Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Когда риск - это жизнь!
Когда риск - это жизнь!
Автор книги: Карло Маури
Год издания: 1986
Издательство: Издательство "Физкультура и спорт", Москва
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано

Путешествуя и совершая открытия, мы провозглашаем себя создателями окружающего мира. Вот почему меня так увлекла перспектива плавания без всякого мотора, на одних лишь парусах. Я пойду в море, как тысячелетиями ходили люди, жившие на Земле ради труда, а не завоеваний.

Издательство "Физкультура и спорт", Москва, 1986

Авторы: Карло Маури

Содержание

  1. Мое самое большое приключение;
  2. Зачем я пишу эту книгу;
  3. Сделать выбор — значит рискнуть;
  4. Мое детство;
  5. Первое восхождение;
  6. Мои молитвы;
  7. "Вот настоящие мужчины!";
  8. Низенький человек из "Кафе друзей";
  9. Легенда о "великих";
  10. Из дневника экспедиции на Гашербрум-IV;
  11. На Пуар в одиночку... с Вальтером Бонатти;
  12. Андреа Оджони;
  13. На "ты" с белыми медведями;
  14. Австралия и Новая Гвинея;
  15. Антарктида;
  16. Амазония. Автострада через доисторические времена;
  17. На борту "Ра-1";
  18. На борту "Ра-11";
  19. Из дневника экспедиции по маршруту Марко Поло;
  20. Турция;
  21. Болотные люди;
  22. Пустыня;
  23. Степь;
  24. Киргизы;
  25. Послесловие;
  26. Экспедиция на "Тигрисе";
  27. Ю. А. Сенкевич. Высшая категория трудности;
  28. Хроника основных путешествий Карло Маури

Когда риск - это жизнь! на сервере Скиталец
2.jpg
Путешествуя и совершая открытия, мы провозглашаем себя создателями окружающего мира. Вот почему меня так увлекла перспектива плавания без всякого мотора, на одних лишь парусах. Я пойду в море, как тысячелетиями ходили люди, жившие на Земле ради труда, а не завоеваний.

Слово о друге

Немногие в наш век прожили более насыщенную приключениями жизнь, чем Карло Маури, и повидали больше, чем он, — от уровня моря до высочайших горных вершин мира. Он стал другом людей от самой дальней окраины запада до самой дальней окраины востока.

Немногие оставили после себя большую пустоту в кругу друзей, чем Карло Маури, когда он скоропостижно и безвременно ушел от нас в 1982 году.

Если бы на международной арене было больше таких людей, как Карло Маури, с подобным дружественным отношением к народам всех стран, любого цвета кожи и различных политических взглядов, мир, в котором мы живем сегодня, был бы совершеннее.

Тур Хейердал, 1 августа 1985 года

Джинетте,
Луке,
Анне,
Франческе,
Паоло,
Марии,
которые разделили со мной риск моих приключений.

Мое самое большое приключение

Ночь. Просыпаюсь в полной темноте с ощущением тоски и одиночества. Сознаю, что попал в беду, но не пойму, в какую. Где я? Наверное, в палатке на гималайском высокогорье с его разреженным воздухом и во сне сбился с учащенного ритма дыхания, едва не погибнув от удушья... Но нет. Это не Гималаи. Тогда, может, я в Антарктиде, где, не желая превратиться в ледяную статую, веду долгую борьбу с убийственным холодом — борьбу, настолько изнурившую меня, что я задремал и жестокий мороз сковал мне руки и ноги? Нет, это не Белый континент. Значит, я в штормящем океане цепляюсь за сломанный руль шлюпки не в силах больше противостоять злой судьбе? Нет.

Так где же я? Стараюсь не поддаться панике, хотя уже окончательно проснулся и отчетливо понимаю, что случилась беда. Осторожно передвигаю руку в надежде ощупью распознать то, чего не могу увидеть глазами. Осязаю тепло и пот. С тревогой пытаюсь нащупать одеяло, полагая, что сбросил его с себя во сне. Что же это такое? Неужели в сумрачной, враждебной мшистой сельве Амазонии я неожиданно прикоснулся к обнаженному телу индейца, подкравшегося ко мне, чтобы рассмотреть странную кожу белого человека, врага индейцев... или друга?

Должен же я в конце концов определить, где нахожусь, и сориентироваться в пространстве, иначе мной овладеет паника, как на вертикальной каменной стене в горах, когда вдруг исчезают точки опоры, а ты от страха теряешь самообладание, забываешь о координации движений и, зависнув на некоторое время в оцепенении над бездной, камнем срываешься вниз...

Стоп. Попробуй рассуждать здраво. И дыши, дыши. От страха перехватывает дыхание. Стараюсь отдышаться, будто вынырнул из воды. Понемногу дыхание восстанавливается, а вместе с ним приходит ясность мысли.

Я лежу распластанный на койке, мучительно жжет грудь. Ищу выключатель — свет поможет мне разобраться в происходящем. Так и есть: я на койке в больнице моего родного города Лекко, потому что сердце мое разорвано инфарктом. Наконец сознание проясняется, вновь вспыхивает огонек разума — неизменный проводник во всех внутренних перипетиях моей жизни. Он горел всегда, независимо от обстоятельств, полыхал на различной почве, зачастую неблагоприятной — враждебной и даже губительной. Теперь все изменилось, и мне самому придется решать, как быть и что делать в новой для меня, совершенно иной жизни.

Врачи считают, что мне уже не вернуться к прежнему, нормальному существованию; нельзя курить, нельзя есть сообразно желаниям. Чрезмерную жару экватора и чрезмерный холод полюсов придется забыть, поскольку и то и другое грозит смертельной опасностью. В ветреную погоду из дома не выходить (а я так люблю шагать навстречу крепкому ветру), и вообще надо изменить темп ходьбы. "Стало быть, я конченый человек?" — спрашиваю у врачей. "Отнюдь, — говорят, — просто вы человек, перенесший инфаркт".

Всякий раз, когда разные врачи повторяют мне свои предостережения, на которые, кстати, я нередко напрашиваюсь сам, дабы установить, сколь велика разница между ними, у меня возникает чувство протеста против этих чужих людей, пусть даже специалистов, стремящихся ограничить мою природную самостоятельность.

В 1965 году я вышел из больницы, пролежав там четыре года (несчастный случай в горах). За это время мне четырежды оперировали правую ногу, удалили селезенку, дважды безрезультатно пытались извлечь камень из почки. Врачи заявили тогда, что без селезенки, с засевшим в почке крупным камнем, с укороченной ногой, с оставшейся без сустава лодыжкой и остеомиелитом в большой берцовой кости я больше не буду таким, каким, по их мнению, должен быть альпинист, исследователь континентов, и все такое прочее. Но еще задолго до того, именно в горах, я понял, что не суставы носят меня, а страсть к жизни. И снова стал ходить в горы.

Четыре долгих года я прожил под знаком своей неполноценности, ничтожности. Подобное ощущение порой возникает у человека, родившегося или ставшего калекой. Доведенный до такого состояния, я вполне мог бы сломаться и превратиться в покорившегося судьбе профессионального инвалида, пользующегося сочувствием окружающих и услугами социального обеспечения, принеся ему в жертву собственную перечеркнутую жизнь. Чтобы вновь обрести способность уверенно передвигаться на своих ногах, вырваться наконец из плена больничной жизни, я стал прибегать к любой, пусть даже иллюзорной, возможности для достижения свободы. Обращался даже к целителям, которые, прикасаясь к моему телу, якобы сообщали мне "флюид жизненной энергии".

