучшему, черпал Эрцог спокойное мужество, преодолевая свою голгофу?

Вершина у наших ног. Над золотистым морем облаков другие вершины всплывают к лазури небосвода, и горизонт беспределен.

Побежденная вершина уже более не вершина. Действительно, будет ли завершением, будет ли окончательным ответом достижение поставленной цели?

Люсьен Деви,
председатель Гималайского комитета и Французской альпинистской ассоциации.

Введение

Люсьену Деви, который был одним из наших

Писать книгу мне пришлось впервые в жизни. Я и не подозревал, что это так трудно.

Порой работа казалась мне невыносимой, но я взялся за это дело, чтобы от имени своих товарищей рассказать о пережитой нами трагической эпопее, о том, как лишь благодаря ряду чудес, и сейчас еще представляющихся мне невероятными, нам удалось остаться в живых.

Страницы этой книги повествуют о подвигах людей в борьбе с безжалостной природой, об их волнениях, надеждах и радостях.

Я сознательно строго придерживался истины и старался в меру своих сил передать необычный характер окружавшей нас обстановки и изобразить происходившие события с точки зрения восприятия их человеком.

Вся эта книга была продиктована мной в американском госпитале в Нейи, где и сейчас еще я провожу невеселые дни.

Основой повествования служат, конечно, мои личные воспоминания. Если этот рассказ обладает достаточной точностью и полнотой, то это в первую очередь является заслугой Марселя Ишака, который с такой настойчивостью вел дневник экспедиции — важный документ, писавшийся подчас в самый разгар происходивших событий. Большую пользу принес мне личный дневник Луи Ляшеналя, а также уточнения, сделанные всеми моими товарищами. Таким образом, эта книга является, в сущности, коллективным трудом.

Ее язык, часто сбивающийся на разговорный, был выправлен и отшлифован моим братом Жераром Эрцогом, с которым я делил как первые радости альпинизма, так и первые жизненные испытания. Если бы не вера в него, не поддержка, которую он мне оказывал изо дня в день, вряд ли я смог бы когда-нибудь завершить эту работу.

В этой книге читатель не найдет имени Роберта Буайе, который так много сделал для нашей экспедиции. Но его дружба, его чуткость были для меня в самые тяжелые дни неоценимой поддержкой.

Всем нам, девяти членам экспедиции, эта книга по многим причинам будет всегда дорога.

Мы были равны в труде, в радостях и в горе. И мое самое горячее желание — чтобы, сплотившись перед лицом смерти, мы осознали истинное величие Человека.

В самые ужасные моменты агонии мне показалось, что я постиг глубокий смысл жизни, который прежде был от меня скрыт. Я понял, что правда важнее силы. Следы ужасных испытаний сохранились на моем теле. Я был спасен и обрел свободу. Эта свобода, ощущение которой меня с тех пор не покидает, дает мне чувство уверенности и спокойствие человека, исполнившего свой долг. Она наполняет меня безграничной радостью, любовью к тому, что раньше я презирал. Новая, прекрасная жизнь начинается для меня!

Эта книга нечто большее, чем рассказ, это — свидетельство. То, что кажется лишенным смысла, порой имеет глубокое значение. Таково единственное оправдание бесцельных на первый взгляд поступков.

Аннапурна на сервере Скиталец

Карта-схема маршрутов экспедиции (с форзаца книги)

Революция во дворце

Отъезд близок. Закончим ли мы когда-нибудь сборы? Весь персонал Французского альпинистского клуба мобилизован.

Ни одной свободной минуты, чтобы навести хоть какой-нибудь порядок. Корреспонденция нас заваливает. На столах — внушительные груды различных бумаг.

С оглушительным грохотом выгружаются тяжелые ящики с высокогорной одеждой, обувью, кислородными баллонами, печеньем, с гвоздями всех размеров, связки консервных ножей, чехлы для палаток...

В доме № 7 по улице Ля Боэти свет горит ежедневно далеко за полночь — царит всеобщее возбуждение. Гималайский комитет заседает почти каждый вечер. Ровно в девять с точностью часового механизма входят один за другим важные лица, от которых зависит в период отъезда судьба экспедиции. На этих секретных совещаниях выносятся серьезные решения. Комитет утверждает смету, обсуждает возможные случайности, оценивает риск и, наконец, назначает участников.

Уже несколько дней, как состав экспедиции известен. У нас будет хороший коллектив!

Высокий, с благородными чертами лица, Жан Кузи самый молодой из нас. Ему 27 лет. Он блестящий инженер, авиационный специалист, и сначала мы делаем вид, что считаем его безнадежно затерявшимся в дебрях уравнений. Жан молодожен, однако не колеблясь покидает свою жену Лиз, чтобы принять участие в этой волнующей экспедиции. Молчаливо устремив взор куда-то вдаль, он как будто постоянно размышляет о современных сложных проблемах электроники. Как-то раз в самый разгар сборов среди всеобщей лихорадки Жан пришел ко мне и со свойственным южанам темпераментом (он родом из Нерака), помогая себе жестами, завел бесконечный разговор о том, как классифицировать сложность маршрута при восхождении.

— Взгляни на этот график! — говорит он мне.

— Чудесная лестница!

— Это северная стена Дрю, — торжествующе заявляет он. — Все ясно!

— А если буря застанет на полпути?

— Да, конечно, однако... Ну что же, тогда график изменится!

Марсель Шац также поедет с нами. Это постоянный партнер Кузи, они составляют замечательную связку. Шац на два года старше своего друга и более коренаст. Он всегда элегантен, что неудивительно, так как он служит управляющим в одном из крупных магазинов готового платья, принадлежащих его отцу. Марсель любит хорошую организацию, порядок и методичность. Во время восхождения он охотно берет на себя организацию бивуака.

Марсель Шац влюблен в альпинизм, а так как он холост, то ничто не мешает ему проводить отпуск в горах. Хотя он парижанин и, следовательно, живет в отдалении от своей обетованной земли, застать его в городе в субботу можно лишь очень редко.

Что касается Луи Ляшеналя, то еще несколько лет назад он был любителем, то есть совершал восхождения для собственного удовольствия. В настоящее время он преподаватель в Национальной школе альпинизма и лыжного спорта.

Для жителей Шамони он "иностранец". Это означает, что Ляшеналь не уроженец "долины". Он из Аннеси. По мнению местных жителей, патриотов своих гор, такое происхождение считается "нечистым". Тем не менее Луи удалось вместе с Лионелем Терраем и Гастоном Ребюффа вступить в знаменитую Компанию гидов Шамони —- общество, не имеющее себе равных в мире по количеству и по квалификации своих членов. Среднего роста, с быстрым и проницательным взглядом, Луи в разговоре может подчас выкинуть что-нибудь невероятное. Он обожает все чрезмерное, его суждения иной раз ошеломительны. Будучи прямым и искренним, он не колеблясь признает свои ошибки. Вдвоем с Лионелем Терраем они никогда не упускают случая пройти в качестве "любителей" наиболее сложные маршруты Альп.

Лионель Террай, хотя и уроженец Гренобля, также работает проводником в Шамони. Вместе с Ляшеналем они образуют "неотразимую" связку. Преград для них не существует. Террай питает слабость к категоричным и утрированным утверждениям. Между ними идет непрерывное соревнование — кто больше преувеличит. Последнее слово всегда за Терраем. Лионель — интеллигент, сын врача, однако ему нравится выдавать себя за этакого "зверя", идеалом которого является лишь мускулатура. Он увлечен своей профессией проводника. Во время войны Лионель владел фермой в Уше и брал на работу лишь тех, кто любит горы и не боится труда, — нелегкое требование, так как о людях он судил по себе. Сейчас Лионель в Канаде. Уже в прошлом году он преподавал там новейшую французскую технику лыжного спорта. Террай привез оттуда массу новых ругательств.

"В настоящее время, — писал он мне, — я катаюсь на лыжах в раю". Лионель появится здесь за восемь дней до отъезда. Сейчас связь с ним поддерживается лишь при помощи переписки, и это, конечно, нелегко.

У Гастона Ребюффа позорное для альпиниста, а тем более для проводника происхождение. Он родился на берегу моря. Компании гидов потребуются долгие годы, чтобы

смыть это темное пятно. Однако именно на прибрежных утесах Каланк, между Марселем и Касси, Гастон приобщился к скалолазанию. Среди участников экспедиции он самый "высотный" — на голову выше всех нас. Им были пройдены наиболее сложные стены Альп, причем часто одна за другой. Его молодая жена Франсуаза и дочь редко видят его во время альпинистского сезона: Шамони, Кортина-д'Ампеццо, Церматт... В настоящее время он читает лекции в Италии, но я напишу ему, чтобы он немедленно возвращался.

Все эти люди составляют то, что именуется штурмовой группой. Во Франции найти лучших было бы невозможно. Между прочим, никаких протестов, даже молчаливых, такой состав экспедиции не вызвал. Если бы среди альпинистов провести плебисцит, то были бы названы те же имена.

Что касается киносъемки, то тут никаких сомнений быть не могло. С нами едет Марсель Ишак, и это значительный козырь в нашей игре.

В 1936 году Марсель уже побывал в Гималаях, принимал участие во многих экспедициях; как только он прибудет, его советы будут для нас неоценимы. В настоящее время Ишак еще в Гренландии вместе с Полем Эмилем Виктором [Известный французский исследователь Арктики. (Примеч. перев.)].

Затем он помчится в США, чтобы заснять первенство мира по лыжам в Аспене, и сюда вернется лишь за несколько дней до нашего отъезда в Индию. Его обязанности будут весьма разнообразны. Во-первых, ему предстоит снять фильм о нашей экспедиции. Во-вторых, он будет ответственным за все, что имеет отношение к фото. У каждого из нас есть свой аппарат, однако заботы об уходе за фотоаппаратурой, о фотоматериалах, о проявлении заснятых негативов ложатся на него. Марсель отличается умом, инициативен и любознателен, а потому ему также доверено ведение всей научной документации.

Женщина для альпиниста является главной опасностью. Всем нам известна эта непреложная истина. Что касается

Ишака он успешно разрешил вопрос, женившись на альпинистке!

Врачом экспедиции едет первоклассный хирург — Жак Удо, так что каждый может позволить себе такую роскошь, как перелом. Жак очень занят на своей работе и запретил нам его беспокоить в госпитале Сальпетриер, где под руководством своего шефа Мондора он занимается сосудистой хирургией. Смелость его операций представляется мне невероятной, и я неизменно спрашиваю его: "Ну и как?.. Он не умер?" Наивность невежды! Мои вопросы по хирургии всегда приводят его в веселое настроение. Хирурги-альпинисты встречаются редко. С Удо я хорошо знаком и знаю, на что он способен. В Гималаях он будет неоценим.

— Так как же, Удо, решаешься?

— Это, конечно, соблазнительно, но знаешь... Я скажу тебе завтра! — обещает он.

Такая волынка длится уже неделю. Деви и я как на иголках. За два дня до отъезда мы наконец вырываем у него долгожданное "да".

Жан будет следить за здоровьем всех участников экспедиции, в случае необходимости лечить их, а также постоянно информировать меня о спортивной форме моих товарищей, о степени их акклиматизации... С другой стороны, он по возможности будет применять свои таланты для оказания врачебной помощи местному населению.

Трудным делом является подбор офицера связи. Мы предпочли бы француза, с которым нам было бы проще объясняться. Нам говорили о некоем молодом дипломате нашего посольства в Нью-Дели. Предъявляемые требования велики: офицер связи должен говорить помимо английского также и на основных местных наречиях: гуркали, тибетском... Он же будет ведать вопросами транспорта и, кроме того, налаживать дипломатические отношения с властями Непала как в столице Катманду, так и в районах, через которые будет проходить экспедиция. В наших глазах Франсис де Нуаель представляется с этих точек зрения

идеалом. Он сам завзятый альпинист и хорошо знает горы, что для нашей команды имеет существенное значение.

Это единственный участник экспедиции, с которым я лично незнаком. Впрочем, его родители и сестры наговорили мне о нем столько хорошего, что кажется, мы с ним давно уже друзья. Крепкий парень с живыми глазами быстро находит выход из любого положения, за словом в карман не полезет. Не так давно Франсис был в Катманду, сопровождая в поездке по Индии и Непалу нашего посланника Дани-еля Леви, авторитет которого в этих странах весьма велик. Франсис участвовал в переговорах, в результате которых экспедиция получила разрешение проникнуть в глубинные районы Непала. В Индии профессор Раоль, ранее уже принимавший участие в нескольких гималайских экспедициях, поможет Франсису завербовать в Дарджилинге шерпов [Народность, исповедующая буддизм, обитающая в одной из горных долин в восточной части Непала. Эти горцы являются полупрофессионалами в гималайских экспедициях. Они нанимаются по договору] , большинство которых ему лично знакомо.

Такова наша команда.

Все члены ее — бывалые альпинисты. У каждого ярко выраженная индивидуальность и своеобразный характер. Все жаждут попасть "на острова" [Неудачная игра слов. Французские альпинисты, разговаривая на альпинистском жаргоне, сократили "PHymalaya" в "iles" (что значит "острова"), подчеркивая этим, что для альпинистов Гималаи — нечто вроде рая, естественно отделенного от прочего мира] , о которых мы мечтаем годами. Для достижения заветной мечты ничего не жалко. Это прекрасно выразил Ляшеналь:

— Я готов туда ползти на коленях!

— С радостью! — добавляет Ребюффа.

Да, надо признаться: они отдались этой идее с бескорыстной страстью. Уезжая, каждый знает, что ему ничего не принадлежит и что по возвращении он ничего не получит (Все без исключения доходы должны поступать в фонд, предназначенный для финансирования будущих экспедиций).

Бескорыстная цель влечет этих людей, обеспечивая сплоченность альпинистов столь различного происхождения и даже с противоположными характерами.

Остающиеся до отъезда дни можно перечесть по пальцам. Шац и я бегаем по поставщикам. Наседая на них, получаем все необходимое. Каждый вечер прибывают, выгружаются и складываются самые невероятные грузы весом от нескольких граммов до сотни килограммов.

Руки болят от многочисленных прививок: желтая лихорадка, холера, оспа... Но какое это имеет значение! Каждый по мере своих сил участвует в сборах. Необходимо, чтобы все было готово вовремя.

Вечером 28 марта последнее заседание Гималайского комитета. Присутствуют все участники экспедиции.

Люсьен Деви, председатель комитета и инициатор экспедиции, делает краткий исторический обзор гималайской эпопеи и уточняет наши задачи.

— Своим величием [горная цепь Гималаев простирается примерно на 3000 км, в ней находится около 200 вершин высотой более 7000 м и 14 вершин - более 8000 м.] Гималаи вполне заслужили название третьего полюса мира. Двадцать две экспедиции различных стран пытались победить восьмитысячник. Ни одна не смогла этого достичь.

Далее он определяет нашу цель:

— Дхаулагири (8167 метров) или Аннапурна (8075 метров) в самом сердце Непала. В случае невозможности восхождения на эти вершины, в чем ничего позорного не будет, следует взойти на "утешительные" вершины.

Экспедиция, оснащенная шестью тоннами продовольствия и снаряжения, должна будет пересечь границу Индии и проникнуть на территорию Непала, которая до этого была под запретом. После трехнедельных подходов к высокогорным долинам экспедиция достигнет Тукучи, этого непальского Шамони, географическое месторасположение которого замечательно. Действительно, это селение находится между Дхаулагири и Аннапурной.

Предыдущие гималайские экспедиции выбирали объекты для восхождения в известных и уже обследованных районах. У нас же нет никаких данных по нашим двум восьмитысячникам. Пути подходов совершенно неизвестны. Карты, которыми располагает экспедиция, весьма неточны и практически неприменимы в высокогорье. Таким образом, нашим товарищам придется по прибытии на основную базу Тукучу в первую очередь произвести разведку обоих массивов. Лишь после того как они ознакомятся с местностью и наметят план штурма, можно будет приступить к попытке восхождения...

Наш друг Люсьен Деви продолжает:

— Необходимо будет провести медицинские, геологические, этнографические, метеорологические и географические исследования... [23 апреля 1951 г. на заседании Французской академии наук был сделан доклад по геологическим исследованиям, проведенным экспедицией. Произведенные наблюдения позволили уточнить основную геологическую структуру Центральных Гималаев]

Задача необъятна!

Я полностью уверен в своих товарищах. Лучшей команды в настоящее время собрать невозможно. Каждый знает достоинства друг друга. Снаряжение и оборудование, которым мы оснащены, также вселяют в нас уверенность в успехе экспедиции. Промышленность Франции оказала нам неоценимую помощь. В течение нескольких месяцев было спроектировано и изготовлено предельно легкое, прочное и удобное снаряжение.

Что можно добавить? Есть ли еще неясные вопросы?

Темная и мрачная комната, где мы собрались, кажется мне сегодня величественной и торжественной.

Все сказано! После этой паузы для нас начинается пора необыкновенных приключений, представить которые мы себе еще не можем, но, будучи альпинистами, уже теперь предвидим.

Обрывается связь между этими важными, рассудительными лицами и загорелыми, полными жизни членами экспедиции.

Снова встает Люсьен Деви. После некоторой паузы, отчетливо произнося каждое слово, он говорит:

— Господа, вот присяга, которую вы должны принести так же, как ваши предшественники в 1936 году: "Клянусь своей честью повиноваться начальнику экспедиции во всем, что он найдет нужным для успеха экспедиции".

Альпинисты не любители церемоний. Мои товарищи стоят смущенные и взволнованные. Что они должны делать?

— Итак, господа! Начинай, Мата <[Марсель Ишак], ты ведь ветеран! Анри де Сегонь — начальник гималайской экспедиции

1936 года — оказывается на высоте. Благодаря его помощи и советам наша экспедиция смогла выиграть свое первое сражение — отъезд. Сейчас он снова берет на себя инициативу:

— Давай, Мата!

Одновременно с присягой Ишака и почти сливаясь с ней раздается робкий голос Террая. Поочередно все клянутся повиноваться начальнику экспедиции при любых обстоятельствах и особенно в решающие моменты.

Возможно, речь идет об их жизни.

Они это знают. И полностью полагаются на меня.

Я хотел бы сказать несколько слов, но не могу.

Никакое чувство не может сравниться с этим безграничным доверием человека к человеку, ибо оно заключает в себе все другие чувства.

В эту минуту родилось наше товарищество. Я обязан его сохранить.

Комитет решает вопросы широко; возлагая на меня всю ответственность за экспедицию, он предоставляет мне одновременно полную свободу действий.

Собрание заканчивается, но для меня вечер уже омрачен: Пьер Аллен, этот выдающийся представитель французского альпинизма, который так много сделал для всех нас, с нами не едет, расшатанное военными годами здоровье не позволяет ему участвовать в длительных экспедициях. Лучше, чем кто бы то ни было, я знаю, что для него значат Гималаи, сегодня — это потерянный рай. Лицо Аллена не отражает его внутренних переживаний. Он даже улыбается, радуясь нашему отъезду. Там, далеко в Азии, наши мысли не раз еще будут обращаться к близкому другу, с которым нас разлучила судьба.

Сегодня, 29 марта, все те, кто помогал экспедиции, собрались здесь, в залах на улице Боэти, чтобы подбодрить нас накануне отъезда. Анри де Сегонь что-то объясняет. Я мечусь от одного к другому.

Лубри, шеф-пилот авиакомпании, вызывает меня к телефону.

— Алло! Это Лубри. Я говорю из Бурже [Аэропорт около Парижа. (Примеч. перев.)]. Знаете ли, сколько показало взвешивание?

— Немного более трех с половиной тонн!

— Четыре с половиной!

—...!

— Устраивайтесь как хотите! Я беру только три с половиной. Остальной груз — срочные медикаменты для Индокитая.

Я в отчаянии. Каждому был предоставлен определенный лимит по весу. Все тюки, ящики, мешки пересчитаны, переписаны... Однако факт налицо: лишняя тонна для самолета ДС-4 — это, конечно, много.

Я вспоминаю, как упаковщик говорил мне: "Месье, все должно быть прочным!" — и как с большим трудом я уговорил его не оковывать ящики железом! Что же касается Удо, то я его неоднократно предупреждал: ни в коем случае не превышай лимит в 80 килограммов!

— Возможно, у меня наберется на несколько кило больше...

Сегодня утром он мне признался:

— Знаешь, сколько я с собой везу?

— Наверное, не меньше ста кило...

— Двести пятьдесят!

Это заявление было встречено без особого энтузиазма. Мог ли я предполагать в то время, что буду главным потребителем его фармацевтических запасов?

— Подождите, майор... может быть, найдем какое-нибудь решение! — Я задыхаюсь от волнения. — Управляющий авиакомпании здесь! Подождите, майор, не бросайте трубку!

Наконец решение найдено. Медикаменты будут отправлены другим рейсовым самолетом и прибудут вовремя.

Еще не оправившись от сильного волнения, я возвращаюсь в зал. Пожелав нам успеха, большая часть приглашенных уже разошлась. Последний день перед отъездом заканчивается для меня очень поздно.

Я измучен. Нервы напряжены до предела. Напрасно стараюсь уснуть. В течение долгих часов мысленно перебираю все снаряжение, которое мы берем с собой. Не забыто ли что-нибудь важное? Достаточно потерять ящик с кошками [Альпинистское снаряжение с зубьями, надеваемое на ботинки для хождения по ледовым склонам. (Примеч. перев.)] , и экспедиция будет сорвана.

Пытаюсь представить себе нашу жизнь в этих неизведанных краях, где не будет многого необходимого.

Сон все не приходит.

В памяти возникает комичная фигура Удо, покрытого потом, барахтающегося среди груды медикаментов в вестибюле Французского альпинистского клуба. Всем ли он будет обеспечен? Не забыл ли что-либо передать ему доктор Карль, получивший богатый опыт в экспедиции 1936 года? Будут ли у Жака все лекарства, нужные для лечения туземцев, все, что необходимо для поддержания престижа "доктора-сагиба"?

