Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Параметры риска
Параметры риска
Автор книги: Юрий Рост , Виталий Волович, Владимир Снегирев , Сергей Леонидович Лесков , Андрей Александрович Ильичев (Ильин)
Год издания: 1987
Издательство: Киев, "Молодая гвардия"
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано

Мы с вами живем в такое время, когда нечасто приходится думать о могучих силах стихии. Цивилизация, достижения научно-технического прогресса оградили нас от неожиданных встреч, поединков с природой, когда на карту ставится наша жизнь.

Сканирование материала: Анна Казакова (Москва)

Содержание

Вместо пролога

Вокруг - океан
Одни (Андрей Ильичев)
Трое на необитаемом острове (Леонид Репин)

Следы на песках
Вызов брошен - вызов принят (Леонид Репин)

Против дебрей
Дерсу Узала вьетнамских джунглей (Виталий Волович)
Трое в тайге (Леонид Репин)

Земля выше облаков
Спуск с горы Эверест на фойе восхождений (Юрий Рост)
Операция "Кратер" (Сергей Лесков)
Отважный (Владимир Снегирев, Александр Шумилов)

Вместо пролога

Мы с вами живем в такое время, когда нечасто приходится думать о могучих силах стихии. Цивилизация, достижения научно-технического прогресса оградили нас от неожиданных встреч, поединков с природой, когда на карту ставится наша жизнь.
Реактивные лайнеры почти мгновенно проносят нас над горными вершинами, которые нередко ценою жизни покоряли отважные одиночки. Быстроходные суда в считанные дни пересекают океаны, которые тоже не так давно могли преодолеть лишь отважные. Риск, борьба за жизнь на лоне природы - кажется, все это теперь так далеко...
Но и сейчас, в наши дни, нередко все же случается, что человек волей судьбы оказывается один на один с природой, и только на самого себя, на свои собственные силы-ни на чьи больше - остается ему рассчитывать. И как же часто, оказавшись в тзкой ситуации, человек, лишенный простейших знаний, не может, не умеет бороться за жизнь...
Ради них, ради всех, кто волей случая попал в беду где-нибудь в море, в лесах, в пустыне или в горах, отправились в путь герои этого повествования. Их опыт, приобретенный в тщательно продуманных и подготовленных экспериментах, поможет потом другим.
Но и не только они, добровольные испытатели, собрались на страницах книги, которую вы держите сейчас в руках. Есть среди них и люди, добровольно избравшие для себя высокую степень риска для того, чтобы лучше узнать себя, свои возможности. Их риск -обдуман и, значит, разумен. В конце концов он тоже послужит приобретению полезного опыта.
Они все пройдут перед вами рука об руку за теми людьми русской науки и путешественниками, которые в свое время тоже вступали в поединок с природой. Время меняет людей, но силы стихий и сейчас столь же суровы и столь же грозны.
Хотя можно сказать иначе; и прежде, столетия назад, стихия была столь же сурова и столь же грозна, как в наш - космический - век

Вокруг океан

Ужаснее и величественнее картины вообразить себе нельзя, какую можно видеть здесь в зимние северо-западные бури, которые всегда бывают сопровождаемы громом и молнией. Ревущий ветер, потрясающий здания и производящий беспрестанный стук в окнах и дверях, который только прерывается сильными громовыми ударами, рассыпающимися над сомой головою. Частая и яркая молния, освещающая на несколько секунд окрестности и представляющая из тьмы в мгновение ока взору зрителя волнующееся, кипящее у берегов море, стоящие на рейде в большой и беспрестанной опасности корабли и вершины черных гор, окружающих Капштат, глубокая, тишина и бездействие во всем городе - суть такие предметы, которые вселяют в сердце какой-то необыкновенный священный трепет!., и, представляя природу во всем ее грозном величии, производят в душе некое тайное удовольствие! Случившаяся при мне в Капштате жестокая буря вечно будет живо запечатлена в моей памяти! Но у меня нет сил сообщить словами другим, что я чувствовал, смотря на столь величественную карт тину природы!
В. М. Головнин. "Путешествие на шлюпе "Диана"
в 1807-1811 годах"

1. Одни

Эта история началась по-другому, но могла начаться и так.
...Три часа ночи. Дребезжащий голос судовой трансляции, предлагающий немедленно подняться на верхнюю палубу. Уходящие в бесконечность, тускло освещенные аварийными лампочками коридоры. На верхней палубе- кучки испуганно жмущихся к палубным надстройкам пассажиров. Суета матросов у шлюпбалок. Многократно усиленный динамиками голос капитана, призывающий к спокойствию. А поверх всего - непрерывный, ревущий вой пароходной сирены. Спасательный жилет - в одни руки. Уверенные действия команды, работающей по аварийному расписанию.
- Дети и женщины - вперед!
Жесткий коридор матросских плеч, плачущие малыши, плывущие над головами. Раскрывающиеся далеко внизу оранжевые пузыри спасательных надувных плотов. Кровавое зарево взрывающихся в небе сигнальных ракет. И чьи-то участливые руки, втягивающие тебя в резиновое нутро спасплота...
Стоп! Что дальше? На этот и на другие вопросы должны были попытаться ответить мы во время своего многосуточного автономного плавания по Каспийскому морю.
Спустя несколько лет я иногда перелистываю свой, порыжевший от долгого пребывания в воде дневник. Размытые буквы складываются в слова, слова - в предложения, а за ними встает голодовка, беспокойные вахты, лица товарищей. Я вспоминаю и снова переживаю те далекие, но такие важные для меня события.

Сны

Столовая, субботний вечер. Дробно постукивали пластмассовые подносы о металлическую стойку раздаточной. Беспрерывно звенели ложки и вилки. О чем-то невнятно гудела очередь. Пулеметно трещали кассовые аппараты. Из поварского отделения вырывались клубы пара. Подносы, заполненные шницелями, щами, винегретами, компотами, проплывали мимо. В воздухе витал запах жареного лука и подгоревших котлет.
- Хлеба сколько? - Кассирша деловито осматривала мой поднос. Где-то в подсознании я уже догадывался, я уже знал наверняка, что это всего лишь сон. Но прервать его было выше моих сил.
- С вас семьдесят две копейки! - небрежно, почти не замечая меня, бросила кассирша, уже поглядывая на соседний поднос. Очередь напирала. Сзади кто-то, навалившись на стойку, зудел: "Девочки! Ну принесите же наконец кто-нибудь сметану!" С чувством обреченности я еще успел найти место за столом, отодвинуть грязную посуду, расставить тарелки. Я успел погрузить ложку в борщ, покрытый сверху тонким слоем расплавленного жира. Потом я проснулся...
Плот, круто переваливаясь на волнах, поскрипывая своими металлическими суставами, шел по курсу. Одинокая чайка зависла р восходящем потоке, широко распластав крылья. Рядом со мной, завернувшись во влажные спальники, изредка вздрагивая, смотрели свои сны мои товарищи по плаванию, по плоту, по эксперименту. В ту ночь им тоже снилась еда... Попытался вспомнить, чем я заполнил поднос во сне, но ничего не вышло. Вздохнув, натянул на голову спальник...
И опять здоровенный детина, сияя розовыми щеками, нес, обхватив его руками, огромный лоток с только что выпеченными горячими пшеничными булками...

Контрольщики, назовики, пснщики

Впереди неясно маячит контрольный плот. Скрипит, покачиваясь на мачте, закопченная керосиновая лампа. Мечется по плоту тусклое желтое пятно света, выхватывая из полутьмы то набухшие влагой паруса с выцветшей эмблемой "Клуба кинопутешественников", то мешки с продуктами, сваленные у основания мачты. Вахтенный, отбывающий свои последние минуты дежурства, сидит на баке с пресной водой, закутавшись в штормовку, уставившись предутренним осоловелым взглядом в темную морскую воду.
Тихо бормочет приемник. Зеленоватый глазок подсветки шкалы, словно ночничок, выхватывает из тьмы лицо дежурного. Кажется, это Володя Степанов.
Я вытаскиваю из-под спальника руку и, нашарив фонарик, мигаю три раза. Через секунду три коротких белых вспышки отвечают мне. Все нормально! "Курс?" - негромко спрашиваю я. На воде даже тихий голос разносится далеко. "210!" Закатываю рукав свитера и, постучав по корпусу наручного компаса, замираю. Фосфоресцирующая стрелка лениво скользит вдоль циферблата и замирает на цифре 210. Точно! Я снова зарываюсь в одеяла.
Заворочался во сне Ромашкин. Поднял голову настороженно: "Что?!" - "Спи, все нормально". Рухнул обратно, заснул тут же. Пытаюсь задремать и я, но ничего не выходит, лезут разные мысли, воспоминания. Доносится тихое постукивание, неясные голоса. На контрольном - пересменка.
Счастливцы! Утром их всех ждет горячая вермишель, щедро сдобренная тушенкой! Чай! Сухари! Одно слово - "контрольщики"! Как это ни неприятно (а кому доставляет удовольствие открывать в себе дурные черты?), но дней пять назад я впервые поймал себя на том, что во мне поселилось устойчивое раздражение, даже озлобление, направленное на "контролыциков". Умом я понимаю; без "фоновой" группы нельзя, ведь надо с чем-то сравнивать изменения, происходящие в организме голодающих, да и страховать их. Но...
И потом каждый знал, на что шел, даже диету выбирал себе сам. Винить некого. Я это понимаю. Я. Но не мой желудок. Ему наплевать на высокие материи. Он требует свои положенные 350 калорий в сутки. Он так ' устроен, наш орган пищеварения. И даже тонны прекрасного морского воздуха, о котором так любят поговорить курортники, не заменят ему кусочка хлеба. И никуда от этого не деться! А осознавать, что кто-то в это время, находясь в 20 метрах от тебя, может себя ни в чем не ограничивать...
Слабым утешением нам служит сознание того, что есть "счастливцы", находящиеся в еще более худшем положении.
ПСНщики! Питаются они там на плоту специального назначения витаминизированной карамелью, за что мы их иногда обзываем "карамелыциками". На сутки каждому положено по 21 конфете, или, если переводить на вес,- 100 граммов, общая калорийность одного пайка, рассчитанного на 10 суток, составляет 3500 калорий, то есть ровно столько, сколько умеренно питающийся человек потребляет в сутки.
Согласитесь, перспектива безрадостная. К тому же уже на третьи-четвертые сутки эти конфетки застревают в глотке. Если б вы видели их глаза, наблюдающие за нашими "пищевыми вакханалиями", вы бы поняли всю меру их страданий. Ведь мы, НАЗовики (неприкосновенный аварийный запас), съедали в один присест -страшно подумать! - почти 35 граммов шоколада, полторы галеты, кусочек сахара и 50 граммов мясной тушенки!
Но об этом я не могу вскользь. Это достойно отдельной главы.

Голодовка

Обеды первой десятидневки! О них надо бы написать стихами, стихи переложить на музыку, и полученное произведение исполнить силами сводного хора пищевых работников. Они достойны этого. Но, увы, я вынужден обходиться только листом тетради и ручкой. А это трудно хотя бы потому, что в радиусе пятисот шагов от моего дома находятся две столовые, а под ухом урчит холодильник.
Мне трудно представить, как это происходило тогда, но начиналось все, это уж точно, с крика: "Контрольщики! Воду давайте!"
Через "какие-то" два-три часа вахтенный контрольщиков, демонстрируя чудеса эквилибристики, передает на наш плот скороварку с четырьмя литрами горячей воды. ПСНщики зорко наблюдают за дележом и сразу же забирают свою порцию, плотно задраивают вход, чтобы "вид жующих физиономий не травмировал нервную систему". Там, в полной изоляции, они ожесточенно грызут свои конфеты.
У нас дело обстоит сложнее. Я осторожно разворачиваю раскисшую на солнце плитку шоколада и на глазок обламываю третью ее часть. "Эх,- решительно произносит Карпай.- Я сегодня съем два кусочка сахара. Ведь осталось восемь дней, значит, один лишний!" - "Не переедай",- обеспокоенно говорит ему Матвеев.
Дальше едим молча, прислушиваясь к уже почти забытым ощущениям. Оказывается, это огромное удовольствие - жевать. Двигать челюстями, размалывать, растирать кусочки пищи, ощущая ее вкус. Как мог я раньше торопливо заглатывать завтраки и обеды, спеша из-за стола? Безумец! Чего лишал себя!
Отламываю уголок галеты, секунду рассматриваю его и отправляю в рот. Удивительно, какие сложные вкусовые гаммы рождает этот махонький кусочек... Я наслаждаюсь, зажмуриваю глаза, мну его языком, до бесконечности оттягивая печальный момент исчезновения галеты изо рта. Я дожевываю свою пайку, и чем меньше остается еды, тем дольше я ее мусолю, тем длиннее паузы отдыха между порциями.
Но всему приходит конец, кроме разве аппетита. "Постоянно чувствую желудок, какой он стал сморщенный, холодный, маленький". Так на пятые сутки эксперимента написал в своем дневнике Сергей Кромаренко.
За два дня до конца голодовки сильнейший приступ рвоты свалил Юру Гладышева, затем Игоря Селютина. Возник вопрос об их выходе из эксперимента. Но оставалось только двое суток. Только сорок восемь часов. И ребята отказались.
Последние сутки оказались самыми тяжелыми. Прошли они уже на судне "Академик Державин", доставившем нас в Астрахань для клинических медицинских обследований.
Матросы, рассмотрев нас повнимательней, всплесну ли руками и потащили из "заначек" съестные припасы. Они ловили нас в полутемных коридорах, поджидали на палубах, притискивали к фальшбортам и совали в руки продукты, от одного вида которых мы истекали слюной, как бездомные псы, попавшие на полковую кухню.
Мы отказывались. Мы лепетали что-то невнятное о чистоте эксперимента и силе научных идей. А потом долго волчьими глазами следили за удаляющимися кусками мяса или булкой. Ночью мы ожесточенно пережевывали воздух и часто двигали руками, в которых были зажаты воображаемые ложки.
Разгадка таких странных телодвижений была проста: на камбузе варился борщ, и наше по-звериному обострившееся чутье не могло пропустить это событие мимо. Случайно забредший ночью на верхнюю палубу матрос при виде этой картины - пять человек одинаково во сне глотающих и дергающихся - испуганно вскрикнул и опрометью бросился в трюм.
Через несколько минут он вернулся с огромным рыбьим балыком под мышкой. Он шмыгал носом и просил съесть хоть ломтик, так как после того, что он увидел, ему кусок в горло не полезет, а заступать на вахту голодным он не может. Просил пожалеть его... Но мы были непреклонны.
Потом Астрахань, полусуточные обследования и долгожданное обжорство, которое чуть не сорвалось из-за того, что сразу много есть - нельзя. Да и просто трудно: желудок отвык от работы, для которой он предназначен! Были шумные, многолюдные улицы. Был покой, который не надо отвоевывать каждую минуту у стихии. Была обычная сухопутная жизнь. Даже 7-11 килограммов, потерянных "во имя науки", не омрачали нашего настроения.
И все же из 15 человек плыть дальше выразили желание только трое.

Обследования

Утро открывают обследования. С контрольного плота, нагруженная фонендоскопами, весами, градусниками и другими совершенно незнакомыми, но чрезвычайно массивными аппаратами, на наш плот переходит научная бригада. Подтягиваются по канату ПСНщики, перебираются к нам. "Как самочувствие? Мужики!" - голосом ротного фельдфебеля царской армии осведомляется Юра Гольцев - наш физиолог.
Вместо оглушительно-жизнерадостного: "Рады стараться!" из пересохших глоток с патефонным шипением вырывается несколько нелитературных выражений, характеризующих наше отношение к науке вообще и к ее конкретным представителям в частности.
"Ну, ну!" - примирительно бормочет Юра, уже напяливая на подвернувшегося под руку Федю Хисмату-лина маску аппарата, замеряющего кислородный обмен. Несколько секунд ослабевший Федя ожесточенно бьется за свою свободу, но скоро успокаивается, стреноженный мощными объятиями научной группы, и начинает исправно дышать. Лично я помочь ему ничем не могу, так как в это время меня обрабатывает Лев.
Я обреченно смотрю, как его хирургические пальцы нащупывают мой пульс. Пульс, естественно, не находится. "Этот уже готов",- констатирует Чмеленко и медленно стягивает с головы фуражечку, на которой совершенно не к месту веселятся Волк и Заяц.
Лев снова и снова перебирает пальцами клавиатуру моих вен и начинает алчным взглядом вурдалака-пропойцы коситься на мою артерию, недвусмысленно поигрывая кадыком.
Наверное, от испуга, а может еще от чего, мой пульс прорезается немедленно. "Снято!" - довольно говорит Лев, расплываясь в улыбке.
Ромашкин вписывает в мою карту данные. Теперь я должен 15 минут лежать без движения, после чего все замеры повторят еще пять раз. На это время мне суют под мышку градусник. "Не нагреешь до 37 градусов,- угрожающе шипит Матвеев,- поставим клизму!"
Через 40 минут нас ждет следующее испытание -o проба Яроцкого. Кряхтя и проклиная судьбу, как древний дед, которому необходимо влезть на печку без посторонней помощи, мы рассеянным частоколом встаем на плоту: все девять человек.
- Не хочу быть навязчивым, но инструкция рекомендует потерпевшим кораблекрушение лежать и двигаться только в крайнем случае,- между прочим, заявляет Гладышев.
Заглушая вольнолюбивые замечания, Юра тут же кричит: "Начали!" - и торопливо нажимает на пуск секундомера. Мы автоматически сдвигаем ступни, закрываем глаза и начинаем ожесточенно крутить голо вами. Задача проста - как можно дольше удержать равновесие.
Проходит не более 15 секунд, когда непонятно откуда взявшаяся волна резко бьет в корму плота и мы, как подрубленные, валимся на настил во главе с нашим испытателем.
- Взвешиваться в воде сегодня не будем,- объявляет Юра.
Разражаемся гомерическим хохотом.
Взвешивались мы в воде только три раза. Методика этого дела проста, но уж больно неприятна. Как только солнце начинает закатываться и мы подумываем о том, чтобы одеться потеплее, Юра с радостным воплем перебирается на наш плот и начинает готовиться к водяному взвешиванию.
Через некоторое время все мы, в том числе и он, как младенцы - перед первым крещением. При этом отдельные члены экипажа с индейским боевым кличем носятся по плоту и щелкают фотоаппаратом (в дальнейшем пленка "совершенно случайно" засветилась).
После этого каждый в порядке живой или, как сказал Гладышев, "полуживой" очереди затягивает у себя на поясе ремешок, к которому приторочен восьмикилограммовый "мешочек" с песком.
Далее все просто. Ввиду того, что человек в воде теряет более 90 процентов своего веса, его взвешивают простым базарным безменом. Сопровождается эта процедура выкриками примерно такого содержания: "Взвесьте мне пять килограммов того курчавенького! И еще килограмма четыре того, с бородкой... Только гнильцу срежьте пожалуйста. Нет, заворачивать не надо: возьму как есть, у меня авоська!"
К концу взвешивания все напоминают ощипанных гусей, только что вытащенных из холодильной камеры. Слова о том, что такую процедуру надо проводить каждый день, восторга не вызывают. Но когда Юра, перебираясь на контрольный плот, роняет безмен в воду, воздух содрогается от мощного "ура!".
Второй 'безмен, который, по Юриным словам, не подходил для медцелей и хранился на нашем плоту, тоже исчез при таинственных обстоятельствах той же ночью. "На всякий случай",- как предположил Женька.
Но вот все позади. ПСНщики переправляются в свой "надувасик". Мы, усталые, но не сломленные, опускаемся на спальники. Лев и Юра, собрав вещички, отбывают "домой". И в тот миг, когда надо прыгать на контрольный плот - а это требует немалой ловкости, так как волна то отбрасывает плоты в разные стороны, то с силой бросает друг на друга,-Юра вспомнил о самом главном.
- Фляжки где? - спрашивает он, и на лице его явно проступает тревога. Да, куда делись любимые Юрины фляжки?
- А ну, сдавать быстро! - рычит Женька.
Засуетились, каждый начал искать закрепленную за ним посудину для анализа. Действительно, чуть не забыли...
- ПСНщики,- вновь подгоняет Женька.- А ну, шевелись!
Те, несколько ошеломленные его поведением, безропотно передают на наш плот фляжки.
И тут до нас доносится душераздирающий вопль Юры:
- Матвеев, почему фляга пустая?
Теперь ясно, почему Женька так старался. Он сконфуженно пожимает плечами: "Не понимаю, зачем о таких вещах кричать на все море?"
Потом за нас принимается психолог Степанов.
- Перечисли в порядке убывания свойства характера, которые ты ценишь в людях больше всего,- вкрадчивым голосом просит Володя Карпая. Тот морщит лоб, вспоминая, что ему больше всего нравится в знакомых и друзьях.
- Честность,- начинает он...
В это время Матвеев, заполняющий пространный, вопросов на 500, тест, начинает тихо над чем-то хихикать.
- Ну какое значение имеет, чувствую ли я что-нибудь постороннее в носу и не боюсь ли наступать на трещины в асфальте? - с дальнего конца плота спрашивает недоуменно Кромаренко.
- Никакого,- спокойно отвечает Степанов и, чуть
подумав, добавляет: - Или, может, какое-нибудь...- Однозначного ответа добиться от него невозможно.
Через два часа все тесты заполнены. Мы вздыхаем свободно. Теперь у нас есть целых два часа до начала следующих обследований.
Ох уж этот любопытствующий Виктор Степанов! Какие только вопросы не приходилось нам слышать от него... Он жадно потирает руки и выдает свое очередное:
"Но вот самое, самое тяжелое, что было в плавании?" - и сверлит нас взглядом, и, подперев голову руками, готовится слушать душераздирающие истории о шквалах, ломающихся мачтах, штормах.
Но мы отвечаем после минутного раздумья: "Апатия и морская болезнь". В лучшем случае доктор обиженно поджимает губы и, пробормотав: "Да ладно вам!", удаляется.
А иногда какой-нибудь въедливый субъект, восторженно распахнув глаза, задает нам этот же сакраментальный вопрос: "Нет, но все-таки, что у вас было самое трудное в плавании?" И мы отвечаем: "Апатия!"