Я встал на учет в УНИТАЛСИ (Итальянская национальная организация по перевозке больных в Лурд) и вместе с тысячами болящих и скорбящих отправился в далекий путь к пещере чудотворной Мадонны. Сколько я увидел человеческих бед и страданий, сколько смирения и покорности... В Лурде я совершил омовение в святом источнике и вышел из него, как и все другие паломники, в том же физическом и моральном состоянии, что и до купания.

А теперь сломалось мое сердце. Месяц назад со мной случился инфаркт. Когда бы не это ужасное "физическое падение", я бы сейчас путешествовал где-нибудь, поднимался на какую-нибудь вершину в Гималаях. Впрочем, инфаркт — событие, вполне достойное быть уподобленным восхождению на Эверест. Но если вернувшийся с Эвереста становится великим человеком, то победивший инфаркт остается всего лишь человеком. Мне выпала в жизни счастливая возможность испытать и то и другое и понять, что выход из состояния неполноценности, словно из болезни, нищеты или невежества, заключается в стремлении стать просто человеком, таким, как все, и требует героизма, решимости и веры, какие были присущи великим конкистадорам.

Зачем я пишу эту книгу

Причина простая: многие просили меня об этом, полагая, что я способен научить других, тем более молодежь, стать такими же, как я. Хотя мне самому ужасно хочется быть таким, как все. Случается сказать кому-нибудь, кто в этот момент выглядит в моих глазах довольным и радостным: "Счастливчик!" — и человек верит. Ведь мы почему-то считаем, что о наших проблемах и надеждах окружающие либо ничего не знают, либо знают все.

Взяться за эту книгу меня побудили также многочисленные письма, в основном от подростков, которые хотят поделиться со мной своими проблемами, просят совета. Приведу несколько отрывков из писем, которые я получил от ребят различного возраста.

"Дорогой Карло Маури!

Мне 19 лет, и всё, чем я занимаюсь, меня совершенно не интересует. В этом мире, где я не способен ничего понять, мне остается лишь верить в самого себя и в природу. Разве может природа обмануть тебя? Всего несколько раз в жизни, в те редкие дни, когда мне доводилось бывать среди природы, я чувствовал себя счастливым и великим в душе.

Понятно, что моя просьба совершенно невыполнима. Но я готов отдать все мои сбережения и даже бросить школу, лишь бы принять участие в одном из твоих путешествий.

Вместе с тем я прекрасно понимаю, каков будет твой ответ. Ты скажешь: "Ни на кого не полагайся. Стремясь к чему-то, достигай цели собственными силами". Но, поверь, это нелегко! Вот я и пишу тебе в надежде получить совет, как выйти из охватившего меня оцепенения. С чего начать? Гоняться ли за денежным призраком и продаваться ради него? Или же, не поддаваясь унынию, медленно загнивать сначала за школьной партой, а потом на работе? Ты, конечно, понимаешь, что мое письмо продиктовано отчаянием. Но жизнь, посвященная путешествиям и приключениям, остается моей последней надеждой.

С уважением А."

Другое письмо:

"Дорогой Маури! Пишет вам школьник, чрезвычайно увлеченный вашими экспедициями. Хочется стать похожим на вас. Напишите, пожалуйста, каким школьным предметам следует отдавать предпочтение по окончании средней школы.

Преданный вам Ф. М.

P. S. Для меня вы — самый выдающийся мастер в своем деле".

А вот еще два письма:

"Уважаемый господин Маури! Я знаю, что вы — человек верующий, то есть верите в бога. Эта вера, как я полагаю, дает вам силы для преодоления суровых испытаний, к которым вы давно привыкли. Во мне вера едва теплится, и, честно говоря, порой кажется, будто я и не верую вовсе. Вы объездили весь мир, жили среди людей самых различных рас и убеждений, подолгу бывали в пустынях, где тишина природы, наверное, подавляет так же, как гомон толпы на рынке или гул завода (мне, к сожалению, приходится там работать). В каком случае вы ощущали наибольшее приближение к богу, чем укреплялась ваша вера? Я пытаюсь во всем разобраться и, может быть, поверить без оглядки. Но почти всегда отказываюсь от борьбы, поскольку возникает слишком много вопросов.

Всего вам наилучшего. А. Б"

"Дорогой Маури! Пишет тебе 15-летний учащийся. Хочу прожить жизнь сообразно своим идеалам и не подчиняться влиянию чужих людей. Люблю природу, особенно горы. Выбираю их потому, что не хотел бы прожить всю жизнь где-то на полпути от мечты к реальности. Я обращаюсь к тебе, будучи уверенным, что и ты в свое время сталкивался с такими же, как у меня, проблемами. Ради осуществления моей мечты я готов пожертвовать чем угодно, ибо знаю, что горы воздадут мне мгновениями радости и наивысшего счастья. Хотелось бы знать, что ты в моем возрасте думал о жизни альпиниста, стремился ли стать Карло Маури или же относился к альпинизму лишь как к воскресному увлечению. Став альпинистом, ты по-прежнему должен был зарабатывать себе на жизнь. Как тебе удается совмещать основную работу и альпинизм?

Пожалуйста, не оставляй мое письмо без ответа, чтобы я знал, как поступать в жизни.

Огромный тебе привет. К."

Сделать выбор — значит рискнуть

Я пишу отдельные главы моей истории так, словно речь идет не обо мне, а о другом человеке, точнее, о других людях, о многих из тех, в кого я превращался в каждом своем поступке, событии, деле или путешествии... Альпинист в Альпах, шерпа в Гималаях, эскимос в Гренландии, потомок инка в Андах, масаи на Килиманджаро, первобытный человек среди индейцев Амазонии или аборигенов австралийской пустыни... Иногда, стремясь приспособиться к окружению, я забывал собственную культуру и выживал лишь благодаря инстинкту. Я воображал себя пингвином в Антарктиде и даже дельфином, когда шел под парусом в штормящих водах близ мыса Горн.

Проводя дни и ночи напролет на вздыбленных ледяных каскадах Гашербрума- IV и Эвереста, я чувствовал, что сердце мое вот-вот выскочит из груди от непрерывного грохота, производимого смещением льдов. И успокаивал себя: "Если сейчас произойдет обвал, то и я рухну в бездну вместе с этой вечно движущейся ледяной рекой, чтобы вслед за тем душою восстать из мертвых и вечно пребывать в этом мире, не ведая ни смерти, ни конца. Я стану подобен бесстрашно движущемуся льду".

Я не устанавливаю границ моему существованию, я продолжаю жить. Борюсь, преодолеваю то, что казалось непреодолимым. Так я обнаруживаю в себе силу, которая, в свою очередь, порождает веру. А для меня вера означает верность, честность, ответственность и непоколебимую приверженность идеалу. Этой загадочной силой и верой обладают некоторые народы в пустынях или в лесах, рыбаки в море, крестьяне на своей земле, вообще все люди в пору детства. Впоследствии она, к сожалению, утрачивается или атрофируется, как и прочие пять чувств.

Мое детство

У меня мускулистые ноги, потому что я родился и вырос на горном склоне с террасо-образными уступами, где местные жители выращивали овощи и виноград. Склон был обращен на юг (вот почему там вольготно жилось и людям и растениям) и поднимался от впадины озера Лекко, постепенно переходя в пористые известняковые скалы, которые так хорошо удерживают солнце. Там всегда обитали ящерицы, змеи, а также птицы, питавшиеся озерными лягушками и рыбой.