А сон по-прежнему не приходит.

Хорошо ли были сделаны прививки Луи Ляшеналю, Гастону Ребюффа и Лионелю Терраю? В порядке ли их документы? Иначе при проезде через Карачи нас могут задержать. Найдем ли мы достаточно надежные накомарники, чтобы защитить себя от малярии?

Я все еще не могу уснуть.

А эти горы, что они собой представляют?

Тукуча лежит на 2500 метрах над уровнем моря, вершины достигают 8000 метров. Перепад в пять с половиной километров, на протяжении которых природа нагромоздила бесчисленные препятствия и опасности.

Хватит ли нам физической и моральной выносливости, товарищеской спайки, чтобы преодолеть влияние высоты со всеми вытекающими последствиями? Не наступит ли преждевременно муссон?

Я не сплю, я не могу уснуть.

Рассвет кладет конец моим тревогам. Последняя ночь на Европейском континенте заканчивается — пора вставать и отправляться в аэропорт Ле-Бурже.

"Острова"

Сразу же после взлета смертельно уставший Удо засыпает. Он будет спать до самого Дели. Время от времени наш доктор приоткрывает один глаз и ворчит: "К черту посадки!" Иногда он спрашивает у Ишака: "Как поживает мой мышонок? Смотри, чтобы он не удрал!"

Этот мышонок — огромная ценность для индийских врачей. Ему привита культура бактерий, чистые образцы которой, необходимые для исследований некоторых разновидностей малярии, уже исчезли из Индии.

Индия! Виднеющаяся сквозь окно самолета панорама вызывает в памяти древний город Мохенджо Даро, нашествие арийцев, храм Веды — этот первый памятник человечества.

Наш посол Даниель Леви со всем составом посольства встречает нас на аэродроме в Паламе и помогает разрешить административные затруднения. Индийские таможенники впервые видят экспедицию, прибывающую по воздуху со всем грузом и оружием.

— Мне нужен список на английском языке всего вашего багажа, с указанием веса, стоимости, размеров...

— Но позвольте, ведь здесь более пятидесяти тысяч наименований!

Не моргнув глазом чиновник продолжает:

— Вам разрешен проезд только транзитом. На обратном пути вам придется снова пройти через таможню с тем же багажом.

— Но ведь в Непале нам надо будет что-то есть! А если мы что-нибудь подарим или потеряем, скажем ружье или палатку?

Очевидно, задача не из легких. Доброжелательно улыбаясь, начальник таможни предлагает:

— Весь этот груз мы можем отправить на склад на все время вашей экспедиции. Не беспокойтесь, никто ничего не тронет.

— Однако... а как же мы?

— Вы можете ехать в Непал. На обратном пути заберете свой багаж!

Положение становится угрожающим.

"Зачем вам Гималаи? — читаю я в глазах таможенника. — Пусть туда ходят богомольцы!"

"Мы тоже богомольцы, — отвечаю я про себя, — мы поклоняемся горам..."

Но я не решаюсь прервать глубокие размышления своего собеседника.

— Ну ладно!.. — Чувствую, что дело улаживается. — В таком случае я задержу также и самолет!

Я оборачиваюсь: не падает ли Лубри в обморок?

Вопрос, конечно, будет разрешен, как разрешаются все вопросы, если не торопишься.

В углу Ишак с трудом сдерживает свой бурный темперамент. Полный мщения, он рисует череп таможенного чиновника.

— Идеальная геометрическая фигура, однако ее трудно выразить уравнением! — шепчет ему Кузи.

После двухдневных переговоров таможенные затруднения разрешены, и мы выгружаемся на вокзале Олд-Дели [Олд-Дели — старый город, Нью-Дели — новая административная столица].

Это нелегкая работа. Дело происходит ночью. Тускло освещены мрачные фасады лавчонок; ацетиленовые фонари с их ярким, ослепляющим светом, мигающие и коптящие масляные светильники освещают прохожих, отбрасывая фантастические тени. От тошнотворных запахов меня мутит. Повсюду адский шум. Еле увертываешься от многочисленных Тонга [Велорикши].

На вокзале среди невообразимого хаоса нахожу взмыленного Щаца. Взгромоздившись на гору ящиков, он кричит на человек сорок носильщиков. У некоторых из них кроваво-красные зубы — результат продолжительного жевания бетеля. Профессия их видна по красным тюрбанам и по бляхам, болтающимся на потрескавшихся кожаных ремнях.

— Девять, десять анна [В рупии 16 анна. В 1950 г. рупия равнялась 74 франкам] ! О'кей! Это тебе!.. Стой... ты ведь уже был? Быстрее, следующий!..

Кругом кромешная тьма. Шац совсем запарился: "Как! Тебе этого мало?" Носильщики кричат, жестикулируют. Короче говоря, нужно уступать.

— Три анна! — кричит Шац, мобилизуя все свои познания в хинди. Едва уплата окончена, как шумовой концерт возобновляется с новой силой. — Они требуют бакшиш (на чай), — объясняет мне совершенно обескураженный Шац, — идем скорее отсюда!

Ребюффа, Терраю и Шацу поручено сопровождать багаж, который не может далее следовать по воздуху.

Затем мы отправляемся самолетом в Лакхнау. Не успели мы обосноваться в машине "Бахарат эруэйз" [Индийская авиакомпания] , как в ней появляются трое замечательных сикхов — гиганты с благородной осанкой и роскошными бородами [Согласно религиозным обычаям, сикхи не имеют права срезать ни единого своего волоса].

С величественными тюрбанами на головах, темнокожие, с громадными глазами, они производят неизгладимое впечатление. По сравнению с ними мы выглядим мальчишками в коротких штанах.

— Смотри, — говорит Кузи, — сейчас они запутаются в своих одеждах.

— Великолепный типаж! — с восхищением замечает Ишак.

— Убей меня бог! Ведь это пилоты! — восклицает Удо. Все мы поражены высокой квалификацией необычных

пилотов и плавностью пилотажа в течение короткого перелета от Дели до Лакхнау.

Здесь, в Лакхнау, я впервые встречаюсь с самым молодым из наших шерпов, Ангавой, и с их сирдаром [Начальник]. В Наутанве, конечной станции узкоколейки и последнем индийском селении на границе с Непалом, происходит наше знакомство с остальными шерпами.

С любопытством и волнением я буквально пожираю глазами этих людей небольшого роста, с развитой мускулатурой, которая отличает их от индийцев, в большинстве своем худых.

Шерпы, преданность и самоотверженность которых общеизвестны, будут нашими равноправными товарищами по восхождению, и я должен проследить, чтобы с ними обращались как с равными.

Их снаряжение и бытовые условия не должны отличаться от наших, а обеспечению безопасности шерпов наряду с безопасностью моих товарищей я всегда буду уделять главное внимание.

Анг-Таркэ, сирдар шерпов, человек энергичный. Он пользуется непререкаемым авторитетом среди своих товарищей и носильщиков. Убежденный и ревностный буддист, он оказывает на них большое моральное влияние.

Другие шерпы: Панзи, Даватондуп, Саркэ, Путаркэ, Айла, Ангава, Аджиба — также обладают немалым опытом. В продолжение нашей экспедиции им еще не один раз выпадет случай проявить свои способности.

В Наутанве под палящим солнцем мы выгружаемся с помощью наших новых друзей-шерпов; четыре с половиной тонны снаряжения присоединяются к полутора тоннам продовольствия, которые благодаря предусмотрительности де Нуаеля уже ждут нас на платформе.

5 апреля королевство Непал открывает нам наконец свои двери.

Так же как Тибет, Непал расположен выше, чем какая-либо другая страна мира. Здесь находятся восемь из четырнадцати высочайших гор земного шара. Оседлав великую гималайскую стену, это государство, насчитывающее 7 миллионов жителей, простирается на 600 километров в длину и 200 километров в ширину. Тераи [Нездоровая местность, раскинувшаяся у подножия первых гималайских хребтов и прозванная "гималайским тротуаром"] - район, примыкающий к Индии, покрыт буйной тропической растительностью, вредной для здоровья.

То изнывающая под раскаленным, все сжигающим солнцем, то затопляемая во время муссона ливнями, эта местность представляет поразительное зрелище.

Под защитой этой грозной естественной крепости процветает племя гурков. На севере гурки — буддисты, на юге — индусы, но те и другие с подозрением относятся к иностранцам, тщательно придерживаются традиций и сохраняют в неприкосновенности духовное наследие своих предков. Эти горцы обладают твердым характером и врожденным благородством.

Наш джип едет по пыльной и каменистой дороге. В десяти километрах отсюда, у подножия столь дорогих Киплингу гор Сивалик, находится селение Капилавасту (ныне Ру-миндеи). Природа здесь проста и лишена всякого величия. В этом селении тысячелетия назад родился человек, юность которого была овеяна поэзией, а жизнь полна мудрости. Гаутама Будда провел свою молодость в этой стране, расстирающейся сейчас перед моими глазами. Быть может, основатель одной из самых мудрых и прекрасных религий некогда проходил по тем же тропам, по которым движемся сейчас и мы!

Первое непальское селение Бутвал расположено на границе между великой равниной Ганга и горами. Здесь мы обмениваем деньги, так как в горах и особенно в удаленных районах местные жители не признают банкноты и требуют серебро, являющееся эталонным металлом для большинства азиатских стран.

Ляшеналь и Террай, которые должны выехать вперед, недоверчиво рассматривают приведенных для них жалких кляч. Под расплавленным свинцом солнечных лучей сборы основной части каравана длятся бесконечно долго. Постепенно удается разбить весь груз на равные ноши весом по одной маунд [Примерно 40 кг] , распределяемые двум сотням носильщиков.

— Вага Sahib , umbrella , please? [Бара-сагиб, хотите зонтик? (В этой стране зонтики употребляются для защиты как от дождя, так и от солнца.)]

Стройный непалец любезно протягивает мне свой зонтик. Так, почти случайно, происходит мое знакомство с Ж. Б. Рана. Через несколько дней Ж. Б., как будем мы несколько фамильярно его звать, станет для нас настоящим другом. В течение многих лет он служил офицером в полках гурков, а сейчас магараджа Непала поручил ему сопровождать нашу экспедицию.

Внезапно до нас доносятся звуки бешеного галопа по затвердевшей и растрескавшейся от зноя земле. Взмыленные неоседланные лошади Ляшеналя и Террая выскакивают из ущелья Тинау-Кхола [Неотольшой приток Ганга ("кхола" означает реку или поток)] , мчась к своим родным конюшням.

— Понимаешь, — впоследствии объясняет мне с достоинством Террай, — настоящим альпинистам претит такой искусственный способ передвижения...

Вечером после первого перехода Ж. Б. приводит нас в деревенский рест-хауз [Бунгало].

— Of His Highness [Принадлежит его высочеству (магарадже)] , — торжественно объявляет он.

— Я весьма польщен!

Со временем я узнал, что все в Непале принадлежит лично магарадже!

10 апреля караван останавливается на три дня в Тансин-ге, центре провинции. Здесь мы должны перегруппировать свои силы, разобрать груз, нанять новых носильщиков.

Установив лагерь, защищенный веревочными перилами от толпы любопытных зевак, мы оставляем больного дизентерией Ишака на попечение шерпов и взбираемся на холм, возвышающийся над городом, откуда видны дальние горы. Что может сравниться с волнением, охватывающим человека при виде предмета его грез!

Мы все много читали о Гималаях. Мы вели долгие беседы с нашими товарищами, посетившими в 1936 году Каракорум. Мы задавали Марселю Ишаку, единственному среди нас ветерану Гималаев, самые нелепые вопросы. У каждого из нас сложилось собственное представление об этих горах. Не ждет ли нас разочарование?

В действительности же зрелище, открывшееся нам с вершины холма, превосходит все, что мы могли вообразить. С первого взгляда видна только легкая дымка, но, вглядевшись внимательно, можно различить вдали мощные ледяные стены, вздымающиеся из тумана на гигантскую высоту и закрывающие на севере горизонт на протяжении сотен и сотен километров. Эта сверкающая стена кажется колоссальной, без единого понижения. За восьмитысячниками следуют семитысячники. Мы буквально подавлены величием этого зрелища.

Гималаи! Наши "острова"!

С этой минуты сказочное видение всегда будет перед нами. Теперь задача кажется простой: возможно скорее добраться до этих вершин и вступить с ними в бой.

Вечером мы лежим в палатках молчаливые, погруженные в свои мысли.

Экспедиция покидает Тансинг. Передовая группа отправляется на день раньше.

Вскоре после нашего выхода около полудня я внезапно замечаю какого-то странного субъекта, мчащегося к нам огромными шагами. С изумлением узнаю нашего друга Террая, весьма легко одетого, с бритым черепом, с обливающимся потом лицом и яростью во взоре. Он столь энергично размахивает ледорубом, что каждый предусмотрительно спешит отойти в сторону.

В чем дело? Не случилось ли несчастье? Внезапная тревога за Ляшеналя охватывает меня. Я кричу Терраю:

— Где Бискант? [Прозвище Ляшеналя, на местном наречии савой значит "сидр"]

— Бискант? — переспрашивает он с удивлением.

— Ну да! Что случилось? Теперь Террай уже подошел к нам.

— Что Бискант? Он там...

— Ну и напугал же ты меня!

— Эх! Тут не до смеха. Все очень плохо!

— Да что такое происходит?

— Они объявили забастовку...

— Кто, носильщики?

— Не мы, конечно! Сегодня утром без всякого предупреждения они забастовали.

— А груз? Он цел?

— Бискант остался его сторожить. Кстати, я не думаю, чтобы они замышляли что-нибудь плохое. Просто хотят, чтобы им больше платили. Хотят... не знаю, что они хотят, я ничего не понимаю в их языке... так или иначе, они остановились на краю дороги возле Вайги. Они отказываются идти вперед, сбросили грузы и не двигаются ни на шаг!

Губы Лионеля сильнее, чем обычно, искривляются судорогой, пропуская целую серию звонких ругательств. Мы озадачены. Террай добавляет:

— Это форменный шантаж! Вот не было печали!

— Все это входит в компетенцию Ж. Б., — говорю я.

— Не представляю, как он с этим справится.

— Ну что же, увидим, действительно ли он авторитет для этих ребят. Договоры подписаны по всей форме, носильщики должны их выполнять.

— Должны! Ясно, что должны!.. В общем, надо идти туда возможно скорее!

Мы выходим немедленно.

К концу дня добираемся наконец до "забастовщиков". У Ляшеналя, такого зубоскала, мрачная физиономия. При виде Ж. Б. носильщики смыкаются теснее. Они с криками обращаются к нему, вероятно излагая свои требования. Мы же невозмутимо садимся отдыхать, пьем и едим. Хладнокровие может только увеличить наш престиж. С удивительным безразличием мы разуваемся, чтобы дать отдых ногам, причем каждый наш жест намеренно нетороплив.

Ж. Б. идет в атаку! Что он им говорит, понять невозможно. В течение получаса он демонстрирует чудеса красноречия. Тон его, вначале простой и спокойный, мало-помалу повышается, затем речь его внезапно превращается в бурю. В узком каньоне каждое слово гремит, словно в соборе. Как будто по волшебству, резкие требования носильщиков превращаются в робкие объяснения. Ж. Б. отвечает энергично и уверенно. Его авторитет очевиден. Внезапно один из недовольных произносит что-то, вероятно, оскорбительное по адресу Ж. Б. С изумлением наблюдаем, как наш офицер бросается к носильщику и осыпает его градом ударов, пока "мятежник" не бросается бежать. Один за другим носильщики взваливают на себя грузы и продолжают путь.

На следующий день, приближаясь к реке Седи-Кхола, мы встречаем по дороге миловидных непальских женщин, грациозных и легких в своих праздничных нарядах. Семеня босыми ногами, они быстро проходят мимо нас. Чем дальше, тем их больше. На всех окрестных тропинках мелькает множество переливающихся яркими цветами сари [Одежда индийских женщин]. Все женщины направляются к одному месту. Анг-Таркэ объясняет нам, что сегодня здесь большой религиозный праздник Кумбх-Мела, который справляется каждые двенадцать лет.

Нам везет! Подходим ближе, и вскоре лишь с большим трудом нам удается пробиться сквозь расцвеченную бурную и шумную толпу. У подножия утеса садху [Святой человек] выкрикивает пламенные призывы. Священники, окруженные внимательными слушателями, читают вслух ведические тексты. Многие верующие направляются к священной реке Кали-Гандак. Мужчины и женщины раздеваются, входят поочередно в реку и погружают в воду листья лотоса, которыми они затем по нескольку раз ударяют себя по лбу.

Некоторые устраивают из листьев нечто вроде лодочек, в середине которых укрепляют зажженные свечи. Затем эти плавучие светильники осторожно спускаются на воду, и река уносит их вдаль по направлению к Гангу.

К сожалению, экспедиция должна продолжать свой путь.

На другой день внезапно раздается возглас Ишака: "Полиция!" Как это ни глупо, но у меня на мгновение душа уходит в пятки.

Это вам не праздник! Из-за поворота дороги показывается отряд: 12 человек маршируют в строю с оружием наготове.

— Пойманы на месте преступления, — продолжает Ишак. — Это милиция Баглунга оказывает нам воинские почести!

Баглунг, куда мы попадаем на следующий день, в воскресенье 16 апреля, является последним крупным селением перед высокогорными долинами.

До Тукучи остается не более трех-четырех переходов. Но это самый тяжелый участок пути, так как нам предстоит подняться с высоты примерно 700 метров над уровнем моря до 2500 метров.

Сегодня приходится встать рано: нам предстоит расплатиться с носильщиками, нанять новых и пересмотреть весь наш груз.

— Кханна! Кханна! Кханна! [За стол! (буквально — есть!)]

Нуаель, всегда встающий первым, будит спящий лагерь диким воинственным кличем. Тут же следует бурная реакция.

— Проваливай к... — ворчит Кузи, вспоминая свой студенческий лексикон.

— Ненормальный! — кричит Ребюффа.

— Убирайся к дьяволу! У меня живот болит так, что хоть в гроб ложись, — рычит Террай.

— Ты просто переел, — зевая, замечает Удо.

— Удо—убийца! Во всем виноват хлор [Удо обеззараживал воду таблетками гипохлорида] , — также держась за живот, вопит Ляшеналь.

— Как там снаружи, еще темно?

— Прибыли ли носильщики?

— Ребята! Дхаулагири! Дхаулагири! — вне себя от радости кричит Нуаель.

Что? Не может быть! В мгновение ока все оказываются снаружи, прикрывая свою наготу чем попало. Некоторые прыгают в спальных мешках, как на комических соревнованиях, другие используют вместо фигового листка носовой платок. Выделяется Ляшеналь, применивший для этой цели свою кепку.

Грандиозная ледяная пирамида, сверкающая на солнце, как кристалл, возвышается над нами более чем на 7000 метров. Ее южная стена, отливающая голубизной в утренней туманной дымке, сказочно величественна.

Мы стоим с раскрытыми ртами перед этой колоссальной вершиной. Название ее, повторявшееся тысячу раз, так нам знакомо, но ее реальное появление производит столь сильное впечатление, что мы долго не можем вымолвить ни слова.

Постепенно мы вспоминаем о цели экспедиции. Вопросы чувства и эстетики отходят на второй план, и мы начинаем рассматривать гигантское видение с практической точки зрения.

— Ты видел восточной гребень справа?

— Видел, соваться туда не стоит.

— Холодный душ!

Картина захватывающая, но вряд ли можно надеяться найти приемлемый путь на южном склоне.

— Если будете себя хорошо вести, через два дня покажу вам Аннапурну, — говорит Ишак, только что проделавший вместе с Кузи какие-то тщательные расчеты.

Весь день, сидя под громадными бананами, я руковожу оплатой носильщиков. С любопытством и недоверием они суют свой нос в весы, каждый получает авансом 6 рупий и пачку сигарет "Ред-Лемп", затем благодарит по индийскому обычаю, сложив ладони, и расписывается [Каждый носильщик в указанном ему месте против имени, написанного бабу (писарем), прикладывает большой палец, предварительно намазанный чернилами] в ведомости у Ж. Б. Рана. Список все удлиняется. По мере надобности его наращивают, приклеивая дополнительные листы. После окончания операции длина этого документа превышает 4 метра.

Перед тем как пропустить носильщиков через "контроль", Террай распределяет грузы. Он щупает икры, бицепсы, проверяет объем грудной клетки, как он делал, бывало, на своей ферме в Уше. "Сильный человек", как прозвали его шерпы, обращается с самыми тяжелыми тюками с поразительной легкостью. Носильщики посматривают на него с нескрываемым уважением.

Подходя по очереди, они оценивают взглядом груз, прикидывают его вес. Незаметно каждый ревниво посматривает на поклажу другого. С большой ловкостью они сооружают из бамбука и лиан плетеные станки для более удобной переноски груза.

Один за другим разбираются тюки, носильщики поддерживают их с помощью ремня, опоясывающего лоб. Так после 250 километров пути по горным тропам наши 6 тонн груза будут доставлены на головах к месту назначения.

— Вперед, на Тукучу!

Перед нами насколько видит глаз носильщики растянулись по берегу Кали-Гандаки. Вскоре мы доходим до большого притока: это Маянгди-Кхола. Марсель Ишак озадачен:

— Эта река не меньше Гандаки. Судя по карте, ее питает только южный склон Дхаулагири. Но тогда она должна быть не крупнее обычного горного потока! [См. карты на рис. 2 и 3]

Действительно, если верить карте, маршрут, намеченный для восхождения на Дхаулагири, начинается от нашей базы в Тукуче и, не встречая препятствий, проходит вверх по ущелью, начинающемуся от северного склона. Судя по величине реки, вытекающей из ущелья и впадающей в Маянгди-Кхола, это ущелье, вероятно, спускается на запад, а не по направлению к Тукуче. Если это так, то должен существовать не нанесенный на карту гребень между Тукучей и северным склоном Дхаулагири, что может серьезно помешать нашим планам.