Апатия, слабость, скука

У них достойные родители - Морская болезнь и Голод. Благодаря их взаимной любви и с благословения океана появилась на свет эта троица. Они не изводят так явно физически, как их родители, но бьют беспощадно, наверняка.
...Кажется, это было на 8-е сутки плавания. Утром наш плот захлестнуло волной. Ведра четыре не самой теплой воды обрушилось на спальники. Клеенку, закрывавшую нас от брызг, сорвало еще ночью. Поправлять ее" ни у кого не нашлось ни сил, ни желания. Понадеялись на авось. Вообще, с некоторых пор это наше любимое слово. И вот - результат. Теперь надо вставать, выжимать спальники...
Надо. Но не хочется. Сидит где-то далеко внутри меня такой маленький злой червячок. Кушает меня изнутри. "Брось! - шепчет он.- Кто-нибудь другой встанет. Вон Чмеленко уже дрожит от холода... Долго не вытерпит. И потом, почему должен именно ты? Хватит того, что вчера утром "пахал". Лежи. Ничего".
И я лежу. Лежит и Чмеленко. И Матвеев тоже лежит. И Карпай, и Ромашкин. Каждый - в своей луже. Мокро? Противно? Холодно? Но о движении даже страшно подумать.
"Сколько в тебе, оказывается, гнили! - ужасается мое сознание.- Неужели не стыдно?!"
"Стыдно",- честно отвечаю я и мысленно краснею..
"Оно еще стыдить будет! - голосом напористой торговки орет червячок.- Правдоискатель нашелся. Чего ж вон те не встали? - кивает он в сторону моих товарищей.- Небось тоже ждут?"
"Действительно, почему?" - соглашаюсь я с этим веским доводом.
"Опомнись! До чего ты дошел?" - возмущенно увещевает совесть.
"Как же, разбежались..." - панибратски подмигивает мне червячок.
"Брысь! - говорю я ему.- Распустился тут... Сейчас встану. Только дождусь, когда минутная стрелка дойдет до семи. Или до восьми"...
"Встань немедленно! - кричит во мне моя совесть.- Слышишь?"
"Встаю, встаю,- примирительно бормочу я и даже в деталях представляю, как это буду делать.- Пора!" - говорю сам себе. Но ни один мускул моего тела даже не напрягается.
Все происходит, как в кошмарном сне: я знаю, что делать, как делать. Но мое тело мне не подчиняется. Я рвусь каждой клеткой к движению. Но остаюсь недвижим.
"Хватит,- снова подает голос зловредный червячок и заговорщически улыбается мне.- В конце концов ты же хотел встать! Не твоя вина, что у тебя ничего не выходит. Ведь ты старался".
"Ладно,- думаю я.- Полежу еще 15 минут, а потом непременно, просто обязательно"...
Компромисс найден. Проходит 15 минут, потом еще 15, еще час. Успокоился, согревшись, Чмеленко. Дремотно всхрапывает Карпай. Что из того, что ноги - в воде и сырость пропитывает одежду? В принципе можно и так... И снова шепчет червячок: "Ерунда. Ведь никто не накажет!"
Тикают часы. Движется время, но ничего не меняется на нашем плоту.
"Что за мистика? - скажет кто-то.- Бред какой-то... 'Этого просто не может быть!"
Нет, может, и было.
Потом вставало солнце. Выкатывалось тучным телом из-за горизонта и, разгоревшись, стремительно набирало свои киловатты. Скоро на плоту все, что могло нагреваться, пылало жаром. От мокрых спальников буквально валил пар. Липкий пот, испарения окутывали наши тела. Лежали - словно в лягушачьей слизи.
Но лежали! Знали, что встать придется неизбежно, и все же оттягивали этот момент до последнего. Нет, не из-за того, что не хотели. Не могли!
Трудно поверить, но тогда приподнять руку - значило произвести работу. Надо оговориться, что было это не каждый час и даже не каждый день, а в часы "пиковых" нагрузок. Но было.
Я прекрасно помню, как лежал в таком состоянии и воспринимал свое тело бесформенным, безвольным. Мой мозг посылал моим конечностям приказ, но вместо того, чтобы раздражением бежать по нервным цепочкам, он вяз в них, словно в остывающем воске. Это чем-то напоминало ощущения тяжелобольного человека с температурой за 40 градусов.
Не случайно говорю об этом так подробно. Это, может быть, самое страшное из всех испытаний, с которыми человек сталкивается в экстремальных ситуациях. Вдвойне страшное тем, что в отличие от голода, морской болезни, жары не ощущается физически и ведет человека к гибели незаметно, семенящими шажочками самоуспокоений и самоуговоров.
Теперь я понимаю, почему в условиях вынужденного дрейфа или зимовки, в полном отрыве от общества, когда просто смешно говорить о своем внешнем виде, сильные, опытные люди ежедневно до синевы скребли свои подбородки затупившимися бритвами и делали гимнастику.
Они просто боялись начать путь отступлений. Ведь, уступив себе в мелочи, доказав себе, что сегодня бессмысленно бриться, через несколько суток можно перестать мыться.
Действительно, столько забот (нарезать снег, принести, растопить) из-за такой-то мелочи! Довольно бани и раз в две недели. Или, может, в три... Ладно, там видно будет... Компромиссы растут, словно снежный ком, пущенный под гору. И чем больше, тем сложнее не идти на новые.
Человек встает, когда ему заблагорассудится... Перестает следить за собой... Он умирает вначале как личность, как существо мыслящее и сознательно действующее. Потом - как живой организм.
Я не пугаю слабонервных мрачными картинами человеческого самоуничтожения, не преувеличиваю - бывали такие случаи. К сожалению, бывали. Трудно бороться человеку со своим телом, которое постоянно требует послаблений! Трудно не пойти на уступки: свое ведь, не чужое! Трудно, но можно. А в экстремальных условиях - необходимо. Ибо от этого часто зависит даже не благополучие, а сама жизнь.

Волок и шторм

То утро ничего не исправило. Холодный северный ветер гнал мелкую злую волну. Частые гребешки остервенело долбили в борт плота, выстреливая фонтанчики брызг. Ночью растрепался стаксель-парус, и, несмотря на якорь, плот подтащило почти к самому берегу. Даже на глаз было видно, что сели капитально, по самые баллоны. Значит - волок. А ведь нас только трое... Черт дернул "добивать" маршрут!
Что же теперь делать? На попутный или хотя бы боковой ветер рассчитывать не приходилось. Старый рыбак, набредший на нас вчера к вечеру, долго качал головой, бормотал что-то невразумительное, но на вопрос, долго ли еще продлится такой ветер, отвечал вполне определенно: "Гак ить суток трое, а может, побо-ле.- И, всматриваясь слезящимися глазами в морской горизонт, добавил уважительно: - Известное дело - моряна!"
Первым сошел в воду Женька. Мы присвистнули. Мутная, насыщенная песком и илом вода едва прикрывала ему щиколотки.
- Теперь вам ясно, мальчики, почему моряки говорят,
что по морю ходят, а не плавают? - саркастически заме
тил он, прохаживаясь вдоль плота.
Насладившись видом наших поскучневших физиономий, Женька короткими шажками, стараясь не поднимать брызг, двинулся выбирать якорь.
Вернулся он уже мокрый.
- Ну что, будем дергать?
Вместо ответа мы спрыгнули в воду. Дергали 30 минут. Берег держал цепко. Каждый сантиметр давался трудом и потом. "И-и-и... раз!" - рывок вверх, толчок вперед. "И-и-и... два!" - рывок вверх, толчок вперед.
Сантиметры складываются в метры, а глубины все не увеличиваются. Остановиться нельзя. Каждая новая волна сбивает плот обратно, сводя на нет наши усилия.
"И-и-и... раз!"
Когда вода доползла нам до пояса и киль перестал скрести дно, мы уже порядком устали. А против преодоленных десятков метров стояло 17 тысяч метров, оставшихся впереди. Более 12 часов нам резал ноги острый придонный ракушечник. Через каждые 30-40 минут один из нас влезал на плот и мелкими глотками пил горячий чай, обхватив нагретую алюминиевую кружку стылыми, разбухшими в морской воде ладонями.
А гребни волн хлестали и хлестали в борт. Чтобы удержать плот на месте, приходилось зарываться ступнями в дно и, уперевшись сгоревшими на солнце плечами в матово-поблескивающие баллоны, принимать на себя падающую тяжесть вздыбленного волной плота. Потом, сплевывая горько-соленую воду перекатившегося гребня, снова безостановочно двигаться на восток.
Когда к вечеру мы достигли "большой воды", сил хватило только на то, чтобы влезть на плот и, поставив на полную вытяжку паруса, рухнуть на спальники.
Но в эти сутки нам не суждено было отдохнуть. Наверное, море задалось целью испытать нас на прочность.
На этот раз ночь пришла с запада. Чернильным пятном грозовой тучи она разлилась по горизонту. Даже заката не было в тот вечер! Солнце рухнуло вниз и исчезло сразу, словно за ним захлопнули дверь.
Скоро спал и ветер. Воцарилась тишина, которую обычно называют мертвой. Немо, в полном безветрии, наползала туча на небесную сферу. Огненные ленты то и дело рвали ее на куски, белыми сполохами высвечивая спокойное пока море. В полном молчании мы спешно крепили по-штормовому паруса. Прятали немногие оставшиеся на "палубе" вещи. На душе было тревожно...
Еще дома мы предполагали "влезть в хорошую передрягу". С первого дня плавания шли непрестанные разговоры о девятибалльных волнах, шквалах, ураганах. С одной стороны, нас разбирало любопытство, хотелось испытать действие стихии. С другой - чисто человечески - мы боялись наступления этого момента. Два чувства постоянно боролись в нас.
Правда, нам уже пришлось пережить несколько мелких штормов, но то были, так сказать, "аквариумные" шторма. Ведь происходили они на глубинах, не превышающих 10 метров. Тянуло к чему-нибудь более "существенному"...
И вот теперь, когда это "более существенное", сверкая молниями, приближалось к нам, мы вдруг поняли: нет, на приключения нас не тянет. Ни к чему! По крайней мере, сегодня. Оказывается, мы были готовы к абстрактному шторму, к шторму вообще, а этот идет конкретный, со всеми вытекающими последствиями. Конечно, при других обстоятельствах было бы даже интересно. Но сегодня, после 12-часового изматывающего волока...
Шквал пришел неожиданно, оборвав сомнения и страхи. Шелковый грот-парус, висевший до того безвольными складками, вдруг трепыхнулся раз, другой, хлопнул, навалился своим оранжево-белым телом на треугольную мачту, облепил ее. Вздрогнул стаксель, сгреб ветер, рванулся, выгибаясь крутым полукружьем. Сильнее, еще сильнее...
С хрустом лопнул фал, защелкал, заполоскал освободившимся концом стаксель, сотрясая корпус. И уже новый, более мощный шквал навалился на плот. Бешено закрутилась, запенилась вода у баллонов. Ветер, навалившийся на паруса, неудержимо тащил плот вперед.
- Грот! Грот! - кричал Сергей, двумя руками вы ворачивая ставший вдруг таким непослушным руль.- Сбросьте гро-о-от!
Женька, стоя на коленях, зубами рвал фиксирующий узел на грот-фале. Я, оседлав передний баллон, опустив ноги в воду, пытался схлопнуть полотнище стакселя. Но он вырвался, в кровь разбивая мне руки и плечи угловой металлической пластиной.
Неожиданно ветер отпустил на секунду. И я вдруг ясно представил - словно на картине увидел,- как на моей улице налетающий порывами ветер сгребает мусор, сухие листья, закручивает их пыльными воронками, тащит по мостовой... Как рвет зонты, треплет женские юбки, хлопает форточками...
Третий - последний - шквал обрушился на нас. Стаксель рванулся вверх. Неодолимая сила приподняла, встряхнула, отбросила в сторону мои 70 килограммов, вцепившихся в парус. Я ничего не успел понять, только почувствовал боль в ушибленном бедре. Угрожающе, до хруста в швах, выдулся грот. С невероятной быстротой промелькнул мимо сорванный с кормы брезент. И...
Все кончилось. Не более четырех секунд длился этот шквал. Ветер сразу ослаб, задув, хотя и сильно, но ровно.
- Послушай, дорогой, ты всегда так высоко прыгаешь?- обращаясь ко мне, заинтересованно спрашивает быстро пришедший в себя Сергей.
Главное дело, гляжу, летит кто-то, а крыльями не машет! - вступает торопливо Матвеев.
- А я-то сам... Я-то...- перебивая друг друга, спеша выплеснуть скопившееся напряжение, мы говорим, смеемся, острим...
А потом был дождь. Он рухнул с неба разом, словно перевернули гигантское ведро. Уже через пару минут двойные брезентовые штормовки были мокры до последней нитки, а минут через пять холодные струйки, просочившиеся сквозь свитеры, поползли по телу.
Первые гребни начинающегося шторма застучали в корму, борта, доставая мелкими брызгами до самой мачты. Скоро от холода зуб на зуб не попадал. Если мы пытались разговаривать, то на слух это напоминало работу телеграфных аппаратов. "А от пал-л-латочки мы зря от-казались!" - выстучал Сергей. "Еще бы",- застрекотал свой ответ Женька, попытался еще что-то добавить, но что, понять было уже невозможно.
Спустя час мы сообразили, что если ничего не предпринять, то весь широчайший диапазон простудных заболеваний, начиная с ОРЗ и кончая воспалением легких, нам гарантирован.
После короткого совещания, на повестке дня которого фигурировал только один вопрос: "Холод и методы борьбы с ним",- пришли к единственно приемлемому в этих условиях решению. Поставили на автопилот, то есть выставили курс, закрепили руль и паруса. Теперь, до перемены ветра, плот мог идти практически без нашего вмешательства. И, раздевшись до пояса, тело к телу, мы легли на мгновенно промокшие спальники, завернувшись в два слоя полиэтиленовой пленкой.
Всю эту бесконечную ночь делились в буквальном; смысле друг с другом теплом. Дождь лил без перерыва почти до самого утра, тупо барабаня в натянутый полиэтилен. Через каждые 30-40 минут особо "вредная" волна перехлестывалась гребнем через сооруженный из рюкзаков волнолом, скапливалась на пленке и, рано или поздно найдя в ней трещинку, стекала на нас тонкими струйками.

Спокойная вахта

Минута тянется бесконечно: словно капля воды - набухает неспешно секундами, копится, тяжелеет, срывается в небытие... И вновь заходит на очередной обо рот. Я лежу, уютно свернувшись на полуспущенной камере. О чем-то многоязычно бормочет приемник. Темнота такая, что можно, кажется, резать ее на куски и складывать штабелями.
Плот слился с морем, море - с небом. Над головой немо мерцают мириады звезд. Млечный Путь стеклярусной россыпью перерезает небосвод. Плот тихо покачивается, и, если поднять глаза, создается полная иллюзия невесомости. Такое понятие, как "горизонт", кажется забавным заблуждением человечества.
Внешний мир сузился до размеров меня самого. Я еще могу рассмотреть свое плечо, руку. Я чувствую тело: покалывание в онемевших пальцах, пульсирование крови в неудобно положенной ноге. Но почти совершенно утерял ощущение местоположения этого тела в пространстве. Во Вселенной нет ничего, только ты, чернильная темнота, звезды и "космическая" тишина.
Я лежу и думаю о том, как через три часа погружусь в нагретый спальник, как пригреюсь и как буду спать аж до полудня. И когда меня разбудят, уже будет кипеть на примусе вермишель...
Неожиданно звезды начинают куда-то скользить, падать, и я с готовностью погружаюсь в ватную подушку дремоты. Будит меня холод. Ознобом он поднимается с занемевших ног. Мокрой холодной улиткой противно ползет по спине. Я плотнее затягиваю видавшую виды штормовку, пытаюсь выдавить из тела липкий озноб. Но это приводит только к тому, что меня начинает сотрясать мелкая дрожь.
Открываю глаза. Оказывается, уже рассвело. Сквозь серую муть утреннего тумана просматриваются паруса. Сколько же я спал? Выпрастываю из-за пазухи руку и долго смотрю на часы. Прошло 35 минут. Только 35! Впереди еще почти два часа вахты...

Дербентская впадина

Двухмиллиметровый капроновый шнур, вспарывая воду, уходит в глубину. Вниз его утягивает массивная свинцовая гирька, стремящаяся согласно закону всемирного тяготения к центру земли. Но рано или поздно путь ей преградит дно. Через сколько это произойдет - вот вопрос, который интересует нас в данный момент.
- Если б моряки видели, как мы замеряем глубины, они б полопались со смеху,- замечает Матвеев.

Сошло уже метров 200. В моих руках, наколотая на металлический прут, бьется большая белая катушка.
- Придержи,- просит меня Сергей.
Я сбавляю обороты, но послабнувший было шнур вновь натягивается. Значит, гирька еще болтается на весу...
- Стоп! - командует Кромаренко. Кажется, он почувствовал рывок.- Начинаем подсчет метров.
- Вытяжка шнура минус угол сноса, итого где-то 480 метров,- Женька растягивает улыбку до самых ушей.- Это вам не цыплячьи глубины первой десяти дневки! Если верить карте, мы входим в район Дербентской впадины.
И голосом торопящегося экскурсовода извещает:
- Вы находитесь в самом опасном месте Каспийского моря. В среднем за год здесь происходит штормов больше, чем в любой другой точке моря. Тут зарегистрированы максимальные высоты волн, достигающие) 13-14 метров. До ближайшего берега...- Женька быстро пробегает по расстеленной карте циркулем,- 75 миль, то бишь 138 километров...
В это время - 27 июля - по Центральному и Юго-Западному Каспию было дано штормовое предупреждение. 30 июля размеры надвигающегося шторма уточнены. Были поставлены в известность Каспийское пapoходство, рыболовецкие совхозы и колхозы, штабы Военно-Морского Флота, бригады нефтяников, работающих на буровых, расположенных в море. В боевую готовность приведены спасательные силы.
К 31 июля в опасных зонах моря не осталось ни одного судна. Ни одного. Кроме нашего плота размером! 6 на 3 метра и экипажа из трех человек.