Деревня моя под названием Ранчо разместилась, словно в пригоршне, среди гор. Прямо над ней возвышается Сан-Мартин — наша родная гора, на которую мы лазали за каштанами и грибами. Время от времени с Сан-Мартина срываются увесистые обломки скал и каменной лавиной обрушиваются на крыши Ранчо. Когда такое случается, сегодняшние просвещенные обитатели деревни обвиняют во всем местную управу или даже правительство в Риме. А прежде люди не жаловались на власти, знать ничего не знающие о "правах" каменных лавин, а шагали пешком по пыльным и грязным узким дорогам, на крутых подъемах укладывали камень за камнем булыжник и делали ступени, чтобы при дождях не было оползней. Теперь все дороги покрыты асфальтом, и земля больше не дышит. По прежним узким дорогам едва проходила телега, и мы, местная ребятня, превосходно различали каждого погонщика по крику и виртуозному щелканью кнута, заставлявшему утомленных лошадей не останавливаться на крутых подъемах, иначе им будет не под силу стронуть с места тяжелый груз. Лишь вблизи трактиров лошадь знала, что можно остановиться и позволить своему хозяину пропустить стаканчик-другой.

В те времена из деревни почти никто не уезжал, разве что в армию или в свадебное путешествие.

Жители деревни изъяснялись на местном диалекте. Почти все мужчины, за исключением разве "господ" и "набожных", употребляли в разговоре страшные ругательства. Нам тоже случалось подражать им в этом. Стремясь походить на настоящих мужчин, мы не только произносили нехорошие слова, но и покуривали где-нибудь в укромном месте, например в зарослях кустарника. Мы, выросшие на улицах, отдавали предпочтение простым людям с их грубыми лицами и крепкими мускулами перед этими самыми "господами" и "набожными", посещавшими свой отдельный клуб и столь "благовоспитанными", что обращались к нам не иначе как с окриком. Если же хотелось перенять какое-нибудь новое словцо от "настоящих мужчин", мы отправлялись пить газировку в трактир. После окончания войны и падения фашизма все, кто не принадлежал ни к "господам", ни к "набожным": каменщики, жестянщики, погонщики, своими руками построили клуб "Свободная мысль".

Большинство жителей деревни составляли бедные или очень бедные люди. Наверное, самыми первыми обитателями Ранчо, когда еще не существовало дорог, были бедняки, поскольку бедняки по необходимости всегда приспосабливаются лучше всех к любым превратностям судьбы. Позднее в наиболее красивых местах их руками "господа" воздвигли церковь — неизменный атрибут всякого городка, несколько прекрасных вилл, хозяевами которых были промышленники Лекко, а также дельцы, ведавшие строительством новых хороших дорог.

Помнится, первая асфальтированная дорога вела к одной из этих вилл, скрытых от взоров простых людей высокими стенами, через которые мы все-таки ухитрялись перелезать. На этих стенах и совершались мои начальные альпинистские тренировки в условиях, когда меня каждую секунду подстерегала опасность оказаться растерзанным злыми собаками или задеть за проволоку, соединенную с настоящей пушкой: своим выстрелом она поднимала тревогу.

Однажды, уж не помню где, мы раздобыли автомобильный шлем и, прихватив с собой самодельную тележку на колесиках из подшипников, по очереди поднимались к самому началу асфальтированной дороги "господ" и съезжали оттуда вниз, до стены с изображением Мадонны. Врезавшись на полном ходу в стену, мы проверяли, надежно ли шлем защищает голову при ударе. И голова действительно оставалась цела.

Мы не были детьми электронного века. Все свои затеи мы придумывали сами, своей фантазией, стремлением что-то понять, испытать новые ощущения, познать самих себя. Всякая наша игра, будь то шары или солдатики, становилась для нас экзаменом, в котором проверялись сообразительность, сила, обнаруживалась трусость или смелость, честность или подлость. Мы больше прислушивались к мнению товарищей, чем к увещеваниям родителей или школы. Меня это тяготило, создавалось впечатление, будто во мне живут два совершенно различных и противоречивых человека.

Мой отец, мелкий торговец вином, вечно ломал голову над тем, как прокормить семью, где шестеро детей. Улыбался он раз в году, на рождество, был очень суров, не позволял мне держать руки в карманах (подобно всяким бездельникам!) и каждый раз, когда заставал меня за игрой, повторял, что жизнь — дело серьезное, а не игра. Зато моя мать была очень доброй и ласковой женщиной. Больше всего она мечтала видеть меня веселым и здоровым.

Нашу семью бедняки считали богатой, а местные богачи — бедной. Такая двойственность социальной классификации делала двусмысленным мое поведение, прививала мне комплекс африканского хамелеона, который при малейшей опасности маскируется, изменяя свою окраску.

Я предпочел бы уподобиться круглому сироте, чтобы никто не приставал ко мне с пылкими чувствами. Я предпочел бы, чтобы обо мне никто не беспокоился, и я мог бы гонять на велосипеде без рук и даже зажмурив глаза, определяя таким способом, насколько далеко можно заехать, не наткнувшись на препятствие. Честно говоря, я притворялся, что закрываю глаза, а сам потихоньку подглядывал, куда мчусь. И не от страха, что ударюсь, а от боязни причинить боль другим, особенно взрослым. Взрослые считали меня нерадивым в школе, сорвиголовой дома, грешником в церкви на исповеди — словом, делали все, чтобы я чувствовал себя человеком с нечистой совестью. Я же был несчастным и строптивым одновременно, словно жеребенок, который скачет сломя голову и не знает сам, куда его в конце концов занесет. "Кем ты станешь, когда вырастешь? — допытывались мои "дрессировщики". — Будешь так носиться, получится из тебя ломовая лошадь!"

Мне и в голову не приходило, что я стану когда-нибудь настоящим мужчиной: взрослые представлялись мне скучными, неприступными, словно монументы, умеющими только запрещать и ругаться. Мне же не сиделось на месте. Я готов был превратиться в Прекрасного Принца и безгрешным поцелуем пробуждать всех красавиц на свете, чтобы те не сидели в своих женских школах отдельно от мальчиков. Подобно Красной Шапочке, я мысленно углублялся в темный лес, где меня терзали на куски злые волки.

"Кем я стану?" — спрашивал я у звезд. По вечерам на бескрайнем небе я находил самую яркую звезду Вселенной и просил ее помочь мне быть мудрее, чтобы школа и родители наконец поняли меня, чтобы я стал таким человеком, лучше которого и желать невозможно. Звезда слушала меня и разговаривала со мной на тайном языке единения душ, отчего глаза мои наполнялись слезами.

Я подрастал, и вместе со мной тянулись к небу ростки того, что мы называем личностью. Я напоминал дерево в густом экваториальном лесу, стремящееся, чтобы выжить, вытянуться выше своих собратьев к солнцу. В противном случае меня ожидала участь кустарника, сосущего соки другого растения. "Остерегайся стать паразитом!" — вопили, сбивая меня с толку, школьные и воспитательные уложения.