— Н-да, — вынужден я признать, — в предмуссонный период Маянгди-Кхола должна бы быть куда менее многоводной!

— Я догадываюсь, — с поразительной интуицией замечает Ишак, — сюда стекают все воды с севера и с запада.

— Но как же карта?

— Карта неверна! Сомнений нет! Рассуждение кажется мне логичным.

Однако прежде чем отвергать карту, я подожду более веских доказательств.

Забегая вперед, скажу, что эти доказательства были получены и через месяц тайна была раскрыта...

На следующий день, 20 апреля, проходя через Дана, мы стараемся разглядеть гребни и вершины Аннапурны.

— Ну как насчет Аннапурны? Ты нам ее покажешь? — напоминаю я Ишаку.

Аннапурны мы не видим, но перед нами открывается глубокое и извилистое ущелье Миристи-Кхола. По нему проходит четко указанная на карте тропа, ведущая к перевалу Тиличо, откуда по недлинному гребню можно выйти на вершину Аннапурны.

— Не очень-то симпатичное ущелье это Тиличо, — говорит мне Шац.

— Судя по карте, здесь тропа...

Нуаель, поговорив с шикари [Проводники-охотники] , возвращается с мрачным видом:

— Перевал Тиличо? О нем никто и не слышал!

— Это уж чересчур! Еще один "карточный" фокус!

— Было бы уж слишком здорово, — заявляет Ребюф-фа, — перевал выше 6000 метров, с подходом по прекрасной тропе, а оттуда рукой подать до восьмитысячника!

В дальнейшем разведка района показала, что ущелье Миристи непроходимо, а пресловутый перевал Тиличо находится совсем в другом месте.

Тропа идет по краю пропасти. Сквозь хвойные деревья едва видны бурные грохочущие воды Кришна-Гандаки, время от времени мы проходим мимо шумных водопадов, низвергающихся с известковых стен. Подъем на глаз незаметен, но он ощущается косвенно, по различным признакам: походка становится тяжелой, темп движения замедляется.

В Гасе изумленные Ляшеналь и Террай обнаруживают обувную "фабрику": несколько кустарей в смежных хижинах без передышки отбивают дубленные мочой кожи.

— Работают без клея, — определяет Ляшеналь.

— Ты заметил, Бискант, это не настоящие швы. Они вместо дратвы употребляют тонкие кожаные полоски.

— А куда идут все эти туфли?

По правде говоря, лишь именитые жители города носят обувь. Особенным шиком считается носить ботинки с неза-вязанной шнуровкой. Между прочим, пара горных ботинок, подаренная нами Ж. Б., чрезвычайно повысила его престиж.

Становится прохладнее, так как мы уже на высоте 2000 метров. До Тукучи остается еще 500 метров подъема. Здесь уже больше нет ни бананов, ни риса. Невзрачные злаковые, в основном ячмень. Вдали видны верхние склоны Дхаулагири, испещренные полосами голубого льда. Спускающийся к нам юго-восточный гребень, на который мы до некоторой степени возлагали надежды, тянется без конца, острый как нож, с бесчисленными ледяными "жандармами" [Отдельно стоящая на гребне скала. {Примеч. перев.)] и снежными карнизами. Отсюда он выглядит непреодолимым.

Рискуя вывихнуть шею, мы стараемся разглядеть эти гигантские стены, теряющиеся где-то шестью километрами выше, в голубизне небосвода. Темно-коричневые скальные выходы резко вьщеляются на фоне сверкающего снега. Блеск настолько ослепителен, что приходится прищуривать глаза.

У нас не хватает дерзости наметить здесь путь подъема. И все же мы не можем скрыть своей радости! Мы счастливы снова оказаться в горах, счастливы, что можем теперь посвятить все свои усилия достижению основной цели экспедиции. Что касается меня, то наконец я избавлюсь от роли не то начальника транспорта, не то режиссера и превращусь в руководителя альпинистской экспедиции.

Возле селения Лете мы с удивлением и некоторым волнением пересекаем сосновый лес, поразительно похожий на наши альпийские леса. Те же деревья, те же скалы и тот же свежий мох. Мог ли я подозревать, что не пройдет и двух месяцев, как этот чарующий, полный поэзии уголок будет свидетелем моей агонии?

Вскоре наш отряд выходит на обширную каменистую равнину, столетиями подвергавшуюся воздействию капризной и бурной Гандаки. Реке удалось прорезать в толще огромного Гималайского хребта громадный коридор. Прижимая нас к земле, в него с силой врываются мощные беспорядочные вихри. В течение всего года здесь буйствует ветер, уничтожающий всякую растительность. Клубы пыли поднимаются ввысь. Кругом мрачный каменный ад. Ишак, пытаясь как-то закрыться от дико завывающего ветра, кричит мне на ухо:

— Можно подумать, что мы в Каракоруме! Босиком, согнувшись, носильщики двигаются маленькими компактными группами, стараясь укрыться друг за другом. Всем не терпится скорее добраться до Тукучи!

Анг-Таркэ, убежденный буддист, уже чувствует себя как дома. Он увидел над домами Ларджунга развевающиеся священные вымпелы. Шелестя под порывом ветра, они возносят к Богу нескончаемые молитвы.

Вдали, на краю каменной пустыни, появляется селение, украшенное сотнями молитвенных флагштоков и окруженное, как нам кажется, укреплениями.

— Тукуча, сагиб!

Все ускоряют шаг.

Мы переходим вброд бурлящий поток Дамбуш-Кхола, к которому нам придется еще вернуться, и входим в Тукучу.

Вообще говоря, тут не так много народу, как мы ожидали. Нас немедленно окружает толпа ребятишек, с любопытством наблюдающих за каждым нашим шагом. Они барахтаются в протекающем среди улицы арыке, где женщины одновременно моют посуду и берут воду для чая. На порогах домов сидят старики, недоверчиво и подозрительно поглядывающие на этих белых людей, прибывших сюда неизвестно для чего. За несколько минут мы пересекаем селение. Перед нами обширная площадь. Над розовыми стенами буддистского храма развеваются флаги. Хотя место и малопривлекательное, но оно является единственным, пригодным для разбивки лагеря. Над нами возвышается мрачная голая стена утесов, накладывающая грустный отпечаток на окружающую местность.

Подходы кончились. Сегодня 21 апреля; таким образом, нам понадобилось немногим более 15 дней, чтобы полностью пересечь Непал.

Вечером мы ограничиваемся установкой нескольких палаток и приготовлением сытного обеда для успокоения взбунтовавшихся желудков. Все сагибы и все шерпы собрались вместе, усталые, в несколько мрачном настроении: ветер нас иссушил.

И завтра потребуется все сияние солнца, чтобы оживить наши сердца.

Аннапурна на сервере Скиталец

Карта Центрального Непала

Неизвестное ущелье

Дальнейший план действий несложен. Прежде всего нужно установить лагерь, распаковать, учесть, проверить и сложить продукты и снаряжение. На ближайшие 48 часов для каждого намечена вполне определенная работа. Все мои товарищи, грязные и шумные, проявляют бурную активность. Зрелище весьма красочное! Ишак ныряет в свои драгоценные ящики с пленкой и киноаппаратурой. Удо погружен в бинты и пакеты с медикаментами. Шерпы устанавливают палатки, помогают сагибам разбирать продукты, налаживают кухню...

Погода превосходная, и вершина приукрасилась в честь первого дня, проводимого нами в "Генеральном штабе". С какой радостью мы разглядываем окружающие нас острые пики! Длинное ущелье Гандаки прорезает два громадных массива: Дхаулагири на западе высотой 8167 метров и Аннапурну на востоке — 8075 метров. На дне ущелья часто клубится туман, еще более подчеркивая величие окружающих нас неприступных стен. В 4500 метрах над нами сверкают изящные вершины Нилгири [Голубые горы. Эта непроходимая горная цепь образует громадный заслон между Тукучей и Аннапурной. Чтобы добраться до Аннапурны, нужно обойти Нилгири с юга, вдоль Миристи-Кхола, или с севера].

К северу небо значительно светлее. Растительность, насколько можно судить, становится реже: там лежит Тибет.

Тукуча — лабиринт переулков. Трудно увидеть истинную жизнь города. Каждый дом — настоящая крепость. Чаще всего это караван-сараи, где случайный путник может найти пристанище на ночь. Большинство из 500 жителей города — буддисты. Вереница молитвенных мельниц длиной до 50 метров — свидетельство их религиозности. Наши шерпы, проходя мимо, не упускают случая весело повертеть металлический цилиндр, на котором выгравированы священные тексты. Это намного практичней, чем читать длинные молитвы.

В темных дворах или в низких лачугах ютятся примитивные кустарные мастерские. Здесь из шерсти яков или овец выделываются замечательно прочные ткани. Непривычное для нас зрелище: мужчины занимаются прядением.

В то время как "Куку-сагиб" [Так прозвали Кузи за его худощавость и тонкие черты лица] и "Ишак-сагиб", развернув антенны, кричат что есть силы в микрофоны "тэлкис-уэлкис" [Приемо-передающие портативные УКВ-рации. Радиус действия их равен примерно двум километрам] , прядильщики, сидя на корточках, до самой ночи терпеливо крутят свое допотопное веретено.

Комичный контраст...

На рассвете Тукуча безлюдна, и лишь гонг соседнего храма нарушает тишину. Странные низкие гармоничные звуки растворяются в воздухе.

Нечто вроде протяжного песнопения доносится из соседней палатки. Монотонный псалом с внезапными придыханиями похож на жалобу. Другие голоса отвечают в том же тоне. Анг-Таркэ и его товарищи читают молитвы!

— Good morning , sir !

— Good morning , Panzi , — говорю я, поднимая голову.

— Tea for Вага Sahib? [Чаю для Бара-сагиба?]

Добродушная улыбающаяся физиономия показывается у входа в палатку.

— Yes , thank you.

Какие-то караванщики, окруженные толпой ребятишек, собрались на площади и оживленно что-то обсуждают: вероятно, тибетцы.

На женщинах яркие фартуки. Их типично монгольские лица чем-то намазаны. Уверенные в своей неотразимости, красотки радостно хохочут. Это зрелище немедленно поднимает моих товарищей.

— До чего же они привлекательны! — делится со мной пораженный Террай.

— Что мне нравится, так это их сапоги, — говорит более практичный Ляшеналь.

Вскоре вокруг тибетцев собирается толпа. Внезапно начинается неистовый танец.

Танцоры выделяются на величественном фоне снежных вершин. Великолепно отработанный балет выражает извечный дуализм горя и радости, жизни и смерти. Красота его сурова, примитивна. Танец всегда отражает душу народа. Этот танец, безусловно, представляет интерес.

Вдруг все останавливается.

Посредине круга одна из тибетских женщин ставит на землю медное блюдо. Мимика танцоров как нельзя более красноречива. Их взгляды устремляются от блюда к нам и обратно. Бара-сагиб, полный достоинства, щедро раскошеливается на несколько рупий.

Какой успех! Танец немедленно возобновляется в еще более бешеном темпе.

Снова остановка!

Бара-сагибу вновь приходится всенародно демонстрировать свою щедрость.

В большой палатке мы все собираемся на скромный шота-хазри [Утренняя закуска перед завтраком].

С момента прибытия в Тукучу мы надеемся отыскать нетрудный и безопасный гребень, дающий возможность выйти на вершину Дхаулагири или Аннапурны. Юго-восточный гребень Дхаулагири, нанесенный на карту и виденный нами из Баглунга, в какой-то мере поддерживает эту надежду. Однако полной уверенности ни у кого нет. Есть еще северный гребень. Он, правда, ледовый, однако небольшая крутизна и сравнительно малый набор высоты, судя по общей структуре вершины, кажутся весьма благоприятными факторами для попытки восхождения. Может быть, если установить несколько лагерей... Что касается Аннапурны, то, поскольку имеется тропа к перевалу Тиличо, эта вершина легко доступна и именно поэтому представляет лишь ограниченный спортивный интерес.

На другой день Кузи в сопровождении Панзи уходит на разведку. Он собирается произвести наблюдения с панорамного пункта (4000 метров) над Тукучей [См. маршрут на большой карте в конце книги. Все маршруты пронумерованы в хронологическом порядке и сведены в указателе].

В 11 часов устанавливаю с Кузи радиосвязь.

— Говорит Куку! Я добрался до вершины. Вид фантастический, Дхаула мощно возвышается над всем массивом. Юго-восточный гребень ужасен! Очень длинный, множество ледовых "жандармов". Места для лагерей весьма проблематичны.

— Слышу хорошо. А как северный гребень?

— Сплошь ледовый. Крутизна порядочная. Наверняка большие технические трудности. Наиболее сложный участок посередине, но тут есть другое препятствие — участок, выводящий на гребень. По всей видимости, можно выйти по Восточному леднику [Восточный ледник расположен между северным и северовосточным гребнями. На первый взгляд это общий путь подхода к обоим гребням] , но отсюда он кажется невероятно разорванным.

— Виден ли тебе северный склон?

— Он очень опасен из-за больших ледовых сбросов. Вначале склон некрутой, и по нему, вероятно, можно выйти на северо-западный гребень. Но отсюда плохо видно.

— Что скажешь насчет Нилгири?

— Все отвесно. С этой стороны надежды мало!

— Спасибо, старина! До скорого свидания!

— Пока, Морис. Конец связи!

Первые сведения несколько охлаждают наш оптимизм. Когда вернется Кузи, мы с помощью его зарисовок приступим к первому анализу.

Вечером в большой палатке идет жаркая дискуссия. Между двумя чашками чаю Кузи подтверждает то, что он сообщил по радио.

— Надо добраться до основания вершинной пирамиды! — начинает Ребюффа.

С этим все согласны. Но в отношении подходов мнения разделяются.

Что делать? Подниматься по Восточному леднику Дхаулагири, такому изрезанному и, без сомнения, опасному? Обогнуть пик Тукуча, которым заканчивается северный гребень, и выйти в северный цирк Дхаулагири по пресловутому Г-образному ущелью, показанному на карте?

— Надо направить разведку в разные стороны, — говорю я, — а для этого нам, очевидно, придется разделиться. Пока мы будем исследовать окрестности Дхаулагири и Аннапурны, вполне можно работать двойками.

— На Аннапурне, безусловно, можно чего-нибудь добиться, — заявляет Шац и добавляет с мечтательным видом: — Шеститысячный перевал... тропа...

— Дхаула выглядит неважно. Другая симпатичнее, — признается Кузи.

— Ну что же, друзья! Завтра общий выход. Ляшеналь и ты, Гастон, отправляетесь на разведку Восточного ледника. Врач и Шац возьмут лошадей и, поднявшись над Лете, взглянут на перевал Тиличо и на Аннапурну. Мы с Марселем прогуляемся вверх по Г-образному ущелью, которое здесь называют Дамбуш-Кхола. Может быть, нам удастся увидеть северный склон Дхаулагири.

— А я? — спрашивает разочарованный Кузи.

— Ты? Отдыхай пока в лагере. Не бойся, работы хватит на всех. Сегодня только 23 апреля, до муссона еще далеко! [Муссон начинается в первых числах июня] Это относится и к тебе, Лионель, старайся не простудиться.

— И... не забывай про диету, — советует Удо.

— Мне уже немного лучше, — уверяет Террай, хотя он выглядит неважно после подхваченной еще в Баглунге болезни.

— А мне что же, прикажете бить баклуши? — спрашивает Нуаель.

— Да соблаговолит "ваша светлость" немного заняться черной работой. Кончайте с Куку установку лагеря.

Просыпаюсь в пять часов.

Ляшеналь и Ребюффа проходят мимо с двумя шерпами, несущими лыжи и высотный комплект [В этот комплект входили: двухместная нейлоновая палатка, два утепленных спальных мешка, два коротких надувных матраса, легкая спиртовая кухня, посуда — общий вес около 10 кг]. Чтобы не терять времени даром, через местность, покрытую лесами и оврагами, их проведет шикари.

— Пока, Морис!

— До свидания! Не забудьте про крюки!

— До завтра!

Удо и Шац уже на ногах. Их лошади должны прибыть к семи часам. За день, надеюсь, они смогут подняться достаточно высоко, чтобы увидеть пресловутый перевал Тиличо и раскрыть его тайну.

В свою очередь мы с Ишаком, довольные тем, что снова выходим в горы, покидаем лагерь. Через несколько минут подходим к Дамбуш-Кхола, по ущелью которой, обходя глубокие и узкие каньоны, мы пройдем как можно дальше.

— Поток явно мелковат, — отмечаю я.

— Не хочу навязывать тебе свое мнение, Морис, но я почти уверен: северный склон Дхаулагири питает какую-то другую реку.

С той стороны должно быть еще ущелье. Следовательно, где-то есть гребень, отделяющий нас от северного склона.

— Ладно, увидим!

Дремучие джунгли поражают своим великолепием. Первые лучи солнца приветствуют нас. В этот ранний час розовые цветы источают тонкий аромат. От недавно сваленных сосновых стволов исходит хорошо знакомый запах смолы. Уже жарко!..

Прыгая с камня на камень, перелезая через преграждающие путь скалы, балансируя и ежеминутно рискуя свалиться в поток, преодолеваем препятствия и быстро набираем высоту.

— Первый снег! — радостно кричит Ишак.

— Ну как, здесь пойдет веселей, Марсель?

Какие контрасты! Это тебе не Альпы! Здесь от джунглей до снега действительно лишь один шаг.

Поднимаясь по левому боковому ущелью, мы надеемся найти просветы в окружающих горах и, может быть, даже увидеть северный склон. Мы возлагаем на этот склон большие надежды, так как знаем, что в Гималаях, по многим причинам метеорологического и геологического характера, пути с севера часто бывают более пологими и легкими. Некоторое время мы движемся вдоль основания скальной стены.

— Похоже на цирк Гаварни, но куда больше по масштабам, — говорит Ишак.

Семитысячный пик Тукуча закрывает вид своими величественными грозными стенами. Вокруг нас низвергаются со скал водопады, на склонах горы зацепились пятна талого снега. Зима кончается. Как-то проявится в этих местах таинственная сила весны? Сморщенная, искривленная, придавленная растительность вылезает из-под тающего или обваливающегося снега. Птицы и насекомые перемещаются выше по ущелью, где они смогут теперь найти себе пропитание.

— Еще несколько недель — и наступит лето!

— Экспедиция прибыла вовремя, не правда ли?

Аннапурна на сервере Скиталец

Орография массива Дхаулагири по индийским картам

Ишак производит засечки. Высотомер показывает 3400 метров.

Северная Нилгири — 111° к востоку. Пик Тукуча — 270° к западу... Карта явно врет! Все ясно. Громадный цирк Дамбуш-Кхола ограничен с севера гребнем, спускающимся с пика Тукуча! У северного подножия Дхаулагири расположен другой цирк, вот и все. Но если надо пересечь гребень, чтобы выйти в этот цирк для штурма северного склона, то нам хватит работы еще на год! Я начинаю серьезно колебаться. На сегодня, пожалуй, достаточно.

Аннапурна на сервере Скиталец

Орография массива Дхаулагири по данным французской экспедиции 1950 года

— Спешим вниз, если хотим поспеть в лагерь к ужину! Мы быстро спускаемся, длительно глиссируя [Глиссирование- скольжение на ногах по снегу с опорой или без опоры на ледоруб] по снегу.

Время от времени останавливаемся, фотографируем. Собираем для геологов образцы минералов. В 16 часов 30 минут, обгоревшие, но несказанно довольные, мы уже наслаждаемся в лагере чудесным чаем с молоком. Наши товарищи удивляются:

— Как, вы не видели Дхаула?

Они, кажется, думали, что мы принесем им цветную карту с горизонталями в масштабе 1:20 000!

— Не стройте себе иллюзий, разведка часто дает очень мало. Ведь здесь все настолько грандиозно! Наверняка нужно идти не один день, чтобы взглянуть на северный склон хотя бы издали...

— Почты не было? — спрашивает Ишак.

— Нет ничего, — отвечает Нуаель. — Я говорил с Ж. Б. Он выясняет, в чем дело.

— А как Аннапурна? Видели? — набрасываюсь я на Удо и Шаца, которые только что вернулись.

— Только верхнюю часть...

— И то хлеб!

— То, что мы видели, выглядит прилично. Впечатление неплохое, правда, Удо? А вот подходы... боюсь, как бы они не оказались головоломкой! Ведь мы видели все это только издали.

— Над тесниной Миристи мы заметили небольшую седловину. Склон, спускающийся к нам, как будто проходим. Что делается по другую сторону — неизвестно. Надо было бы подойти поближе...

— Ты прав, нужно наконец во всем этом разобраться, — говорю я Марселю. — Как только отдохнете, отправляйтесь снова. На этот раз на несколько дней...

Пока что мы находимся в полнейшей неизвестности. Дискуссии бесконечны, но ясности не прибавляется ни на йоту.

— Эй! Морис! Начальство прибыло!

Появляются Нуаель и Ж. Б. в сопровождении хорошо одетого человека лет сорока. Роскошные висячие усы. Острый взгляд. Это суба, префект района! Следуют индийские поклоны с обеих сторон.

— Не is of Thinigaon [Он из Тинигаона] , — проникновенным голосом объявляет наш друг Ж. Б., указывая на местного жителя, стоящего поодаль, и уточняет: — A friend of the great man ! [Друг префекта!]

Незнакомец оказывается шикари, якобы прекрасно знающим перевал Тиличо. Мы тащим его к карте, и начинается допрос:

— Перевал Тиличо под Аннапурной?.. Нет? Так где же? Здесь? А?!

— Не может быть! К северу от Нилгири? Не к югу? Не возле Миристи?

— Он, наверное, путает Тиличо с другим перевалом — Торунгзе, выше Муктината!