Шторм

В ту ночь решили все-таки спать: ощутимой угрозы не было, а придется ли в ближайшие сутки сомкнуть глаза - неизвестно. Встретить в этих местах судно практически невозможно: все морские трассы Проходят ближе к берегам, в пределах видимости буев и маяков
Поэтому решили не ставить даже вахтенного. Ограничились тем, что установили на борту добавочный сигнальный огонь, уменьшили до минимума парусность В кормовой штурманский "столик" положили дополнительные ракеты, привязали к настилу мешки с вещами
Хотелось предпринять что-нибудь еще, но все возможнее было уже сделано.
Спать легли в спасжилетах, не снимая одежды и обуви. Затылком я уперся в приспущенный до настила гик грот-паруса. Теперь в случае смены направления ветра или курса плота непременно бы проснулся. Способ этот не раз был проверен и осечки не давал. Засыпал я, чувствуя мелкое подрагивание паруса.
Проснулся я разом. Интересно, кто бы умудрился не проснуться, если б ему по затылку стукнули трехсантиметровой металлической трубкой? Правда, я и не понял вначале, что происходит, только голову руками прикрыл. Тут-то мне второй раз по пальцам гиком сыграло. На третий я поймал его, потянул на себя.
Какое там! Не идет, даже не шевелится. С таким же успехом можно пытаться сдвинуть груженый самосвал. Теоретически это, конечно, возможно, но поди, попробуй...
Стали у меня потихоньку пробуждаться остальные чувства. Осязание, как вы понимаете, уже функционировало. Только нам привычней, что оно идет через пальцы, а тут - через затылок! Следом - слух прорезался: слышу, ветер в растяжках не свистит даже, а воет, как метель в трубе. И плот вниз падает - чисто скоростной лифт, аж внутри все холодком наполняется.
Темень - кромешная. Только фонари керосиновые на мачте из стороны в сторону мотаются, гоняют пятна света по плоту. А в мешке тепло: от Сергея, как от печки, пышет. Можно, думаю, пяток минуток полежать, пока в себя приду. Ведь если что и могло - давно б случилось!
Но по-настоящему я оценил, ситуацию, только когда поднялся. К ветру повернулся - меня сразу из капюшона штормовки вынуло. Такое впечатление, что сейчас волосы мои, как пух из одуванчика, повыдергает...
Внезапно я услышал быстро приближающийся гул: очень это напоминало рев двигателей стартующего реактивного самолета. "Вот те раз,- думаю.- Откуда здесь самолету взяться?" Но тут корму плота рвануло вверх и из темноты выступил пенный клокочущий гребень. Навис сверху, будто замер на мгновение перед прыжком.
Это страшно и неожиданно: вдруг из темноты выдвигается полутораметровый водяной вал! Кажется, я закричал, потому что, резко откинув спальник, приподнялся Сергей, зашарил рукой, разыскивая свои очки. Затем меня упруго ударило, потащило по настилу, припечатало головой к мачте. "Опять затылком!" - успел расстроиться я.
Гребень схлынул. Что потом было - убей, не помню. Две, а может, три минуты у меня в памяти напрочь стерлись. Зато, как на фотографии, вижу: Сергей с Женькой, в настил коленями упираясь, пытаются втянуть на плот свесившийся наполовину в воду мешок с вещами. А эта кишка с барахлом весит не меньше их, да еще с дальнего конца водой заполнилась. Скорее она их в воду утянет, чем они ее на плот вернут...
Женька орет:
- Андрей! Сюда! Вещи уходят!
А я вдруг вижу, что руль из стороны в сторону свободно ходит и канат, фиксировавший его в положении автопилота, болтается на румпеле, разорванный в двух] местах. А волна идет - сумасшедшая! И если нас к ней бортом развернет, то поминай, как звали...
Рванулся к рулю, а самому кажется, что ползу по плоту, улитка преклонного возраста, страдающая одышкой. Будто за ноги меня кто держит. "Ползу" я так, а в: голове мысль лихорадочно бьется: успею или не успею, кто первым - я или волна?
К рулю я все же успел. Вцепился в румпель что было сил, ногами в настил уперся, а сам - как загипнотизированный: на волну гляжу. И таким в сравнении с ней наш плот показался мне хрупким, таким невозможно маленьким... Но тут же ударило, сорвало очки, хлынуло в глаза, рот, нос, сбило ноги с настила. Так я и повис на руле, дрыгая ногами, словно флажок под ветром...
Штормит уже почти 10 часов. Волны приходят через каждые 15-20 секунд. Под плотом разверзается пропасть. Он кренится, скользит вниз. Быстрее, еще быстрее. Потом падает неудержимо и вдруг замирает между двумя волнами - той, которая ушла, и той, которая приближается.
Представьте себе, что вы стоите в 60-70 метрах от] четырехэтажного здания. Вы - со своими 180 сантиметрами - перед отвесной десятиметровой стеной: чтобы увидеть ее верх, вам надо запрокидывать голову.
А теперь представьте, что эта стена несется на вас со скоростью 60 километров в час. Только вместо перил ограждения ее венчает полутораметровый гребень.
Плот стремительно взлетает вверх, кренясь, словно вагончик на американских горках. Спасает его только то, что он легок как пробка, и весь тот страшный удар, который обрушивается на низкосидящие в воде судна, здесь пропадает впустую. Плот не противостоит удару, а уклоняется от него, получая только легкие соскальзывающие толчки.
Ветер, скорость которого к этому времени достигала в порывах 130 километров в час, разбойно воет в такелаже, треплет капюшон штормовки. Мелкая водяная пыль, срываемая с гребней, стелется над водой, хлещет по глазам, лицу, рукам.
Уже через несколько минут меня начинает пробирать холод. Я сильнее затягиваю ремешки спасжилета, обматываю ноги куском полиэтилена. Не помогает. Я вытягиваю из ножен пристегнутый к бедру нож, пробиваю в жестяной банке два отверстия, слизываю выползшую сладкую массу.
Сгущенки мне не хочется совершенно - от одного ее вида подташнивает, но сахар организму необходим. Сахар - это энергия, а энергия - это тепло.
Плот идет пока на автопилоте. Вмешательство требуется только тогда, когда надвигается особо опасная волна. Такие приходят раз в 10-15 минут. Я уже научился распознавать их...
Вон та, с огромным буруном - на нее даже смотреть жутко, но я знаю: она не причинит вреда. Гребень опадет раньше, чем волна достигнет нас. Следующая опасней. Но от нее можно попытаться увернуться.
Я сильно наваливаюсь на румпель и с удовлетворением чувствую, что плот слушается руля: круто развернувшись, он быстро скользит вбок. У меня есть еще несколько секунд. Теперь пора! Я выравниваю плот, ставлю его кормой к волне. С ревом гребень обрушивается в пяти метрах левее.
Можно продолжать "обед". Я запрокидываю голову и, кося глазом на море, сосу сгущенку. И тут вижу такую волну... Внимание - я быстро сую банку в карман.
Она еще пока голая, "наша" волна. Но ветер уже нагоняет ей гребень, взбивает холку, и именно в этот момент нас подводит под ее основание. Отвести плот в сторону не успеваю - волна растянулась на добрых 80 метров.

- Берегись! - кричу я, чтобы Женька и Сергей успели приготовиться к удару. А сам упираюсь плечом в румпель, хватаюсь руками за кормовые трубы. Если этого не сделать, может порвать канат автопилота и даже сломать руль. В данном случае я сыграю роль амортизатора.
Вершина волны рядом. Я закрываю глаза. Корму дергает вверх. Вдавливается в плечо румпель. До боли вытягивает руки.
Схлынуло! Словно потягивающийся кот, волна скидывает плот со своего хребта.
Я перевожу дух. Сквозь дыры карманов штормовки хлещет вода. Сапоги также полнехоньки. Вот теперь будет по-настоящему холодно... Ветер пробивает двойной брезент штормовки, добирается до мокрого тела. Меня начинает сотрясать дрожь.
Я энергично двигаю плечами, шевелю пальцами ног. Минут через 10 согреваюсь и с удивлением обнаруживаю, что капюшон и плечи уже высохли. Вот это ветер!
Когда плот вскидывает на очередную волну, далеко вижу то, что принято называть девятым валом. Ого... Я инстинктивно бросаю взгляд в сторону восьмилитровой канистры, гигантским поплавком прыгающей в 30 метрах за кормой. К ней тянется толстый шнур, привязанный для предосторожности на случай, если кого-то смоет за борт. Ведь вернуться назад, а тем более догнать плот вплавь при таком ветре невозможно. Одна надежда - уцепиться за страховочный фал, тянущийся за плотом.
Волна подошла совсем близко. Господи, какая она огромная! Такой, пожалуй, еще не было: нависла, словно Исаакиевский собор.
- Береги-и-ись! - кричу я и вместе с плотом буквально погружаюсь в воду. Рвануло так, аж хрустнули суставы.
Но вот плот выталкивает на поверхность. Удар был сильнейший. Я быстро осматриваюсь. Сергея протащило до мачты. Женька, понося последними словами море, выпутывается, отплевываясь, из полиэтилена. Тут все нормально. Перевожу взгляд на вещи. По правому борту не хватает одного рюкзака и трех канистр с крупами.
Остальное - не в счет, так, мелочи! Пронесло на этот раз...
Потом таких волн было много. Я уже устал бояться их. Я уже устал восхищаться ими. Чувства притупились. Через каждые 80 минут заступал на вахту, сменяя Женьку. Я ворочал рулем, кричал: "Берегись!" Я почти без перерыва пил вязкое сгущенное молоко.
А потом лежал в ворохе полиэтилена и сжимался в ожидании удара каждый раз, когда очередной гребень проходил мимо. В ответ на крик вахтенного - "Держись!" - я привычно цеплялся за металлическую сетку настила. Ловил и привязывал негнущимися пальцами сорванные вещи. Короче, делал все, что нужно было делать. А может, немного больше...
К ночи шторм пошел на убыль. И хотя ветер все так же противно завывал в мачтовых растяжках, волны заметно сгладили свои очертания.
- Мелюзга пошла,- пренебрежительно оценил их Матвеев.- Детский сад: 7-8 метров. Говорить не о чем!
- А ведь, кажется, проскочили, мужики...- серьезно сказал Сергей.- Какой разговор! Считайте, это море уже сделано. Если в ближайшие два дня мы не будем гулять по набережным Баку, я съем собственную шляпу...
К сожалению, мы ошибались и на этот раз.
Море - "живой" противник. Никогда не знаешь, что оно выкинет в следующий момент. К чему готовиться? К изматывающему штилю или урагану? Можно пройти огромный маршрут легко, в курортном режиме, с шутками, загаром и хроническим ничегонеделанием. И тот же маршрут в то же самое время может стоить огромных усилий и жертв.
Можно, как это однажды случилось с нами, под полными парусами идти по курсу, радостно подсчитывая пройденные километры, и через сутки убедиться, что вернулись на 20 километров назад. А откуда взялось это, не обозначенное на карте течение такой силы и куда оно потом делось, можно только гадать до конца своих дней.
Конечно, любить или не любить море - личное дело каждого. Но с ним нельзя не считаться. Благодушие море карает самым жестоким образом.
Случалось, суда благополучно обходили вокруг света, намотав на винты десятки тысяч миль, и гибли в нескольких сотнях метров от родного пирса на глазах оцепеневших от ужаса встречающих. Мы, к сожалению, забыли об этой истине, уверовав в собственную неуязвимость. Мы решили, что самое страшное осталось позади.
...17 часов 15 минут по судовому времени. Я добиваю свою очередную сорокаминутку. Осталось минут десять, не больше. Часов у меня нет по причине "мокрой специфики работы рулевого". Все водобоящиеся предметы я сдал перед заступлением на вахту. За моим временем следит Сергей Кромаренко.
Удивительно, что за столь короткое время мы привыкли к происходящему. И ветер, и волны, и даже страх стали для нас нормой. Мы притерпелись к ним, как дома - к прохудившемуся крану. Конечно, неприятно, но жить можно. Когда не имеешь возможности что-либо изменить - ведь не прикажешь стихии: "Ну-ка, прекратить безобразие!" Остается одно - приспосабливаться.
Мы научились удобнее сидеть на вахте, экономнее расходовать силы, работая рулем, увертываться от onacных гребней. Произошел своеобразный естественный отбор. Вредные и ненужные в данный момент привычки отсеялись, заменились вновь выработанными, необходимыми в данной ситуации.
- Смена! - коротко оповещает Сергей. В то же мое время на корму с ревом обрушивается очередная волна, по ногам упруго хлещет холодом.
- Береги-и-ись! - каким-то не своим, сорванным голосом вопит Женька. Рев достигает высшей точки, глушит все звуки вокруг.
Я физически ощущаю до предела распахнувшуюся! над собой пасть волны. Я распластываюсь на полиэтилене, продавливаю его ногтями, пытаясь углубить фаланги пальцев внутрь металлических ячеек настила. Мне необходимо зацепиться!
Волна уже рядом, я чувствую сотни килограммов воды, медленно падающих на меня. Или ощущаю воздушную подушку, которую гонит она впереди себя? Но знаю наверняка: через неуловимо малую долю секунды последует удар, и меня вместе с этим ворохом полиэтилена смоет за борт. Удержаться не смогу...
Я цепенею, мне кажется, даже сердце останавливается. Но в эту сотую долю секунды, оставшуюся мне, успевает вклиниться Сергей. Он падает на меня почти одновременно с волной, но все же чуть-чуть раньше. Он вжимает меня в настил, подставляя под удар свое тело. Я чувствую, как с хрустом вытягиваются сухожилия его рук, выдерживающие двойную нагрузку. И все же нас срывает, закручивает, тащит и вдруг сильно притискивает к сетке. Со всех сторон хлещет вода.
Я не понимаю, что происходит. Почему Сергей не слезает с меня? Мне же тяжело! Давит на грудь, я даже не могу свободно вздохнуть. И не понимаю, что нахожусь под плотом. Что не Серега давит на меня, а вода облепила полиэтиленом, словно пластырем, и сильно толкает вверх. Только выбраться я не могу потому, что путь преграждает туго натянутая сетка, сплетенная из толстой металлической проволоки.
Пальцами я пытаюсь рвать полиэтилен, скребу ногтями. Но прижатые, расплющенные руки не подчиняются мне. Инстинктивно собираю губами скопившиеся на пленке, серебристо поблескивающие пузырьки воздуха и глотаю их. Но они не могут насытить мои задыхающиеся легкие.
Я уже не думаю ни о чем. Животный ужас последней секунды охватывает меня. Кажется, кто-то, схватив руками мои легкие, безжалостно сжимает пальцы. Все туже и туже.
Розовая пелена встает в закрытых глазах. Делаю последнюю отчаянную попытку глотнуть воздух, судорожно дергаюсь и... проваливаюсь в темноту.
Я не помню, когда и как меня ребята спасли.
Позже, в Баку и Сумгаите, нам показывали следы той бури - засыпанные песком полутораметровые заборы, оборванные электрические провода, сломанные деревья. Нам рассказывали о том, как это происходило. А мы слушали и не верили, что были в это время в море.
Волна лениво набегает на песок, дотягивается до нас, лижет теплым, пенным языком, словно пес, заглаживающий вину перед хозяином. Мы сидим на берегу, приятно ощущая твердую, не качающуюся поверхность.
Через 10 минут нам уезжать.
- А вы знаете, мужики, не могли мы утонуть в этот раз,- неожиданно заявляет Сергей.
- Почему? - одновременно удивляемся мы.- Дело случая!
- Случай, это когда кирпич с крыши,- говорит Сергей.- А в море случайностей не бывает. Мы сто раз могли погибнуть, но выжили. Нельзя нам было утонуть, несправедливо это было бы!
С минуту мы молчим. Может, он и прав...
- А помните, как нас второй раз накрыло? - вспоминает Женька.
И вдруг я отчетливо понимаю: мне жалко этих, навсегда уходящих в прошлое минут. Будет ли у меня в жизни что-то равное им?
- Помню,- говорю я и вижу как наяву.
...Огромная волна, разворачиваясь пенным валом, надвигается на плот, вырастает, словно привстает для прыжка. И ветер рвет паруса. И сводит от холода руки и ноги. И, кажется, этому не будет конца.
Но каждые 40 минут маленькая фигурка на затерянном в море плоту встает и, туже перетянув ремешки спасжилета, принимает вахту.
Так было и так будет. Пока один человек сменяет другого, пока делит с ним тяжесть неимоверного труда; и пока цепочка эта не прервется, любая стихия - бессильна!