Получалось, что вырасти большим я мог бы, лишь растолкав моих товарищей, сверстников. Нас подталкивала к соперничеству целая система поощрений и наказаний, она настраивала всех друг против друга, словно в нечестном спортивном состязании, где не думают о здоровом теле и здоровом духе, а исповедуют философию индивидуализма, бьющегося за интересы отдельной личности, за ее превосходство над массой остальных людей.. В этом состязании за место под солнцем я все более превращался в одинокого эгоиста, отдалялся от всех и представлял себе дальнейшее существование в полном одиночестве, в отрыве от друзей. Я мчался куда-то вперед, боясь отстать, не справиться, не суметь, остаться без денег. Но при этом вовсе не гнался за деньгами. Мне было приятно воображать себя бродячим скрипачом, выступающим перед восторженной публикой, или героем, подобно Гарибальди, про которого рассказывали в школе; я мечтал спасать утопающих или даже помогать угнетенным народам; мне хотелось стать святым и быть увековеченным за свою доброту, за веру в Господа.

Тогда я еще не знал, даже отдаленно не представлял себе, что мои мечты сделаться кем-то приведут к невозможности быть таким, как все.

И вот я — фигура, меня даже просят написать книгу. Что ж, мне хотелось бы на последующих страницах поведать об отдельных эпизодах своей жизни и показать, что освобождение от общепринятых, считающихся нормальными схем общества, в котором я вырос и живу, постоянно влечет за собой огромный риск, необходимость бороться в одиночку. Обстоятельства, сделавшие меня фигурой, принято считать необычайными зачастую лишь потому, что такова логика большинства людей. Чувствуя невозможность быть причастными к чему-либо, они создают миф о сверхчеловеке. Дело же здесь не в каком-то неравенстве, а в кажущейся недостижимости вполне обычного дела.

Первое восхождение

Друзья дали мне прозвище Серый — так называли еще моего деда. Мне было 15 лет, и в сезон снега и дождей я помогал отцу в винной лавке. Едва устанавливались первые летние деньки, меня начинало тянуть в горы или на озеро. Кстати, и зимой, по первому снегу, я с удовольствием катался на лыжах. Доучившись до одиннадцатого класса школы с торгово-экономическим уклоном, я забросил учебу и отправился в партизаны.

Дуилио было 17 лет. Учиться он бросил сразу же после начальной школы и в течение семи лет зарабатывал на жизнь сперва рассыльным, а потом кладовщиком в одном из общественных кооперативов. Парень он был сильный, вечно с кем-то спорил, дрался, лез на рожон. Ругался он в основном с земляками, которых ненавидел за аккуратность и чистую одежду, а дрался с такими же парнями из соседних деревень, как и он сам. Того, чьи кулаки оказывались крепче, люди уважали и боялись. Тем временем из Германии возвратился Джованни, где просидел два года в лагере для военнопленных. Там, за колючей проволокой, ему исполнилось 19 лет. На родину он вернулся в 21 год и весил 47 килограммов, хотя рост имел 175 сантиметров.

С Дуилио я подружился еще в детстве. Вместе с ним мы облазили все окрестные горы в Лекко; знали как свои пять пальцев все скалы и камни, потому что бегали туда курить сигареты, собирать каштаны, орехи, а в трудное военное время — и дрова.

Во время войны мы, подростки, остались одни. Все старшие ушли на фронт, и между поколением наших родителей и нашим образовалась пустота. Связь времен восстановилась по окончании войны, когда многие вернулись домой. Тут были и Джованни Ратти, и Луиджи Кастанья, и Низа, проходившие альпинистскую выучку вместе со старшими — Риккардо Кассином и Витторио Ратти, погибшим в партизанском сражении, Джиджи Витали по прозвищу Рыбка и Уго Тиццони. Все они были альпинистами, проводниками, академиками Итальянского Альпийского клуба, имевшими за плечами дерзновенные восхождения на Альпы и почитавшимися в нашем местечке как настоящие чемпионы.

Как-то в пятницу Джованни предложил Дуилио и мне подняться в воскресенье на Гринью.

Помню, в ту ночь я не сомкнул глаз. Со мной так бывает всегда: накануне любого, даже самого легкого, восхождения появляются волнение и страх. Замечу, что страх для меня не признак трусости. Я назвал бы его голосом фантазии, к которому я неизменно прислушиваюсь: этот голос красноречиво говорит мне, кто я есть на самом деле. Чувство страха зовет меня к особой осторожности и в то же время пробуждает желание испытать себя.

С Гриньей я уже был знаком, мне случалось и раньше ходить по ее тропам, под ее вершинами и стенами. Мысль о том, что вскоре предстоит в связке с другими альпинистами штурмовать гору при помощи кошек и карабинов, волновала меня, словно влюбленного юнца.

В субботу вечером мы поднялись по долине Калольден до Резинелли. Там Джованни, Дуилио и я, как всегда без гроша в кармане (отчего впоследствии нас торжественно зачислили в "Отряд вечно нищих альпинистов"), нашли какой-то сеновал и расположились там на ночлег.. Наскоро перекусив, мы отправились осматривать Резинелли, деревушку, считавшуюся местом сбора знаменитых альпинистов, о которых мой отец говорил: "Настоящие мужчины".

Я познакомился с Рыбкой, с Тони Пилу-ном, Тони Бонаити, Уго Тиццони. Последний, как всегда, выпендривался перед публикой в приюте ГЧТ, разгрызая своими здоровыми зубами стеклянный стакан и проглатывая осколки.

Я сразу понял, что передо мной "железные" люди с твердым характером, отличающиеся не только количеством труднейших восхождений в своем активе, но и особой манерой поведения. Их группа носила название ДД — "Доступные Девицы", а некоторые являлись членами ГЧТ — "Группы Чокнутых Туристов"; попасть в эту группу можно было, лишь совершив какдй-либо безрассудный поступок.

И мы придумали: взваливаем на спину по мешку весом в центнер и бежим отсюда до церкви. Посмотрим, кто будет первым.

Дуилио рвался продемонстрировать свою силу. Один из "стариков" принял вызов, однако оба сдались, не добравшись до финиша; тогда Дуилио стал поднимать свой мешок зубами и сломал два зуба.

В те времена подобные состязания, где смешное соседствовало с жестоким, служили своеобразным экзаменом на зрелость и мужество, выявляли подлинные качества нашей братии.

Мы возвращались к своему сеновалу, распевая во всю глотку. От чрезмерного количества выпитого вина кружилась голова и сводило живот.

Утром проснулись с таким ощущением, будто во рту эскадрон переночевал. Завтракали улитками, которых насобирали накануне вечером. Плохо сваренные улитки были скользкими и жесткими, однако мы их безропотно поедали, доказывая тем самым, что вполне можем числиться железными людьми.

Наконец мы выходим. Нас трое. На ногах подбитые гвоздями ботинки. Мы шагаем друг за другом по тропе, которая ведет к Кампанилетто. "Гринья" на диалекте Лекко означает "улыбка". Вот и получается, что Кампанилетто, как и Ланча, Фунго, Аго, Сигаро и множество других заостренных выступов, сотнями торчащих на склонах большой горы, — действительно гигантские зубы, обнажившиеся при "улыбке" Гриньи.

Вдоль тропы видны укрепленные там и здесь прямо на скалах мемориальные доски с именами молодых смельчаков, погибших здесь в поисках альпийской звезды — эдельвейса или чего-то еще. Мне начинает казаться, что впереди нас ожидает встреча с чем-то гигантским, неодолимым, смертельно опасным. Даже слышится голос, предупреждающий: не ходи, не надо, сегодня не твой день, вернись, отложи... По-видимому, смерти (на всякий случай я подержался за металлическую пряжку рюкзака) предшествуют какие-то предупреждающие знаки, предчувствия. Она, по-моему, не может явиться просто так, второпях и неожиданно. В минуты, когда я думаю об этом, меня охватывает тошнотворный животный страх и на тело наваливается непонятная усталость. Становится трудно провести границу между страхом и осторожностью.