— Нет, гляди, он говорит "нет"!

— Стойте, это же очень важно! Если перевал Тиличо находится к северу от Нилгири, значит, нужно их пересечь, чтобы выйти к Аннапурне, а это невозможно, или же совершить длительный обход с севера.

— Он может нас провести на перевал Тиличо? За два ходовых дня? Это меняет дело! На месте мы разберемся.

— Действительно, на карте есть звездочка, указывающая на какой-то проход к северу от Нилгири.

— Но смотри, перевал Тиличо ведь ясно показан между Нилгири и Аннапурной! Может быть, топографы перепутали название? Должен же все-таки здесь быть перевал. Эй, спроси-ка этого человека из Тинигаона, нет ли прохода между Дана и Манангботом?

— Он никогда о нем не слыхал!

Чему верить? Есть только один выход: сходить и посмотреть на тот перевал Тиличо, о котором говорит этот человек из Тинигаона! Но это относится к исследованию Аннапурны, и мы пойдем туда позднее. Пока займемся Дхаулагири.

На следующий день, полные энтузиазма, возвращаются Ляшеналь и Ребюффа. Проводник вывел их на правую сторону Восточного ледника Дхаулагири, почти под самый пик Тукуча.

— Великий вождь этот шикари, — говорит разбирающийся в людях Ляшеналь.

— По сравнению с ним мы просто мальчишки, — добавляет Ребюффа.

— Ну что же, будем знать на будущее. А как насчет ледника?

Ребюффо объясняет:

— Мы поднялись до высоты Монблана после ночевки на 4000 метров. Восточный ледник представляет собой сплошной ледопад. Пройти его, наверное, можно, но это отнюдь не прогулка!

Ляшеналь продолжает:

— Предположим даже, что мы преодолеем ледопад. Не видно, как выйти на северный гребень. По-моему, об этом нечего и думать! Настоящее ребро Уэлкера [Ребро Уэлкера северной стены Гранд-Жорас — один из труднейших маршрутов в Альпах] с ледовыми сбросами в придачу.

— Ближе к югу, возможно, есть более простой выход на гребень, — возражает Ребюффе. — Сам гребень снизу не кажется таким страшным. Конечно, он длинный, но не такой уж крутой. В бинокль видны ледовые башни. В общем, проходимо!..

— Во всяком случае, мы сильно ошибались в масштабах. Все куда больше, чем казалось. Правда, Гастон?

— О, это факт!

Альпийская тактика здесь неприменима. Нужно переходить к тактике организации последовательных лагерей. Личные подвиги должны уступить место коллективным действиям. Теперь все мы отдаем себе отчет в том, что такое гималайская экспедиция. Ее можно определить одним словом — команда.

Пока пришедшие с жадностью набрасываются на тушенку под острым соусом, мы продолжаем обсуждать ситуацию.

Хорошего пока что мало. Однако первая разведка дала нам возможность проникнуть в гималайское высокогорье и понять суть задач, которые оно ставит перед нами. О том, чтобы разрешить эти задачи в 48 часов, не может быть и речи. Только теперь мы можем приступить к планомерной осаде намеченных объектов.

Пока Кузи, Удо и Шац исследуют подход к Аннапурне по ущелью Миристи-Кхола, Ишак, Террай и я изучим северный склон Дхаулагири и путь к нему по ущелью Дамбуш-Кхола.

На рассвете 26 апреля оба отряда выходят на несколько дней. Сопровождающие нас шерпы несут лыжи и высотные комплекты. Тот же шикари, который ходил с Ляшеналем и Ребюффа, доводит нас до первого фирна. Выше он никогда не поднимался. После короткого завтрака мы отправляем его вниз.

Ужасная жара. Снег превратился в какую-то кашу. Чтобы не слишком проваливаться, надеваем лыжи. Для шерпов, барахтающихся по пояс в снегу, подъем особенно тяжел. Пять часов! Все шерпы, кроме Анг-Таркэ, должны идти вниз. Нам же надо устанавливать бивак.

Невозможно снять темные очки. Блеск снега нестерпим для наших усталых глаз. Рядом с нами грандиозная северная стена пика Тукуча. Сверкая алмазами, она буквально подавляет нас своей неприступностью. Наши палатки очень малы. Мы зовем их "гробами". Влезть туда можно только ползком. Но, сделанные из нейлона и алюминия, они весят всего 2 килограмма и свободно умещаются на дне рюкзака. Лежа в спальных мешках на надувных матрасах, перевернувшись на живот, Ишак, Террай и я готовим ужин. Приходится учитывать каждый сантиметр — резкие движения недопустимы. Нужно иметь крепкие нервы, чтобы не поддаваться угнетающему влиянию столь ограниченного жизненного пространства.

На другой день с первых же шагов Террай задает быстрый темп. Может быть, он хочет взять реванш? В последнее время он так ослабел от болезни, что еле двигался. Мы с трудом поспеваем за ним. Крутизна склона настолько велика, что камосы [Полоски из тюленьих шкур, надеваемые на лыжи для уменьшения отдачи] еле держат. Приходится даже налегать на палки. Солнце уже над головой. Рельеф усложняется, мы втыкаем лыжи в снег, чтобы можно было найти их при спуске. Дает себя знать высота, равная примерно высоте Монблана. Несмотря на терзающий нас голод, мы продолжаем подъем, надеясь дойти до пологого места. Террай идет уже с большим трудом. Не слишком ли он понадеялся на свои силы? Не знаю. Во всяком случае, чтобы дойти до площадки, он вынужден "выложиться" без остатка. Тяжело опустившись на снег, он говорит:

— Больше не могу, у меня такое чувство, что я сейчас скончаюсь.

Осторожности ради ему надо выпить чашку горячего чая и спуститься в первый лагерь.

— Это горная болезнь, — замечает Ишак. — Ты еще не совсем поправился. Внизу ты сразу придешь в норму. Анг-Таркэ поможет нам установить второй лагерь и после этого также пойдет вниз.

Прощаемся с товарищем и траверсируем наискосок обширные снежные поля, над которыми возвышаются большие ледяные стены. Снег несколько лавиноопасен. Мы сознательно идем на риск. Быстро добираемся до склона, ведущего к перевалу, и начинаем бесконечный подъем, который из-за действия высоты дается с большим трудом. Сказывается недостаток акклиматизации. Перевал еще далеко. Решаем отослать вниз Анг-Таркэ. На маленьком скальном островке посреди склона можно установить палатку. Сбросив свой груз, Анг-Таркэ быстро уходит, чтобы поспеть засветло в лагерь. Начиная с 5000 метров головная боль — частое явление; вскоре у нас начинаются сильные приступы. Таблетки аспирина, розданные нам предусмотрительным Удо, оказались кстати. Хотя мы оба сильно устали, однако всю ночь не смыкаем глаз. На восходе, оставив палатку на месте, продолжаем путь. Поднимаемся гораздо быстрее, чем накануне, и нам требуется меньше часа, чтобы подойти под перевал. Утреннее солнце придает пейзажу необыкновенную рельефность. Уходящий от нас гребень окрашен в совершенно чистые тона.

— Эх, старина, это еще не настоящий перевал, — говорю я с глубоким разочарованием Ишаку.

Вместо долины перед нами только цирк — сплошная снежная доска [Затвердевший под действием ветра и солнца снег. (Примеч. перев.)].

— Морис, смотри! Перевал с другой стороны, в двух часах хода отсюда.

Появляется необычная усталость. Несмотря на пройденный длинный путь, чувствуется недостаток тренировки и слабая акклиматизация.

— Необходимо, чтобы все, включая шерпов, участвовали в разведке и ночевали на высоте 5000—6000 метров, — говорю я Ишаку. — Совершенно ясно, что без предварительной акклиматизации подняться высоко невозможно.

На перевале нас встречает ледяной ветер. Приходится надеть штормовки и брюки из голубого нейлона, непроницаемого для ветра и снега.

— Вот так штука! Недурно! Отсюда начинается ущелье!

— На карте его нет, — уверяет Ишак, — это неизвестное ущелье.

— Оно спускается к северу и разделяется на две громадные ветви.

— А Дхаулагири нет и следа! Если не считать эту подделку, эту жалкую имитацию, — говорит Марсель, указывая на какой-то семитысячник, удивительно похожий на Дхаулагири.

Неглубокое Неизвестное ущелье, названное так Ишаком, обожающим давать имена, полого спускается перед нами. Оно довольно широкое, альпийского типа. Перемежающиеся пятна снега и пожелтевшей травы напоминают пятнистую шкуру тигра.

— Чтобы увидеть северный склон Дхаула, нужно идти влево, до другого конца ущелья, с той стороны, вероятно, должен открываться потрясающий вид!

Однако мои слова не вызывают у Ишака особого энтузиазма.

— Сейчас слишком поздно, — отвечает он, — и у нас нет с собой палатки.

— Ты прав.

— Спустись немного, я сниму панораму — и вниз!

С другой стороны Тукучи над вершинами Нилгири поднимается мощный пик. Ишак определяет: это Аннапурна. Пока я подхожу к нему, он быстро рисует крюки. Дует пронизывающий ветер. Набегают облака. Поспешно проглотив тюбик сгущенного молока, пускаемся в обратный путь...

Шагаем молча, с неподвижным взором, как автоматы. Дыхания не хватает. В сознании возникают сладкие грезы: нежная долина Шамони с успокоительной зеленью лесов; тенистые тропы, по которым так приятно прогуливаться!

Я чувствую, что силы иссякают. Последний подъем перед перевалом — тяжелое испытание. Ишак пробивает тропу. Стараюсь следовать за ним, но тщетно. Через каждые десять шагов валюсь на снег.

Больше не могу!

Марсель клянет меня последними словами — в таких случаях это единственное средство.

Наконец гребень! Какое облегчение! Но впереди еще весь спуск.

К своему удивлению, с первых же шагов я чувствую, что у меня выросли крылья. Буквально кубарем скатываемся вниз. Через несколько минут мы в лагере. Я делаю открытие: при подъеме страдаешь от высоты, недостатка кислорода, одышки. На спуске — ничего подобного. Наоборот, все кажется легко.

Пока греется вода для чая, Ишак рассказывает мне о любопытном явлении, замеченном им совсем недавно, когда мы шли по плато.

— Я брел как истукан, и мне все время казалось, что позади слышны чьи-то шаги... Кто-то третий идет за нами. Я хотел даже тебе крикнуть, но язык не поворачивался. Украдкой я поглядывал назад, чтобы успокоиться. Но это ощущение все время возвращалось, как навязчивая идея. Потом все пришло в норму. Как раз в это время у тебя был припадок депрессии.

— Да... это доказывает, что на высоте ясность мышления катастрофически падает.

Мы чувствуем себя разбитыми, ноги дрожат, голова тяжелая. Сквозь окружающие тучи пробивается солнце.

— Анг-Таркэ идет! — кричит Ишак, заметивший на снегу поднимающуюся по следу маленькую черную точку.

— Ура! Он поможет нам тащить все это хозяйство.

В сильном возбуждении мы забываем о прелестях спального мешка. С грехом пополам напяливаем на ноги замерзшие ботинки. Бивак свернут в рекордное время. Нагруженные, как верблюды, осторожно спускаемся по ненадежному снегу.

— Салям , Анг - Таркэ !

— Tired, sir? [Устали, сэр?]

Он хочет все взвалить на себя! Плечи у меня буквально перепилены лямками, и противиться соблазну — просто пытка. Однако благоразумнее будет распределить груз поровну.

— Вперед!

Мы скатываемся по лавиноопасным склонам, не внушающим мне сейчас никакого доверия. Вот и гребень — кошмар Террая. Лыжи на месте.

Анг-Таркэ спускается до лагеря пешком, в то время как мы на малой скорости выписываем по ненадежному снегу великолепные повороты.

На следующий день нас встречают в Тукуче с триумфом. Террай, спустившийся накануне, чувствует себя лучше, однако его усталость еще не прошла. Товарищи забрасывают нас вопросами:

— Так как же с Дхаулагири, какие перспективы?

— Куда он спускается, этот северный склон?

— На луну!..

Восточный ледник

За исключением Кузи и Шаца все в сборе. Прекрасный случай, чтобы обсудить создавшееся положение.

Удо сообщает, что 27 апреля он поднялся на седловину в гребне, показавшуюся нам столь обнадеживающей, когда мы впервые увидели ее из Лете [Впоследствии эта седловина получила название "Перевал 27 апреля"].

— Тяжело, конечно, но носильщики все же пройдут. Оттуда видна Аннапурна... но так далеко! Наверху видны гребни, в ущелье Миристи-Кхола спускается ребро. Может быть...

— А перевал?

— Не видно никаких Тиличо! Я там остановился, отпустив других вперед.

— В конце концов, — говорю я после паузы, — перед нами три задачи. Что касается Дхаулагири, нужно исследовать северную часть и подходы к ней. Разведка, которую мы сделали с Ишаком, лишь приподняла край завесы, но отнюдь не разрешила всего вопроса.

— Это не вопрос, это тайна, — говорит Ишак. — У меня на этот счет есть кое-какие мыслишки, но, очевидно, надо посмотреть на месте.

— Значит, нужно сделать еще одну разведку. Это и далеко и высоко. Придется здорово поднажать!

— Включай и меня, как только я буду в состоянии двигаться, — говорит Террай. — Мне надоело болеть. В последний раз, когда я был с Морисом и Ишаком, я "дошел". Требую реванша. Через два дня я буду в полной форме...

— Не хочу навязываться, — вступает в разговор Удо, — но, признаться, мне бы тоже хотелось пойти. Я здесь только и делаю, что раздаю лекарства тукучским "пациентам".

— Престиж, старина! Не забывай. А потом, ты ведь только что вернулся!

— Наш престиж настолько велик, что может обойтись пару дней и без меня.

— Так что же, тебя уже более не забавляют ответы хорошеньких непальских девушек, когда ты допытываешься, нет ли у них лихорадки? — смеясь, спрашивает Нуаель.

— Знаешь ли, экзотика постепенно теряет свою привлекательность.

— Ну, коли так, пойдем вдвоем, — решает Террай.

— Идет!

— Предупреждаю, — говорит Террай, — я пойду до конца!

— Пойдем вместе.

— Как бы ни было это далеко, сколько бы ни пришлось пройти перевалов, какие бы трудности ни встретились, я не остановлюсь.

— Достаточно будет всем добраться до такого места, откуда можно зарисовать всю северную часть Дхаулагири, — говорю я.

— Хорошо, — отвечает Террай, — но мы должны быть во всеоружии. Мне нужны два шерпа, шесть носильщиков,

которых можно нанять здесь, и по крайней мере на восемь дней продуктов...

— Это все мы обсудим подробно.

— Вторая задача? — спрашивает Ляшеналь. Видимо, лихорадочный приступ деятельности Террая заразил и его.

— Вторая задача — Аннапурна. Нужно выяснить вопрос с ней, однако, прежде чем что-либо предпринимать, необходимо дождаться возвращения Кузи и Шаца. Что касается третьей задачи...

— А! Это для нас, Гастон, — говорит Ляшеналь, обращаясь к Ребюффа.

— Этот вопрос, который еще совершенно неясен...

— Ненадолго! — кричит Ляшеналь.

— Ты же не знаешь, о чем идет речь!

— Черта с два!

— Восточный ледник Дхаула? — говорит Гастон.

— Совершенно верно! Можно ли по нему подняться и затем свернуть налево, добраться до юго-восточного гребня или направо — до северного гребня? Разведки, проделанной тобой и Бискантом, недостаточно, чтобы составить ясное представление.

— Но, пожалуй, достаточно, чтобы впасть в пессимизм, — отвечает Гастон. — Мне кажется, что подъем в лоб по леднику будет трудным. Судя по тому, что мы видели, — это громадный ледопад, заваленный сераками [Ледяные башни разнообразной формы. (Примеч. перев.)], пересеченный бесчисленными трещинами. Лавины сходят непрерывно. Все это выглядит не слишком привлекательно.

— Я пойду с вами, — говорю я Ляшеналю и Ребюффа. — Мы доедем верхом возможно дальше и установим маленький базовый лагерь у языка ледника. Будь я трижды проклят, если нам не удастся раскрыть эту тайну.

Следующий день объявлен днем отдыха для всей экспедиции. С утра Ишак, Нуаель, Ребюффа и я используем свободное время, чтобы подняться на небольшой холм к югу от Тукучи, откуда прекрасно виден Дхаулагири. Рассматриваем в бинокль детали страшного Восточного ледника. Если пройти слева, то есть по правому орографически берегу можно обойти большую часть сераков на всем пути, за исключением верхней части ледопада. Основная задача — выход на один из гребней.

Отсюда замечательный вид на Дхаулагири; в ущельях еще проплывает утренняя дымка. Ослепительный блеск льда и снега заставляет прищуриваться. Небосвод нежно-голубого цвета. В каких-нибудь 200 метрах от нас, примостившись на остром утесе, наблюдает за нами неподвижный коршун.

Вот уже месяц, как мы в Азии!

Просыпаясь, чувствуем ломоту во всем теле.

— Когда же придут наши клячи? — спрашивает Бискант у Ж. Б. — Вставай, Морис, все готово!

Признаюсь, сегодня мое участие в сборах чисто фиктивное.

Проезжаем верхом обширную каменистую равнину Гандаки. Шерпы ведут нас через Ларжунг, вероятно затем, чтобы лишний раз повертеть молитвенные мельницы. Это селение с узкими улочками, перекрытыми крышами (для защиты от обильных зимних снегопадов), выглядит очень живописно. Примерно через километр оставляем лошадей. Караван растягивается по травянистым склонам. Многочисленные яки и коровы усердно поедают густую траву. По склонам горы разбросаны деревья, покрытые душистыми цветами различных оттенков: от красного до розового. Трудно выдерживать график движения в этом земном раю. Шерпы недоумевают, почему сегодня мы так охотно соглашаемся на все остановки, предлагаемые носильщиками. Как-то не укладывается в голове, что через несколько часов вместо этих гигантских цветов, этой приветливой зелени мы увидим вокруг себя ледники, настолько грандиозные, что от нашей смелости не останется и следа. Весь день набираем высоту.

Покидаем зону лесов. Жалкая редкая трава — единственная растительность на этой высоте.

Наш караван поднимается. Все чаще попадаются фирновые участки. Вечером разбиваем лагерь на последнем клочке земли. Устанавливаем рацию, позволяющую поддерживать двухстороннюю связь на расстоянии более 10 километров. Вскоре удается связаться с Тукучей; с ребяческим восторгом слушаю голос Ишака, сообщающего мне последние сведения и городские сплетни.

— Алло, Марсель! Дошли хорошо. Местечко здесь мрачноватое при этой погоде. Все уже улеглись...

— Нуаель выходит завтра за вами. Кузи и Шац вернулись.

— Ага! Ну как с Аннапурной?

— Они шли три дня. Им удалось проникнуть в верховья ущелья Миристи-Кхола.

— Молодцы!

— В конце его они уперлись в ребро, спускающееся с Аннапурны.

— То, которое они с Удо видели 27 апреля?

— То самое. Говорят, ребро грандиозное. Начало как будто приемлемое. Далее ребро, вероятно, соединяется с вершинным гребнем, но где именно, снизу не видно.

— А дальше они не пошли?

— Нет! Решили, что обогнуть ребро, чтобы увидеть северный склон, будет трудно.

— Значит, они так и не видели перевала Тиличо?

— Ни малейшего признака. Если действительно существует перевал Тиличо, ведущий к подножию северного склона Аннапурны, то он где-то в другом месте.

— Значит, тот человек из Тинигаона был прав! Здорово они устали?

— Да, порядочно, сейчас отдыхают.

— Какая у вас там погода?

— Очень холодно. Кругом облака. Привет всем!

— Привет... Желаю успеха!

Внезапно я вспоминаю о носильщиках, пришедших с нами. Как они проведут ночь? У нас есть лишняя палатка.

Часть из них могла бы там укрыться...

Напившись чаю, иду осматривать лагерь.

— Слушай, Анг-Таркэ, как быть с носильщиками?

— Yes, sir [Да , сэр !].

— Where? [Где?]

— Here [Здесь] , Бара-сагиб!

— Как здесь? В палатке? Их же шестеро! — Заглядываю в палатку. В темноте не различаю ни рук, ни ног, но запах... Как они не задохнутся?

С рассветом мы быстро отправляемся к большому ледопаду. Вблизи в предрассветных сумерках он производит сильное впечатление. В группе кроме моих товарищей Ля -шеналя и Ребюффа шерпы: Анг-Таркэ, Путаркэ и Саркэ, которым впервые придется встретиться с большими техническими трудностями.

Целый день в поисках снежных мостов [Под снегом на ледниках может всегда скрываться трещина это постоянная опасность] мы бродим среди гигантских ледяных стен или вдоль зияющих трещин. Поневоле приходится двигаться под громадными сераками, готовыми обрушиться каждую минуту. Поднимаясь на кошках или вырубая ступени, мы с тревогой поглядываем на еле держащиеся колоссальные ледяные глыбы.

Крутизна сильно возрастает. Мы вынуждены непрерывно рубить ступени. Шерпам, нагруженным двадцатикилограммовыми рюкзаками, приходится тяжело. Погода, которая уже с одиннадцати часов была неважной, резко ухудшается. Мы вынуждены установить лагерь на площадке, защищенной от ледовых обвалов. Сейчас четырнадцать часов, а мы прошли только половину ледопада!

Идет снег. Вторая половина дня пропала.

Ночь проходит беспокойно: мы не можем сомкнуть глаз.

Утром встаем очень рано, так как ежедневно с двух часов дня начинается гроза. Как правило, эхо раскатов грома повторяется окружающими склонами непрерывно до самого вечера.

Светает, первая связка преодолевает ледовый склон над лагерем. В рюкзаках позвякивает "слесарня" [Так мы называем ледовые крючья, молотки для их забивания, карабины, в которые пропускается веревка...].