2. Трое на необитаемом острове

Мы стояли на берегу маленькой, уютной бухты возле самой линии прибоя и, по правде сказать, несколько растерянно смотрели друг на друга. Во-первых, не верилось, что волей провидения оказались заброшенными на пустынный, безлюдный остров, лежащий чуть ли не посередине моря. Казалось нереальным, невозможны" даже: мы - на необитаемом острове... И, во-вторых, не могли поверить, что мы, именно мы, очутились в роле потерпевших кораблекрушение.
Толя Коваленко неловко переступал с ноги на и зачем-то поправлял и без того надежно сидевшую шляпу. Володя Пищулин рассеянным жестом приглаживал волосы и смотрел в открытое море, пустое до самого горизонта. Я поймал себя на том, что рука моя тянется к галстуку, чтобы поправить его. Нелепость какая-то: на: необитаемом острове, тишину которого нарушают лишь крики бакланов, чаек да слабый шорох прибоя, я стою в пиджаке и в белой рубашке с галстуком...
Коваленко посмотрел на нас и спросил;
- Ну что будем делать?
Я внимательно обследовал свои карманы. Ничего полезного, что могло бы сейчас пригодиться. Записная книжка, ручка, носовой платок. Все. Нет даже перочинного ножа, который обычно бывает со мной. У Володи - буквально то же самое: ручка, блокнот. Коваленко оказался богаче: у него в кармане лежала расческа. И - ни спички, ни зажигалки...
Оглядывая все наше имущество, я подумал, что к Робинзону Крузо судьба отнеслась много щедрее: несколько ружей с хорошим запасом свинца и пороха, несколько сабель, ножей, полный набор столярных и плотницких инструментов, несколько сундуков с матросской одеждой. Да и пищи он перевез со своего корабля предостаточно... У нас же было только то, что надето, а в наших карманах не завалялось даже крошек от бутербродов.
- Так что будем делать? - снова спросил Коваленко.
Искать пресную воду и рядом с ней строить дом, так решили. Наверное, это было единственно верное решение в такой ситуации.
Мы поднялись по отлогому берегу и, оставляя за собой узкий проход в сочной, высокой, в наш рост, траве, двинулись вдоль лощинки, лежащей у подножия двух сросшихся сопок.
Было тихо, и мы отчетливо слышали шорох трав, трущихся о нашу одежду, и сочный хруст ломающихся под ногами стеблей. Плотный туман ватным покрывалом окутывал сопки, и солнце сквозь него казалось белым матовым шаром, катящимся откуда-то сверху - к подножию, к нам.
Странно, но мы ощущали это движение: как будто с каждым шагом приближались к раскаленной печи. Солнце оказалось очень жгучим, несмотря на пелену облаков и тумана. Хотелось раздеться, чтобы хоть немного остынуть, но мы не могли этого сделать: нужно было спешить, иначе ночь застанет нас без крова, без воды.
Мы шли молча, и, наверное, каждый думал о чем-то своем, хотя с этих, первых минут все свое стало для нас уже общим.
И все же я не мог отделаться от мысли, что вот-вот откуда-то сверху, из затуманенной чащи или откуда-то сбоку, из пахучих джунглей травы, раздастся чей-нибудь нетерпеливый крик: "Идите сюда! Ну где же вы ходите? Пора возвращаться на судно!"
Но никто нас не звал. Судна нашего давно уже не было. И, кроме нас, никого на острове не было.
Толя - самый высокий из нас, к тому же он шел: впереди - первый увидел блеснувшую поверхность воды, окруженную частоколом шелестящей на легком ветру осоки. Это было небольшое озерцо, отгороженное от моря естественной дамбой.
Мы обошли вокруг озерцо и возле основания сопок, нашли первый родник. Он тихо струился меж стеблей высокой травы и казался нам прозрачным и чистым, как} утренний воздух в ясный, солнечный день.
Припав к нему, мы долго пили воду, впитавшую себя запах трав, омытых росой, и прохладу древних гладких камней. Нам казалось, что не было на свет? напитка вкуснее этой воды...
Дом решили строить как можно ближе к пресной воде, как можно ближе к лесу, что покрывал склоны сопок. Мы разошлись по берегу моря в разные стороны надо было обследовать его и собрать то, что могло бы пригодиться при строительстве дома.
Сгребли в кучу все, что нашли на прибрежных камнях, что на первый взгляд не имело решительно никакой ценности: например, обрывки рыбачьих сетей с большой ячеёй - нам они ни к чему, на тунцов мы не собирались охотиться. Потом собрали доски, выброшенные на берег волной, жерди, похожие на чистые кости, окатанные море и высоленные добела. Они были очень прочны так, по крайней мере, казалось,- и мы решили сделать из них каркас дома. Как знать, сколько стоять ему... Как знать, сколько бурь ему предстоит выдержать...
Теперь пришло время разделить наши силы. Толя пошел искать дерево, подходящее для добычи огня, а мы с Володей поднялись в лес - за ветвями для строительства дома.
Наверное, с таким же волнением входили в лес колонисты во главе с Сайресом Смитом, бежавшие на воздушном шаре из плена южан. Мы входили в этот лес, ничего не зная о нем, надеясь втайне, что он даст нам : грибы, ягоды, возможно, орехи, что сумеет обеспечить, нам пропитание.
Под сенью невысоких деревьев, из которых мы узнали один только дуб, было свежо, прохладное дыхание, травы и листвы овевало наши тела. И почти невозможным казалось, что рядом, укутанный в облака и туман, пышет жаром матовый солнечный шар.
- Мы не увидели ни грибов, ни ягод, да и трудно ждать
о что сразу, едва войдя в лес, найдем их. А искать времени не оставалось: главная наша забота - Жилище.
. -Около двух часов мы с Пищулиным ломали ветви Деревьев, потом нашли острые камни и, действуя ими, словно топором или рубилом - по примеру людей, живших в каменном веке,- вырубили несколько стволов молодых деревьев.
Всю лесную добычу обвязали ремнями из брюк и поволокли вниз, к площадке, вытоптанной в высокой траве. Здесь будет наш дом. Мы не знали, сколько времени придется жить в нем. Зато знали, что дом - единственная защита от непогоды - должен быть надежным.
Каждую стойку, каждую ветвь мы укрепляли так заботливо и тщательно, словно жить тут предстояло до конца нашей жизни. Одна только мысль, что ночью, во .время ливня, и под атакой шквального ветра, дом может рухнуть, удесятеряла наше старание.
Толя вернулся, неся несколько сухих гладких досок, видимо, от ящика. Мы просверлили в одной из досок обломком раковины морского гребешка небольшое углубление, вставили в пего круглую палку и, обернув вокруг нее спиралью ремень, без особой надежды на успех попытались добыть огонь.
Никто из нас никогда прежде этого не пробовал делать- просто о таком способе где-то читали, кажется, еще в детстве,- и потому удивились несказанно, обрадовались, когда из-под палки вдруг повалил довольно густой сизый дым.
В одно из мгновений мне показалось, что полыхнул даже крошечный язычок алого пламени, и я вскрикнул от радости, но ребята его не видели, и вскоре я сам уже сомневался, был огонь в тот самый первый наш день, или мне показалось...
Два часа бесплодных попыток почти вконец обессилели нас. Мы стали думать о пище.
В густой траве, неподалеку от зеленого дома, Толя нашел несколько стрел дикого лука. Съели по одному стеблю - больше не смогли. Потом много пили. Этот жесткий, невкусный лук и вода были пашей единственной пищей за день. Впрочем, если говорить откровенно, есть в тот день особенно не хотелось: наверное, потому, что мы очень устали.
Володя первым полез укладываться. В доме лежали вещи, которые мы сбросили с себя, пока добывали огонь, и он долго копался, отыскивая в темноте свою рубашку, И вдруг вскрикнул: "Ах, черт! Мышь! Спряталась у меня в рубашке!"
Мышей здесь видимо-невидимо: настоящее мышиное царство. Они совсем не боятся нас и постоянно снуют под ногами. Впрочем, и мы и они стараемся вести себя дружелюбно. Как-никак, они здесь хозяева.
Лежали мы в темноте долго, невольно вслушиваясь в шорох ветвей над головой, в шорох вокруг - мышиное племя занималось своими делами. А рядом всего метрах в 50-60 от зеленого дома - тихая бухта, соленые воды...
Качались в прозрачной воде синие и красные звезды, топорщат темные иглы морские ежи... Тихо, лениво плещет волна, пришедшая невесть откуда - из бесконечной дали океана,- иссякшая и усталая от дальней дороги... Мы одни здесь. Кажется, эта тишина царит не только над нами, над островом. Она царит над всей Землей.
НАДО ЧТО-ТО ДЕЛАТЬ...
Если мы успели этой ночью поспать хоть один час, хорошо. Было жутко холодно: в зеленом доме, помимо нас, хотел найти пристанище и влажный, холодный ветер, дующий с моря.
Я безуспешно растягивал свой пиджачок, пытаясь прикрыть им ноги и голову одновременно. А больше было нечем накрыться. Тогда, потеряв терпение, я сунул ноги в рукава и застегнул пиджак на все пуговицы. Если бы у нас был фонарь, я бы показал своим товарищам новый вариант Рассеянного с улицы Бассейной.
На завтрак - несколько глотков родниковой воды. Странно, но есть по-прежнему не хотелось. Впрочем, наверное, мы убедили в этом себя: какой смысл в том, чтобы желать невозможного?
Мы часто смотрели на море и изредка видели идущие мима суда - в день один или два корабля появлялись на горизонте. Они были чуть больше точки и так же, оставшись точкой, исчезали за гранью небес и моря. Маленькие острова всегда лежат в стороне от пути больших кораблей...
Мы решили предпринять экспедицию вдоль побережья и забраться, если получится, немного в глубь нашего острова. Сидя на месте, вряд ли добудешь еду.
Мы шли уже час или более по пустому раскаленному берегу, когда Пищулин остановился и удивленно сказал:
- Смотрите, собака плывет...
Я посмотрел в ту сторону, куда он указывал, и увидел: действительно прямо к нам по морю плыла собака. Но мне показалось, что это труп, гонимый ветром и волной- так неподвижно лежала она на воде. Поэтому я сказал:
-. По-моему, это дохлая собака.
Коваленко пригляделся и заявил убежденно: - Нет, это живая собака. Она здесь живет.
Я посмотрел внимательнее, увидел плотно сжатые ноздри собаки и пристально смотрящие на нас глаза. Потом ноздри вдруг округлились, глаза раскрылись еще шире, наполнившись темным сиянием агата, и я узнал нерпу. Мы никогда прежде ее не видели.
Она оказалась премилым и прелюбопытнейшим существом: ныряла возле нас более часа, медленно приближалась, словно ее влекло неодолимое любопытство узнать, кто мы такие и как здесь появились. Ныряла Катька (так мы ее тут же назвали), как дельфин, а плыла под водой, извиваясь всем телом, подобно змее. Мы хорошо видели в абсолютно прозрачной воде ее гладкое тело с пятнистой спиной.
Однажды нерпа подплыла так близко к берегу, что нас разделяло всего метра 3-4, не более. Мне казалось иногда, что вот-вот она вылезет и уляжется на песке рядом с нами. Но Катька оказалась существом более строгих нравов.
Вскоре со стороны моря раздался низкий приглушенный глас, похожий на звук трубы, нерпа откликнулась - видно, звал ее друг - и сразу исчезла так же неожиданно; как появилась. Мы снова остались одни.
Эта экспедиция нам ничего не дала: мы ничего не нашли из съестного. И я не мог не вспомнить все того же, более удачливого Робинзона. Он рассказывал: "Я всегда мог иметь любой из трех сортов мяса: козлятину, голубей или черепаху, а с прибавкой изюма получался совсем роскошный стол, какого, пожалуй, не доставляет и Лиденгольский рынок".
Мы нашли две дикие яблони, но яблочки на них были бог знает что - кисло-горькие, меленькие, величиной с ягоду черной смородины. К тому же на дереве их росло Bсero несколько штук. Лес был пуст: без грибов, без ягод, без всяких следов какой-либо живности. Да и что могло расти на этих голых камнях, меж которых поднималась высокая густая трава?
А потом, вернувшись, мы снова добывали огонь. Снова почти до полного изнеможения дергали мы с Володей ремень, обмотанный вокруг стержня, который направлял Коваленко. Мы вырабатывали в эти часы столько энергии, что ею, наверное, можно было осветить целый город. Но нам самим не удалось увидеть ни искры.
Из-под стержня валил густой дым, и мы уже предвкушали радость, когда блеснет краешек пламени. Ведь дыма нет без огня! А дыма у нас - сколько угодно.
Один раз, когда Толя убрал веретено, я быстро склонился над доской и стал дуть на почерневшую от трения труху. Из лунки, проделанной раковиной в доске, выкатился крохотный тлеющий уголек. Мы смотрели на него, не веря себе,- это был настоящий живой огонек! Мы поднесли к нему листок, вырванный из блокнота, и стали раздувать уголек. Мы дули осторожно, нежно, потом с отчаянием: край бумаги тлел, тлел... И погас.
Разочарованные, мы выпрямились, тупо глядя на почерневший обрывок бумаги. Казалось, все, огонь в наших руках. Но мы не сумели его удержать. Все равно что удержать ветер в ладонях...
Мы бродили по берегу, подбирая разные камни, пытаясь высечь искру. Но не было камней, хотя бы отдаленно похожих на кремень. Ни единой искры так и не удалось нам выбить, и мы оставили эти попытки.
Потом Пищулин изобрел что-то новое. Мы с Коваленко со снисходительной улыбкой наблюдали, как он сдирал со старого ящика ржавую проволоку, затем рубил ее камнем на равные части, примеривался, скреб в раздумье свою корсарскую бороду. Мы привыкли уже, что Пищулин изобретает всегда неожиданное.
На этот раз, однако, получалось нечто более странное и к тому же совершенно непонятного назначения. Снисходительность переродилась у нас с Ковалем в откровенное любопытство.
Пищулин же не обращал ни на кого внимания - продолжал поскребывать бороду, насвистывать и через некоторое время поставил на самодельный стол аккуратный четырехножник из проволоки.
Ножки его отходили от ровного кольца небольшого диаметра. На это кольцо он приладил вогнутое дно разбитой белой бутылки (бутылку долго искать не пришлось ), налил в него немного воды, и мы сразу увидели на столе четкий и яркий солнечный зайчик.
Он сделал лупу! Причем рассчитал так, что длина ножек подставки в точности равнялась фокусному расстоянию полученной линзы.
Мы с Коваленко переглянулись: быть может, Пищулину одному удастся сделать то, что мы не могли сделать втроем? Он подложил к зайчику обрывок пеньковой веревки, кусок обгорелой бумаги и, склонившись над устройством, напоминавшим прибор алхимика, приготовился ждать.
Через минуту бумага задымилась, черное пятно вокруг солнечных лучей, собранных в фокус, расширилось, по краям задымило, но огонь всякий раз ускользал, едва мы пытались раздуть его. Он вел себя, как пугливая птица, которая на собственном опыте познала, что человека лучше всего избегать.
...Как-то, еще в Москве, когда и думать не мог, что мне придется жить на необитаемом острове, я прочитал: специалисты из одного научно-исследовательского института, занимавшиеся изучением орудий труда и жизни древних людей, добыли огонь трением на четвертый день после множества бесплодных попыток. Потом, освоив технологию, специалисты добывали огонь с помощью трения за 50 секунд.
Не знаю, в каких точно условиях они это делали, но, вероятно, не в таких, как на нашем острове. Во-первых, у нас был главный враг - исключительно влажный воздух: он пропитывал влагой все - дерево, землю, нашу одежду. Только в недолгие два-три часа, да и то лишь в солнечный день, мы могли подсушить деревянные доски и веретено, разложить на солнце одежду.
И второй враг - наша слабость. У нас не было нужного опыта, и каждая новая попытка добыть огонь стоила очень многих усилий. А их буквально с каждым часом становилось все меньше и меньше. После каждой новой попытки приходилось отдыхать все дольше и дольше. Тому в немалой степени способствовали бессонные ночи. Огонь изматывал нас и все равно ускользал.
На ужин съели кожуру от двух-трех ягод шиповника, которые я собрал во время экспедиции по острову. Ягоды безвкусны, как сухая трава. Коваленко съел свою долю, посидел молча, потом произнес: "После этих ягод есть еще больше хочется..."

Из моря мы пока ничего не пытались добыть. Утром - холодно, даже от мысли о том, что надо лезть в воду, бросает в озноб. А днем много других дел. И, честно говоря, есть почему-то не хочется. О еде думаем, как о чем-то таком, что должно поддержать силы. И только. Нам кажется, что еще очень долго мы вполне могли бы обойтись без еды.
Но это только казалось. И скоро мы в том убедились.

Обрывок сети и кусок лианы

Утром мне долго не хотелось вставать: очень сильная слабость, как после долгой болезни. Кажется, нет сил подняться и немного пройти. Голод и несколько бессонных ночей сделали свое дело. Впрочем, ничего другого, наверное, и нельзя было ждать...
Странно, но только сейчас, спустя несколько дней после того, как оказались на острове, почувствовали мы необходимость создать хоть какие-нибудь орудия труда. До сих пор все мысли занимал лишь огонь.
Теперь же, когда мы поняли, что совершенно свободно можем остаться вообще без огня - и это можно еще как-то принять,- то не есть бесконечно долго мы вряд ли сможем. А еду на острове, где нет деревьев с растущими на них бутербродами, голыми руками вряд ли добудешь.
Мы вспомнили о бочке, которую видели во время экспедиции неподалеку от дома, притащили ее поближе к нашему логову, выбили камнем дно и получили четыре железных обруча и несколько отличных досок. Коваленко покрутил в руках обруч и опрометчиво пообещал: "Сейчас сделаю нож". Я с сомнением на него посмотрел - нож так нож. Хорошо. Но, может быть, заодно с
ним и вилку?
Толя, однако, принялся за дело. Сначала согнул; обруч, побил на сгибах железо камнем. Обруч лопнул, и' в руках Коваленко оказались две узкие и длинные железные полоски. Он повертел их, внимательно разглядывая со всех сторон, потом выбрал одну и, положив на широкий ровный камень, принялся стучать другим камнем по краю железки.
Через сорок минут он показал нам с Пищулиньм нож. Это был не просто нож, совершенно необходимое нам орудие. Это был очень красивый нож! Лезвие блестело, словно отшлифованное на мягком точильном камне, и на поверку оказалось отлично заточенным.
Одно плохо: из-за того, что железо мягкое, рубить ножом его автор нам не советовал, а только резать.
Нож мы насадили на длинное древко, примотав накрепко нейлоновой нитью, вытянутой из обрывка сети, найденной на берегу, и получили великолепный гарпун, или острогу - кто как захочет использовать.
Коваленко поднял свой гарпун над головой, испустил воинственный клич, сделал несколько резких движений, словно поражая невидимого врага, и, внезапно опустив оружие, сел на траву. Оружие получилось отличным, только добычи для него мы никак не могли подыскать.
Подцепить ежа и выволочь его на берег - дело несложное. Разрезали ежа пополам, достали икру. Осторожно попробовали. Странный вкус: напоминает какой-то экзотический плод. А есть без соли мы не решились. Даже голод нас не заставил...
Пошли дальше. Нашли единственную раковину морского гребешка. Говорят, тоже деликатес. Только больно уж он маленький! Ребята пробовать его отказались, и я, поддев большим пальцем мускул гребешка, выковырнул его, прополоскал в морской воде, съел.
Пищулин и Коваленко с нескрываемым интересом вслушивались в хруст у меня на зубах и испытующе следили за мимикой на лице, сопровождающей довольно отважную дегустацию: мы ведь толком не знали, можно ли эти гребешки есть сырыми!
Оказалось - ничего. Даже довольно вкусно: этакое остро-соленое блюдо. Поняв, что есть можно, и поверив мне, что это значительно лучше пресной ежовой икры, мы принялись нырять, пытаясь найти гребешки. Но ни одного не нашли. Пищулин вылез из воды синий от холода и злой от постигнувшей неудачи.
Опять пошли дальше. Сорвали несколько стеблей морской капусты - попробовали. Через силу, преодолевая отвращение, по одному глотку проглотили. Без соли есть невозможно.
Пошли обратно. Толя нашел в прибрежной траве несколько стеблей дикого лука. Я съел полстебля - жесткий, бессочный - больше не хотелось..
Из обрывка сети и из куска гибкой лианы мы сделали сачок, насадили его на длинную палку и вновь с надеждой вернулись к морю: может, удастся наловить хотя бы мальков? Но они в страхе бегут от сачка.
Удочки, разумеется, мы не забыли соорудить: просто ждали случая или какой-либо находки, которые бы дали возможность сделать крючки. Удилище - не проблема. Леску мы тоже могли иметь практически любой нужной длины. А вот крючки...
Все решил найденный у линии отлива ящик. Как и большинство деревянных ящиков, он был обмотан для крепости проволокой. Толя осторожно отмотал эту проволоку, обрубил камнем два небольших кусочка, повозился с ними и вскоре положил мне на ладонь два маленьких изящных крючка. Они были остры, с зазубринкой, и, глядя на них, с трудом верилось, что появились
не из магазина.
Из гвоздей, добытых из ящика, Коваленко соорудил еще два крючка - для рыбы побольше. Распланировали мы все хорошо. Осталось только поймать эту рыбу...
В тот день мы успели еще многое сделать. Собрали валявшиеся по берегу бревна и связали большой, довольно объемистый, плот. Его мы предполагали использовать в бухте для поисков колоний устриц и гребешка. Стоя на плоту, хорошо видишь дно - толща воды, метров в пять или шесть, просматривается словно через стекло. Если, конечно, море спокойно.
Малейшая рябь, и дно, будто волшебное видение, исчезает, и мы уже не можем отличить камни от устриц. Пробовали нырять - безуспешно: камни, устрицы и морской гребешок превращаются в неясные, размытые пятна.
Меж камней, у самого берега, мы видели несколько маленьких крабиков - еды в каждом не бог весть как много: если граммов пять будет, и то хорошо. Короче, решили поймать их.
Неожиданно для нас крабики оказались ребятами не промах: на удивление бдительны. По вполне понятным причинам, они не хотели даваться, проворно спасаясь в щелях меж камней. Не помог и "крабобой"- длинная палка с насиженным на нее острым гвоздем. Пришлось отказаться от затеи.
Только в эти дни мы поняли, как мало умеем и как мало можем. Не умеем добыть огонь, не умеем охотиться. Современная жизнь давно уже отучила человека, живущего в городе, добывать пищу вне стен магазина. Это наши далекие, безвестные предки могли быстро извлечь огонь из двух сухих кусков дерева, могли часами преследовать добычу.
Мы же потеряли все это. И, в общем, совершенно неожиданный вариант для человека: цивилизация сделала его почти беспомощным на лоне природы.
Мы это чувствовали особенно остро. Верно: многое знали. Но не умели использовать знания. Мы растеряли весь жизненный, практический опыт, который человечество копило многие тысячелетия. И вот сейчас здесь, на безлюдном заброшенном острове, судьба заставила нас вновь обратиться к этому опыту.
Постепенно, шаг за шагом, неудача за неудачей, мы постигали его. Нам неоткуда было ждать помощи, и никто не мог дать нам совета. Все предстояло сделать самим.
Пищулин соорудил давно обещанный лук. Стаи бакланов и чаек - как не попробовать! Увы, лук слаб и беспомощен: стрела летит еле-еле метров на 25. Птицы же ближе, чем метров на сто, не подпускают.
Дикие утки еще осторожнее. Долго мы следили за ними, спрятавшись в прибрежных кустах, не спуская голодных глаз с птиц. Но нет, тут нужно ружье.
Поднявшись, Пищулин швыряет лук в высокие травы. Чайки, бакланы и утки с торжествующим криком поднимаются в воздух...
По-прежнему мы выкладывались до конца, в солнечные часы добывая огонь. Нам казалось, что все-таки потихоньку продвигаемся вперед. Последний раз от трута, когда я его раздувал, летели во все стороны искры: одна из них обожгла мне щеку, другая едва не попала в глаз, у Володи весь нос оказался таинственным образом измазанным в копоти.
Но бумага, когда ее подносили к труту, всего-навсего тлела. Быть может, виной всему исключительно влажный воздух?
Нам очень хотелось верить, что мы все делали правильно и что виновата лишь вездесущая влага. И еще верили: в первый солнечный день, когда солнце пробьет тучи с утра (такого дня у нас еще не было), добудем огонь.
А еду?
Вообще же, если не думать о хлебе насущном и если иметь время и силы, чтобы спокойно и ясно оглядеться вокруг, наверное, можно увидеть, что живем мы в изумительном месте, на берегу безбрежного моря, на изумрудной поляне, где трава то по пояс, а то почти в человеческий рост. И россыпь цветов! Кажется, все краски они вобрали в себя.
А на горизонте - цепь островов, открытых, мы знали, всего сто лет назад. Пустынны, безлюдны они... Как тогда. Громады причудливых очертаний... Оттуда, от этих островов, до нас доносятся крики зовущей нерпы. Трубный глас, одинокий голос в пустынном море.
Кто ищет кого? Друг свою потерянную подругу или это она тоскует о нем?