Спрашиваю у товарищей, как они. Дуилио отвечает: "Порядок". Джованни молчит. Наверное, как и меня, его мучает страх.

Забрезжил рассвет, солнца еще не видно. Где-то прокуковала кукушка: ку-ку, ку-ку, ку-ку... Ее крик, словно радостное приветствие, нарушил ночную тишину. С тех пор, идя на восхождение, я вслушиваюсь в каждый звук, в каждый шорох и счастлив, если меня приветствует пение кукушки — доброе напутствие.

На сухих известняковых скалах незаметно черной влаги, выступающей обычно при низком атмосферном давлении. Воздух чист и прозрачен, видимость превосходная, вплоть до далеких Апеннин по ту сторону Паданской низменности. На северо-востоке стоят Альпы с массивом Монте-Роза и Червино; чуть ниже озеро Лекко. Сегодня вода его, к счастью, лазурного цвета, как и полагается в радостные праздничные дни, а не серая, буднично-унылая. Поэтому день обещает удачу. К тому же я в прекрасной форме. Чего же бояться? И все-таки я предпочел бы сегодня вместо ясной, безмятежной погоды бурю покрепче: тогда пришлось бы отказаться от первого в жизни восхождения, но не по моей вине, а в сипу чрезвычайных обстоятельств...

— Эй, друзья, глядите, какие красивые желтые цветы там, на скалах! Как они называются?

— Кончай ты со своей романтикой, — ответили мне. — Цветочки, лепесточки... Не кисейная барышня!

Тогда я понял, что некоторые чувства лучше держать при себе. Делаю рывок и, заняв место во главе группы, вдруг обнаруживаю, что душа успокаивается, а сам я представляюсь себе более сильным и значительным. Ответственность за поиск наиболее логичного маршрута возводит меня в ранг "проводника" и не дает вниманию ослабнуть. Шагая сзади или в середине группы, рядовым альпинистом, я то и дело отвлекался, не умел сконцентрироваться, а все из-за слабоволия, которое разрастается пышным цветом, если не ты ведешь

группу и инициатива принадлежит не тебе.

Понадобилось спуститься по заснеженному склону. Снег был жестким, смерзшимся, а ледоруба мы с собой не взяли. После первых же шагов по склону ноги мои сами собой скользят, я падаю, и меня несет прямо к воронке щели глубиной в добрую сотню метров. Чем попало, в том числе ногтями, отчаянно цепляюсь за снег. Ногти ломаются, но я не замечаю боли: от шока, вызванного неожиданным падением, внезапно выключились все прочие чувства. Тем не менее мне удается сохранить хладнокровие и осознать, что я инстинктивно контролирую падение: носками толстых ботинок стараюсь сориентировать свое скольжение на скалистый выступ перед самым обрывом. Попадаю ногами точно на него, останавливаюсь в нескольких сантиметра от пропасти. Инцидент, надо сказать, меня ничуть не обескуражил. Напротив, как бы не сознавая грозившей мне опасности, я возбужден и счастлив, что хорошо отделался. Теперь я по праву могу гордиться этим событием, которое делает меня равным с теми, кого принимают в ГЧТ.

Несмотря на кровоточащие пальцы с обломанными ногтями, присоединяюсь к друзьям, и вместе мы доходим до базы Кампанилетто, откуда идем в связке: первым — Джованни, затем — Дуилио, последним — я. Не имея специальной обуви для скалолазания, карабкаемся босиком, "на ногтях", как тогда говорили.

Джованни — единственный из нас, кто умеет пользоваться веревкой, и он преподает эту науку нам: связка должна двигаться в строгом порядке; маневр совершает кто-нибудь один, остальные ждут, закрепившись в страховочной позиции, иначе, сорвавшись, нетрудно увлечь за собой остальных.

Идеальное число участников связки — два-три человека, связанных между собой веревкой с интервалом, достаточным для поочередного преодоления 15—20 метров маршрута. Каждый альпинист в связке обязан быть предельно собранным, внимательно следить за действиями товарища, преодолевающего трудный участок, и быть готовым в любую секунду прийти ему на помощь. Образно говоря, связка — это узы солидарности.

Ушел Джованни, за ним двинулся Дуилио, настала моя очередь. Вплоть до этого момента я с тревогой следил за продвижением друзей и не знал, сумею ли я так же пройти свой участок. Когда же настала моя очередь, страх куда-то улетучился, поскольку во время подъема поиск зацепов для рук и опорных точек для ног становится главным и не оставляет разуму места для иных забот. Странная, дотоле не изведанная радость охватила меня. Показалось даже, будто я пишу сочинение на тему "Как победить земное притяжение".

Техника лазания диктуется не только инстинктом — это целая система мышления, особая культура, приобретаемая в процессе подъема и приучающая человека побеждать головокружение, страх, усталость. Когда за спиной пустота, а тело подвешено на веревке над пропастью, ты приучаешься побеждать земное притяжение благодаря досконально продуманной координации движений, делающихся от раза к разу все более и более естественными.

При подъеме я перерождаюсь. Выясняется, что я обладаю способностями, о которых и не подозревал. Вдруг отчетливо сознаю себя новым человеком.

В городах невозможно познакомиться с природой, со всеми ее опасными и спасительными сторонами. В городе человек ведет организованную жизнь, он защищен и не зависит ни от хорошей, ни от плохой погоды. Дождь ли на улице, ветер ли — всегда есть где укрыться, даже на коротких городских отрезках пути. А если человек устал, испытывает жажду или голод, в городе всегда можно отдохнуть и подкрепиться. Горожанин никогда не бывает одинок. На крайний случай имеется телефон. Городской комфорт достиг такого уровня, что природа со всеми ее хорошими и плохими сторонами оказалась попросту отодвинутой в сторону. Но именно этот дефицит природы все больше подталкивает горожан хотя бы немного обновиться, подышать чистым воздухом, услышать глубокую тишину, почувствовать на себе воздействие солнца, ветра и снега и того грандиозного одиночества, которое очищает душу, вымывая из нее напряженность и лихорадочность привычной городской жизни.

Я считаю, что мое первое восхождение вместе с Джованни и Дуилио до сих пор не закончено. Сегодня, как и тридцать лет назад, я продолжаю идти на штурм.

Мои молитвы

Желая сколотить коллектив и не зависеть больше от "стариков" из Альпийского клуба Лекко, мы, молодежь, образовали "Группу Пауков с Гриньи". Стали носить красивые красные свитера с четырьмя белыми полосами на рукаве и значки-амулеты с изображением паука о семи лапах.

Первый выход за "ограничительные столбики" Гриньи на настоящие большие стены Доломит я совершил вместе с группой "пауков". Мы расположились лагерем на берегу озера Лаго ди Мизурина у подножия трех вершин Лаваредо изумительной красоты; один из моих друзей, семинарист, которому уже посчастливилось созерцать эти вершины, назвал их "Отец", "Сын" и "Дух Святой".

Высота стен произвела на нас с Дуилио большое впечатление, однако мы оставались тверды в своем намерении подняться на них любой ценой.