Мы готовы ко всему. Лед в эти ранние часы очень тверд. Шерпы поднимаются на кошках вполне правильно, хотя и медленно. Как мы уже заметили позавчера с наблюдательного пункта, наилучший, если не единственно возможный, путь проходит по правому краю ледника.

На высоте около 5000 метров начинается одышка. Шерпы на остановках, согнувшись вдвое, опершись на ледоруб, выдыхают воздух с громким свистом. Мы начинаем к этому привыкать — еще во время подходов некоторые носильщики дышали точно так же.

Хотя определенно сказать трудно, но мне кажется, что я меньше страдаю от недостатка кислорода, чем Ляшеналь и Ребюффа. Сказывается положительное действие последних ночей, проведенных на высоте 5000 метров. Это обстоятельство еще раз подтверждает, что всей нашей команде необходимо побыть на высоте 5000—6000 метров перед решающим штурмом.

Уже полдень! До плато, где трудности кончаются, остается еще 300 метров.

Ледник подобен реке: за пологими участками, где течение его спокойно, следуют разорванные ледопады. Преодоление последних 300 метров весьма проблематично.

— Мне не нравится эта картина, — замечает Ляшеналь.

— Ненадежное место. Взгляни на упавшие глыбы льда! — восклицает Ребюффа.

— Всюду голый лед, — говорю я разочарованно. — А какая крутизна! Пожалуй, следовало бы пересечь весь ледник и попытать счастья у левого края.

— Прежде надо попробовать подняться в лоб и свернуть влево, вплотную к скалам, — советует Ребюффа.

— Сходите вдвоем, посмотрите, как это выглядит? Я подожду здесь с шерпами.

В мгновение ока они преодолевают ближайший склон зеленого гладкого льда дьявольской крутизны.

— Молодцы! Вот это класс! — кричу я им.

Мастерство друзей подбадривает меня. Шерпы поражены. Через несколько минут слышу крик Ляшеналя:

— Эй, Морис! Влево не ходи. Можешь подняться, мы сейчас посмотрим, что делается справа.

— О'кей! Будьте осторожны!

Небо свинцового цвета — опять плохая погода!

Товарищи проходят очень опасное место. В любой момент они могут оказаться под падающим сераком.

— Вперед! — говорю я обеспокоенным шерпам.

Мне приходится рубить для них многочисленные широкие ступени и захваты для рук. Громоздкие рюкзаки тянут вниз. Крутизна столь велика, что стоя упираешься носом в лед.

— Прохода нет! — раздается голос сверху.

— Громадная трещина перегораживает весь ледник! — доносится крик.

Слышится целая серия звонких ругательств — друзья реагируют на неудачу.

Я обнаруживаю их за сераком.

— Ну что, не выходит? Видно, придется траверсировать. Может быть, есть проход с другой стороны...

Падает снежок. Облака нависли над самой землей. Гром гремит непрерывно, действуя на наши и без того измученные нервы. Мы вшестером затерялись среди гигантских сераков, которые воздвигла перед нами гора. Со зловещим треском содрогаются под нами ледяные глыбы. Тусклый свет падает на мертвенно-бледные ледовые склоны.

Ляшеналь и Ребюффа находятся под сильным впечатлением зловещего окружения. Однако они мужественно идут на разведку в указанном направлении.

В ожидании их все молчат. По временам ледник угрожающе вздрагивает. Во что бы то ни стало надо оставаться бесстрастным.

Разведка возвращается. Лица мрачные.

— Пройти невозможно!

— Невесело, — говорю я, озадаченный. — Что же, раз нельзя...

— Морис, лучше спускаться, — уверяет Ребюффа, — здесь пахнет аварией.

Внезапно раздается громкий, продолжительный треск. Мы замираем в напряжении... На этот раз пронесло!

— Сейчас нам будет крышка! — кричит Ляшеналь. — Быстрее вниз!

— Бежим! — вопит Ребюффа.

Беспрерывные раскаты грома усиливают общую панику. Это уже не отступление, а самое настоящее бегство перед вершиной, готовящейся нанести удар.

— Если нас не накроет, нам повезло! — успевает вымолвить Ляшеналь, устремляясь вниз по склону в связке с шерпом.

— Давай быстрее!

Я тороплю своего шерпа, который, на мой взгляд, слишком медлит.

Друг за другом мы спускаемся по ледяной стене.

Жестокий град обрушивается на нас. Приходится сдерживать себя, чтобы не спешить, каждое движение должно быть точно рассчитано.

— Смотри за шерпами, как бы они не свалились! — кричу я Ляшеналю, пользуясь минутным затишьем ветра.

— Это был бы шикарный спуск, — бросает он на ходу.

— Так близко от цели!

— В таких случаях нельзя упорствовать.

Я же думаю, что, даже если бы нам удалось выйти на это плато, было бы безумием вести туда всю экспедицию. Риск слишком велик. Никакая победа не могла бы оправдать сознательной игры человеческими жизнями.

Град сменяется снегом. Вокруг туман. Видимость не более пяти метров. По временам появляются серые тени, и какие-то привидения скатываются вниз к лагерю. Лавины свежего снега беспрерывно обрушиваются с ужасающим грохотом.

Постепенно ад удаляется.

Для нас воспоминание о нем всегда останется кошмаром.

Около 17 часов мы наслаждаемся в лагере горячим чаем. Его приготовил Нуаель, увидев, что мы спускаемся.

— Значит, ты поднялся вчера наверх?

— Да, без особого труда. Придя на место, я отправил молодого Ангава обратно в Тукучу. Лишний рот был бы здесь ни к чему... Кроме того, он нужен Терраю.

— Какой сегодня день? Мы потеряли счет времени!

— Э, дорогой, третье.

— Уже 3 мая! Нам остается только месяц до муссона.

— И ничего определенного в отношении Дхаулагири пока что нет! Чтобы исчерпать все возможности, надо было бы исследовать ребра юго-восточного гребня здесь, прямо перед нами.

— Мы могли бы туда сходить! — восклицает Ляшеналь.

— Хорошо! Как только у вас будут лыжи, сбегайте на снежную вершину в конце ущелья.

— Лыжная вылазка! Вот это здорово!

— Я смогу заснять южный склон!

Нуаель предлагает мне связаться по радио с Тукучей.

— Два часа тому назад я разговаривал с Ишаком, но стоял такой треск, что я предпочел прекратить связь.

— Ты, разумеется, боялся за рацию? — иронизирует Бискант.

Спустя несколько минут связь с Тукучей установлена.

— Говорит Эрцог. Что нового в Тукуче?

— Говорит Ишак. В лагере все в порядке. Ничего нового. Лионель и Удо вышли сегодня утром. А как у вас?

— Мы не дошли до конца ледника, но теперь и так все ясно.

— Что именно? Есть путь?

— Как бы не так! Это горы... Будь они прокляты! Нам никогда здесь не пройти.

— Что же вы собираетесь делать?

— Я завтра спускаюсь. Ребюффа, Нуаель и Ляшеналь на лыжах сходят на Белую вершину — 5500 метров в юго-восточном гребне Дхаулагири. Оттуда они просмотрят весь южный склон.

— Нужно ли им что-нибудь?

— Подбрось им продуктов и три пары лыж.

— О'кей! Если спустишься завтра, получишь к обеду жаркое из тхара.

— Из чего?

— Из тхара, гималайской серны. Ж. Б. и "Большой человек" ходили на охоту с нашими ружьями и убили трех тхаров. Один для нас...

— Ну, коли так, будем завтра обязательно! А Лионель?.. Он все же вышел?

— Не беспокойся, он захватил с собой порядочный кусочек!

— До завтра!

— Привет всем. Связь кончаю.

На следующее утро я спозаранку ухожу вниз, в то время как мои товарищи на лужайке у лагеря преподают шерпам основы ледовой техники.

В одиночку возвращаюсь в Тукучу. Дорога сказочно хороша. Я стараюсь не терять напрасно времени, но не могу не останавливаться через каждую сотню метров. С умилением смотрю на деревья с красными цветами. Напевая про себя, спускаюсь по травянистым склонам, покрытым разноцветным весенним ковром. Среди лесистых холмов, стыдливо укрывшись между двумя елями, бирюзовое озеро с прозрачной водой отражает изящные вершины Нилгири.

Окружающие его лиственницы кажутся менее суровыми, чем ели. Берега одеты нежным мохом...

К каменистой равнине Гандаки ведут плохие тропы. Вода поднялась. Придется переходить вброд. Я стою в раздумье, не решаясь намочить натертые на ногах волдыри. На мое счастье, подходит тибетец. Он все понял. Местные обычаи приходятся как нельзя кстати. Он осторожно взваливает меня себе на спину. Ступая босыми ногами по камням, невзирая на стремительное течение и на мой вес, он переходит

разбухшие рукава Гандаки и опускает меня на твердую землю. Как мне выразить свою благодарность? Протягиваю ему рупию. Он крайне почтительно отвешивает несколько поклонов.

— Держи, вот еще одна!

Он не верит своим глазам. После небольшой паузы он отвешивает мне низкий поклон. Я смущен и не знаю, что делать. Пытаюсь принять достойный и благородный вид. Затем, немного сконфуженный, удаляюсь.

В 13 часов прихожу в Тукучу, где меня радостно встречают Кузи и Ишак.

— Наконец в кои-то веки свежее мясо! — говорю я с полным ртом. — Поздравляю Ж. Б. с удачной охотой!

Я в великолепной форме. По части аппетита могу поспорить с Терраем.

— Так, значит, с Восточным ледником дело плохо?

— Технически это, вероятно, что-то вроде северной стены Плана [Известный ледовый маршрут в массиве Монблана]. Но, конечно, намного опасней. Кстати, такого же мнения и Бискант. Перепугались мы до полусмерти. Вниз скатились кубарем! Каждый из шерпов срывался много раз.

— Паршиво! — замечает Кузи.

— Пока еще ничто не потеряно.

— Как так, а время? Дни, которые так и бегут? Да, Дхаулагири защищается неплохо!

— Возможно, завтра мы обнаружим подходящий путь. Ишак бросает взгляд в сторону Кузи, затем отвечает:

— Завтра? Это было бы удивительно!

В конце концов, разумеется, путь должен быть найден. Но меня тревожит, что до сих пор никто из нас не нашел и намека на обнадеживающее решение. Видно, разведка еще не скоро будет закончена.

— Существуют же еще подходы к юго-восточному гребню. Кроме того, верхнюю часть Восточного ледника, где мы не прошли вчера, может быть, удастся обойти по стене слева.

— Ну, знаешь, Морис, ты меня извини, но...

— Да, пожалуй, я сам довольно скептически отношусь к этому варианту, — вынужден я признать.

— Мы с Шацем в твоем распоряжении, — говорит Кузи.

— Да, правда! Вы отдохнули?

— Еще как!

— Прекрасно. Тогда мы одним камнем убьем двух зайцев. Вы пройдетесь для акклиматизации, как мы все, и одновременно окончательно обследуете верхнюю часть Восточного ледника.

— Ты не думаешь, — замечает Ишак, — что эта вылазка будет дублировать восхождение Ляшеналя, Нуаеля и Ребюффа на Белую вершину?

— Нет, они вряд ли смогут увидеть что-нибудь, кроме южного склона и выхода на гребень.

— От склона к склону, от гребня к гребню мы наконец обойдем Дхаулагири кругом, — заключает Кузи.

Итак , завтра мы выходим.

— Congratulations for the thar! [Поздравляю с твахом!] — говорю я Ж. Б., входящему в палатку. (Он очень горд своей репутацией меткого стрелка.)

Я чувствую, что сегодня он страдает от безделья и не прочь поболтать. С некоторым трудом завязывается разговор о Непале, о гурках, о всемогущем в этих краях семействе Рана.

Он вытаскивает из бумажника свой мандат — с месячным опозданием. Мог бы показать его и пораньше! Передо мной свиток бамбуковой бумаги, покрытый санскритскими письменами и скрепленный несколькими сложными печатями: похоже на старинные грамоты наших первых королей!

От нас он ежедневно черпает множество новых понятий. Мы доверяем ему полностью и относимся к нему как к товарищу.

— Ж. Б., rice? [Хотите риса, Ж. Б.?]

— Thank you , sir.

Он мотивирует свой отказ религиозными причинами: непальские индийцы не могут вкушать какую бы то ни было пищу с "неверными". Действительная причина кроется в том, что он никогда не пользовался вилкой. Как и все здесь, он ест только пальцами, и ему стыдно перед нами.

На следующий день, 5 мая, около 8 часов утра Кузи и Шац покидают лагерь. Пришла их очередь обломать зубы на Восточном леднике! Наступает внезапная тишина. Мы с Ишаком остаемся в лагере одни.

— Soldier for Tansing ! Letters? [В Тансинг отправляется солдат. Есть ли письма?]

Конечно есть, целая груда! Но куда запропастилась почта из Франции? Вот уже скоро пять недель, как мы сидим без писем! С помощью Ж. Б. мы пишем на гуркальском языке записку почтмейстеру, чтобы выяснить, в чем дело.

На штатив от кинокамеры устанавливаем подзорную трубу с двадцатипятикратным увеличением. Вскоре в верхней части Белой вершины на высоте около 5000 метров обнаруживаем своих товарищей.

Они готовятся к спуску. Мы с Ишаком вырываем трубу друг у друга.

Блестящая демонстрация французской горнолыжной техники, хотя, по-видимому, снег неважный. По "почерку" узнаю Ляшеналя, выполняющего головокружительные повороты на глазах у ошеломленных шерпов; последние предпочитают спускаться на "пятых точках".

После обеда появляются любопытные процессии. Женщины селения, одетые в праздничные наряды, носят кувшины с водой и поливают всех встречных. Церемония, как видно, рассчитана на то, чтобы с помощью молитв и заклинаний вызвать дождь, который заставляет себя ждать. В горах не проходит дня без грозы, а в долине, нанося огромный вред урожаю, царит засуха.

Ишак носится со своей камерой по главной улице, стремясь заснять как можно больше. Престиж сагибов не помогает, и нас обильно поливают под громкий хохот. Наше достоинство "подмочено", и мы благоразумно отступаем к лагерю. Попросту говоря, удираем во все лопатки!

Вернувшийся Ребюффа с ужасом рассказывает о том, что он видел с Белой вершины. Мы забрасываем его вопросами.

— Что представляет собой южный склон? — спрашивает Ишак.

Не дожидаясь ответа, я добавляю:

— Когда мы смотрели на него из Буглунга, он выглядел потрясающе.

— Если бы ты видел его вблизи, тебе было бы все ясно. Колоссальная стена высотой несколько километров, без единого пологого участка! Что-то вроде утроенной северной стены Маттегорна, а она, как ты знаешь, не слишком привлекательна! Мы с Бискантом и Нуаелем смотрели друг на друга квадратными глазами... На южный склон лучше не рассчитывать.

— Так, понятно! А как насчет юго-восточного гребня? Когда мы смотрели на него с Восточного ледника, ты был среди нас настроен наиболее оптимистично. Ты говорил тогда...

— Я ошибался. Во-первых, он невероятно длинен, поднимается на очень большую высоту, а главное — технически чрезвычайно сложен: стены, ледяные башни, скалы, расчлененный рельеф, масса "жандармов" — словом, все двадцать четыре удовольствия.

— А площадки для лагерей там есть?

— Ни единой.

— Да, все это выглядит не слишком радостно.

— О! — восклицает Ребюффа. — Об этом маршруте не может быть и речи.

— Я думаю, — говорит Ишак, — никто из нас не строил особых иллюзий как насчет юго-восточного гребня, так и насчет южного склона.

— Каковы же выводы?

— Ставим жирный крест на обоих вариантах. Удрученные плохими известиями, мы идем обедать в общую палатку.

На следующий день к нам приходит с визитом буддийский лама, встреченный нами еще в Баглунге. Одет он в красное платье сомнительной чистоты. Лицо сияет жизнерадостным добродушием. Ишак, явно питающий слабость к простоте и непосредственности буддийских лам, щедро его угощает. Наш лама с энтузиазмом рассказывает о Мук-тинате. Разговор ведется с помощью Анг-Таркэ и не лишен оригинальности. Выглядит это примерно так.

— Вы сейчас туда направляетесь? — спрашиваем мы его.

— Я буду там завтра, — отвечает он с широкой улыбкой.

— Однако это же далеко отсюда!

Хоть он и лама и привык к чудесам, я все же не думаю, чтобы у него были семимильные сапоги!

— Надо там быть, — продолжает он. — Там каждый день происходят чудеса: пламя вырывается из-под земли, священники предсказывают будущее!

— Мы придем обязательно! Через несколько дней... Ишаку приходит в голову гениальная идея:

— Взойдем ли мы на Дхаулагири?

Вот случай показать свою таинственную силу!

Лама сосредоточенно перебирает огромные четки. Его взор поднимается к небесам, затем падает на руки... Сцена продолжается более пяти минут. Мы сидим неподвижно.

Может быть, мы станем свидетелями необыкновенного колдовства? Нам ведь говорили, что ламы — существа сверхъестественные.

Постепенно лама возвращается на грешную землю, наконец он решается заговорить:

— Дхаулагири для вас неблагоприятен. — И добавляет: — Лучше о нем не думать и направить ваши усилия в другую сторону.

— В какую именно? — интересуется Ишак.

Этот вопрос имеет для нас существенное значение.

— В сторону Муктината, — отвечает он, как будто это само собой понятно.

Не имеет ли он в виду Аннапурну? Будущее покажет.

Появляется загорелый Ляшеналь. Наконец-то мы что-нибудь узнаем! Вот уже несколько дней, как у него на груди вскочил прыщ. Щедрая натура Ляшеналя так вскормила его, что он превратился в фурункул фантастических размеров. Ишак не может удержаться от искушения заснять на цветную пленку это феноменальное явление.

Ляшеналь оставил Кузи и Шаца в лагере на леднике. Рации вышли из строя, несколько дней мы будем без новостей. Около половины шестого со стены, нависающей над лагерем, приземляются (выражение отнюдь не преувеличенное) двое друзей: Удо и Террай. Лионель сильно возбужден. Борода придает ему устрашающий вид.

— Ну, братцы, можете ставить на Дхаулагири крест! Губы выпячены вперед больше обычного. Голос звонкий, почти сердитый.

— Понимаешь, Морис, твой Дхаулагири невозможная штука. Легче в рай попасть!

— Сначала сядьте и попейте. Вы оба покрыты пылью и потом с ног до головы!

Я надеюсь, что это их немного успокоит.

— Нет ли чего поесть? — требует Террай.

— Сейчас приготовят. Так что же вы все-таки видели?

— Вот как было дело с самого начала, — спокойно рассказывает Удо. — Третьего числа мы разбили палатки на высоте около 4500 метров между двумя вашими лагерями. Следующую ночь мы провели в Неизвестном ущелье. На седловине носильщики заартачились. Они боялись: никогда еще им не приходилось переходить этой границы. Вчера рано утром мы с Лионелем достигли седловины, которую вы видели издалека и которая замыкает северный бассейн Дхаулагири. Ну, брат, тут...

— Что тут?

— Я и сейчас еще в поту! — не удержавшись, орет Тер-рай. — Кошмарные теснины!

— Но где именно?

— Прямо против нас был Дхаулагири, — продолжает Удо, — настоящий Дхаулагири. При подъеме я спутал его с ложной вершиной. На дне перед нами — грандиозный ледник, весь в трещинах...

— Более поганого места не придумаешь, — прерывает Лионель.

— Весь в трещинах, стекающий через каньон, со стенами высотой несколько километров.

— Видишь, я был прав, — с притворной скромностью вставляет Ишак, — все стекает по ущелью Маянгди-Кхола!

— И все это грандиозно, — добавляет Террай, — это целый мир! Что касается северного гребня, отделяющего этот ледник от Восточного, на котором вы были, так это полускальное, полуледовое, очень крутое ребро. А северо-западный гребень, который до этого никто еще не видел, обрывается отвесами в теснины.

Все это звучит удручающе! "Неужели действительно неприступен?" — шепчу я мысленно. Ишак бросает с игривым видом:

— Лама ведь сказал: "Дхаулагири для вас неблагоприятен! Идите к Муктинату"... Так вот...

— Так вот, туда и направимся, и не позже, чем завтра утром! — решаю я твердо.

— Куда, к Тиличо? — спрашивает Гастон.

— Пойдем к тому Тиличо, к северу от Нилгири, о котором нам говорил житель Тинигаона, и атакуем Аннапурну с тыла.

— Почему бы не использовать разведку, проведенную в Миристи-Кхола группой Кузи — Удо — Шац? Они же видели Аннапурну!

— Да, но только издали. И они не видели северного склона. Дойти туда непросто. К тому же ребро мне определенно не нравится. Кстати, и им также...

— Посмотри на карту, — прерывает Ишак, — пройдя через Тиличо, мы сбережем несколько дней подходов.

— Увидишь, — говорю я, — мы попадем прямо к северному склону, а пути с севера в Гималаях часто легче других! Мы пройдем столько, сколько потребуется, чтобы найти Аннапурну! Если понадобится, даже до Манангбота.

— Докатились! На поиски Аннапурны! — разочарованно констатирует Ишак.

В поисках Аннапурны

— Поторопись, Удо, я умираю от голода!

Ляшеналь и Террай не получают особого удовольствия в это утро: Удо подвергает их различным важным исследованиям.

Проверка обмена веществ, испытание по Флаку [Это тяжелое испытание оставило у нас мрачные воспоминания; оно заключалось в том, что испытуемый должен был дуть в трубку и поддерживать в ней давление 40 миллиметров ртутного столба. Полный цикл исследований включал в себя около двадцати различных испытаний.] и другие процедуры продолжаются более часа. Эти исследования необходимо делать натощак, что является тяжелым испытанием, так как после возвращения из разведки у людей великолепный аппетит.