Сыроежка. На всех

Вчера на ужин съели одну маленькую сыроежку на троих. Очень вкусно! Съели бы больше - не нашли. Странно, но есть, в общем, не так уж и хочется... С удивлением заметил, что каждый шаг дается с трудом. Хорошо бы лечь и не вставать.
Вкрадывается иногда предательская мыслишка: "А зачем? Зачем эта бессмысленная беготня в поисках пищи? Зачем эти изнурительные, до четвертого пота, попытки добыть огонь? Вполне можно не есть - вот так неподвижно лежать, и все..."
Когда встаю, сильно кружится голова, в глазах все плывет. Приходится некоторое время стоять на месте, держась за что-нибудь, пока не придешь в себя.
Сегодняшний день - день важных событий. Утром, еще не было семи, пошли проверить мордуху, поставленную с вечера неподалеку от берега. Вдруг там что-нибудь есть?
К великому нашему изумлению, мы нашли в ней шестнадцать рыб величиной в пол-ладони и даже больше. Какая добыча! Мы и не мечтали о ней. И следующая мысль: нужен сейчас, сию минуту огонь.
Остервенело кинулись его добывать. Крутили веретено так яростно, как никогда еще. Угли получались хорошие: я даже .обжег себе пальцы, удерживая и раздувая их. Но пламя не занялось...
. Именно эта попытка разочаровала нас больше всего. Сейчас, когда есть еда, огонь казался лишь небольшим дополнением, которое должно было бы облегчить нашу жизнь. И потом мы считали, что в принципе своим трудом и упорством заслужили огонь. Если только такое
право дается.
У героев Жюля Верна на Таинственном острове, помните, нашлась спичка - завалялась у кого-то в кармане. Харберт сумел зажечь ее. Кроме того, у колонистов оставался в запасе еще способ Сайреса Смита: они вынули выпуклые стекла из своих часов, сложили их, заполнив промежуток водой и обмазав края глиной. Так получили универсальную лупу.
Мы же способу Сайреса Смита могли противопоставить лишь способ Пищулина (четырехножник с дном от бутылки), поскольку стекла в наших часах оказались плоскими.
Пищулин, однако, не унимается. В патентное бюро нашего острова он принес новую заявку. Собственно, провозившись часа два или три, он выложил перед нами с Толей готовое изобретение. У него уже было и вполне подходящее научное название: "Устройство для захвата морских гребешков со дна, не прыгая в воду".
Сделано очередное достижение науки и техники было из длинной палки, на конце которой красовалось затейливое сооружение из смятого обруча бочки. Больше всего это походило на хорошо известное приспособление для выхватывания горячих горшков из печи.
Одержимый жгучим желанием немедленно опробовать свое "детище", Володя забрался на плот и с час разъезжал на нем по бухте. Временами он останавливался, опускался на колени, даже ложился на плот и, шуруя своим "устройством для захвата..." где-то у дна, пытался ухватить плоские раковины. Но ни одного гребешка не поднял!
Уныние изобретателя, потерпевшего крах, ему незнакомо, он по-прежнему полон оптимизма. "Я сделаю "палтусоловку", заявил Пищулин на пресс-конференции, состоявшейся сразу после испытаний.
- Что, что?! - спросили мы хором.
- Ну тогда "камбалоловку",- неохотно пояснил нам Володя.
Мы с Коваленко с отчаянием переглянулись.
Когда я читал книгу Бомбара, то обратил внимание, как долго он готовился к своей экспедиции, как приучал себя есть сырую рыбу,- процесс длительный и небезболезненный.
Нельзя было не вспомнить об этом, глядя на рыбу, которую удалось поймать. Никто из нас никогда в жизни не собирался полакомиться подобным деликатесом, как, кстати, и теми, которыми полно море. И все-таки час дегустации пробил: ведь уже много дней мы живем без еды.
Деваться некуда - решил показать, как едят сырую рыбу. Решительно очистил чешую (Пищулин и Коваленко внимательно смотрят), отсек голову (у Пнщулина и Коваленко - каменные лица), содрал с трепещущей рыбы кожу -она снялась как чулок (Пищулин и Коваленко не дрогнули) и мужественно откусил от хребта (Пищулин и Коваленко шевельнули разом бровями).
- Ну, как? - спросили они.
- Вкусно,- говорю.- Есть можно.
Коваленко сразу же откусил, покачал в удивлении головой и даже воскликнул: "Надо же! Никогда не думал, что это так вкусно!"
Потом мы оба признались, что сделали лишь вид, что рыба понравилась, дабы подбодрить друг друга и Пищулина, который все еще медлил, колебался. Ему не хотелось даже пробовать...
Однако, когда и Толя съел свою рыбу, Пищулину было некуда деваться. С пресным (это можно понять) выражением лица и явно мучаясь, тоже съел. Он оказался самым честным из нас и не стал уверять, что блюдо ему понравилось.
Мы еще очень плохо знали свой остров и, посовещавшись, решили обследовать его.
Почти сразу за мысом открыли удивительно красивые места, напоминающие кусочки необжитого Крыма. Грубые живописные скалы с пещерами, гротами, арками, промытыми неустанной водой, скалы всюду - на берегу, в море... И вокруг - прозрачные до самого дна лазурные воды, лагуны и заводи... Живое, пенящееся у берега море...
Долго ныряли и плавали, забыв о том, где мы, забыв о том, что вот уже столько дней мучило нас: о голоде. Какая мелочь - еда, когда вокруг - прекрасный, прозрачный, солнечный мир, в котором, кроме нас,- никого, и мы ни с кем не делим его! Как хорошо, что есть еще на земле места, не тронутые дыханием времени, оставшиеся точно такими, если не говорить о деталях, какими были тысячу лет назад. Мы испытывали острое чувство радости и благодарности к нашему острову именно за это.
- Вижу большую рыбу,- сказал Коваленко. Я думал, что речь идет о камбале или об окуне, но Коваленко внес уточнение: "Это кит". Действительно, чье-то огромное черное тело с острым плавником выкатывалось плавно из воды в полукилометре от нас и так же плавно, словно в замедленном фильме, скрывалось. Так ныряет дельфин, но это было животное во много раз больше дельфина. Возможно, касатка...
И все-таки цивилизация дает о себе знать. Море потихоньку становится всемирной мусорной свалкой. Часть отходов со своих производств человек сразу отправляет па дно, часть их в море выносят реки. Многие мелочи человек, не задумываясь - море такое большое! - бросает за борт.
Обломки старых деревьев, могучие стволы лесных исполинов, горы водорослей, скопившиеся на берегу, россыпи раковин, оставленных волнами, это не мусор. Это как бы часть жизни моря, часть его самого. По вот эти обрывки сетей, ящики, бутылки, банки, сделанные в разных странах мира и вынесенные волнами на пустынный брег нашего острова,- это уже мусор.
Брошенная, возможно, унесенная волнами, обувь всевозможных фасонов - се столько здесь, что невольно думаешь: сколько же растерях живет на земле! Куски полиэтилена, пакеты, пластмассовые сосуды всяких форм и размеров - все это мог создать лишь человек. И лишь человек мог это выбросить в море. "В нем не видно, оно стерпит все"...
Во время этой экспедиции Пищулин нашел в камнях у воды фломастер. Попробовали - пишет отлично. Бог знает, сколько времени носился он в волнах, а пишет! После этой находки Пищулин бегает по берегу, надеясь отыскать пишущую машинку. Если есть фломастер, почему не быть и машинке?
Открытие, которое не могло нас обрадовать: родник иссох. За один полный солнечный день! На дне - грязь, слизь...
Теперь мы ходим в густой траве осторожнее: на острове много змей. Возвращаясь из очередной экспедиции, шли великолепным, усеянным цветами лугом. Вдруг Толя вскрикнул: из-под наших ног влачила свое жирное тело большая гадюка. Не прошли и пяти метров, как Володя и я увидели еще змей. Тут же прелестный луг получил название Змеиного.
А на море, лежащем вокруг нашего острова, полный штиль. Недвижны листья деревьев. Туман неслышно стекает в ложбину меж сопок. До моря он еще не дошел, и мы могли видеть зеркально гладкую воду.
Вдруг из-за туч, текущих за горизонт, в сгустившейся тьме прорвался неведомо как сохранившийся луч зашедшего солнца. Багряный блеск выкрасил море и контуры островов.
Какое все-таки чудо, эти острова! Прекрасные, не подвластные времени...
"письмо"
Сначала мы жили на острове в каменном веке. Нашими орудиями были каменные топоры и рубила. Мы научились ими довольно ловко пользоваться. Потом, после найденных бочек, перебрались в железный век. У нас появились ножи и всевозможные снасти, которые мы смогли сделать с их помощью.
Одно плохо: по-прежнему почти не едим. Вот наше меню в самый обильный, в смысле еды, день. Завтрак: две небольшие сырые рыбки, кусочек сыроежки, одна зеленая ягода шиповника и вода из родника. Обед: одна сырая рыбешка и одна ягода. (В ягоде, кстати, едим только кожуру.)
День выдался туманный, промозглый. Видимость - метров сто, вряд ли более. Сразу стало тоскливо н сумрачно... Наша прежняя жизнь кажется теперь нереальной, далекой...
В этот же день я впервые грохнулся в обморок. Типичный голодный обморок. Случай вполне тривиальный. Лежал, спокойно поднялся, в голове, как обычно, все поплыло. Сделал два-три шага и на какую-то долю секунды потерял сознание: почувствовал, что падаю и ничего не могу с этим поделать.
Коваленко тоже отличился. Сел писать свой дневник, посмотрел на последнюю страницу, увидел число - 31 июля. На новой странице уверенно написал: "32 июля".
Второй день подряд сыплет дождь: мелкий, частый, занудливый. Идешь к роднику - вымокаешь выше колен; трава мокрая, блестит. Ложимся спать тоже во всем влажном. В общем, чувствуем себя неуютно.
До чего же коварна и неустойчива погода на нашем маленьком острове! Только что падали крупные капли дождя, н вдруг - яркое, даже жаркое, солнце. Через пять минут - пасмурно, сильный ветер, туман. И - снова солнце. Жаль, что снова - только на пять минут.
Промокли и простыли мы, кажется, насквозь. Сыплет по-прежнему дождь. Сыплет, будто сквозь сито.
Каждый день ходим в лес, пытаясь там что-то найти. Он необычен, этот лес: совсем не похож на наш, подмосковный. В нем много камней - грубых, с острыми' краями. Легче идти, шагая прямо по камням, чем выбирать место меж них.
Диковинные цветы, деревья с короткими, мощными стволами. Блики солнца теряются в высокой траве. Тихо. Лишь изредка прокричит где-то птица.
Лес очень красив. Но для нас он почти мертв: в нем совершенно нет ягод, грибов. За первую неделю жизни на острове мы нашли всего три сыроежки. Да и плодовых деревьев нет тоже. Остров наш - не такое уж райское место, как показалось вначале. Особенно, если жить здесь без огня и без пищи... Впрочем, пища есть. Но без огня ее как будто бы и нет.
Иногда, размышляя о своей нынешней жизни, думаю: самое скверное здесь - не голод, нет. Холодные ночи без сна - вот что хуже всего. И влажная одежда, под которой снуют муравьи. Да еще поедом едят комары. Так что с домом у нас связаны довольно-таки неприятные впечатления.
Но, с другой стороны, дом - единственное наше убежите. В жару в нем прохладно, а в дождь... От небольшого дождя он укрывает вполне надежно, по от ливня нам в нем не спастись.
Так мы пришли к мысли, что наш зеленый дом необходимо срочно реконструировать. Собрали по берегу вес куски полиэтилена, которые только смогли найти, и, насколько это было возможно, обложили дом сверху и по бокам.
Я боялся, что сильный ветер может сорвать всю защиту, поэтому придавили пленку ветвями - так будет надежнее. Теперь мы сделали все, что только было возможно в наших условиях, чтобы защитить себя от ДОЖДЯ.
В этот день случилось ЧП: исчез Пищулин. Мы легли в доме, чтобы хоть немного соснуть. Проснулись - его нет. Огляделись, покричали - лишь крики чаек в ответ. Прошло полчаса, час... Мы с Толей начали волноваться. У нас была договоренность: ни в коем случае не уходить в одиночку. И вот его нет...
Проходит еще полчаса, и снова час. Появляется. Вижу, идет вдали по камням. Усталый, измученный, еле ноги волочит. Мы с Толей на него напустились, а он, Упрямец, отбрыкивается: "Мужики, вы не правы - я же не для себя за этими устрицами ходил! Потом - я же записку оставил вам!"
- Какую записку, где? - набросились мы.
- А вот,- и подает нам женскую босоножку с левой ноги, на которой ярким фломастером начертано: "Я пошел искать устриц за второй мыс".
Записка... Этот опорок давно валяется здесь. Мы равнодушно отфутболивали его ударом ноги подальше, чтобы не путался, а Пищулин - вместо бумаги использовал. И еще возмущается, что мы не поняли!
Страсти горели, наверное, с час, но каждый остался при своем мнении. Никто никого не смог убедить.
Ночью сквозь Дрему слышу все нарастающей силы дробь дождя по кровле дома. Сразу отлетела дремота: первый ливень! До этого нас поливали просто дожди , теперь же дому предстояло выдержать серьезное испытание. Ливень шел часа три, и все это время я лежал, напряженно прислушиваясь, ожидая, что вот-вот откуда-то прорвется вода и от нее уже ничто не спасет.
Высунул голову из-под пиджака, и сразу же точно рот попала большая пресная капля. Слышу, как и в других местах в доме падают одиночные капли. Но это все! Дом выдержал ливень. Подмок только мой блокнот, лежащий с самого края, а мы сами остались сухими.
А утром - еще большая слабость. В первой половине дня я был четыре раза в состоянии, близком к обморочному. Весь день - яркое, слепящее солнце, жара, которой здесь еще не было, на небе - ни облачка. Единственное спасение - морс. Плавать не хочется, только: неподвижно лежать в воде.
Но и этого удовольствия, к сожалению, мы не можем позволить себе столько, сколько нужно, сколько хочется: у нас много дел. И главное из них - добыча огня. Эта работа - самая неприятная и изнурительная - уж очень выматывает.
Иногда, после новой попытки, приходится неподвижно лежать на земле, раскинув в стороны руки, медленно, собирая силы. От одной мысик, что надо добывать огонь, паршиво становится. А тут такая жара - мы еще больше размякли, завяли...
Сделали три дырки в доске - Толя держал ее отдельно, берег, словно фамильную драгоценность. Прокрутили эти дырки. Как всегда - ничего. Даже угля не видели! Наверно, по структуре плохая доска.
Хотели отложить, но Толя сказал: "Давайте еще пару попробуем". Согласились. Когда есть такая определенность, когда знаешь, что вот эти - две последние дырки, а потом доску можно забросить ко всем чертям, тогда все-таки легче.
И вот мы снова сели крутить. На этот раз дым был хороший - густой, плотный. Уголь тоже получился отличным. Мы его положили на трут из расщепленной пеньковой веревки, обмотанной сухим кусочком бумаги: получилось внешне некоторое подобие сигареты или скорее самокрутки, "козлиной ноги".
Уголек вопреки обыкновению не гас, а тлел на труте. Мы перенесли его в давным-давно приготовленный очаг, где лежали очень тонко нарезанные стружки, бумага. Одна из стружек затлела, мы поднесли к ней бумагу, и вдруг - я не верил себе! - она, словно нехотя, загорелась.
- Огонь...- сказал кто-то из ребят, а может, я сам, сдавленным голосом.
- Тише,- цыкнул Коваленко.
Но ведь это огонь! Он разгорелся и обдавал нас теплом. Теплом, которое мы сделали, выжали из дерева сами!
Огонь...
Мы сидели и молча, заворожено глядели па это прекрасное пламя. Неужели оно теперь всегда будет с нами?
Володя сбегал за мордухой, в которой нетерпеливо ждали решения своей участи штук пятнадцать рыбешек, и через десяток минут мы их с неописуемым удовольствием ели. Как же вкусны они были - с аппетитно зажаренными бочками... И так изумительно пахли!
Огонь неожиданно очень остро поставил перед нами проблему: где взять достаточное количество дров? Когда смотришь па берег, их кажется много, а когда надо дрова собирать - все почти не годится по разным причинам. Запаса мы никакого не сделали: не хотелось тратить силы, не зная, сумеем или не сумеем добыть огонь.
Мы еще не привыкли к мысли, что теперь у нас есть огонь, уж очень долго мы ждали его, потратили столько сил и испытали столько разочарований из-за него!
Теперь все хорошо. Казалось бы... Но теперь нас заботит будущее огня. Как подумаешь, что придется начинать все сначала, страшно становится...
Будущее огня. Как покормить его, как укрыть от дождя?

Наконец, огонь...

Толя всю ночь сидел на вахте, оберегая огонь. Иногда, переворачиваясь с боку на бок, я видел его силуэта фоне алых тлеющих углей. А в небе сияла луна. Впервые мы видели здесь ее такой яркой. Быть может, свет ее сулит назавтра хороший день?
Так и случилось. Но день был слишком хорош. С раннего утра солнце жарило так, словно спешило прогреть море до самого дна. Над землей сразу появился легкий парок, а туман, лежащий в бухте, быстро стал таять. Он растворялся в воздухе, как тень, исчезая в солнечном свете.
Это очень красиво! Но чувствуешь себя в такой день крайне неважно. С утра, едва встал - полуобморочное состояние: я заметил, что в жаркий, солнечный день самочувствие значительно ухудшается. Все приходится делать с большой затратой сил, через нежелание. Мы уже давно привыкли к тому, что все, или почти все здесь приходится делать против желания.
Подле первого мыса - около километра от нашей резиденции - Володя нашел большой деревянный я видимо, смытый с какого-то судна, набил его досками и обломками деревьев, валявшимися на берегу, положил сверху с десяток устриц, спустил ящик в море и подтолкнул в направлении к нашей бухте. Дальше его понесли течение и легкий попутный ветер.
Через два часа мы полезли в воду - встречать точно пришедшую посылку. Несколько досок из ящика выплыли и заканчивали свой путь самостоятельно, но ни одна не пропала: мы все выловили. Теперь до конца дня на ночь дров, пожалуй, хватит...
Вот что оказалось для меня неожиданным: мы столько дней боролись за огонь, мечтая о нем, как, наверное мечтают о счастье, а он, едва появившись, сразу же нас разъединил: мы реже стали собираться все вместе.
Теперь кто-то один вынужден сидеть возле него, двое других должны заниматься делами. Естественно! что дел теперь на одну треть прибавилось.
Толя отдежурил ночь, поел с нами печеной рыбы лег СПЕТЬ. Я несколько часов поддерживал огонь, а Володя вновь отправился на поиски дров.
Теперь мы знаем, что такое настоящий голод. Это такое состояние, когда не хочется есть. Полная апатия! слабость, одышка. Едва встаешь, кружится голова, и иногда кажется: вот-вот упадешь. Ноги ходят с трудом, неохотно.
А пока... Пока мы стараемся сделать все, чтобы хоть как-то разнообразить, облегчить нашу жизнь.
На берегу долгое время валялся большой кусок японской сети. Мы все никак не могли найти ей применение. Пищулин взял ее и соорудил в кустах великолепный гамак. Лежать в нем неописуемо приятно-мягко. Мыто привыкли, что под боком у пас обязательно должен торчать какой-нибудь камень!
На берегу бухты Толя вбил столб и стал на нем делать зарубки, отмечая счет прожитым дням. Невольно у нас получается жизнь по Крузо: Володин гамак, Толин столб. Правда, в нашей с ним жизни больше различии, чем сходства. У него под рукой было практически все, что он мог пожелать. Зато он был один... Хотя судьба постоянно и щедро вознаграждала его за одиночество.
Все заботы сейчас - возле огня. Я заметил, что каждый из нас обращается с костром по-своему. И характер в этом проявляется тоже.
Володя выбирает полено побольше, потяжелее, и, почти не глядя, бросает его в огонь, разрушая сложившийся в углях порядок. Кажется, он делает это небрежно, но огонь ни разу еще не задохнулся от столь вольного с ним обращения.
Толя крупные полешки никогда не кладет - экономит хорошие дрова до того времени, когда без них обойтись будет нельзя. Он подбрасывает сухонькие веточки, ломкие ветви из леса. Кладет их в огонь всегда осторожно, иногда втыкая ветки в виднеющийся красный просвет - поближе к огню. Делает это очень аккуратно и тщательно.
А я обращаюсь с огнем почти как с живым существом: боюсь его запугать, боюсь закормить. Но и приручить его совсем мне не удается. Я кладу то поленья побольше, то Толины ветки, стараясь, чтобы пламя не пряталось в углях, но и слишком мощным тоже не делалось. Крупное животное трудно прокормить: ему нужно больше еды.
С берега до меня доносятся глухие удары: это Коваленко с Пищулипым "демонтируют" плот, разбивая доски бревна камнями. Запас дров уже кончился, в ближайшее время взять их неоткуда, поэтому и пришлось пожертвовать плотом.
Что бы такое поесть, когда мы вернемся домой? Наверное, сначала придется вкушать что-нибудь жиденькое. Самая обыкновенная еда теперь кажется недосягаемым лакомством. Подумал: не ценим мы в нашей обычной жизни нашу обычную жизнь!
А дождь не кончается. Какой-то неопределенный, уклончивый по характеру дождь: то вроде бы затихающий и дающий надежду на скорый конец - когда-то должна же иссякнуть эта промозглая влага? А то вдруг - вскипающий на кровле нашего дома, льющий с возрастающей силой и смывающий без следа только что дарованную надежду. Ненавижу такие дожди...
Воздух в зеленом доме влажный, и от него одежда вся влажная. Надеваю рубашку. Руки в рукава неохотно влезают - как если бы я надевал ее на мокрое тело.
Мы ничего почти не знали о том, как добывают огонь, и ко всему пришли сами. Человечество шло к огню тысячелетиями, а мы наивно верили, что сумеем добыть его за первые несколько дней. Теперь, вспоминая, с каким трудом мы добыли огонь, думаю: неужели это действительно сделали?
А ночью я дежурил подле огня. Моросил липкий, нескончаемый дождь, но пламя костра грело меня. Дождь начался еще под вечер, когда стало темнеть и небо сплошь затянулось серыми тучами.
Потом, уже к середине ночи, сквозь их плотное сукно пробился первый отблеск - первый неровный свет. Это показалась луна. Очень похоже стало на далекий выход из длинного подземного туннеля.
Тучи вскоре раздвинулись, подобно шторам в бесконечно широком окне, обнажив яркие звезды, и сразу стало далеко и отчетливо видно вокруг.
Иногда, незаметно для себя самого, я погружался в сон, а потом резко вскакивал, опасаясь, не погас ли огонь. Мы не умели сначала сделать даже такой простой вещи - сохранить угли на всю ночь, до утра. Но, честно говоря, и не хотели учиться этому: даже ничтожная доля риска потерять огонь оставалась, а мы теперь рисковать не могли. Не хотели даже думать об этом!
Утром меня ждал царский завтрак: ребята встали рано и запекли на углях по девять рыбешек на нос. Такого здесь еще не бывало. Это стало похоже на пиршество. Вот только бы соли, хотя бы щепотку...
Я лег спать в зеленом доме и, хотя насекомые почему-то на сей раз не допекали, долго не мог уснуть. Лежал и слушал треск углей в костре и тихий говор Толп с Володей.
Потом Толя сказал: "Тише, дай Лене поспать..." - и они замолчали. Мне стало так хорошо от этих негромко сказанных слов... Что-то внутри вдруг расслабилось, и я незаметно уснул.
Не знаю, как сам в эти дни выгляжу со стороны, но мужики мои здорово осунулись. Володя очень похудел - ввалились глаза, щеки, скулы резко выступили, туго обтянутые загорелой, до бронзы, кожей. Толя сегодня, по-моему, не в себе: сильно побледнел, лицо - видно даже Через загар - стало землистого цвета. Под глазами - сине-желтые круги. Как я его ни расспрашивал, твердит, что все в полном порядке.
Очень много говорим о еде. Голод это не обостряет, а жить, как нам кажется, помогает.
Сегодня у пас был лишь завтрак: рассчитывали на новый улов, а его нет. Довольно нелогично рыба ведет себя! По-моему, она вовсе не спешит, чтобы мы ее съели... В животе весь день - резкие боли. Видно, привык уже желудок принимать печеную рыбу.
Наутро другого дня - та же картина: всего две рыбешки меньше ладони. Володя расщепил каждую на равные части, а Толя, лежа в доме, говорил, после того как Володя указывал на порцию: "Тебе... Лене... мне..." Так мы делили наш скудный улов.
Только и мечтаем последние два дня о настоящей, большой морской рыбе. Но она водится па глубине, вдали от берега, а лодки у нас нет. Все, можно сказать, есть, а лодки нет...
Впрочем, Володя обещает нам эту рыбу: вот уж который день он возится со своей "камбалоловкой" - принципиально новым устройством для ловли исключительно камбалы. Обещает, что будет действовать эффективно. Мы с Толей скептически наблюдаем за ним.
Хотим большую рыбу!