Для начала мы выбрали маршрут Кассина на восточной стене вершины Пикколиссима. Она классифицировалась шестой категорией трудности, и до нас на ней побывали всего две связки. Мне было тогда 17 лет, Дуилио — 19. Мы провели восхождение четко, слаженно и за несколько часов добрались до вершины, где встретили еще троих "пауков": Пьеро, Габриеллу и Делла Роза, поднявшихся по маршруту Пройсса.

Насколько быстрым и безупречным было восхождение, настолько трудным и драматичным оказался спуск. Метеоусловия резко ухудшились, внезапно пронесся типичный для Доломит летний ураган. Молнии били в стены, нас оглушало громом; воздух был насыщен электричеством настолько, что волосы вставали дыбом и пахло преисподней.

Под проливным дождем я спускаюсь первым на двойной веревке. К сожалению, она оказалась короткой; приходится, зависнув над пустотой, кое-как зацепиться за стену и вновь подняться немного. Придерживая свисающую веревку, кричу остальным, чтобы шли ко мне. Через некоторое время спускается Пьеро и усаживается рядом.

Bo всеобщем потопе и сполохах молний неожиданно раздается душераздирающий вопль. Следующие одна за другой молнии на несколько мгновений заливают мертвенным светом всю гору, и я вижу своего

друга Дуилио, он срывается, падает на каменную осыпь метрах в тридцати подо мной и остается лежать неподвижно.

Около меня — Пьеро. Он возбужден, все порывается бежать куда-то прочь от этой дьявольской западни. Впервые в жизни я сталкиваюсь лицом к лицу с осатаневшими горами. Дуилио по-прежнему лежит внизу, на осыпи. Сверху туда падают камни. Не знаю, что и предпринять, как оказать ему помощь. Остается надеяться, что он еще жив. Чтобы не притягивать молнии, отбрасываю подальше металлические предметы: крючья, карабины, скальный молоток. Вижу Габриеллу, которая, спустившись до конца двойной веревки зависает в окружении молний под водопадом дождя. Добраться до нашей пещеры она не в состоянии, просит помочь. Я направляюсь к ней, но прямо передо мной вдруг возникает Делла Роза. Странно, он должен был находиться наверху, выше нас, а вместо этого почему-то подбирается к пещере снизу, пройдя в двух шагах от Дуилио и не заметив его.

Плохо понимая что-либо, втаскиваю Габриеллу в пещеру. Там уже Делла Роза. Отвечая на мои вопросы, он так и не смог объяснить, почему поднимался к нашей пещере вместо того, чтобы спускаться. Позднее выяснится, что он оторвался от веревки и упал. Будучи в шоке, он двигался, что-то делал; потом у него обнаружился перелом обеих лодыжек.

По-прежнему хлещет дождь, вспыхивают молнии, рушатся камни. У меня из головы не выходит Дуилио. Не погиб ли он? Представляю себе горе его матери.

Черт возьми, но что делать мне? Рыдать? Не поможет. Вдобавок становится очень холодно. Впервые в жизни я стою перед необходимостью предпринять рискованные действия по спасению товарища, то есть выполнить долг человеческой солидарности и взаимопомощи. О подобного рода долге пишут и говорят столь-часто, что он представляется многим простым и легким делом. Когда же выполнить его предстоит нам самим, действительность оказывается куда сложнее самых высоких слов.

Пытаюсь набраться решимости. А может быть, помолиться богу? Неудобно как-то. Я ведь прежде никогда не молился... Неловко начинать лишь теперь, когда приспичило. В голове проносятся молитвы, которые я заучивал наизусть, как стихи, дома или в церкви, а потом громко читал вслух, стремясь показать не столько себе самому, сколько окружающим, что знаю их назубок.

"Аве Мария, пресвятая дева милосердная... Господь да пребудет с тобой..." Нет, не то. "Отче наш, иже еси на небеси..." Тоже не годится. "Ангел господен, хранитель мой..." Вот это то, что нужно! "...Вразуми меня и убереги... от камней, молний... упаси и направь..." Одновременно вспоминаю: "На бога надейся, а сам не плошай"...

Карабкаясь, вылезаю из пещеры и вскоре по осыпи подбираюсь к Дуилио. У него крупная рана на голове, он потерял много крови, не может говорить, но еще жив. И живет до сих пор.

"Вот настоящие мужчины!"

"Вот настоящие мужчины!" — сказал однажды мой отец о Кассине, Ратти и Эспозито, когда их чествовал весь город Лекко.

Мне в ту пору было 8 лет. Эти трое альпинистов только что вернулись с северовосточной стены Пиццо Бадиле, продержав в многодневном напряжении всю округу, пока выполняли одно из наиболее известных и драматичных восхождений в Альпах. Огромная толпа с оркестром ожидала победителей на вокзале. Отец повел меня за руку показывать героев. Когда Кассин с товарищами появились в дверях вагона, отец под гром аплодисментов произнес эту фразу, навсегда оставшуюся в моей памяти: "Вот настоящие мужчины!" А так как все три альпиниста жили рядом с нашим домом, я, видя в них яркий пример для подражания, внимательно следил за их тренировками и восхождениями.

С того дня прошло десять лет, и я сам стал "одним из тех", повторив маршрут Кассина, Ратти и Эспозито по северовосточной стене Бадиле. Это восхождение стоило мне огромных физических и моральных усилий, но я был несказанно рад. К тому же именно тогда я впервые в жизни ночевал на стене.

Для альпиниста лагерь — чрезвычайно значительное звено во взаимоотношениях между ним и горами. Лагерь — это масса неудобств. Первые часы пролетают просто и незаметно. Человек от усталости засыпает, даже если висит на крючьях. Но в какой-то момент все более пронизывающий холод и неудобное положение тела прерывают сон. Тогда минуты тянутся как часы. Где-то внизу огни поселка напоминают об уюте домашней жизни. Здесь же неудобно абсолютно все. Здесь мышечная усталость, холод, тишина, страх перед завтрашним днем...

Домой я вернулся следующей ночью смертельно усталый. Чтобы не будить домашних, перелез через стену во двор и чувствовал себя на седьмом небе от сознания совершенного мною великого деяния, которым сможет по-настоящему гордиться мой отец. Однако на следующее утро, когда я еще спал глубоким сном, на меня обрушилось ведро ледяной воды и затем прозвучал недовольный голос отца: "Вставай, бездельник!" И это при том, что отец уже знал о моих подвигах! Я глядел на него, ничего не понимая.

А он сказал: "Заруби себе на носу, что жизнь держится не на героях и альпинистах. Немедленно одевайся и ступай в подвал работать!"

Тогда я понял что альпинисты и герои, конечно, нужны людям как пример, но только не в собственном доме: слишком много от них бывает огорчений.

Низенький человек из "Кафе друзей"

Был свежий весенний день. Утром я отдыха ради забрался на Гринью, а потом, спустившись, выехал после обеда из Резинелли вниз, домой. Помню, что испытывал состояние блаженства, словно ребенок, которому дали конфету.

Включив в машине радио и отопление, я спускался по извилистой горной дороге, когда на одном из крутых поворотов заметил человека, собиравшего первые в этом году подснежники. Человек был низенький, в длинной, до пят, старой военной шинели, и мне подумалось, что он беден и ни за что на свете не осмелится поднять руку с просьбой подвезти его, как это делают красивые девушки, уверенные, что им не откажут. Я решил остановиться и пригласить его в машину.