В то время как Террай подвергается этой мучительной процедуре, Ляшеналь, уже покончивший с ней, хладнокровно отрезает себе гигантские куски колбасы. Время от времени Террай бросает косые взгляды в его сторону.

— Бискант, свинья ты этакая, убирайся отсюда со своей колбасой.

— Замолчи, испортишь результаты, — говорит безжалостный Удо.

Эти исследования очень важны.

Вначале я опасался, что Удо скорее альпинист, чем медик. Ничего подобного: он блестяще сочетает в себе то и другое.

Удо постоянно информирует меня о физическом состоянии участников экспедиции и об улучшении их высотной акклиматизации. Если бы все будущие экспедиции могли иметь такого Удо!

В то время как Террай страдает, Ишак, Ребюффа и я готовимся к выходу в Манангбот.

Штурм Аннапурны из ущелья Миристи представляется весьма проблематичным. Можно ожидать, что со стороны Манангбота восхождение будет легче.

— Привет Тилману, — ухмыляется Ляшеналь, уже покончивший с закуской.

Имя Тилмана — одно из известнейших в Гималаях; именно он покорил высочайшую вершину из всех, до сих пор взятых человеком, — Нанду-Деви высотой 7820 метров. Мы о нем самого высокого мнения. Перед отъездом мы узнали, что он собирается исследовать именно этот район вокруг Манангбота. Судя по составу его команды, его целью, по-моему, должна быть разведка подступов к Манаслу [Другой восьмитысячник (8120 м), расположенный к востоку от Аннапурны] и Аннапурне. Альпинисты вечно любят держать в секрете свои планы, но было бы нелепо, если бы обе экспедиции штурмовали одну и ту же вершину.

Путаркэ уходит вперед, чтобы подготовить место для лагеря в Тинигаоне. Мы берем продовольствие на восемь дней, и до нашего возвращения у Удо и Террая будет время для того, чтобы подняться на Восточный ледник, в случае, если Кузи и Шац не добьются успеха.

Эти два дня отдыха пришлись весьма кстати: у меня оказалось время для того, чтобы послать письма во Францию, привести в порядок счета и проследить за тем, чтобы организация лагеря происходила без перебоев. Однако сидячий образ жизни не привлекает меня, и я очень рад снова отправиться в путь.

По дороге тянется множество караванов, нагруженных солью и рисом. Мы торжественно шествуем через маленький городок Марфа, в котором развеваются молитвенные флаги. Вокруг нас весело толпится народ.

Здесь еще больше тибетцев, чем в Тукуче. Все экспедиционные конфеты розданы ораве ребятишек. Поистине Марфа должна сохранить о нас приятные воспоминания! Впоследствии мы будем пожинать плоды своей щедрости, так как множество местных носильщиков в нужный момент будут предлагать нам свои услуги. Мы то и дело встречаем молитвенные стены, украшенные каменными плитами, на которых читаем классическую надпись: "Ом мане падме ом!" ["О драгоценность в цветке лотоса!"]

Стараясь не нарушать местных религиозных обычаев, мы обходим эти памятники слева.

Мало-помалу внешний облик страны меняется, вид ее становится еще более унылым, даже по сравнению с тем районом, откуда мы только что пришли. К северу рельеф смягчается, холмы, покрытые красноватыми камнями, необычная прозрачность воздуха, характер пустынной местности являются подтверждением того, что мы приближаемся к Тибету, хотя граница находится от этого места на расстоянии доброго дня ходьбы.

В сумерках мы входим в бедную деревушку Тинигаон. Местные жители подозрительно нас разглядывают и провожают к единственному приличному дому; там нас встречает улыбающийся Путаркэ, он уже чувствует себя как дома и своим обычным мягким голосом отдает распоряжения множеству женщин, толпящихся вокруг него. Мы находимся у "Great man" — главного лица в деревне, дом которого служит местом остановки караванов. Это ловкий коммерсант, достающий с выгодой для себя все, в чем нуждается деревня.

Хозяин дома знакомит нас с отведенной нам комнатой. Чистота ее весьма относительна, но после соответствующей уборки переночевать в ней можно будет. В воздухе стоит тошнотворный кислый запах. Ишак бросается открывать окна.

Я внимательно осматриваю комнату: медленно сохнут дубленные мочой кожи, в углу — бочки протухшего масла.

Пора ужинать. Анг-Таркэ подает нам еду с церемониями, приводящими окружающих нас жителей в глубокий экстаз. Никто из них до сих пор не видел сагибов. Вилки? Поистине эти белые — непонятные существа!

На следующее утро еще темно, когда Анг-Таркэ приносит нам завтрак. Звезды сияют на очень чистом небе — хорошая примета. Вдали захватывающее зрелище: уже освещенный солнцем, возникает из мрака Дхаулагири. Отсюда его рельеф виден удивительно отчетливо.

Шикари, который должен вести нас, утверждает, что хорошо знаком с перевалом Тиличо, но не может сказать, сколько времени потребуется, чтобы дойти до него. Мы поднимаемся гуськом, сгибаясь под тяжестью грузов. Анг-Таркэ, Путаркэ, Панзи и несколько тибетских носильщиков идут с нами.

Чтобы ускорить движение, мы дали им ботинки, но ради экономии они несут их, перекинув через плечо, пока не доходим до снега.

Через несколько часов ходьбы проводник, кажется, не уверен больше в том, что утверждал раньше: хотя мы забрасываем его вопросами, он как будто не представляет себе, где же на самом деле перевал Тиличо. В действительности этот шикари всего лишь обычный пастух, и все, что он знает, — это дорога на верхние пастбища. С высотой его роль, как и его самомнение, постепенно уменьшается, и в конце концов он спокойно идет сзади всех.

Таким образом, переночевав под грозой в наших маленьких палатках, мы на другой день с трудом добираемся до пресловутого перевала Тиличо.

Какой сюрприз! Согласно карте, мы должны были выйти в глубокое ущелье Манангбот. Где же великолепный вид на северный склон Аннапурны, который должен открыться справа?

Ошеломленные, мы смотрим на ослепительную картину снега и льда. Многочисленные вершины сверкают на фоне ясного неба. В блеске и чистоте этого зимнего пейзажа есть что-то сказочное.

Справа вместо Аннапурны возвышается гигантская стена семитысячников, которой мы тут же присваиваем название Большой Барьер. Перед нами открывается не глубокое ущелье, а обширное плато. В центре его большое, замерзшее, покрытое снегом озеро, размеры которого трудно определить. Слева к его необъятной белой глади спадают отвесные скалы.

— Но где же, черт возьми, Аннапурна?

— Особенно сомневаться не приходится, Мата! Она почти наверняка за этим красивым треугольным пиком, там, в глубине направо.

— Я в этом не так уж уверен, — говорит Ишак.

— Я также, — добавляет Ребюффа.

— А перевал Тиличо — где он, по-твоему? — продолжает Ишак.

— В дальнем конце плато, с той стороны озера. Он должен господствовать над ущельем Манангбот, начинающимся там, в самом конце.

— Ну что же, мне придется проверить это, но я вовсе не убежден, что ты прав...

Во всяком случае, нам предстоит спуститься к Большому Ледяному озеру, как за неимением лучшего названия мы его уже окрестили.

Час спустя мы оказываемся на берегу, и, пока Панзи готовит еду, спор продолжается:

— Ни малейшего признака озера на карте! А ведь оно по меньшей мере семь километров длиной...

— О, эта карта... Разве все эти вершины обозначены на ней?

— Куда, по-вашему, стекают эти воды?

— Это место — настоящая воронка.

— Похоже на Мон-Сени.

— Говорю вам, что вода течет к Манангботу.

У каждого свои соображения, каждый высказывает свое мнение.

Необходимо перебраться на другую сторону озера. Мы надеваем рюкзаки, и группа идет вдоль левого берега до тех пор, пока красноватые скалы не вынуждают нас перейти на лед.

Это решение не вызывает в наших носильщиках особого энтузиазма. Ишак страхует меня при помощи нейлоновой веревки, и я рискую отойти метров на пятьдесят от берега. Там я прыгаю, приплясываю, бью ледорубом, чтобы прорубить лед и измерить его толщину. Затем кричу остальным:

— Настоящий бильярд! Все сюда!

Лишняя осторожность всегда лучше неоправданного риска, поэтому мы связываемся двумя большими группами. Носильщики и шерпы находятся друг от друга на расстоянии по меньшей мере восемь метров. Они не понимают, что мы делаем это, чтобы обеспечить безопасность всех и каждого; будучи связаны таким образом, они не могут собираться вместе.

Первая связка идет по моим следам; я начинаю описывать широкую дугу, чтобы выйти по другую сторону отвесных скал. Сзади меня, один за другим, носильщики, согнувшись под тяжестью грузов, нерешительно приближаются к краю и затем вступают на лед с таким видом, как будто бросаются в воду. Горячо шепча молитвы, они идут точно по моим следам. Глаза каждого из них прикованы ко льду. Операция проходит благополучно. Теперь уже у носильщиков не будет ни малейшего желания расстаться с нами: им пришлось бы вновь пересекать Большое Ледяное озеро!

Оказавшись на другой стороне, мы поднимаемся по склонам и подходим к перевалу, расположенному симметрично с тем, который мы прошли раньше в это утро. Даем ему название Восточный Тиличо. Его высота около 5000 метров.

Никакого стока, как я предполагал, здесь нет, наоборот, конец озера закрыт.

У наших ног открывается глубокое ущелье: это и есть ущелье Манангбот.

Здесь я снова ошибаюсь в оценке расстояния. Действительно, мне казалось, что Манангбот лежит в глубине гигантского цирка, но на самом деле рельеф гораздо более сложный. От того места, где мы находимся, морены круто спускаются вниз на протяжении нескольких километров. Ущелье перегорожено грядой каменных обломков. Единственный выход отсюда через узкую теснину, приводящую к Марсианди-Кхола, бурной реке, берущей свое начало на перевале Тиличо и текущей мимо Большого Барьера, в котором мы надеемся найти Аннапурну. За этим препятствием теснина постепенно расширяется, и там среди серых

камней, осыпей и морен виднеются зеленые пятна, жалкие островки возделанной земли.

Справа от Большого Барьера возвышаются другие вершины, еще более красивые и изящные, чем те, которые мы видели над озером Тиличо; слева над красными скалами в хребте Муктинат поднимается множество вершин высотой более 6000 метров.

Сзади нас озеро, только что пересеченное нами, а вдали — перевал Западный Тиличо, через который мы прошли этим утром. Мы устраиваем военный совет.

Ишак считает, что карта неверна и что Аннапурна, возможно, не находится в Большом Барьере.

— Эти облака появились совершенно не вовремя. Они закрывают все высокие вершины. Не можем же мы обсуждать то, что не видим!

— Только что был просвет, — говорю я. — Конечно, я знаю, что карта врет, но мне кажется, что вряд ли можно было впасть в такое заблуждение; нельзя ошибаться относительно положения вершины высотой более 8000 метров.

— Стало быть, ты считаешь, что Аннапурна лежит в Большом Барьере?

— Да, за этим большим треугольным пиком перед нами. Конечно, это только предположение.

— А я готов держать пари, что Большой Барьер не обозначен на карте.

— Даже если он тянется более чем на 20 километров и насчитывает около пятнадцати вершин выше 7000 метров, — говорю я, смеясь.

— Где там пятнадцать, — ворчит Ишак, — там всего-то их несколько!

— Короче говоря, ты считаешь, что длинный гребень, который мы видим, и гребень, указанный на карте, не одно и то же. В таком случае здесь должно было бы быть два гребня, не так ли?

— Да, возможно. — Тут же Ишак Производит несколько вычислений, доказывающих, что Аннапурна не может находиться в Главном хребте. Его аргументы меня несколько смущают, но не убеждают. Где же Аннапурна?

— Ладно, — говорю я наконец, — установим лагерь здесь.

— Прекрасно, — соглашается Ишак.

— Ты останешься здесь завтра и даже послезавтра.

— Хоть до будущего года!

— Ты сможешь проверить свою точку зрения, делая всевозможные засечки.

— А вы с Гастоном что собираетесь делать?

— Спустимся в Манангбот. Уж оттуда-то Аннапурна наверняка будет видна!

— Возможно, возможно... Я не знаю, поможет ли это делу или нет, но что касается меня, я предпочел бы остаться здесь.

— Идет! Мы воспользуемся этой прогулкой, чтобы купить тзампы [Поджаренная ячменная или кукурузная мука, обычная пища тибетцев] для носильщиков. Путаркэ и Панзи пойдут с нами.

— Может быть, мы увидим Тилмана?

На рассвете следующего дня мы с Ребюффа будим весь лагерь.

— До свидания, Мата! Мы вернемся послезавтра.

— Когда? — переспрашивает он сквозь сон.

— Двенадцатого!

— Ну что же, до свидания! Ни пуха ни пера!

Мы идем с пустыми рюкзаками, рассчитывая найти продовольствие на месте. Не обращая внимания на вызываемые нами камнепады, мчимся вниз по громадной ложбине.

— Как ты думаешь, Гастон, успеем к полудню?

— Как раз к обеду.

Прыгая с камня на камень, мы быстро теряем высоту. Наш путь лежит вдоль бурных вод Марсианди-Кхола, берущей начало от большого висячего ледника над треугольным пиком. Чем ниже мы спускаемся, тем отчетливее видно, как высоки скалы, преграждающие путь в конце ущелья.

Вскоре нам становится ясно, что берег, по которому мы идем, дальше непроходим и необходимо переправляться.

— Тебе-то хорошо с такими ходулями, — говорю я Гастону.

В мгновение ока он оказывается на той стороне. Я несколько колеблюсь. А что, если воткнуть ледоруб в дно и использовать его как шест?.. Одну ногу на этот камень... Однако не слишком надежно... Раз... два! Мышцы у меня слабеют, ледоруб соскальзывает, камень переворачивается, и я оказываюсь в ледяном бурлящем потоке.

— Ну и ванна! Вода дьявольски холодная! Ребюффа издевается:

— Она такая прозрачная!

— Идиот! Тебя бы туда! — говорю я, отряхиваясь, как мокрый пудель.

Обоим шерпам, Панзи и Путаркэ, приходит в голову блестящая мысль. Они забираются на самый верх скалы, и нам видно, как они без всякого труда идут там по едва заметной тропе.

Длинные крутые осыпи, которые мы заметили с перевала Тиличо, теперь преграждают нам путь, и не видно никакой тропы. Оба шерпа уже достигли подножия.

Карабкаться вверх нелегко. Склон настолько крут, что камни едва держатся на нем и малейшее движение может вызвать настоящую лавину. Далеко позади себя видим перевал Тиличо, на котором мы были несколько часов тому назад.

Все камни одной и той же величины, как будто их просеяли через гигантское сито. Когда наконец мы выбираемся наверх, нам преграждает путь овраг с крутыми склонами затвердевшей земли.

— Сомнения нет, придется рубить ступеньки, — говорю я несколько озадаченному Ребюффа.

— Я предпочел бы лед!

Представляется удобный случай посмотреть, как выйдут из положения шерпы. Путаркэ идет впереди с ледорубом в руке. Прекрасно сохраняя равновесие, он быстрыми ударами рубит ступени. Панзи следует за ним, чувствуя себя вполне уверенно. Нам остается только идти по их следам.

За этим оврагом мы ожидали найти травянистые склоны, но, выйдя наверх, видим перед собой второй овраг, затем третий и так далее... Таким образом, нам приходится добрый час рубить ступени, прежде чем мы выходим на более легкие травянистые склоны. Спускаемся вниз по огромным осыпям, глиссируя в клубах пыли.

Уже за полдень. Мы останавливаемся у прозрачного источника в нижней части ущелья и устраиваем короткий завтрак. Идти вдоль берега трудно, и подчас нам приходится подниматься на 100—200 метров, чтобы найти путь сквозь густые заросли.

Это совершенно иной мир, чем в долине Тукучи. Здесь намного теплее, растительность гораздо богаче и рельеф более пересеченный. Время от времени встречаются цветущие деревья, придающие окружающему пейзажу мягкий и привлекательный вид.

Человек уже проник сюда: едва заметные следы теперь превращаются в подобие тропы.

До Манангбота еще далеко, а так как у нас нет с собой палаток и очень мало продуктов, необходимо дойти до него в этот же вечер.

На повороте тропы неожиданно встречаем несколько жилищ. У входа в деревню Кангзар стоит буддийский шортен [Религиозный памятник, обычно имеющий форму перевернутого колокола] , украшенный молитвенными лентами.

Ребятишки, увидев нас, бросаются навстречу. Впервые в жизни они видят белых людей и с любопытством рассматривают эти призраки, сошедшие с гор. Они не могут понять, что мы пришли с той стороны хребта. Они вообще не подозревают о существовании другой стороны. Единственная дорога, известная местным жителям, — это тропа паломников в Муктинат, которая проходит через Торунгзе.

Панзи требует субу; шумная толпа ведет нас переулками. Суба выходит нам навстречу. Он не выражает ни малейшего удивления: в течение многих веков Будда учит искусству сохранять безразличный вид при самых необычных происшествиях. Я прошу субу достать тзампы для наших носильщиков, оставшихся в горах. Охая и причитая, он уверяет нас, что Кангзар очень беден: нет ни килограмма лишней тзампы, ни горстки риса и ни единого цыпленка. Мы должны идти дальше в Манангбот, — это всего в часе ходьбы, уверяет он нас, — и там сагибы найдут абсолютно все, что им нужно. Манангбот тотчас же начинает представляться раем, и без дальнейшего промедления мы продолжаем свой путь, несмотря на жару, голод и жажду.

За деревней нам попадается совершенно высохший скелет яка, лежащий поперек тропы. Никому не приходит в голову передвинуть эти священные кости: они лежат здесь уже много месяцев и будут лежать, пока не обратятся в прах. Каждый из нас почтительно их обходит.

Ступеньки, выбитые в скале, а затем очень крутой склон вновь приводит нас вниз к реке. Мы быстро идем вдоль берега.

— Манангбот! — говорит Панзи.

Город расположен на отвесных скалах наподобие древних городов Тибета. Отсюда нам видны лишь стены города, и впечатление такое, как будто мы приближаемся к крепости. Перекинутая через реку доска показывает, что мы находимся теперь в цивилизованной стране. Начинаем подъем.

Миновав несколько узких переулков, мы выходим к центру города, где видим огромную молитвенную стену длиной около 50 метров. Жители, сбегаясь со всех сторон, окружают нас: как обычно, ребятишки, старуха с очень любопытной портативной молитвенной мельницей, которую она безостановочно вращает, и молодые люди, как правило, очень красивые, с лицами другого типа, чем в районе Тукучи.

Все местные жители буддисты. Все они что-то кричат, не могу разобрать, что именно, но меня это не волнует. Я уже успел убедиться, что в этой стране простое "здравствуй" выглядит как длинная речь, к тому же выкрикиваемая громким голосом. После пятнадцатиминутной дискуссии один из мужчин отправляется на поиски субы. Между тем Панзи уже подыскал нам жилище — чердак на втором этаже. Мы взбираемся туда по забавной лестнице в виде толстой доски с зарубками. Снимаем рюкзаки и вдвоем с Гастоном возвращаемся на площадь.

Жители города толпятся вокруг, жестикулируя:

— Американцы?

— Нет, французы!

—...?

— Да, французы.

Теперь как будто ясно, все понимающе кивают: "Американцы!"

— Нет, есть американцы, и есть англичане, но мы французы.

— Конечно, конечно. Но вы все же американцы. Я сдаюсь...

Большинство местных жителей составляют гурки, служившие в британской армии. Мы — первые белые, которые проникли сюда.

Аннапурна? Ничего не известно!

Эта история с Аннапурной начинает казаться мне странной. Вершину высотой 8000 метров нельзя не заметить. Даже если она находится в дальней части хребта, местные жители должны были бы, по крайней мере, знать о ее существовании. Возможно, здесь называют ее иначе, в честь какого-нибудь другого божества.

Солнце садится, оно уже скрылось за этой великолепной вершиной — нашим треугольным пиком, возвышающимся над Манангботом. От Панзи, который подробно расспросил местных жителей, мы узнаем, что эта гора — Гангапурна.

Две другие вершины слева — Чонгор и Сепшия.

Возвращаясь с прогулки по узким улочкам наконец-то успокоившегося города, мы с Ребюффа встречаем наших шерпов, разочарованно сообщающих, что городишко крайне беден. Достать продовольствие будет чрезвычайно трудно.

В этот момент появляется суба — неглупый на вид старик с длинной бородой, очень просто одетый. Нас представляют, и мы садимся. Разговор немедленно принимает самое деловое направление. Суба может дать нам десять килограммов тзампы, не больше. Он приводит столько разных доводов, что сам в них запутывается. Никаких кур, только четыре до смешного маленьких яичка, ни молока, ни риса. Тзампы, столь необходимой нашим носильщикам, оставшимся на перевале Тиличо, слишком мало.

Эти важные новости вынуждают меня на следующее утро первым делом послать Путаркэ обратно на перевал, Я набрасываю записку Ишаку.

"Манангбот. 11 мая. 5 часов

Дорогой Мата!

Путаркэ сейчас отправляется обратно к вам. Добираться сюда очень, очень долго.

Что нам удалось узнать.

За большим треугольным пиком — Гангапурна находится другая ледовая вершина — Чонгор, высотой более 7000 метров. Затем хребет как будто спускается в долину примерно в двух километрах отсюда, около впадения реки Шундикиу, рядом с маленькой деревушкой Шинди. На правом берегу Шундикиу видна еще одна большая вершина — Сепшия.