Что такое "камбалоловка"

Мочью разразился настоящий тропический ливень. Волны воды хлестали по дому. Кое-где текло понемногу, но ничего, обошлось: дом и па этот раз выдержал. И огонь тоже уберегли: развели пощедрее пламя и накрыли большим ящиком. Утром его сняли и увидели живые, будто дышащие, угли. Только вот жарить на них опять нечего...
Дом наш стал обиталищем несметной рати насекомых. Вверху и по склонам, среди ветвей, пауки разных размеров - белые, серые, черные - плетут свою серебристую легкую ткань. Снуют вверх и вниз по ветвям жуки, которых я прежде не видел,-устрашающие усачей с антеннами, в два раза превосходящими по длине их самих.
Незнакомые бронзовики, закамуфлированные черными и серыми пятнами: как бронемашины в летний период войны. Жуки, будто отлитые из вороненой, иссииня-черной стали. Каждый из них усердно трудился, куда-то спешил, что-то тащил, с кем-то сражался. Ну и, конечно, неисчислимое муравьиное царство, мельтешащее в своей беспорядочной суете. Конечно, назойливые, зудящие возле ушей комары. Конечно, мухи в огромном количестве и всевозможная мелкая мошкара, умеющая незаметно появляться и больно кусать.
Все это вместе с нами обитает в нашем зеленом доме.
Толя ходит хромая - распорол себе пятку. Третий день ступает изящно, опираясь лишь на носок. Рана довольно глубокая. У Володи порез на ноге. У. меня на голени тоже глубокая ссадина: наверное, шрам надолго останется. В общем, все мы тут немного изранены. Морская вода разъедает болячки, не дает зажить, хотя солнце и сушит их очень быстро.
Коваленко сделал три великолепнейших крючка -^ сплющенных на конце, изящных, с острыми зазубринками. Вполне товарный вид! Только шляпки выдают, что они - из гвоздей. Гвозди соответственно достали из ящика.
Зато за эти шляпки очень удобно привязывать леску. С ней проблемы нет - находим обрывки сетей, распускаем их. "Было бы время,- говорит Коваленко,- мы бы еще не то сделали..."
Да, дня нам не хватает, но я думаю о другом: было бы время, Коваленко из бочкового обруча сумел бы сделать пищаль. Тогда мы смогли бы пойти на уток. Если бы пищаль подвела, Коваленко соорудил бы ружьишко получше.
Конечно, повезло, что у меня такие друзья. Умельцы оба. Володя фонтанирует инженерными идеями и беспрестанно, не ведая устали, внедряет их в нашу островную жизнь. Правда, некоторые из них не успевают вызрёть, как он, с щедростью спешащего гения, оставляет их, чтобы с прежним жаром взяться за новые.
Вот еще одна грандиозная идея: "Из нашего болота, по-моему, метан выделяется. Как бы его собрать? Взять, шарахнуть тогда - и об огне беспокоиться больше не надо..."
Толя возится потихоньку будто бы сам по себе, а потом приносит очень важные, нужные вещи.
И вот событие дня: готова Володина "камбалоловка". Это маленький плотик со стойкой, на которую вдоль длины намотана леска. От нее отходят боковые нити с крючками, которые сделал Толя.
Идея такова: как только рыба проглотит крючок с наживкой (это мантия мидии), плотик, по замыслу изобретателя, или сильно накренится, или перевернется. Возможно, частично уйдет в воду. Тут только подплывай и бери рыбу руками. Вот такая замечательная идея! Особенно мне нравится: "Подплывай и бери руками"...
Спрашиваю: "А как ты будешь снимать ее в воде и тащить вплавь?" До берега не менее 150 метров! Пищулин: "Я поплыву к ней с ножом".
Очень любопытно поглядеть на такую рыбную ловлю. Вероятно, будет сходство с охотой на аллигаторов в Южной Америке.
Мы довольно далеко поставили "камбалояовку" от берега. Потом сели и стали ждать, не сводя с нее глаз. Течение потихоньку волокло ее вдоль линии берега. Прошло полчаса. Ребята поплыли посмотреть - может, уже есть что-нибудь.
Я вижу с берега, как они долго возятся, выбирая лесу - в ней ровно пятнадцать метров: как раз до самого дна. И вдруг радостный вопль: "Есть!!" Я не поверил еще - так легко ошибиться в воде...
Когда плыли к берегу, ребят сильно сносило, одной рукой они тащили плотик, другой выгребали. Вышли метрах в 200 от меня - так их отнесло. Потом я вижу, как Пищулин радостно поднимает над головой большую трепещущую в его руках рыбу. Она вдруг выскальзывает - и прямехонько стремится к воде. Володя ловит ее.
Невероятно, но факт: камбала. "Камбалоловка" системы инженера Пищулина сработала безукоризненно! В рыбине этой - килограмма полтора, а может, и два.
Мы запекли ее на костре и ели блюдо, которое нам казалось, подают только султанам и миллионерам: столь рыба необычна, нежна. Все в ней казалось изысканно вкусным -икра, печень, голова, которой я прежде ни разу о жизни не едал. Теперь же мы с трудом смогли остановиться.
Пшцулин сидел гордый и был похож на набоба в его день рождения...
Потом мы поймали вторую такую же рыбу, но съесть се уже не смогли: давно не питались как следует, желудки наши сократились в объеме, и мы вдруг почувствовали, что полностью сыты. Странное, непривычное состояние, и не пойму - приятное или нет.
Редкой красоты небо открылось в тот вечер. Облака-всех оттенков: от белых и пепельных до фиолетовых, багровых и черных в самой дали. У некоторых темных облаков очерчены яркие, словно раскованные на наковальне края.
И море выказало полную палитру красок. Жемчужная лунная дорожка. Рядом- холодный серебряный цвет. Дальше - тяжелое мерцание вод, как на свежем срезе свинцовой пластинки. Ближе к материку воды темнеют, становятся подобием багряных, тяжелых туч. Полный штиль.
Есть ли еще на свете краски, кроме тех, которые мы видим сейчас?
"Вернулись с берега к зеленому дому и в полной тьме увидели большие, раскаленные угли костра. Они, казалось, дышали, плавно сменяя оттенки, которые может породить только устойчивый жаркий огонь. Мы долго сидели возле костра, не в силах отвести от него глаз...
А ночь выдалась особенно холодной. Мы лежали далеко от огня - ближе лечь не давали острые камни - и жутко мерзли, прижимаясь друг к другу и тщетно пытаясь согреться. В эту ночь даже подремать не смогли.
Сразу с утра предприняли третью экспедицию - на самую высокую точку острова. Толя вычислил, что до вершины той сопки как раз двести метров от уровня моря.
Это очень напоминало настоящее альпинистское восхождение. Поднимались медленно, еле передвигая ноги, и каждый шаг стоил усилий. Никто из нас и не думал, что так ослабел!
Мы шли по редкому лесу - хилые дубки, еще какие-то незнакомые деревья. Под ногами - камни, скользкие, покрытые мхом. Высокая трава, много оранжевых головок саранок с аккуратно завитыми буклями. Прекрасные цветы, похожие на лесные орхидеи. И бабочки вокруг нас всех цветов и размеров: огромные лазоревые, бирюзовые, желтые, красные - порхающие живые цветы...
А потом мы долго сидели на самой высокой точке острова. С одной стороны - бескрайняя, как само небо, гладь океана, с другой, с высоты птичьего полета мы видели архипелаг островов.
Наш - словно форпост - дальше всех выдвинут в море. Последний, самый дальний берег родной земли... За спиной - вся огромная наша страна, которую но охватить взглядом даже из космоса... А впереди - океан...
И вдруг мы видим корабль. Оставляя за собой белый пенистый след, он идет прямо к нам, к нашему острову.
Скользя на камнях, цепляясь за ветви, кинулись вниз, по склону сопки. Мощный гул двигателей слышали даже в лесу. Он нарастал, делался ближе и ближе...
Выбежали на берег, встали рядом, махая руками.
Корабль бросил якорь в полумиле от острова. Мы увидели, как быстро и четко с него спускают вельбот. Вот он коснулся килем воды... Вот направляется к нам...

Это был эксперимент

Да, это проводился научный эксперимент. Я и мои товарищи были в нем испытателями.
Эксперимент на выживание. Что это такое и зачем нужно? Для того чтобы ответить, позвольте сделать небольшое отступление.
В наше время, когда человек окружил себя небывалым комфортом, когда жизнь его как никогда, пожалуй, защищена от капризов могучих стихий,- в наше время тоже нередко случается непредвиденное. И вот, волею судеб, человек оказывается вырванным из привычного образа жизни.
Ален Бомбар пишет в своей книге: "... на всем земном шаре в мирное время погибает ежегодно около двухсот тысяч человек. Примерно одна четвертая часть этих жертв не идет ко дну одновременно с кораблем и высаживается в спасательные шлюпки и т. п., но скоро и они умирают мучительной смертью".

Существует международная организация - Ассоциация ливерпульских страховщиков, которая ежегодно публикует данные о погибших судах. Так вот, картина такая: в 1970 году в морях и океанах погибло 151 судно, в 1971-м -155, в 1972-м-188, в 1973-м-179. И так далее. Цифра, как видите, возрастает.
Если же взять общий тоннаж погибших судов за это время, то окажется, что за последние четыре года он вырос почти вдвое.
Остается добавить, что, естественно, чем больше судно, тем больше, как правило, его экипаж. Стало быть, объективно получается так, что именно сейчас, в наши дни, на море терпит бедствие особенно много людей. Хотя бы потому, что судов, бороздящих моря и океаны, с каждым годом становится все больше и больше.
Для того чтобы помочь этим людям, чтобы доказать: в море можно жить, и совершал свой эксперимент Ален Бомбар. И он доказал это.
Мы же хотели показать, что даже на пустом, необитаемом берегу, без всяких - решительно без всяких - средств для добывания пищи, без специальной одежды, без огня, что в этих условиях при самом худшем варианте, человек, не обладающий специальной подготовкой и знаниями, может и должен выжить. Мы верили, что даже с голыми руками сумеем добыть себе пропитание.
Настало время и более полно представить моих товарищей. Владимир Пищулин - московский инженер. Когда я предложил ему составить компанию в таком эксперименте, он с радостью согласился и даже отложил поездку в Ригу - к брату, которого очень давно не видел.
Анатолий Коваленко - кандидат технических наук, доцент МВТУ имени Н. Э. Баумана. Его не остановило и то, что как раз в это время сдавался в набор собственный научный труд - монография, и ему, в общем-то, надлежало оставаться в Москве. Он не остался.
Был с нами и еще один человек, о котором я не говорил, но теперь не могу не сказать. Собственно, он был не с нами, а на пограничной заставе, за много километров от нас. Это наш милый доктор, как мы его называли, Алексей Герасимович.
Две недели до эксперимента он водил нас по разным и врачам, сам как психолог одолевал всевозможными тестами. И, кажется, отчаянно завидовал - конечно, по-доброму- когда мы отбывали на необитаемый остров.
Связь была односторонней, исходящей только от нас. Мы не знали, принято паше сообщение или нет. Так что ощущение психологической изолированности на острове не нарушалось. Но, оценивая медицинские данные, Алексей мог более или менее уверенно контролировать общее состояние своих подопечных.
Интересы же самого Алексея как специалиста лежали целиком в психологии. Его интересовали взаимоотношения в нашей группе, наша приспособляемость к внешним условиям и многие другие психологические аспекты...