Подъезжаю поближе, торможу и сигналю клаксоном, чтобы привлечь его внимание, а другой рукой открываю дверцу: мол, добро пожаловать! Низенький человек с большим пластиковым мешком в руках, на четверть заполненным подснежниками, с улыбкой смотрит на меня и, видимо не понимая моего милостивого жеста, подходит к машине.

— Садитесь, я подвезу вас до Лекко. Пешком вы часа два пройдете, да и холодно теперь.

— Нет, спасибо, — отвечает он, — я лучше пешком.

— Да что вы, какой разговор! Садитесь, не стесняйтесь. Тут у меня тепло!

— Нет, благодарю вас, не беспокойтесь, — повторяет он.

Однако я, твердо уверенный, что делаю "доброе дело", уговаривал его до тех пор, пока низенький человек не согласился и, взяв свой мешок, не уселся в машину, где радио встретило его песнями.

— Хорошо в машине ехать, ах, хорошо! — сказал человек. Потом, выглянув из окошка, вдруг добавил:

— Цветов-то сколько!..

— Вы, извините, кем работаете? — спрашиваю его.

— Торгую на рынке горными цветами. По средам и субботам. Это в Лекко, на площади 20 сентября.

— А сегодня пятница. Значит, вы собирали цветы для завтрашней продажи, а я...

— Да, но это неважно. У вас в машине очень хорошо!

— Послушайте, извините ради бога, что я вас увез от работы. Но я думал, вам нужно в город... Давайте отвезу вас обратно.

— Ни в коем случае! В машине так славно ехать!

Господи, что же я натворил, желая сделать доброе дело!

Чтобы как-то загладить свою неловкость, предлагаю остановиться и пообедать в траттории Баллабио, поговорить.

— Превосходная мысль! — соглашается низенький человек. — Только позвольте, я буду угощать, иначе обижусь.

Час от часу не легче! Неужели придется уступить ему и в этом?

— Вот что, — предлагаю я, — продайте мне все цветы, которые вы насобирали, — а сам думаю: заплачу ему побольше, чтобы хоть как-то оправдать его убыток.

— Нет, эти цветы я отнесу моему брату. Так. Опять мимо.

— Вы ведь из Лекко? Я почему-то вас никогда не видел. Вот брата вашего, наверное, знаю. Чем он занимается? — спрашиваю.

— Вы не можете знать моего брата. Он уж много лет, как скончался... Эти цветы я отнесу на его могилу.

Меня словно палками взгрели, и я больше не приставал к низенькому человеку с благодеяниями.

Приехали в Лекко. Он выходит из машины, и я, набравшись духу, спрашиваю:

— Где вас можно отыскать?

— Меня? Трудно это... Попробуйте на рынке! Хотя и там я не всегда стою. Когда нет горных цветов, езжу куда-нибудь еще. Впрочем, меня хорошо знают только в "Кафе друзей", я бываю там каждое утро перед открытием. Делаю уборку, навожу порядок. Кстати, если вам захочется выпить хорошего кофе, приходите прямо в "Кафе друзей". Только ничего не платите! Просто скажите, что вы — мой друг.

Легенда о "великих"

В молодости мы очень много говорили о наших горных героях и всячески их превозносили. Пауль Пройсс — одиночка, ходил на вершины, не пользуясь веревкой, отвергал всякие искусственные приспособления. Вальценбах спал не в палатке, а под открытым небом на семитысячнике. Ламмер сумел после падения в трещину два дня продержаться в ней и выбраться оттуда своими силами. Лашеналь и Тэррай носились по Альпам, как два локомотива. Эти альпинисты были частью легенды, где правда перемешивалась с вымыслом, идущим от восторженного обожания. В то же время великие альпинисты из моего родного городка Лекко, ни в чем не уступая иностранным, были, по моему разумению, вполне обычными людьми. Я мечтал приблизиться к людям из легенды.

Однажды в моем доме оказался один из таких — Тони Эггер, австриец. Несмотря на молодость, он, подобно Паулю Пройссу, имел на своем счету достаточно одиночных штурмов. В Лекко он приехал на конференцию, посвященную его восхождениям в Альпах и за пределами Европы.

И вот наконец состоялось мое первое знакомство с приехавшим издалека "великим". Я пригласил его подняться вместе со мной на Гринью. Он согласился.

Мы на тропе, ведущей к базе Торриони Маньяги. Это приблизительно час ходьбы. Я иду впереди и затеваю самую настоящую гонку. Хочется не ударить в грязь лицом. Ускоряю шаг. Но он идет вплотную за мной, иногда даже упираясь головой с разгону в мой рюкзак. Я уже еле дышу, а он умудряется даже говорить. Я обливаюсь потом, а он — нет. Спрашиваю его, курит ли он? Тони отвечает: нет. Проклятые сигареты, от которых я не в силах отказаться еще и потому, что курение, по моим понятиям, делает меня похожим на совсем взрослого.

Штурмуем Сигаро — стометровку, вертикаль четвертой и пятой категории трудности. До сих пор я поднимался на нее только в связках, но на сей раз веревка лежит в рюкзаке. Спрашиваю у Тони:

— Пойдем раздельно?

— На твое усмотрение, — отвечает он. Догадался, видимо, что я испытываю его, и решил, в свою очередь, меня загнать. Опасаясь, что не сумею быть с ним наравне, гордо начинаю подъем и при этом стараюсь показать свою технику. Выгляжу, конечно, очень глупо, сам себя боюсь. Интересно, почему же он не боится?

Спускаемся с вершины по-прежнему порознь, не пользуясь веревкой. Штурмуем следующую стену — маршрут Альбертини на первый Маньяги, затем поднимаемся на второй и по маршруту Лекко выходим на третий Маньяги. Добираемся до самой вершины Гриньи, где я делаю наконец короткую передышку, чтобы Тони мог поснимать в свое удовольствие.

У него превосходный фотоаппарат. У меня такого нет. У него замечательные диапозитивы, которые он сделал во время своих восхождений, а у меня нет ничего. Он приехал из своей далекой страны в мою, где все его прекрасно знают и восхищаются его мастерством. Владеет двумя иностранными языками. А может быть, он принадлежит к какой-нибудь высшей расе? Зачем же я тогда лезу из кожи вон, стремясь показать ему свое умение, и попросту рискую жизнью, пренебрегая необходимыми мерами предосторожности, которыми обязательно пользуюсь в другое время, когда поднимаюсь со своими друзьями?

Время шло к полудню.

— Может быть, ты проголодался, устал? Хочешь, вернемся в Резинелли по противоположному склону Гриньи, чтобы ты мог как следует ее разглядеть.

Он отвечает:

— Ну что ты. Давай лучше обойдем всю Гринью.

Я так и думал. Мне уже много раз приходилось слышать о том, что люди германских кровей не знают усталости и если даже устают, то не признаются в этом.

Спускаемся по гребню Сегантини. На легких скалах второй категории, кое-где переходящих в третью, я шел, поигрывая равновесием, делал эффектные прыжки, небрежно преодолевал перепады — как бы совершал легкую прогулку.

И вдруг я теряю это самое равновесие и стремительно качусь кубарем к огромной щели глубиной метров в сто. Это конец: "Ну, здравствуй, Смерть. Вот и я".

"Здравствуй, Карло. Я ждала тебя", — отвечает она.

"Это я понял. Но как ты оказалась здесь, наверху?"