Но где же Аннапурна? Загадка! Здесь никто ничего о ней не знает. План действия: Гастон, Панзи и я выходим б Шинди в надежде раскрыть эту тайну. Если полученные сведения позволят уточнить местоположение Аннапурны, изучить подходы и оценить трудность восхождения, мы немедленно возвращаемся через Муктинат [Дорога на Муктинат сокращает путь на один день]

Если же выяснится, что нам следует провести намеченную разведку к вершине Большого Барьера, что, вероятно, будет несложно и что мы должны сделать вместе, тогда мы вернемся в лагерь 12-го, то есть завтра.

Если мы не вернемся 13-го утром, снимайте лагерь и возвращайтесь в Тукучи. Привет!

Твой Морис".

Между тем Ишак, проводив нас в Манангбот, в тот же день, около 9 часов, выходит с Анг-Таркэ из лагеря на перевале Восточный Тиличо. Он намерен подняться на вершину, расположенную к северо-востоку от лагеря [На Муктинат-Гимал, против Большого Барьера].

Дойдя до подходящего места примерно на высоте 5500 метров, он делает ряд снимков и засечек буссолью. Пока Марсель поглощен этим занятием, Анг-Таркэ сооружает тур [Пирамида из камней] , и так искусно, что ухитряется воздвигнуть внушительный памятник высотой более двух с половиной метров. Тучи, закрывавшие небо на рассвете, теперь появляются снова, и группа вынуждена вернуться в лагерь.

Лежа на животе в палатке, Ишак со всей аккуратностью, какая только возможна в этих условиях, переносит сделанные им измерения на карту.

"Вот и все!.. Теперь ясно!"

Собранные им данные доказывают, что цепь, тянущаяся к югу от лагеря, которую мы называем Большим Барьером, в действительности является Аннапурной-Гимал. Пресловутый скальный пик — Черная скала, о важном топографическом значении которого мы догадывались, является началом бокового хребта, включающего Аннапурну! Аннапурна может находиться только с другой стороны Большого Барьера!

Аннапурна на сервере Скиталец

Орография массива Аннапурны по индийским картам (пунктиром показан несуществующий проход Тиличо)

Таким образом, мы с Ребюффа гонялись за вершиной-призраком. Как это глупо! Если бы мы только знали!..

Но такова уж судьба всех исследований: множество колебаний, сомнений, ошибок и затем, совершенно внезапно, открытие.

Ночью на перевале очень холодно. В палатку проникает рассвет, предвещая прекрасную погоду. Ишак пользуется хорошей видимостью, чтобы определить местоположение громадных вершин, виднеющихся за Манангботом, и среди них Манаслу — одного из восьмитысячников Непала, громадную пирамиду, доминирующую над остальными вершинами.

Появляются облака, поднимается ветер.

Нужно либо сидеть в палатках, либо высматривать в бинокль, не возвращается ли группа из Манангбота.

Аннапурна на сервере Скиталец

Орография массива Аннапурны по данным французской экспедиции 1950 года

Около трех часов появляется Путаркэ и передает Ишаку мою записку. Ишак быстро просматривает ее — он уже знает, что она не сообщит ему ничего нового. Он считает, что не имеет смысла подниматься на "несложную вершину" Большого Барьера, о которой шла речь. Лучше идти в другом направлении и, поднявшись как можно выше по мощному леднику, обнаруженному им накануне, попытаться увидеть наконец Аннапурну через Большой Барьер.

Утром 12-го погода изумительная. Ишак объясняет Анг-Таркэ, что они поднимутся вместе по направлению к Муктинат-Гималу. В 8 часов 30 минут, когда облака начинают затягивать небо, Ишак и Анг-Таркэ вступают на пологий ледник и начинают подъем. Лед покрыт слоем свежего снега, и это замедляет движение. Показания альтиметра постепенно растут. Начинается область трещин.

Они не собираются тратить время на преодоление трудностей, их задача — подняться как можно выше в кратчайший срок. То и дело приходится вырубать во льду ступеньки, но трудные участки невелики, и наконец они достигают верхних склонов. На гребень выходят в густом тумане.

Где же Аннапурна? Увы! Кругом ни малейшей видимости. Ишак даже не знает точно, где он находится. Он тщетно ждет улучшения погоды. Уже 12 часов 30 минут, альтиметр показывает 6200 метров. Дышать нетрудно. Это означает, что они начинают входить в форму. Место, до которого дошел Ишак, — наивысшая точка, достигнутая экспедицией, и наш первый шеститысячник!

Погода не улучшается, и в 13 часов 15 минут они начинают спуск, придерживаясь своих следов, которые еще видны, несмотря на снег.

В 16 часов 30 минут Ишак и Анг-Таркэ приходят в лагерь. Здесь они находят... начальника экспедиции, спокойно храпящего в своем спальном мешке.

Что же произошло?

В Манангботе на рассвете 11 мая маленькая группа с трудом просыпается.

После скромного завтрака Путаркэ, надев рюкзак, уходит с моим письмом к Ишаку, Вслед за ним Ребюффа и я вместе с Панзи отправляемся вниз по ущелью Марсианди-Кхола в поисках неуловимой Аннапурны.

Перед нами вдали виднеется пик, в котором мы узнаем Манаслу.

Мы намерены идти вдоль Большого Барьера насколько будет возможно. Но в этот же вечер нужно вернуться в Манангбот. Около полудня нам открывается вид на маленькую деревушку Шинди, за ней ущелье сужается, и я предполагаю, что там глубокая теснина.

Идти дальше было бы бесполезно. Я уверен, что мы не на правильном пути — Аннапурны в этом районе нет.

Местные жители и шикари, которых мы расспрашиваем, никогда не слышали о ней. Они довольно пространно объясняют, что это слово означает "богиня урожая".

Нам ничего не остается, как вернуться в Манангбот, и притом на голодный желудок, так как все продукты кончились.

Над Чонгором и Сепшией нависают тучи, мешающие нам сделать снимки, которые хотелось бы принести с собой в качестве документов. В надежде, что небо прояснится, мы решаем сделать небольшой привал. Каждый находит себе укромное местечко, а Ребюффа мгновенно засыпает сном праведника. Панзи докуривает свои последние сигареты. Я стою на страже, как часовой, готовый поднять тревогу, как только откроются наши вершины.

Наконец Чонгор и Сепшия выходят из тумана. Ребюффа фотографирует их, и мы отправляемся назад в Манангбот.

Стоит жара, и идти очень тяжело. Всякий раз, когда мы кого-нибудь встречаем, Панзи спрашивает насчет продовольствия, но бесполезно. Уже далеко за полдень мы доходим до своего чердака.

— Итак, мы вернулись с пустыми руками? — удрученно говорит Ребюффа.

— По крайней мере, мы знаем, что здесь ее нет.

— Нужно немедленно возвращаться.

— Здесь едва ли найдем какое-нибудь продовольствие. Забирай что есть, и убирайтесь с Панзи в Муктинат через Торунгзе. Это даст вам возможность не подниматься на перевал Тиличо, и вы вернетесь в Тукучу на день раньше. После такого путешествия на голодный желудок вы устанете, поэтому на оставшиеся рупии можете нанять пони.

— А как же ты?

— Не беспокойся, с плиткой шоколада я смогу добраться до лагеря Тиличо.

— Это дьявольски длинный путь!

— Я буду там завтра утром. Мне бы хотелось вместе с Ишаком подняться на эту несложную вершину.

Мы съедаем то немногое, что у нас есть, и отправляемся каждый своей дорогой.

Я оказываюсь совсем один.

Имея только плитку шоколада, мне следует спешить, чтобы подняться с 2800 метров выше 5000 метров.

Я решил идти как можно быстрее, даже, может быть, бежать, бежать до полного изнеможения.

Час спустя я уже в Кангзаре. Не теряя ни минуты иду по тропинке, вскоре исчезающей на левом берегу потока.

Пробираюсь между скалами; то поднимаюсь, то спускаюсь, чтобы обойти препятствия. Время летит быстро.

Я нахожу ступеньки, выбитые Путаркэ в известняке. Затем начинаю подниматься по длинной крутой осыпи и, наконец, дохожу до потока, через который надо перебраться. О том, чтобы перепрыгнуть, не приходится и думать; я снимаю ботинки и вешаю их через плечо. Уже смеркается. Падение в ледяную воду было бы весьма неприятно. Осторожно, пробуя ногой каждый камень, вхожу в воду.

Течение очень сильное. Внезапно я поскальзываюсь, пытаюсь удержаться, но только глубже окунаюсь и в конце концов окончательно падаю и на этот раз вымокаю до нитки.

С большим трудом выбираюсь на противоположный берег и принимаюсь выжимать одежду и выливать воду из ботинок. Дрожа от холода и стуча зубами, одеваюсь. Мне нужно по меньшей мере четыре часа, чтобы добраться до лагеря, а светлого времени остается немногим больше часа. Пошатываясь, я пересекаю длинный крутой склон затвердевшей земли, где неоднократно с трудом удерживаюсь от падения.

Из долины дует пронизывающий ветер, и я дрожу от холода. Дороги не видно. Ищу место, где можно было бы провести ночь, и в конце концов опускаюсь на клочок травы, натянув капюшон так, что он закрывает меня полностью. Ноги заледенели, колени стучат от холода.

Сидя под капюшоном, я размышляю: съесть ли мне последний кусок шоколада или оставить его на утро? Выбираю первое, а затем разрешаю себе выкурить последнюю сигарету.

Я затерян в самом сердце гор на высоте 4500 метров, насквозь промокший, уставший и голодный. Найду ли я в себе силы, чтобы подняться на последние 500 метров?

Коварный ветер проникает в каждую щелку моей одежды.

Начинает падать снег.

Закрываю глаза, расслабляю мышцы и стараюсь забыться, как я всегда делаю на биваке в горах.

Часы текут медленно и однообразно. Подо мной глухо ревет поток. Земля дрожит, и эхо без конца отдается в долине. Чувствуется сырость — ужасное ощущение, когда замерз до мозга костей. Я должен отчаянно с ним бороться.

Сколько мыслей в голове! Как было бы хорошо в тепле и уюте! Иногда я приоткрываю один глаз. Погода не улучшается. Если спустятся облака, я не смогу найти дорогу.

Окоченевший, в полузабытьи, я с радостью встречаю первые проблески зари. Нужно подождать, пока станет немного светлее. Как мучительны эти последние минуты! Наконец поднимаюсь. Сложив штормовку, с болезненной пустотой в желудке снова отправляюсь в путь.

Очень холодно, но я надеюсь согреться на ходу.

Погода улучшилась. Я часто останавливаюсь под предлогом выбора пути. Ноги дрожат и отказываются повиноваться, но тем не менее я умудряюсь продвигаться вперед.

Солнце уже освещает Манангбот, но я еще в тени.

На каждой остановке, прежде чем снова двинуться в путь, я намечаю удобный камень для следующего привала. Остановки становятся все более частыми и длительными.

Начинаю задумываться: смогу ли я вообще дойти?

Всякий раз, когда мне попадается плоский камень, я сажусь и тотчас же чувствую некоторое облегчение. После нескольких секунд отдыха нелепость такого положения становится для меня очевидной: неужели я не могу пройти еще несколько метров? Я выбираю другой камень, с трудом отрываю себя от прежнего и делаю несколько шагов. У меня такое ощущение, как будто я мчусь во весь опор, однако на самом деле я медленно бреду и падаю в тот самый момент, когда достигаю очередной цели. Метр за метром набираю высоту. Наконец до лагеря, который мне еще не виден, остается около 200 метров.

Я пытаюсь закричать, но не могу издать ни звука.

Меня шатает из стороны в сторону — безопаснее и удобнее ползти на четвереньках. Голова кружится, хочется спать.

Собрав последние силы, с трудом вылезаю на гребень и падаю. Время идет... Когда наконец я открываю глаза, мне кажется, что прошло сто лет.

Приподнимаю голову над гребнем. Лагерь! Всего в двадцати метрах.

- Эй! Эй!

Тщетно я пытаюсь привлечь чье-либо внимание; носильщики спокойно беседуют вокруг яркого костра. Если бы они только могли меня увидеть! Если бы хоть один повернул голову! Я сбрасываю несколько камней в надежде, что это заставит их взглянуть наверх, но они не слышат, а окликнуть их я не в состоянии. Голова как будто налита свинцом, в ушах звенит.

Теперь, когда я уже уверен, что дойду, я просто стискиваю зубы и ползу на четвереньках, как животное.

Внезапно Путаркэ оборачивается:

— Бара-сагиб!

Остолбеневший, он смотрит, как я ползу. В следующее мгновение все вскакивают и бросаются ко мне.

Я спасен!

Дрожащего с ног до головы, меня кладут на надувной матрас. Я пью и немного ем. Узнаю, что Ишак еще не вернулся, но вскоре появится. Я прошу приготовить мне поесть. С помощью носильщиков Путаркэ открывает внушительное количество банок. Весело горит огонь. Вместительные котелки начинают закипать, распространяя столь соблазнительный запах, что я вынужден лежать неподвижно, в полусне, чтобы как-то сдержать свое нетерпение. Когда еда готова, я начинаю есть прямо из котелков.

Это совсем не то, чего ждал Путаркэ, — он готовил на весь лагерь! В течение полутора часов, без перерыва, с упоением и с невероятной быстротой, я поглощаю такое большое количество еды, как никогда в моей жизни. Я напоминаю змею, проглотившую жирную овцу! С облегчением растягиваюсь в своем спальном мешке.

— Доброе утро, Морис!

Я сбрасываю с себя оцепенение.

— Мата!

— Мы только что спустились с вершины 6200 метров! Обмениваемся новостями. Все увязывается с выводами

Ишака и подтверждает их. Таким образом, вся северная часть массива Аннапурны исследована.

— Сомнения нет, — говорю я Ишаку. — Ключ к Аннапурне на юге. Надо идти через "Перевал 27 апреля" по ущелью Миристи.

— Тогда здесь нам делать больше нечего, — решает Ишак. — Надо немедленно спускаться в Тукучу.

На следующий день снимаем лагерь. Носильщики рады покинуть это место, где они прожили целых три дня, отрезанные от всего мира и без всякого дела. Нет необходимости их подгонять и показывать дорогу. В несколько минут грузы увязаны, распределены, и, в то время как мы с Ишаком, беседуя, оставляем лагерь, носильщики во главе с Анг-Таркэ быстро удаляются. Он ведет их... прямо к Большому

Ледяному озеру. На этот раз они совершенно спокойно пересекают его в наиболее широкой части.

Я вижу, как Ишак внезапно застывает в сосредоточенной позе. Он рассматривает какие-то камни.

— Полигональные почвы, — преподносит он как сенсационную новость.

— Что это за штука?

— Ты ученый и не знаешь, что такое криопедология? [Наука, изучающая замерзшие почвы] Это же важнейшая наука! Взгляни на эти камни. Мне пришлось видеть множество таких же в Гренландии. В Гималаях они попадаются впервые.

— Но кто в наше время знаком с криопедологией?

— Ну по меньшей мере... гм... десяток людей!

Мы с сожалением расстаемся с криопедологией, перенося свое внимание на гребень, ведущий к перевалу Западный Тиличо.

За эти три дня снег, покрывавший гребень, растаял. На перевале мы ненадолго останавливаемся, чтобы бросить взгляд на Большое Ледяное озеро, на окружающий его гигантский амфитеатр и главным образом на великолепный Большой Барьер.

Все это мы видим в последний раз.

Мчимся вниз по склонам и оказываемся в самой гуще великолепного кедрового леса.

Поднимается сильный ветер, но он дует в нужном направлении, и вскоре мы доходим до Тинигаона.

На следующее утро погода прекрасная. Ветер утих. Мы снова проходим через Марфу. Я с удовольствием возвращаюсь в эту живописную деревушку со столь любознательными приветливыми жителями.

После шести утомительных дней мы рады снова попасть на основную базу экспедиции.

При нашем приближении к лагерю Удо выходит навстречу.

— Привет, доктор! Какие новости?

— Все уже здесь и чувствуют себя отлично. Как вы?

— Видел ли ты Гастона?

— Он вернулся вчера.

— Прекрасно! Сегодня 14 мая, и нам нужно наметить план действий. После обеда устроим совещание.

Что же произошло на Дхаулагири во время нашего отсутствия?

Вечером в понедельник 8 мая Нуаель быстро спускается из лагеря на Восточном леднике. Страшно взволнованный, он рассказывает, что поднялся на ледник с Кузи и Шацем. Затем они ушли вперед, и он увидел их в очень крутом снежном кулуаре.

Этот путь представляет интерес: он, вероятно, позволяет обойти огромные и очень опасные сераки в верхней части Восточного ледника. Однако он также труден и опасен, как и первый путь, поскольку по кулуару идут лавины.

В полукилометре выше видны гигантские сбросы голубого льда.

В тот момент, когда Нуаель наблюдает за движением второй связки, огромная ледяная глыба в верхней части ледника отделяется и летит вниз. Тонны льда со страшным грохотом мчатся по склону, едва не задевая нашего офицера связи, и разлетаются в пыль далеко внизу, на плато Восточного ледника.

— И подумать только, что мой аппарат не был заряжен! — сокрушается Нуаель. — Впрочем, — философски добавляет он, — в эту минуту я думал лишь о своей шкуре.

Кузи и Шац настойчивы. Их не могут остановить подобные пустяки, однако все попытки выйти из кулуара на скалы не увенчиваются успехом. С громадным трудом они преодолевают какой-нибудь десяток метров: скалы скользкие и ненадежные. У Шаца одно слабое утешение — он забивает свой первый крюк в Гималаях на высоте свыше 5000 метров. Исчерпав все возможности, они прекращают попытку и 9-го числа спускаются вниз.

На следующий день Удо и Террай в свою очередь идут наверх. По дороге они встречают возвращающихся шерпов,

но это их не обескураживает. Они устанавливают лагерь на Восточном леднике на высоте 5100 метров у большой скальной стенки на правом берегу. Днем камень попадает как раз в их палатку и разрывает ее: не слишком безопасное место!

11-го числа Удо и Террай снимают лагерь рано — в три часа утра, и, таким образом, для решения задачи у них целый день.

Надев кошки, они начинают подъем и с большим трудом проходят несколько метров. Очень холодно, лед твердый. Ценой больших усилий им удалось добраться до основания громадной ледяной стены. Первые разведывательные группы на нее поднимались, а Кузи и Шац обошли справа. Вместо того чтобы преодолевать эту стену, на большей части которой еще сохранились ступени, Удо и Террай направляются к левому берегу ледника. Вырубая ступеньки и медленно продвигаясь по крутым склонам чистого льда, они доходят до высшей точки, достигнутой предыдущими группами.

Вскоре им открывается возможный путь, невидимый с того места, куда выходили Ляшеналь, Ребюффа и я: им удается обогнуть множество сераков и набрать некоторую высоту; с большим риском они доходят до места, где ледник наконец выполаживается.

Перед ними простирается лабиринт из трещин и снежных полей, через который не видно пути. Немного дальше, справа, склон снова становится круче и теряется в северном гребне возвышающегося перед ними ясно очерченного и неприступного Дхаулагири.

Удо и Террай правильно решают, что трудность и опасность этого восхождения чересчур велики. Какой смысл продолжать эту затею, от которой позднее все равно придется отказаться? Путь на Дхаулагири идет не по этому леднику, и, если нет другого пути, эта вершина никогда не будет покорена.

Оценив, таким образом, наши реальные шансы и сознавая, каким горьким разочарованием их вывод явится для всех нас, Удо и Террай решают отступить.

В этот же вечер они, усталые, возвращаются в базовый лагерь у подножия Восточного ледника и на следующий день в Тукучу.

Если нам предстоит сосредоточить все силы экспедиции на штурме Дхаулагири, это предприятие будет величайшим риском, полным неизвестности и опасности, и мы можем решиться на этот шаг, только тщательно взвесив все "за" и "против". Мы должны обсудить этот вопрос трезво и беспристрастно.

14 мая вся экспедиция собирается в большой палатке лагеря в Тукуче. Предстоит большой военный совет.

Военный совет

Анг-Таркэ разливает нам целые реки кофе. Жара давит. Солнце сверкает нестерпимо, но в общую палатку, где мы собрались, сквозь стенки проникает приятный зеленоватый свет.

Лица сосредоточенны. Как бы ни шутил Ляшеналь, я чувствую, что смех и веселье маскируют вполне понятную тревогу и нетерпение: через час будет принято решение.

Шерпы волнуются. Они чувствуют что-то необычное: собрались все сагибы.

— Надо серьезно поговорить, — начинаю я. Внезапно воцаряется тишина. Я иду напролом:

— Сегодня 14 мая, и с 22 апреля мы не добились никаких успехов. Мы не нашли никакого пути. Мы не знаем даже, в каком направлении идти. Никакой уверенности у экспедиции нет. Нам остается уповать лишь на случай. Время не терпит. Надо принимать окончательные решения.

Все молчат.

— Конечно, горы здесь трудны. Возможности восхождений весьма ограниченны. Для подъема на Дхаулагири было бы слишком смело наметить путь через Дамбуш-Кхола и Неизвестное ущелье, путь, проходящий через два перевала высотой 5000 метров и по грандиозному, почти непроходимому ледопаду. И все это только для того, чтобы добраться до подножия вершины.

Путь по Восточному леднику еще более сомнителен. Я не могу взять на себя ответственность за переход всей экспедиции по такому рискованному маршруту. Слишком много опасностей ждет нас наверху, чтобы мы позволили себе рисковать в самом начале пути.

Остается еще одно решение: пик Тукучи, который не был разведан. Неужели, чтобы победить восьмитысячник, надо предварительно взойти на семитысячник? Это путь отчаяния. Самый длинный, если не самый опасный.

— Ноги моей не будет на этой вершине, — объявляет Террай, находящийся еще под впечатлением неустойчивых сераков и ненадежных снежных мостов Восточного ледника.

И Лионель добавляет:

— Дхаулагири никогда не будет взят. Я лично пасую!

— Старина, — вставляет Шац, — мне кажется, надежда слабовата. Я не вижу решения: о юго-восточном гребне говорить не приходится, что касается северного гребня...