Послесловие

Спешу сразу объяснить: фотоаппарата у нас с собой не было. Снимать я мог только после того, как за нами пришел корабль. Я одолжил аппарат и сделал несколько снимков буквально за десять-пятнадцать минут до того, как покинуть наш остров.
В принципе мы могли бы взять с собой фото- или киноаппарат, но решили не брать. И вот почему: фотоаппарат-это огонь. В первый же солнечный день мы бы вывернули объектив и получили сильную линзу. Ну и потом потерпевшие кораблекрушение вряд ли спешат прихватить с собой фотокамеру. Думаю, их заботит в тот момент что-то другое.
Как же он красив, наш остров, когда глядишь на него с моря!
Две мохнатые зеленые сопки - мы блуждали в лесу, их покрывающем...
Маленькая, уютная бухта - здесь мы ловили креветок и здесь же, на ее берегу, добыли огонь...
Дальше, за выступающим скальным мысом, где купались, ловили камбалу,-большая, обширная бухта с пологим песчаным берегом. Здесь встретили нерпу...
У северной оконечности острова под высоким отвесным обрывом - груды гигантских камней, где лежали, отдав себя ветру и солнцу... С этих камней наблюдали касатку...
Кекуры, каменные столбы, торчащие из моря, будто пальцы, указующие в небо...
Так знакомо нам все, так уже дорого!
И вот теперь, стоя на борту корабля, мы видели, как остров наш отдалялся, становился меньше и меньше, застилаясь туманом, словно бы погружаясь в пучину...
Стальная палуба мелко дрожала у нас под ногами, и мы испытывали странное чувство, которое иногда испытываешь, стоя рядом с большой, мощной машиной. Вот и вернулись мы в наш привычный, обыденный мир, где рядом с человеком обитают механизмы. И еще неизвестно, чей это мир больше: каш или их...
У каждого человека на борту корабля были свои дела - никого нельзя увидеть без дела,- и только мы трое слонялись, привлекая всеобщие взгляды, не зная, где и как встать, чтобы никому не мешать. Худые, заросшие люди, очень усталые внешне, в грязной, мятой одежде...
Командир пригласил к себе в каюту, спросил: "Есть-то вам можно?"
- Можно, можно! - В один голос ответили мы, хотя, по правде сказать, толком этого не знали. Пищулин и Коваленко смотрели на меня так, словно боялись, что я вдруг скажу им: "Нельзя". Очень уж хотелось горячего супа, которым пахнуло из камбуза.
- Руки вымыть не желаете? - спросил командир. Ну вот началась цивилизованная жизнь: перед едой они моют руки...
Я подошел к умывальнику, склонился над ним, взял кусок туалетного мыла. Пахнет, надо признать, неплохо... Намылил ладони, ощущая приятную свежесть, машинально поднял голову и отшатнулся.
Из зеркала на меня смотрела чья-то страшная рожа-заросшая густой щетиной, со спутанными волосами, с кожей, местами слезавшей клочьями, к усталыми, воспаленными глазами.
Я сразу же резко оглянулся, чтобы увидеть, кто это так неслышно подошел ко мне сзади. Но нет никого. Я был в каюте один. И только теперь я понял, что испугался себя и себя увядел в зеркале.
Любопытная вещь: товарищи изменились не меньше меня, но эти изменения происходили в них постепенно, -у меня па глазах, я привык к ним. Себя же не видел долгое время, Я знал себя таким, каким был всегда, а увидел другим и стал для себя самого совершенно чужим.
Хорошо, что в эту минуту не видели меня мои дети...
Потом мы ели горячий - только-только с плиты -флотский борщ: ароматный, пахучий, вкуснее которого не могло быть ничего на свете.
В Нерпе, на пирсе, нас встречал один Алексей. Обнял, оглядел внимательно каждого и сказал: "Похудели сильно, ребята..." Почему-то это получилось у него довольно жалостливо.
Спать легли на чистых, мягких кроватях в гостинице для рыбаков. И эти кровати, лежать на которых невыразимо приятно, стали для нас очередным подарком цивилизации.
В ту ночь я спал крепко и не видел никаких снов.
Ну вот все и кончилось. И хорошо, и грустно немного. Оглядываюсь назад, подвожу для себя некоторые итоги.
Во всех отношениях мы ничем не отличались от людей, потерпевших кораблекрушение. Но, с другой стороны, одно очень важное обстоятельство нас различало: мы знали, что нам не дадут погибнуть. Это эксперимент, а другим эксперимент быть не может.
Если же говорить о потерпевших кораблекрушение, то и те должны верить, что помощь придет: иначе они приговорены к неминуемой гибели. Моральный фактор в таких случаях играет крайне важную роль!
Кстати, особенно надеяться на рацию нам не приходилось. Как-то дважды мы незапланированно вышли в эфир, пытаясь связаться с материком,- и ни разу не получилось: сообщений ждали лишь в определенное время. Так что если бы и случилось с нами что-нибудь непредвиденное, боюсь, пришлось бы в этом случае самим выкручиваться, не рассчитывая на скорую медицинскую помощь.
Наверное, у читателя есть вопрос: а что же доктор? Как мог он помочь, находясь за много километров?
Видите ли, он и не должен был помогать! Он принимал медицинские данные о нашем состоянии, которые мы сообщали по рации. Оценивая их, Алексей мог более-менее уверенно контролировать нас.
На точность тут рассчитывать, конечно, не приходилось: в тот день, когда со мной случился голодный обморок, и утром и вечером все показатели были абсолютно нормальными.
Коваленко, любитель скрупулезности, еще на острове начертил графики, которые весьма наглядно отражали наше физическое состояние: все показатели, что четко фиксировали тонометр и градусник, которые были у нас с собой, сначала медленно снижались, а потом круто упали.
Давление у меня, к примеру, стало 80/65 против обычных 115/75. Температура - 35,0-35,2. Короче, резкий упадок сил. Впрочем, ничего другого ждать и не следовало!
Восстанавливались силы медленно. На шестой день после окончания эксперимента измерил себе давление и с удивленном обнаружил: 80/55. Значит, силы далеко еще не восстановились. А ведь чувствовал я себя вполне хорошо, если не считать всяких мелких неприятностей с желудком. То же самое, кстати, было и с моими товарищами.
Как мы представляли себе жизнь на острове и какова она оказалась на самом деле?
Честно говоря, готовили себя к самому худшему. И все-таки надеялись, что лес и море прокормят нас. Мы думали, что найдем в лесу грибы, орехи и ягоды, а их на нашем острове не было. Мы полагали, что, хотя бы изредка, сумеем обнаружить птичьи гнезда и будем доставать из них яйца. Но яиц тоже не было: птицы ".предусмотрительно" вывели свое потомство.
Короче, все наши надежды на пропитание постепенно рушились по мере того, как мы пытались их осуществить. Опыт накапливался, но после многочисленных бесплодных попыток.
Собственно говоря, это даже и к лучшему: чем труд, нее нам приходилось, тем больше это соответствовало задачам и условиям эксперимента. Ну и, конечно, мы питали надежду, что с помощью примитивного самодельного оружия - рогатки или лука - сумеем время от времени подстреливать каких-нибудь птиц. Эту мысль нам тоже очень скоро пришлось выбросить из головы.
Полагаю, что потерпевшим кораблекрушение не стоит рассчитывать па пойманных или подстреленных из лука птиц. Хотя, конечно же, есть разные птицы и разные острова. Вполне могу допустить, что кто-то окажется там, где птицы позволят хватать себя руками. Но, должен сказать, такая вероятность - слишком мала;
Не могу не вспомнить эпизод из "Таинственного острова", где описывалась охота отважных и баснословно везучих островитян: "Охотники поднялись на ноги и, действуя своими дубинками, как цепом, начали целыми рядами сбивать трегонов, которые и не думали улетать. Почти сотня птиц лежала на земле, когда остальные решились обратиться в бегство".
Вряд ли где-нибудь на земле сейчас можно так "поохотиться". Человек научил птиц и животных бояться его. На нашем пустынном острове птицы поднимались в воздух, едва только завидя нас.
И последнее, что не смогли мы предвидеть: это бессонные ночи. Казалось само собой разумеющимся, что спать-то мы будем словно убитые! А вышло наоборот. По существу, мы не спали на острове ни одной ночи. Холод и насекомые лишили нас сна.
Конечно, если бы было больше одежды, а не только то, что па нас, мы бы смогли спать по ночам, а днем, естественно, чувствовали бы себя много бодрее. Но...
Хочу надеяться, что потерпевшим кораблекрушение повезет, и они сумеют прихватить с собой что-нибудь и.; одежды, кроме самого необходимого. Во всяком случае, нужно помнить: летом, в жаркие дни, голова и тело должны быть накрыты. Это уменьшит потерю влаги из организма и защитит от ожогов.
Если уж жара станет совсем невыносимой, лучше время от времени мочить одежду морской водой. Что мы и делали. До захода солнца рубашки успевали просохнуть.
Это то, что относится к разочарованиям, к неоправдавшимся надеждам.
Зато я был твердо уверен, что мы не сможем добыть огонь и обречены на время эксперимента, как пещерные люди, жить во мраке и холоде. А мы добыли огонь! Это было настоящей победой, которая воодушевила нас, наполнила верой в себя. Не будь огня, конечно, пришлось бы много труднее...
Но, с другой стороны, мне хотелось бы вот что сказать: с добычей огня может повезти, как, например, нам может не повезти. И к этому в ситуации, подобной нашей, нужно подготовить себя.
Во всяком случае, глубоко уверен, что трение-далеко не лучший способ добычи огня. Просто так случилось, что для нас он оказался единственным. Хорошо бы найти подходящие камни и попытаться высечь огонь. Нам же таких камней найти не удалось.
Позже я думал: наверное, мы совершили тактическую ошибку, сделав добычу огня основным, ежедневным делом. Это отнимало слишком много времени и сил. Основным делом, конечно, должна была стать добыча пищи, охота.
Нам повезло, и мы нашли пресную воду сразу. Но это не значит, что всем может так повезти. Однако именно с этого - с поисков пресной воды - следует начинать свою жизнь в неизведанном месте. Вода-и только потом можно позаботиться о жилище.
Последние годы много говорят и пишут о том, что па худой конец можно пить и морскую воду. Ведь пил же ее Ален Бомбар или Уильям Уиллис! Пили и многие другие: путешественники, искатели приключений, исследователи.
Это так. Но, как сказал Ханпес Линдеман - врач, человек, дважды пересекший в одиночку Атлантический океан,- "морскую воду, конечно, можно пить, можно даже и яд принимать в определенных дозах. Но советовать потерпевшим кораблекрушение пить, морскую воду - по меньшей мере преступно".
Объясняется все просто: организм человека не в состоянии справиться с тем изобилием вредных солей, которые содержатся в морской воде. Некоторое время он борется с ними - часть выводится, часть откладывается, но непременно, рано или поздно, приходит момент, когда соль начинает организм разрушать. Тогда-то и наступает расплата.
Сейчас все ученые, специалисты по проблемам выживания, пришли к единодушному мнению: морскую поду пить запрещается категорически.
Мы знали об этом, и потому, высадившись на остров, первым делом отправились на поиски пресной воды. В тех родниках, что нашли, она оказалась на вкус изумительной: была холодна, свежа и очень бодрила.
Часто там, на острове, я ловил себя на мысли о том, как мало мы, современные люди, знаем растения, |нас окружающие. Только потом, уже вернувшись, мы узнали, что у саранок, которые встречались на острове, мучнистый, вполне съедобный корень. А мы-то любовались цветами, не ведая, что они предлагают нам пищу! (Правда, пищи этой было немного - все саранки мы могли бы съесть в первый же день.)
В этом смысле мы были, конечно, типовой моделью жителей города, плохо знающих или совсем не знающих, какие растения можно собирать, чтобы есть. Так что, если говорить о задачах, об условиях эксперимента, то это даже и хорошо, что мы оказались плохими ботаниками.
Короче, жизнь наша на острове, несмотря на худшие ожидания, оказалась все же несколько труднее. Вероятно, так и должно было быть: разве дано человеку предусмотреть все, что судьба готовит ему?
Немного о самом острове. Это один из шести островов, составляющих архипелаг Римского-Корсакова в Тихом океане. Если говорить точнее - в Японском море.
Мы ровным счетом ничего не знали об этом острове до начала эксперимента. Знали только, что пресная вода на нем есть -как, впрочем, и на подавляющем большинстве островов. Но не знали, каков он: плоский, гористый,, есть ли там лес. Все это должны были узнать только на острове.
Мы сознательно ограничили себя такими условиями, поскольку хотели возможно больше приблизить ситуацию к той, в которой могут оказаться и оказываются потерпевшие кораблекрушение.
Незадолго до начала эксперимента решили попробовать нарисовать остров, на котором нам предстоит жить. Уселись за стол над листом тетрадной бумаги и принялись старательно чертить.
Через некоторое время Коваленко обнародовал спой труд прогнозиста: его воображаемый остров был изображен в виде яйца. (Наверное, острова и такими бывают, по наш оказался другим.) Ближе всех к истине оказался Пищулин: его остров был сложной формы, с сильно изрезанной береговой линией. В общем, довольно похожий...
А на самом деле он поразительно напоминал формой Италию - такой же изящный сапожок с длинным тонким каблуком, только, конечно, по много раз меньше.
Длина нашего острова - чуть более четырех километров, в поперечнике - от километра до метров четырехсот в перешейке.
Мы совершили по острову три экспедиции, но весь его обойти не смогли. Трудно идти по камням, качающимся, едва на них наступаешь, то и дело прыгая с одного на другой! Да и сквозь травяные заросли продираться тоже не легче. А в них на нашем острове чувствуешь себя словно в джунглях. Сил у нас было немного, и мы старались по возможности их экономить.
Как проводили свободное время? Его практически не было. Нам не хватало дня! Дважды, утром и вечером, медицинские обследования: температура, пульс if давление. Я заметил, что эти самообследования стали своеобразным ритуалом. Это даже нравилось. Нам казалось, что таким образом мы контролировали жизнь своего организма.
Очень любопытно наблюдать внутренние изменения, являющиеся зеркальным отражением нашей слабости, так хорошо проявлявшейся внешне. Впрочем, мы убедились, что не можем объективно оценить свои данные. В те дни, когда мы чувствовали себя особенно плохо, все показатели, как правило, были абсолютно нормальны.
Ну а остальное время искали себе пропитание, мастерили орудия, добывали огонь. Оказалось, что времени у нас очень мало.
В те дни, когда непрерывно лил дождь, мы старались не выходить из Зеленого дома. Да в общем-то это было и не нужно, поскольку главное в то время дело - добыча огня - отпадало, и мы, от нечего делать и отдав дань привычке студенческих лет, до отвращения резались в "морской бой". Это помогало скоротать время: читать-то было нечего...
Сражались, правда, в основном мы с Коваленко. Пищулин, потеряв в бою с каждым из нас все свои корабли, отказался продолжать эту битву, заявив, что такие игры ему не нравятся.
Конечно, о многом тогда говорили, но разве можно без конца говорить?
Мы трое достаточно давно были знакомы, но, как выяснилось, в общем-то, плохо знали друг друга, себя. Две недели нашей жизни на острове открыли много нового - в самих себе, в товарищах. Конечно же, это были и приятные открытия, и разочарования...
Мы поняли на острове, что надо больше ценить ту нашу, привычную, жизнь. Поняли, что еще очень плохо представляем себе, сколь важно, даже необходимо порой, ощущение связи с природой, которая когда-то нас создала и от которой мы так отдалились.
И вот что еще поняли: надо больше любить и еще более тщательно беречь землю, оставшуюся пока вне сферы влияния человека. Не так-то много вокруг не тронутых мест! Они нужны нам, даже необходимы, на еще более станут нужны тем, кому мы оставим землю в наследство. От нас с вами зависит, какой она будет.
Перед тем как отправиться в экспедицию, я перечитал "Робинзона", "Таинственный остров", "Остров сокровищ" н сразу погрузился в далекий, безвозвратно потерянный мир детских грез. Как хорошо, что сделал это! Совсем иными глазами увидел я любимых героев, лучше их понял, открыл для себя то, что прежде от меня ускользало.
Робинзон, оказывается, был не просто отчаянным искателем приключений, за кого, кстати, выдавал себя. Он был отважным и мудрым человеком. Именно мудрым, склонным к философским размышлениям о себе, о человеке вообще, об окружающем мире. Как много из того, что он открыл во время своей жизни на острове, сохранило свою силу теперь...
Впрочем, что удивляться: разве это единственный пример бессмертия человеческой мысли?
И вот о чем я подумал еще, перечитав эти книги. Никто из их героев, по существу, и не жил на необитаемом острове. Это было для меня несколько неожиданным открытием: тем-то и привлекали старые книги, что их герои обитали и боролись за жизнь одни на земле, где, креме них, никого не было.
А Робинзон жил на острове, где регулярно оказывались люди. Просто он не знал об этом долгое время! А узнав - ужаснулся и стал от них прятаться.
Сайрес Смит и его друзья очутились на острове, где вместе с "Наутилусом" нашел свой последний приют v титан Немо. И тот, наблюдая за колонистами, помогал им, все же избегал с ними встречи.
Джим Гокинс, доктор Ливси и сквайр Трелони прибыли вместе с пиратами на "Остров сокровищ", где уже несколько лет жил одинокий Бен Гани, высаженный разгневанным капитаном Грантом пират. И он тоже прятался от пришедших людей. Как знать, что несут они с собой? Добро или зло? Избавление или еще большие страдания?
Так что же - нет теперь, давно уже нет необитаемых островов, о которых мечтали мы в детстве? Конечно же, есть! Немного, но есть. И пусть они остаются необитаемыми. Хотя бы ради того, чтобы человек верил в них.
Но увы: вряд ли суждено такому сбыться. Люди не устоят перед соблазном использовать свободные земли. Даже если это очень маленькие земли, малопригодные к тому, чтобы на них жил человек. Как часто отказываемся мы от мечты ради сомнительной выгоды...
После того, как я вернулся и написал о своей экспедиции в "Комсомольской правде", ко мне пришло много писем. Большинство я сохранил. Разные это письма, от разных людей. Чаше всего - добрые и благодарные. Среди них немало оказалось таких, в которых их авторы выражают горячее желание самим поставить похожий эксперимент.
Меня это и озадачило и насторожило. Поэтому должен сказать следующее: ни в косм случае не предпринимайте подобных шагов. Это риск. И риск очень большой. Не забывайте: у нас была рация, неподалеку - врач. И кроме того - ведь такой эксперимент уже поставили! Стоит ли повторять сделанное?
До сих пор я вспоминаю тот остров. Таким, каким увидел его впервые. И каким увидел с моря - в последний раз. Каким он открывался нам каждое утро и каждый вечер. Наверное, я никогда больше не увижу его. Что ж, это, думаю, к лучшему: столько мест на земле, которые еще надо увидеть!
Как-то вновь взял "Робинзона", прочел. "Так я прожил несколько лет. Для меня не существовало никаких других удовольствий, никакого приятного препровождения времени, никаких развлечений, кроме мечтаний об острове..."
Вот ведь как получается: прожил человек на острове четверть века, страдал на нем, мучился, мечтал о том, как бы вырваться. А вырвался - и скучает, и жизнь иная - не в радость...
Иногда я вижу свой остров во сне. И тогда, на другой день, уж не знаю какое-то время: было это псе или только приснилось...
Кажется, я и в самом деле скучаю о нем...

Следы на песках

Введение

"...Между тем время подвигалось к полудню, и жара становилась невыносимой. Сильный ветер взбалтывал нижний раскаленный слой воздуха и обдавал нас им вместе с песком и соленой пылью. Страшно трудно было идти нашим животным, и в особенности собакам, которые должны были бежать по почве, раскаленной до +63°С. Видя муки наших верных псов, мы несколько раз останавливались и мочили им и себе головы. Наконец, запас воды истощился - осталось менее полуведра, и ее нужно было беречь на самый критический случай. Между тем наш бедный Фауст, не получая уже более питья, начал ложиться и выть, давая тем знать, что он истомляется окончательно.
Положение наше в это время было действительно страшное. Воды оставалось не более нескольких стаканов; мы брали в рот по одному глотку, чтобы хотя немного промочить почти засохший язык, все наше тело горело, как в огне; голова кружилась чуть не до обморока.
Я ухватился за последнее средство. Приказал одному казаку взять котелок и вместе с проводником скакать к колодцу...
Быстро скрылись в пыли, наполнявшей воздух, посланные вперед за водой, а мы брели по их следу в томительном ожидании решения своей участи.
Наконец через полчаса показался казак, скачущий обратно,- но что он вез нам: весть о спасении или о гибели? Пришпорив своих лошадей, которые едва уже волокли ноги, мы поехали навстречу этому казаку и с радостью, доступной человеку, бывшему на волосок от смерти, но теперь спасенному, услышали, что колодец действительно есть, и получили, котелок свежей воды".
Н. М. Пржевальский.
"Монголия и страна тангутов,
1873 год"

1. Вызов брошен - вызов принят

Прервавшийся след

Их было пятеро. Пятеро, не считая пуделя Фиффи. Младшему - двадцать семь, старшему - тридцать три. Они собирались совершить увлекательное путешествие через пески Сахары. Но через три дня все были уже мертвы. Вес пятеро, к их пудель тоже.
Пустыня не терпит беззащитных и легкомысленных. Люди, осмелившиеся бросить вызов пустыне, не были подготовлены к этой встрече: они полагали, что им не составит особого труда добраться до ближайшего оазиса на двух современных автомобилях. И жестоко ошиблись.
Пустыня в двадцатом пеке осталась такой же безжалостной и коварной, как и во времена фараонов. Только вооруженный осмысленной целью и знанием мог победить в это!! схватке. А эти пятеро - они решили просто развлечься...
Наверное, мир так и не узнал бы подробностей той трагедии, если бы полицейский наряд в одной из дорожных сумок не нашел фотоаппарат с отснятой пленкой. Пленку проявили - и она заговорила. Она рассказала о почти мгновенной гибели пятерых молодых людей из Западной Германии.
Вспоминается другое, смертельно опасное путешествие, которое потрясло мир. Человек отправился в него в одиночестве, но с большой и благородной целью, и потому победил. Победил, хотя был лицом к лицу с такой же опасной пустыней.
Да, его не раз предостерегали, без конца увещевляли, советовали бросить "немыслимую" затею. Его даже вызвали н суд, где прокурор обратился к нему: "Я считаю своим долгом обратить внимание суда на то, что обвиняемый представляет собой угрозу обществу. Своим пагубным примером он может увлечь за собой и привести к гибели многих молодых людей!"
"К гибели..." Да он хотел их спасти! Тех будущих Робинзонов поневоле, те двести тысяч, которые человечество каждый год приносит в жертву морю. Чтобы спасти их, и вышел в плавание "Еретик". Бомбар понимал всю серьезность и опасность своего путешествия, высчитал высокую степень риска и потому долго и скрупулезно готовился к нему.
Всего за три дня до начала экспедиции Рейнгольд Римм, один из той пятерки, писал отцу: "Мы хотим проехать через впадину Каттара потому, что здесь нет дорожных знаков и вообще ничего, кроме песка. Мы собираемся проделать 180 миль по пустыне, полагаясь на один только компас. Это путешествие - настоящее приключение. Не беспокойся, мы берем много воды, бензина и пищи, так что повода для беспокойства, конечно, нет. В следующем письме я расскажу тебе подробности".
Но отец так и не получил другого письма...
В первый день Римм и его друзья встретили военный патруль, который запретил двигаться дальше. Им говорили: "Вы знаете, что такое - впадина Каттара? Это гигантское соляное болото. Вам не пройти через него. Корка соли не выдержит машин, и вы завязнете".
Еще не поздно было отказаться от этого безумного путешествия, но они пошли все-таки вперед. Отправились навстречу гибели.
"Парусники самых разнообразных размеров и видов словно чайки скользили вокруг моей лодки, распустив белоснежные паруса. Мы все понимали, что именно сейчас начинается настоящее испытание... Не успел я бросить буксирный трос, как на шхуне в знак приветствия медленно приспустили флаг. Все курсанты выстроились на палубе и, когда я проплывал мимо, обнажили головы. Невольно я подумал, что во всех флотах мира так провожают покойников. Но ведь я поднял свой парус во имя жизни!"
Так написал Ален Бомбар в своей книге.
Первым застрял тяжелый автомобиль, в котором ехали Римм, Ганс Хаусер и Гюнтер Вапдерсчек. Три часа под изнуряющими лучами солнца экипаж пытался вызволить машину из плена болота. Это получилось. Но не успели они проехать и десятка метров, как завязли снова. Только теперь поняли путешественники, какую западню уготовила им пустыня...
Во втором автомобиле слали супруги Богмес - Гуд-рун и Клаус. Они решили отправиться вперед, чтобы попытаться найти дорогу между опасными местами. Машины медленно ехали одна за другой, петляя на розной глади соляного болота. Внутри было невыносимо душно, снаружи - тоже не легче: термометр показывал пятьдесят градусов выше нуля. Люди пили и пили. А уровень воды, которую они взяли с собой, становился все меньше и меньше...
У Бомбара, плывущего посреди океана, совсем не было воды. Он знал, что пить одну только морскую воду нельзя - подкрадется смертельный нефрит. И все же он пил. Но, собираясь в плавание, Бомбар узнал: можно выжимать из рыб сок и пить его. Это спасало.
Спустя три неделя после начала плавания в дневнике Бомбара появилась запись: "Ну и жара! Вот бы сейчас кружку доброго пива! Больше всего я страдаю от отсутствия пресной воды. Мне надоело есть рыбу, но еще больше - ее пить. Если бы пошел дождь!"
Римм с двумя друзьями остались одни. Они долго глядели вслед Гудрун и Клаусу. Глядели до тех пор, пока светлое пятно машины не растворилось среди сверкающих бликов соляного болота. Это произошло в воскресенье, когда машина Римма безнадежно застряла.
Пятерка приняла такое решение: Гудрун и Клаус на своем маленьком "Фольксвагене" отправятся вперед, попытаются найти твердую дорогу и, если удастся, привести с собой помощь.
Они решили расстаться, чтобы никогда больше не встретиться...
Римм с друзьями в последний раз попытались двинуться, проехали еще около двух миль и застряли по самые оси. Машину уже нельзя было спасти. Да и какое это теперь имело значение! Нужно было спешно спасаться самим.
И трое пошли дальше пешком.
В покинутой машине полицейские нашли потом записку: "После того, как в это утро Богмес покинули нас, нам удалось проехать всего около двух миль. Мы медленно теряем нашу смелость. У нас осталось всего около 14 пинт воды и пять маленьких жестянок с соком.
Пожалуйста, придите кто-нибудь скорее! Жара днем невыносима".
Они еще надеялись...
Бомбара тоже посетило отчаяние. В дневнике он записал: "Итак, завтра или послезавтра я, может быть, увижу землю. Тем не менее я хочу выразить свою последнюю волю, потому что не уверен, доберусь ли до суши живым..."
Он не увидел землю ни на завтра, ни на следующий день. Еще шестнадцать раз ему пришлось встречать в океане рассвет, прежде чем на горизонте показалась земля.
Но он выжил. Потому что во что бы то ни стало должен был выжить. Даже и не ради самого себя, а ради тех, кому придется потом повторить этот тяжелый и долгий путь. Выжить для других - это стало целью его жизни.
Покинув друзей, Клаус и Гудрун, конечно, не знали, что скоро и им придется идти сквозь пустыню пешком. Всего через десять миль они бросили свою машину. Днем спали, зарывшись в песок, а ночью шли. Рядом, тяжело дыша и свесив язык, бежал верный Фиффи...
Вскоре кончилась вода. Если бы они только знали, что всего в нескольких сотнях метров осталась скважина с чистой пресной водой! Днем бы они обязательно увидели ее, а ночью... Ночью скважину мог бы найти только тот, кто знал о ней. А эти двое не знали. Ведь они отправились в увлекательное путешествие и захватили достаточно много воды!
Две ночи шли Гудрун и Клаус. Позади осталось 37 миль. Немало. Но это большее, что они смогли сделать. Во вторник измученная Гудрун упала и умерла...
Муж закрыл ей глаза, сложил на груди руки и так оставил, подложив ей под голову свернутое платье у него тоже не осталось сил. Его тоже мучила жажда. Наверное, он чувствовал, что далеко не уйти...
Клауса нашли поблизости. Спасаясь от испепеляющих лучей, он попытался вырыть хотя бы маленькое убежище от солнца. Но не сумел. На его лице полицейские обнаружили следы когтей Фиффк - пудель тщетно пытался разбудить хозяина. Собака лежала рядом. Тут же полицейские нашли и сумку Гудрун. Б ней был аппарат -единственный свидетель разыгравшейся трагедии, который мог говорить.
Из дневника Бомбзра: "На горизонте псе еще ничего не видно. Но я не думаю, что до берега очень далеко. Я должен добраться! Хотя бы ради Жинетты, Натали, Рено и Анны. Как это трудно!
Солнце безжалостно. Хочу пить. Вода кончается..."
Только на двадцать четвертый день плавания пошел дождь, и ему удалось собрать воду. Он был болен. Но не сдавался. Ему помогала его цель. В минуты, когда было особенно трудно, он думал о тех, ради кого пошел на смертельно опасный риск.
В его дневнике была такая запись: "Видишь, терпящий бедствие, никогда не нужно приходить в отчаяние! Ты должен знать, что когда тебе кажется, будто ты ужо находишься в самой бездне человеческих страданий, обстоятельства могут измениться и все преобразить".
Но Бомбару помогли не обстоятельства. Его привели к цели воля и знание.
Трое затерявшихся в Сахаре тоже не ушли далеко. В десяти милях от оставленной машины умер Римм, потом Хаусер. Старший из них - авиационный инженер Гюнтер Вансдерсчек-остался один. Наверное, он верил в помощь. Быть может, его спас бы всего только один стакан воды... Но воды не было.
Вернее, вода была, но он не мог знать о ней! Вансдерчек прошел в какой-то сотне метров от той самой скважины, которую не заметили Клаус н Гудрун.
Последний погиб всего в пятнадцати милях от оазиса Сива - конечной цели их путешествия. Путешествия, которое обещало быть таким приятным и увлекательным.
В покинутых машинах полицейские нашли множество пищи. Ее хватило бы всем надолго! Не было только воды. Ни капли воды.
Да, слишком дорогой ценой заплатили те пятеро, чтобы узнать такую простую мысль: пустыня не терпит легкомыслия. Она не терпит людей, необдуманно бросающих ей вызов.
"Обманутые миражем, увлеченные заманчивой идеей, представляя себе такое плавание как увеселительную прогулку, вы поймете всю серьезность борьбы за жизнь лишь тогда, когда будет уже слишком поздно для того, чтобы успеть собрать все свое мужество. Ваше смятение будет тем больше, что вы подвергли свою жизнь опасности без всякой пользы. А ведь в мире существует столько прекрасных и благородных целей, ради которых можно рисковать жизнью!"
Так заканчивает свою книгу Ален Бомбар.
Если бы те пятеро прочли эти строки...