— Северный гребень, — восклицает Террай, — никогда никем не будет пройден! Он целиком ледовый, а крутизна такая, что пришлось бы рубить захваты для рук!

- Когда Кузи, Удо и Шац ходили в разведку на "Перевал 27 апреля", они вернулись с кроками [Наскоро сделанный черновой рисунок местности. {Примеч. перев.)] средней части северного гребня Дхаулагири. Она выглядит приемлемой. Крутая часть как будто не более 400— 500 метров по вертикали. На левых по ходу склонах видны трещины, в которых, может быть, удастся организовать лагеря. И наконец, кто нам мешает навесить перила?

Моя речь, хотя и подкрепленная техническими доводами, никого не убеждает.

Длительное молчание нарушает Ребюффа:

— Во всяком случае, до этого гребня нужно еще добраться! Так что...

Конечно, все это нерадостно, однако я делаю вид, что защищаю эти заведомо безнадежные предложения. Чувствую единодушную и молчаливую оппозицию. Мне не хочется, чтобы, после того как мы покинем Дхаулагири, у нас осталось чувство сожаления и сознание, что мы не сделали всего, что нужно, для окончательного выяснения вопроса. Прежде чем закрыть эту страницу, я хочу, чтобы проблема Дхаулагири была бы действительно и окончательно решена.

Снова пауза, все размышляют и не решаются заговорить. Кузи наклоняется вперед и, не сводя с меня глаз, говорит, с трудом подбирая слова:

— Морис, на Аннапурне... все же там есть какие-то возможности.

Напряжение разряжается.

Языки развязываются. Все довольны смелой инициативой Кузи. Да, конечно, сейчас надо думать об Аннапурне.

— Вот что нам известно об Аннапурне, — говорю я. — Единственно возможный путь штурма — северная сторона. Но до нее надо еще добраться. Доступ к верхним циркам ущелья Миристи-Кхола найден. Из крайней достигнутой нами точки просматривались три маршрута: во-первых, северо-западное ребро; в принципе именно по нему следовало бы проводить первую попытку штурма. Во-вторых, Западный ледник Аннапурны, из которого как будто можно выйти по кулуару к точке соединения ребра с вершинным гребнем. Наконец, есть еще ледник, которого никто еще не видел. Можно предполагать, что он стекает на север от Аннапурны.

— Понимаешь, — говорит Удо, — ребро — это самый короткий путь. За два дня можно, по всей вероятности, подняться до вершинного гребня на высоту 6000—6500 метров. Правда, между концами этого ребра и вершиной Аннапурны есть еще невидимый участок. Но если по пути встретится провал, можно будет его обойти по Западному леднику, справа по ходу от ребра.

— Безусловно, — добавляет Кузи, — я лично за этот путь. Тут мы без особых трудностей должны набрать значительную высоту.

Шац заключает:

— Наконец, только средняя часть маршрута не совсем ясна. Верхние склоны Аннапурны выглядят нетрудными. Видны пологие участки, на которых можно будет с успехом установить лагеря. Надо выбирать этот путь. Три дня — и вершина наша.

Мнение Шаца полностью совпадает с моим. Логичнее быть нельзя.

— А как твое мнение, Марсель?


— Ну, видишь ли, Морис, я сюда приехал как кинооператор, а не как альпинист.

— Когда ты участвовал в разведке, ты ведь был альпинистом! А ты как считаешь, Удо?

— Мне кажется все же, что Дхаулагири слишком опасен. Я стою за Аннапурну.

Нуаель явно присоединяется к этому мнению.

— А ты, Гастон, считаешь ли возможным подъем на пик Тукучи?

— Я уже говорил тебе, Морис. Мне кажется, следовало начать с восхождения на этот пик: он должен быть идеальным пунктом наблюдения. Сейчас об этом говорить уже поздно.

На мне лежит огромная ответственность. Каково бы ни было решение, все участники экспедиции, как один человек, будут брошены в бой.

Все высказали свое мнение. Я должен принять решение.

— Прежде чем приступить к штурму Аннапурны всем коллективом, мы проведем углубленную разведку с целью уточнения маршрута восхождения. Разведывательная группа возьмет на десять дней продовольствия. Запас его будет пополняться, правда в ограниченных размерах, до принятия следующего решения. Как только передовой отряд найдет подходящий путь, разведка по моему приказу перейдет

в окончательный штурм. Мы сегодня же примем меры, чтобы осуществить такой переход без всякой потери времени.

— Ну что же, раз решено, выходим немедленно! — восклицает Шац.

Все встают и идут к выходу.

— Постойте!.. Снова тишина.

— Принять решение — это еще не все! Каждый должен знать, что ему надо делать. Троим из нас известна дорога к "Перевалу 27 апреля". Они будут сопровождать наши группы в течение четырех дней подходов.

Марсель, Гастон и я только что пришли из Манангбота и очень устали. Кроме того, мне надо осмотреть лагерь, написать письма, а также подсчитать наши расходы, чтобы знать, не понадобится ли нам дополнительная финансовая помощь на обратном пути.

Ляшеналь и Террай в сопровождении Аджибы, Ангавы и Даватондупа выйдут сегодня же. Поведет их Шац.

Через день выступит второй отряд, куда войдут Гастон и я. Проводником будет Кузи. Нуаель обеспечит регулярное снабжение обеих групп.

Ишак и Удо присоединятся к нам лишь после получения моих инструкций. Так как это произойдет не раньше как дней через шесть, они вполне могут сходить за это время в Муктинат.

— А что будет делать Анг-Таркэ?

— Можешь его взять с собой. Что касается Франсиса де Нуаеля, то вместе с Ж. Б. Рана он входит в замыкающую группу, которая двинется в путь лишь по моему распоряжению.

Повернувшись к Нуаелю, я продолжаю:

— Нужно подготовить весь груз, необходимый для разведки, штурма и обратного пути, и, кроме того, своевременно обеспечить вербовку носильщиков.

— А как быть с вещами? — спрашивают Ляшеналь и Террай.

— Разделите все на четыре части. Первую понесете сами. Этот груз должен быть очень легкий, чтобы вас не переутомлять. Во второй комплект войдет альпинистское снаряжение, теплые вещи, принадлежности туалета и прочее. Его понесут носильщики. В третьем комплекте будут вещи, необходимые для общего штурма, то есть запасная одежда, свитера, лыжи и тому подобное. Наконец, четвертая партия будет составлена исключительно из вещей, необходимых на обратном пути. Эти вещи будут в ящиках с вашими фамилиями и останутся в Тукуче.

Каждый знает, что его ждет и что ему надлежит делать. Я подзываю Анг-Таркэ и объясняю ему план действий.

В лагере царит оживление. Первая группа выйдет немедленно, как только будет готова. Груз невелик, но состоит из множества разнообразных вещей. Это приводит к усиленным хлопотам, массе разговоров и дискуссий, хождению из палатки в палатку...

— Удо, составь аптеку для первой группы, — просит Шац.

Врач собирает все необходимое для длительного пребывания в джунглях и в высокогорье не только в хорошую погоду, но и в ненастье: противоядную сыворотку, аспирин, глетчерную мазь, макситон, витамин В 2 , соду и т. п.

Террай сосредоточенно копается в своих вещах. Он пишет краской свою фамилию на ящике, остающемся в лагере, и принимается за продукты.

Ляшеналь, специалист по снаряжению, отбирает крючья, отмеряет веревки...

В это время Марсель Ишак с киноаппаратом в руках бегает от одного к другому, стараясь ничего не упустить. Подкравшись в самый неожиданный момент, он ухитряется снять вас в весьма невыгодной позе и объявляет: "Готово!"

У Нуаеля озабоченный вид: переговоры с субой и Ж. Б. Рана ведутся с трудом, он безуспешно старается им объяснить, что лошади нужны немедленно.

В конце концов Нуаель добивается своего, но у меня что-то нет особого доверия к этим жалким четвероногим: одна лошадь колченогая, другая, видимо доживающая свои последние дни, горестно качает головой... Смогут ли они дойти до конца селения?

Рюкзаки завязаны, лошади оседланы (и какими седлами!). Наши кони не бьют копытами от нетерпения, но это не так уж важно. Главное — они в наших руках. Каждый перебирает в уме список своих вещей, надеясь, что ничего не забыто. Шерпы с помощью своих коллег взваливают на себя грузы. Остающиеся в лагере желают успеха товарищам.

Группа уходит.

Внезапно после оглушительного шума воцаряется странная тишина. В душу проникает неуловимое ощущение пустоты.

Душно, пахнет грозой. Мне бы хотелось посетить местную пагоду. Я вызываю Анг-Таркэ и говорю ему о своем желании.

— Yes , Бара-сагиб! Yes , Бара-сагиб!

Сирдар со всем согласен и немедленно мчится по направлению к пагоде.

— Он в приятельских отношения с "пономарихой", — намекает Ишак.

Благодаря этим высоким связям тайна храма будет нам открыта. Может быть, нам даже удастся присутствовать при богослужении.

Через несколько минут прибегает Анг-Таркэ.

— All is ready [Все готово!] , — сообщает он.

Действительно, подходя к пагоде, мы замечаем женщину — церковного сторожа, оживленно беседующую со своим семейством, живущим, как выясняется, в служебных помещениях храма. Служба, видимо, скоро начнется, надо подождать несколько минут. Действительно, часть буддистов уже собралась.

Анг-Таркэ приглашает нас войти.

Пройдя темный, совершенно пустой вестибюль, мы входим в большой зал. Кругом полная темнота. Лишь по доносящемуся до нас бормотанию я догадываюсь о присутствии верующих.

Внезапно слышится звук колокольчиков, затем удары гонга. Рассчитывать на Анг-Таркэ больше не приходится. Я чувствую, что он распростерся ниц. Постепенно глаза привыкают к темноте. Держась за стену, двигаюсь вправо и дохожу до громадной молитвенной мельницы, около которой стоит женщина, готовая бить в гонг. Однотонные псалмопения, звуки шагов, колокольчиков, затем трубы, наконец громкие, ритмично усиливающиеся удары гонга в сопровождении литавр, и церемония окончена. Лама, которого я еще не видел, но о присутствии которого догадываюсь, разговаривает со своими помощниками. До меня доносится запах ладана. Замечаю на алтаре бронзовую статую Будды, слабо освещаемую масляными светильниками. Слева, в глубине, расположен другой алтарь, украшенный намалеванными суриком божествами. У подножия его стоят металлические чаши, служащие кадилами.

Обстановка странная и таинственная. Однако не похоже, чтобы верующие были преисполнены почтения, громкий шум, сопровождающий службы, вряд ли способствует сосредоточенности. Короче говоря, набожности не чувствуется.

После выхода из храма экспедиция по совету Анг-Таркэ проявляет щедрость по отношению к "пономарихе".

По возвращении в лагерь в ожидании обеда привожу в порядок бухгалтерию и пишу письмо в Париж.

"Тукуча, 15 мая 1950г. Дорогой Деви!

Возвратившись после длительной и утомительной разведки, проведенной к северу от Аннапурны, хочу немедленно сообщить Вам новости, которые Вы, без сомнения, ожидаете.

Во-первых, можете передать нашим семьям, что все участники чувствуют себя прекрасно. Спортивная форма членов экспедиции во всех отношениях великолепна. Кстати, это подтверждается обследованиями Ж. Удо.

Дух команды неизменно хорош.

Сегодня могу Вам сообщить, что период исследований практически закончен.

Альпинистская часть.

После моего возвращения мы тщательно обсудили результаты разведок: различные пути на Дхаулагири не только исключительно трудны, но также на некоторых участках весьма опасны. В противоположность этому на Аннапурне имеются возможности...

Таким образом, я принял решение направить усилия экспедиции на этот объект и немедленно выслать сильную разведку, которая могла бы без потери времени перейти в штурм.

По правде говоря, если Дхаулагири выглядит как чудовищная пирамида, то Аннапурна царствует над крупным массивом, включающим около 50 вершин более 7000 метров, высокие гребни и, вероятно, почти недоступный верхний цирк. Единственное слабое место этого цирка — понижение, через которое мы собираемся начать штурм...

С дружеским приветом Морис Эрцог".

Почему мне кажется, что в воздухе неуловимая печаль? Не потому ли, что часть товарищей уже ушла в поход? Или потому, что до сих пор нет еще определенности? Или, наконец, мы просто устали? Не знаю...

Поздно ночью, когда Гастон уже сладко храпит в своем спальном мешке, я произвожу расчеты, занимаюсь нашим бюджетом, строю различные гипотезы; глаза слипаются...

Сквозь сон я слышу молитвы Анг-Таркэ и приглушенные реплики его товарищей.

Зачем прерывать этот полусон, это приятное состояние отрешенности от внешнего мира? Зачем двигаться, когда все мышцы разбиты и налиты усталостью, как свинцом? Зачем просыпаться, когда в этом нет никакой необходимости? У входа в палатку появляется широко улыбающееся лицо шерпа.

— Good morning , Вага Sahib ! — говорит он, протягивая кружку чудесного кофе с молоком и тарелку тзампы.

Потягиваясь, мы проглатываем утренний завтрак: кофе с молоком, тзампу, яичницу с беконом, хлеб с маслом и вареньем, колбасу, шоколад.

Из палаток доносятся возгласы:

— Марсель! Чудесная погода. Не зевай, фотодеятель! В ответ слышится лишь нечленораздельное ворчанье.

— Удо! Тесты! Доносится голос:

— До осмотра есть запрещено!

— Кханна! Кханна, Кханна! — надрывается Нуаель. Понемногу лагерь просыпается. Люди встают. Начинается рабочий день.

За дело! Лично я должен в первую очередь избавиться от восьмидневной бороды, действующей мне на нервы. Мы с Ишаком собираемся дойти до источника, вытекающего маленькой струйкой метрах в двухстах от нас, возле одинокого дерева. В спартанском облачении, в тирольках [Короткие, до колен, брюки с карманами. {Примеч. перев)] и теннисках, с туалетными принадлежностями в одной руке и с неизменным фотоаппаратом в другой, мы направляемся к местным "водам".

Две хорошенькие, изящные девушки полощут у источника белье; они одеты в чистые хлопчатобумажные сари, аккуратно причесаны. Мы любуемся их гибкими и грациозными фигурами.

— Очаровательны! — говорю я Ишаку, подходя поближе.

— Постой, — шепчет он. — Сейчас попытаюсь их сфотографировать.

Не тут-то было. Поднимается визг!

Лишь после того как "безбожные" камеры убраны, девушки с удвоенной энергией принимаются колотить по белью, разложенному на камнях. Таков классический метод стирки, принятый в этих краях. Вряд ли белье может долго выдержать такую обработку. Что касается глажения, оно здесь неизвестно.

У источника играют дети. Они толкают друг друга, брызгают водой. В большинстве своем это девочки. Несмотря на детский возраст, они уже носят украшения в ушах, в ноздрях, на лбу, на шее, на запястьях.

Одна из них, восхитительная девчонка, не перестает улыбаться. Мы с ней быстро становимся друзьями. Она заразительно смеется, видя, как я чищу зубы какой-то диковинной цветной замазкой, а затем бреюсь явно подозрительным острым "орудием".

Но я знаю, чем ее можно заинтересовать, — одеколоном! Даю ей понюхать флакон, а потом брызгаю ей на волосы. Восхищение ее граничит с экстазом, Как видно, духи в этих краях пользуются особой популярностью. Застенчивость моей юной знакомой как рукой сняло. Эта восьмилетняя кокетка чувствует свою привлекательность.

Как редки, должно быть, минуты радости для этого ребенка, живущего в нищете, которой он, к счастью, не сознает.

Внезапно улыбка исчезает. Я оборачиваюсь: Ишак ее сфотографировал! Какой испуг! Долго еще она смеется, пока я расчесываю ее косички. Однако как ни трогательна и грациозна эта дружеская сцена, нам приходится уходить...

Забираем свои пожитки и покидаем источник.

Моя маленькая буддистка удаляется. Бедная крошка! Она сильно хромает. Ее походка изуродована укороченной ногой. С грустью в сердце я смотрю ей вслед.

Лагерь охвачен бурной деятельностью. Вторая группа уходит сразу после обеда. Кухни дымят, шерпы возятся вокруг палаток.

Постепенно начинают подходить носильщики. Им было велено прийти после обеда, они являются с утра. Ну что же, подождут, наблюдая за нами...

Панзи, Саркэ и Айла с головой погрузились в рюкзаки. Приходится посматривать за ними, так как из-за чрезмерной предусмотрительности или недоверия они склонны взять с собой все свои личные вещи. Я считаю совершенно излишним, чтобы они брали по три пары штанов, однако не колеблясь нагружаю их запасными веревками.

Из общей палатки доносится индийская музыка: это Франсис де Нуаель ловит по радио последние известия.

Связь с внешним миром восстановлена, и наши мысли на мгновение уносятся вдаль. Знают ли о нас во Франции? Мы здесь не получаем никаких известий, ни единого слова. Несмотря на все расследования, на жалобы непальским властям, на посылку специальных курьеров, эта таинственная история до сих пор так и не выяснена.

Обед подан. Буквально набрасываемся на пищу. В последний раз едим приправы, винегрет, все то, чего мы будем лишены в высокогорье.

Удо подтверждает, что состояние здоровья моих товарищей великолепно. Понадобилось более трех недель, чтобы каждый из нас акклиматизировался и вошел в форму. Ляшеналь полностью избавился от своего фурункула. Потертости на ногах прошли.

Теперь нужно думать об уходе второго отряда; повторяются вчерашние сцены. Атмосфера лагеря накалена...

На этот раз Ребюффа занимается продуктами, Кузи — снаряжением. Подходят лошади; к счастью, носильщики на месте.

Все готово, можно отправляться. Время уже позднее, но жара не спадает. Похоже, что надвигается гроза. Последние прощания, горячие рукопожатия с Ишаком, Нуаелем и Удо — и мы трогаем лошадей.

Настает наша очередь...

Миристи-Кхола

Неторопливой рысью мы проезжаем по главной улице Тукучи между двумя рядами ребятишек, женщин, моющих посуду, и стариков, наблюдающих со своих порогов; у сагибов что-то происходит.

Переправа через Дамбуш-Кхола — довольно сложная операция. Сидя на лошади, приходится поднимать ноги возможно выше, чтобы не намочить ботинки. Это было бы нетрудно сделать, если бы не необходимость держаться возможно ближе к голове лошади, чтобы управлять ею в бурных водоворотах потока; к тому же седла в этих краях имеют неприятную привычку поворачиваться вокруг брюха лошади, а вконец изношенная подпруга может порваться в самый неподходящий момент.

Ребюффа, с его длинными ногами, героически переезжает по щиколотку в воде...

— Лучше намочить ноги, — поясняет он, — чем выкупаться полностью!

На обширной равнине Тукучи мы увеличиваем темп. На седле у Ребюффа лопается ремень, и Гастон совершенно теряет равновесие. Со стороны он выглядит как взведенный курок, но комичность этой позы не производит на него ни малейшего впечатления. Я предлагаю ему поменяться лошадьми, в конце концов все устраивается — и галоп возобновляется.

Миновав уже знакомые селения Канти, Ларжунг, проезжаем через деревушку Думпу, жители которой отличаются приветливостью. Преодолев подъем, достигаем Лете.

Ожидающие нас там гораваласы [Конюхи] волнуются: уже поздно, как они вернут лошадей в Тукучу? Однако раз дорога подходящая, почему нам не использовать лошадей и дальше? Это же выигрыш во времени! И вот конюхи во всю прыть мчатся за нами! Но все же настает минута, когда нам приходится спешиться. Прибежавшие в мыле гораваласы не могут скрыть своего удовлетворения по поводу окончания этой верховой прогулки. Между прочим, и мы также!

Слева начинается еле заметная тропа, которая, по словам Кузи, должна нас привести к деревушке Чойя. Пускаемся в путь, и действительно вскоре показывается селение. В первом же доме царит оживление. По приставной лестнице понимаются и спускаются носильщики. Слышны смех, песни, бурное веселье. Это наводит меня на мысль, что здесь не обходится без щедрой раздачи рисовой водки. В Непале продажа алкоголя запрещена. Но кто может запретить угощать гостей?

Наша группа покидает селение. Вскоре мы наталкиваемся на большую группу своих носильщиков, с комфортом расположившихся на мягкой траве. Грузы разбросаны по лужайке. Осторожности ради, учитывая длинный переход, мы послали их вперед... Издаем воинственное рычание, в мгновение ока грузы подхвачены, и носильщики исчезают с фантастической быстротой.

Наступает ночь. Обогнув несколько утесов, выходим на лужайку, приютившуюся на краю пропасти. Саркэ и Аила быстро устанавливают палатки, разжигают костер и достают продукты. Уже поздно. Молча съедаем ужин и забираемся в спальные мешки.

На следующее утро, разбудив шерпов, снимаем лагерь. Узкая тропа ведет в глубину ущелья. Впоследствии в этом месте Марсель Ишак и Жак Удо встретили стадо обезьян, поднимавшихся вверх по ущелью. Далее путь идет по тропе, выбитой в скалах. Крутой спуск неожиданно приводит нас к берегу немноговодного в это время года потока Шадзиу-Кхола. Переправа не представляет никаких трудностей, однако на противоположном берегу даже опытный следопыт не смог бы обнаружить и малейшего признака тропы. Непроходимые джунгли простираются, по-видимому, вверх по склону. Кузи предупреждает, что до вечера следующего дня воды не будет. Заполняются все наличные фляги водой.

Подъем начинается с настоящего лазания по отвесной скальной плите. Тропа вьется бесконечными петлями сквозь заросли бамбука, через поваленные стволы, между преграждающими путь деревьями. Воздух влажный и тяжелый. У нас с Кузи завязывается длительная беседа. Когда разговор доходит до Бергсона и Юнгера, мы оказываемся на чудесной маленькой лужайке, покрытой подснежниками и другими m