Дорога среди барханов

Я повернул кран, и она пролилась на руки - прозрачная, как утренний воздух, прохладная, как стебли травы в тенистом лесу, ароматная, как цветок, умытый росой: величайшее чудо из чудес -вода!
Поэты всех времен и народов воспевали ее, наделяя волшебными свойствами. Но ведь вода не только удивительнейшее сказочное вещество - она сама жизнь.
Мы привыкли к глотку воды, как к глотку воздуха. Но как же часто мы ошибаемся, полагая, что, где бы мы ни были, она будет с нами всегда... И лишь в пустыне, либо вернувшись из пустыни, можно полной мерой оценить это сокровище.
Здесь, в Ташаузе, где начинался этот горячий путь, на краю бескрайнего песчаного моря, люди, как нигде, умеют ценить ее. Когда в тени плюс 45-47 градусов, арыки и каналы, заполненные теплой, мутной от взвеси глины водой, становятся спасательным, желанным для всех местом отдохновения. А в здешней гостинице, построенной по всем канонам современного строительного искусства, в каждом номере непременно найдешь напоминание, звучащее сегодня точно так же, как и многие тысячи лет назад; "Вода - это жизнь! Берегите каждую ее каплю!"
Для семерых отважных мужчин, прошедших по раскаленным пескам Каракумов, вода не просто символ жизни. Вода для них -сама жизнь. Они несли ее драгоценный запас в резиновых подушках для кислорода, из расчета десять литров на человека в день, и пополняли этот запас от колодца к колодцу.
Зачем, ради чего они отправились в этот долгий, мучительно трудный путь?
Всегда были и будут люди, которые с риском для жизни пересекали и пересекают моря, океаны, леса и горы. Всегда были и будут люди, которые задают этот вопрос.
Неполный ответ на него, наверное, будет такой: если есть па свете не пройденные пути, должны быть и люди, которые их непременно пройдут. Это нужно им самим, чтобы испытать себя и лишний раз убедиться в том, что человек в конечном счете сильнее стихии. Это нужно и тем, кто пойдет следом за ними: опыт первых будет хранить их в пути.
Далеко не абстрактные, не отвлеченные мотивы увлекли людей в переход через всю пустыню, В безжизненных местах, испокон веков обходимых всеми, прокладывают теперь трассы нефтегазопроводов, идут изыскатели, геодезисты, геологи, работают одинокие метеостанции: множество людей всевозможных профессий проникает в безжизненные районы Земли.
Нередко они оказываются в труднейшем положении, когда приходится рассчитывать только на себя - в жизни бывает всякое, и далеко не всегда эти люди, волен прихотливого случая принявшие вызов природы, с честью выходят из схватки с ней. Нередко они проигрывают, потому что не знают, как поступать. Но часто и оттого, что морально совершенно не готовы к этой борьбе.
...Не так давно в Каракумах разыгралась трагедия. Два сменных водителя повезли лес для строителей и сбились с дороги. Целый день они блуждали в пустыне, переходя с одной колеи на другую, пока не иссякло горючее.
Шоферы взяли запас воды, что еще оставался, и пошли по такыру в надежде встретить людей. Ночью вода кончилась, и утро они встретили вконец обессиленными.
Их искали на машинах, самолетах и вертолетах, но пошли лишь через несколько дней, хотя брошенный грузовик обнаружили очень быстро. Если бы эти двое ведали закон, непреложный для всех, кто терпит в пустыне бедствие, и не ушли от машины,- оба остались бы живы.
Семеро прошедших пески Каракумов хорошо и давно знают пустыню. За два года до того пятерка, руководимая Николаем Кондратенко, преодолела пешком пустыню Кызылкумы и все время, разделявшее эти две экспедиции, группа напряженно и упорно готовилась.
' Они на себе испытали и нестерпимый жар песков, и зной беспощадного солнца, и жажды натерпелись такой, что только в жутком сне пережить можно. Но именно потому, что все на себе испытали, они решили ужесточить подготовку к переходу через пески Каракумов.
Вот эти восемь мужчин, крепкие во всех отношениях, собирались выйти 8 поход. Я не оговорился: их действительно было восемь. Вышли же 'они всемером - почему, я скажу несколько позже.
Николай Кондратенко, руководитель и идейный вдохновитель экспедиции, 37 лет. Сотрудник Алма-Атинского института физкультуры. Человек волевой, на редкость целеустремленный, умеющий сплотить и повести за собой людей.
Гельмут Гегеле. 35 лет ему исполнилось как раз посреди Каракумов. Электромонтажник. В экспедиции - радист и фотограф. Всегда спокоен, рассудителен, терпелив. В пустыне неутомим, Когда все отдыхают под тентом, пытаясь обрести ушедшие силы, должен найтись один, кто встанет, соберет дрова, разожжет костер и вскипятит воду для чая. Это и будет он, Гельмут.
Виктор Голиков, 34 года. Инженер-строитель. Общителен, ироничен, временами бывает несколько недоверчив. По отношению к самому себе тоже... В экспедиции - кинооператор, фотограф. Умеет обращаться с рацией. У Виктора фигура бегуна, он крепок, вынослив.
Зейнелгабиден Сакибжанов, 34 года, работник торговли. Когда он узнал, что готовится такая необычная экспедиция, сам нашел Кондратенко и попросил включить в состав готовящейся группы. Человек с деловой хваткой, сдержанный, долго приглядывающийся к людям, зато потом Зейнел очень привыкает к ним и становится доверчивым, откровенным.
Эмиль Баль, 38 лет, инженер-энергетик, много лет занимается туризмом. В споре и спорте уступать IKJ привык - самолюбив в лучшем смысле слова. Каждый линь дополнительно к основным тренировкам нагружает себя. Общаться с ним легко и приятно, хотя человек он эмоциональный, вспыльчивый. Но Эмиль быстро остывает и, оценив ситуацию заново, делается разумно уступчивым. В экспедиции на него возложены обязанности штурмана.
Владимир Климов, 33 года. Крупный, сильный мужчина. Атлет. Кандидат в мастера по четырем видам спорта. Решителен, смел, но при этом рассудителен. Человек, судя по отзывам товарищей, не знающий слабости. Готов в любую минуту помочь. По отношению к себе необыкновенно требователен. В экспедиции - штурман.
Николаю Устименко в пути тоже справили день рождения: ему исполнилось 25. Работает токарем и учится на последнем курсе Казахского государственного университета на географическом факультете. Дело, которое ему поручают, выполняет всегда с ответственностью, заинтересованно. Человек самоуглубленный и, наверное, поэтому многим кажется малообщительным. Это не так: Николай открытый человек, просто он не любит лишних разговоров.
Эрнст Мшювидов, 46 лет, врач "Скорой помощи" в Москве. Готовиться к такой экспедиции ему было, пожалуй, труднее всех. Но он поставил перед собою цель и последовательно шел к ней. Человек очень выдержанный, спокойный, доброжелательный. Дома у него, как мне рассказывали, более четырехсот килограммов железа для тренировок. Это его третья экспедиция в пустыне. Опытный врач в повседневной жизни, он и в переходе прежде всего будет врачом.
Перед Николаем Кондратенко как руководителем столь необычной и трудной экспедиции стояла нелегкая задача: из 22 человек, регулярно тренировавшихся в особых условиях и, в принципе, почти одинаково подготовленных, предстояло отобрать только восемь. Я дал краткие характеристики этих восьмерых, и вы, вероятно, почувствовали, что это действительно крепкие люди.
Подготовка к экспедиции началась за год до старта. Летом, в самое жаркое время, они преодолели 210 километров пустыни и лишний раз убедились в том, что как бы человек ни был хорошо подготовлен, в пустыне все равно придется тяжело. Путь поэтому оставался только один: все более и более повышать нагрузки и все более и более поднимать к себе требования, В то же время начались занятия с психологом - Владимиром Федоровичем Сомовым, который, как считает Кондратенко, очень помог в формировании группы. Был в их компании один человек, по всем внешним показателям и по физической готовности претендующий на место в основном составе. Психолог же о нем сказал: "В экстремальных условиях возможны срывы". Дальнейшие наблюдения подтвердили такой прогноз.
Осенью, заканчивая годовую программу подготовки, они вышли на старт марафонского бега. Все бежали такую дистанцию впервые и все прошли ее до конца. Очередная победа над собой. А в том году, когда преодолели Каракумы, в пустыне южного Прибалхашья - Таукумах, они прошли 70 горячих километров за два с половиной дня и, 1) очередной раз испытав на себе острые зубы пустыни, убедились в том, что не зря мучились так долго во время тяжелых тренировок и изнурительных переходов: теперь они были готовы к броску через пески Каракумов.
Ташауз, откуда начинался маршрут, встретил их несносной жарой, какой давно даже в этих местах не бывало. Песок временами раскалялся до восьмидесяти градусов. Ночами тоже было далеко не прохладно: меньше тридцати термометр не показывал. Самый пик зноя... Но ведь они и хотели испытать его на себе!
Однако сначала им предстояло пройти по пустыне пятьдесят километров. За отпущенные на это два дня организм должен вжиться, привыкнуть к экстремальным условиям. Эти восемь человек были хорошо тренированы, и потому такого короткого срока для них было вполне достаточно, чтобы пройти, как говорят специалисты, период "острой адаптации". Кроме того, им надлежало провести подробнейшие медико-биологические обследования.
Я встречал их, когда они вернулись из этого короткого маршрута, и видел, что они уже были готовы отправиться в большой переход. Полный день медицинских обследований также подтвердил их готовность.
Но даже и на них, познавших пустыню во всех ее проявлениях, испепеляющий зной Каракумов произвел удручающее впечатление. Кондратенко сказал: "Нам казалось, что мы шли по незнакомой планете..." Видно было, что каждый вновь и вновь заглядывает внутрь себя, стараясь как можно более трезво оценить свои возможности.
Старт после совместного совещания с научными руководителями экспедиции было решено отсрочить на один день. Этот день позволял в последний раз все решительно взвесить. К тому же надо было утрясти кое-какие хозяйственные дела, получить сыворотку против укусов гюрзы и кобры. До тех пор змеи па них не нападали, но эго вовсе не значило, что от такой возможности они застрахованы.
Параллельно собравшимся в путь отправилась другая экспедиция на машинах, организованная Институтом аридной зоны Академии наук Туркмении, возглавляемая кандидатом биологических наук Александром Фрейнком. Эти две экспедиции двигались вне зоны видимости друг друга и контактировали лишь от случая к случаю.
Кажется, все было продумано и взвешено самым тщательным образом, ничто не забыто, и ничто не упущено. И предусмотрено тоже, кажется, все.
Но на том, последнем, совещании возник все же вопрос: о том, что если кто-нибудь из участников перехода по каким-либо причинам не уверен 8 себе до конца, то лучше об этом сразу сказать, поскольку впоследствии это может поставить под угрозу срыва всю экспедицию.
Они долгих два года готовились к этому дню, превозмогая себя, во многом себе отказывая. И все ради того, чтобы в свой собственный отпуск пройти через пустыню пешком. Для каждого из них этот переход стал жизненно важным делом,
Но в научной группе, отправлявшейся в путь на машинах, нужен был врач с большим опытом, и этим врачом был только один человек - Эрнст Миловидов. Среди тех же, кто собирался идти пешком, был врач - Николай Кондратенко, руководитель, без него в переходе
не могли обойтись.
И Миловидов проявил себя как мужественный человек, потому что нашел силы отказаться от похода, которому отдал столько сил и времени. Он сделал это, потому что понимал, как его опыт и знания нужны другим .
Они шли по пескам только ночами, и лишь звезды освещали их путь. За спиной каждого - рюкзак с запасом воды и пиши, тяжестью в половину собственного веса. Воду - солоноватую, мутную, теплую, и лишь изредка - светлую, вкусную, они набирали в колодцах.
Что такое колодец для идущих в пустыне? Это -берег для потерпевших крушение в океане. Это ломоть хлеба для измученных голодом.
Первый пункт, где им повстречались люди, была метеостанция Давали, лежащая как раз посередине маршрута. Отсюда они направились к колодцу Чайырли-Куй-ми. Колодцы в пустыне, как видите, подобно рекам, имеют названия: ведь они, как и реки, дают жизнь.
Наверное, мы недооцениваем роль пустыни в окружающем нас мире. Жителям средней полосы она кажется чем-то далеким и экзотическим, бесплодным и бесполезным -мертвым куском земли, отделенным лесами, морями, горами,- и внешне это как будто бы так.
Но и совсем не так. Пустыни Средней Азии раскинулись на огромной площади и занимают седьмую часть территории нашей страны. Их протяженность с севера на юг около 1200 километров. Эти семеро прошли все те знойные километры.
Но пустыня вовсе не пуста! Многие и многие виды животных ее населяют, и, право же, нет для них более желанного места. Скромные как будто бы, но па самом деле могучие растения пробиваются к свету через пески, добывая для себя воду с глубины в несколько десятков метров. И, конечно, пустыня таит бесценные клады.
Не забудем и о той роли, которую играют пустыни в формировании погоды. Вот мы, жители европейской части страны, сетуем на несносную жару, па какой-то циклон, несущий нам сушь. А пришел-то он вот из этих мест, из этих песков...
Но все же и здесь можно жить. На редких метеостанциях, разбросанных на всем протяжении Каракумов, куда и воду-то завозят раз в несколько месяцев, между раскаленными песками и свирепым солнцем тоже обретаются люди.
Накануне "тарта я спросил каждого из семерых: что толкнуло их в эту дорогу. Конечно, каждый ответил по-своему. Но в их ответах было и много общего.
Николай Кондратенко: "В таком походе приходится работать не сколько можешь, а сколько надо-никто не может жить за чужой счет. Во многом это жизнь на пределе. И мне кажется, каждому мужчине надо знать свой предел, свои максимальные возможности".
Эмиль Баль: "Я очень люблю ходить по безлюдной местности. И не только по пустыне, по горам тоже. Я убедился в том, что каждый трудный поход - это преодоление себя, своей слабости. И знаю, как это закаливает физически и психологически. Наверное, поэтому меня снова и снова тянет в такие походы".
Виктор Голиков: "Мне кажется, в каждом человеке живет нечто, толкающее его в странствия - некий зуд неудовлетворенности собой, стремление сделать что-то полезное. Во мне эти ощущения всегда жили. Ну и, конечно, меня тянуло к необычному, хотелось испытать себя в очень трудных условиях".
Гельмут Гегеле: "Я знаю, что этот маршрут будет труднее всех предыдущих, поэтому мне надо пройти его".
Зейнел Сакпбжанов: "В эту компанию меня привело любопытство. А коллектив оказался очень интересный, дружный и помог мне лучше узнать себя. Иду, потому что хочу понять, что я могу".
Николай Устимснко: "Я никогда не был в таких трудных условиях, поэтому мне и хочется как бы взглянуть на себя со стороны. Ну и, конечно, просто интересно увидеть те места, где мы пойдем. Я понимаю, что мне придется преодолевать себя..."
Владимир Климов: "Во время подготовки к этой экспедиции нам приходилось от очень многого отказываться, убеждать себя, что все трудности можно преодолеть, все можно вытерпеть. Я считаю, что именно терпение - главное качество мужчины. В таких походах, как наш, надо уметь зажать себя в тиски и терпеть - только в этом случае можно рассчитывать на успех.
Самое трудное в их жизни в пустыне -это не ночные переходы с тяжелой поклажей, а, как ни странно, дневные переживания зноя. Очень хочется спать, но спать удается только урывками: тяжелый, горячий воздух гонит сон прочь. Едва остановишься, как налетают невыносимые в своей назойливости мухи, о которых Зейнел сказал как-то в сердцах: "Лучше бы они вымерли вместе с динозаврами!"
Но дневки это не просто отдых. Вернее -желание обрести отдых. В то время они проводили медицинские обследования, вели метеонаблюдения, действовали по биологической программе. И эта научная работа тоже отнимала много сил и времени.
Зато никогда прежде ни одна экспедиция, находящаяся в пустыне, не была столь тщательно подготовлена и проведена с точки зрения науки.
Специалисты четырех крупных исследовательских институтов страны разработали обширные программы. Александр Фрейнк, руководитель научной группы, насчитывавшей 21 человека, на двух машинах тоже пересек Каракумы. Не думаю, что всем этим людям было много легче, чем семерым: солнце и пески одинаково беспощадны ко всем.
Кандидаты медицинских наук Геннадий Давыдов и Анатолий Лосев, много сделавшие для подготовки советской и болгарской экспедиций в Гималаи, вели большую работу и с этой группой. На них лежала вся психофизиологическая часть программы.
Рассказывая о ней, Давыдов начал совершенно с другого конца: "Вы, вероятно, слышали высказывание Фритьофа Нансена о том, что можно привыкнуть ко всему на свете, кроме холода?" Я такого высказывания не знал и потому осторожно возразил: "Но ведь он никогда не был в пустыне..." - "Об этом и речь,- сказал Давыдов,- иначе бы он высказал аналогичную мысль и о жаре в пустыне".
В лаборатории, где работают Давыдов и Лосев, занимаются изучением жизнедеятельности организма в экстремальных условиях. Большая высота, избыточное тепло, холод, газовый состав - все это первостепенные факторы, оказывающие самое прямое воздействие на жизнь человека. Здесь все важно - малейшие детали, едва уловимые реакции. Ведь на основе таких наблюдений и исследований вырабатываются практические рекомендации для нефтяников, водителей машин, геологов: для всех тех, для кого пустыня - рабочая площадка.
Эта экспедиция Давыдову и Лосеву тем более была интересна, потому что так называемый "пустынный фактор" как раз наименее изучен, чем какой-либо другой. В тепловых камерах ставилось множество экспериментов, но вот такого, реального, идеально обставленного самими условиями, да и в смысле оснащенности специальной аппаратурой,- такого опыта еще не было.
Помолчав, Давыдов добавляет в раздумье: "В общем-то, если уж совсем честно, противоядия от жары у нас нет".
Но тем и интересен этот эксперимент, что он открывал перед учеными новые возможности: он позволит выработать новые практические рекомендации для тех, кто готовится работать в таких же условиях.
Вот почему и эти двое - Давыдов и Лосев - стараются "поймать" механизм адаптации, проследить, как длительное пребывание в пустыне влияет на жизненные процессы с точки зрения физиолога и психолога.
Ученые работали, готовя этот эксперимент, с новейшими приборами, проводили многочисленные тесты и могли рассказать о каждом из семерых столько, что можно было подумать, будто они много лет были закадычными друзьями.
Тот же Лосев сказал: "Мы не давали им советов - перед нами не стояла такая задача. Но в психологическом отношении группа сложилась однородная. Мне нравится, что ролевые функции у них распределены довольно четко и не нарушаются. Это очень важно в таком трудном деле".
...Ночью, перед тем как сняться с последней столики, на освещенное догорающим костром место выскочил неожиданный гость. Любопытный пустынный ежик застыл в изумлении на своих высоких тоненьких ножках и напряженно встопорщил огромные уши.
Его большие глаза удивленно смотрели на нас, сверкая как два черных топаза. Он безропотно дался в руки и только недовольно пофыркивал, когда мы, в свою очередь, проявляли любопытство, наклонялись поближе к нему и осторожно трогали его длинненький носик с блестящей пуговкой на KOHIIC.
Кто-то из ребят собирался посадить ежика в рюкзак и прихватить домой, но потом, взвесив все, пожалел и отпустил на свободу: быть может, еще повстречаемся...
В последний раз они вскинули за плечи свои рюкзаки и, по ходу привычно выстраиваясь, скоро растворились в ночной темноте.
Той же ночью, накануне последнего перехода через пески, я спроснл: "Вот теперь, когда, можно сказать, вы уже преодолели пустыню, скажите, что значат для вас Каракумы?"
Почему-то этот вопрос оказался трудным для всех. Может быть, потому, что были у каждого из них мгновения и часы, когда они ненавидели пустыню, как можно ненавидеть величайшее зло. И были другие часы и дни: когда они любили ее, как можно любить одно из величайших творений природы или как родную землю, где человек появился на свет.
И все-таки лучше Эмиля Баля, кажется, никто не ответил. Он улыбнулся чему-то и сказал: "Каракумы - это 720 тысяч моих шагов".
Они отмерили пустыню шагами, все 600 километров, от края и до края, по горячим пескам, мимо золотых, раскаленных барханов, напоминающих застывшие океанские волны, по твердым такырам - гладким, как хорошо'укатанный асфальт, по бархатистой, невесомой пыли древних дорог, въедливой, проникающей в каждую пору.
Конечно, пустыня для них прежде всего дорога. Дорога под пепелящим солнцем, которое они меж собой называли "убийцей". И под спасительно светящей лу