"А разве ты не знаешь, что я всегда сопутствовала тебе? Мне тоже очень нравятся горы. Здесь гораздо лучше, чем в городе. Люди, живущие там, внизу, не разговаривают со мной так, как ты много раз разговаривал. Они и слушать меня не желают. Представь себе, позавчера один из них не хотел со мной уходить, потому что в течение более восьмидесяти лет считал, что я поведу его неизвестно куда, на какие-то невыносимые страдания... Восемьдесят лет он отчаянно старался избежать меня, сам не зная того, что был полюбовно завещан мне своими родителями, которые, кстати, уже давно со мною. Теперь и ты встретишься со своей матерью... Она вон там, гляди! Вместе с ней ее мама, ее бабушки и так далее".

"Здравствуй, мама".

"О-о, мой Карло! Наконец-то ты пришел. А я уж переволновалась. Тебя все нет и нет, пропадаешь где-то".

"Как, вы и здесь волнуетесь?"

"Видишь ли, сынок, тому причиной Любовь, которая нас объединяет... Я вся извелась, глядя, как ты упорно искал свой путь на земле, и с нетерпением ждала этой минуты..."

"Бедная мама. Но теперь мы снова вместе, навсегда. Как здесь покойно, безмятежно. И насколько проще не жить... Как хорошо мне с тобой... Мама, дай же мне забыться долгим сном, отдохнуть от тернистого двадцатилетнего пути..."

Открываю глаза и вижу, что продолжаю куда-то катиться. Слышу зов Жизни, замечаю внизу, как раз там, куда меня несет, выступ на стене. Срабатывает властный инстинкт самосохранения, я собираюсь в комок, готовый с силой оттолкнуться от выступа ногой. В акробатическом прыжке бросаюсь на противоположный склон щели, где замираю, уцепившись за карниз.

Господи, сколько страху! Раньше, помнится, я с пренебрежением относился к смерти, а теперь боюсь ушибиться. Ведь я же сломаю себе ноги, разобью голову о скалы, оборву ногти, силясь удержаться... Спасательная группа явится за мной с носилками... Боже, какой стыд! Что подумает обо мне Тони Эггер? Зачем я не погиб? Ведь это было так просто и так заманчиво! А вместо этого я отталкиваюсь, прыгаю куда-то в пустоту, хватаюсь за карниз на противоположной стене и вот уже стою себе живой и невредимый.

Тони Эггер в изумлении наблюдает за акробатикой человека, пролетевшего по воздуху десяток метров, и присоединяется ко мне, спустившись, а затем поднявшись обычным путем. Он, оказывается, вообще не понял, что я падал. Ему действительно показалось, что я выполнял изощренный технический прием на уровне большого альпиниста. Я, разумеется, воздержался от излишних пояснений. Так родилось в нем особое восхищение мужеством и техникой Карло Маури. Наконец-то я завоевал признание иностранца!

Из дневника экспедиции на Гашербрум-IV

30 мая 1958 года — Скарду, в Балтистане (Пакистан).

Нас около 500 человек. Здесь обычные носильщики, 15 высокогорных носильщиков, больше десятка сагибов, в том числе Риккардо Кассин, Вальтер Бонатти, Бепи Дефранческ, Тони Гобби, Джузеппе Оберто, врач Донато Дзени, писатель Фоско Мараини и я. Кроме того, с нами капитаны пакистанской армии Дар и Ахрам в качестве офицеров связи при Национальной экспедиции на Гашербрум- IV (7980 метров) в Каракоруме, организованной Итальянским Альпийским клубом. У нас 11 тонн груза, разложенного в тюки по 30 килограммов с пришитым к ним жетоном, по которому каждый носильщик получит в конце экспедиции свою плату.

Мы собрались все вместе на берегу Инда. Зрелище потрясающее! Наверху, на высоте 5000—6000 метров, — ледники; внизу — долины с возделанными поливными террасами, абрикосовыми рощами, вереницами тополей и многочисленными селениями. В самой глубине долины течет Инд, чьи воды, подобно водам Нила и всех крупных рек, неразрывно связаны с историей человека. Они берут начало в высочайших горах и оттуда приносят жизнь пустыням. Инд — одна из трех крупнейших индийских рек; в самом названии азиатского субконтинента прослеживается родство с этой водной артерией.

В полдень наш караван выходит по направлению к базе Гашербрум- IV на высоте 5150 метров, расположенной приблизительно в 220 километрах от Скарду, местечка, которое, в свою очередь, находится на высоте 2200 метров. Все это напоминает фантастическое приключение из кочевой жизни: 500 человек пробираются пешком через скалы, ледники, реки, делая в день по 10, а то и 20 километров, в шестнадцать этапов. Этот долгий переход лишь начало постепенной акклиматизации, перестройки нашего тела и сознания сообразно местным условиям, прелюдия к нашему окончательному превращению в "снежных людей".

Каждый вечер мы разбиваем лагерь в каком-нибудь новом местечке с экзотическим названием: Шигар, Кашумаль, Чакпо, Чонго — деревушках, представляющих собой маленькие зеленые оазисы в глубоких засушливых суровых долинах, где солнце, вода и ветер безостановочно совершают свою разрушительную работу.

Всякий раз, когда мы входим в такое селение, нас встречают любопытные взоры жителей. Для них мы — самое внушительное зрелище года. Сотни мужчин и детей разглядывают наш странный багаж, не упускают из виду ни одного нашего движения: еще бы, для них мы пришедшие издалека волшебники. Ведь мы добываем огонь простым щелчком зажигалки, поднеся ее к газовому баллону. У нас аппараты, которые делают изображение человека, таблетки, которые вылечивают от болезней, говорящие ящики — магнитофоны. Есть у нас и деньги, целые ящики денег; каждый вечер мы на глазах у всех распаковываем и раздаем деньги тем, кто помогает нам двигаться вперед с многочисленным скарбом. Однако женщин не видно. Едва заметив нас, они обращаются в бегство или поворачиваются к нам спиной, прикрывая лицо. Мусульманки, они не имеют права показываться чужим мужчинам. Их могут видеть только домашние. Здесь много зобатых мужчин — из-за нехватки в организме йода, а также из-за бедности. Есть среди них и самые настоящие дебилы. Грязные, в лохмотьях, все они бродят вокруг нас, ничуть не стесняясь своей нищеты, словно показывая, что здесь, под самым небом, человеческое убожество не таится, а существует открыто, бок о бок с человеческим счастьем.

3 июня.

Время от времени на нашем пути встречаются мосты под названием "юла", сделанные из толстых канатов, материалом для которых служат сплетенные ветви. Мосты раскачиваются над неистовыми, леденящими душу потоками горных рек. Каждый "юла" означает многие часы ожидания, пока по нему не пройдут сотни людей.

В Чонго ставим лагерь в тени абрикосовой рощи. Появляются примитивные носилки с мертвенно-бледным человеком. Его нога, пораженная гангреной, обложена целебными листьями, коровьим навозом и березовой корой. Пока больного крепко держат товарищи и родные, доктор Дзени оперирует ему ногу. Доктор лечит больного антибиотиками и советует провожатым отнести его на носилках в больницу Скарду — единственный пункт медицинской помощи в трех днях пешего пути отсюда. (По возвращении мы вновь встретимся с больным из Чонго. Он будет совершенно здоровым. Его так и не носили в Скарду, а выздоровел он благодаря антибиотикам, которые в сильном организме сотворили настоящее чудо.)

7 июня.

В Бардумале (3300 метров), на естественных террасах, открытых всем ветрам, носильщики, разделившись на группы, складывают из камня небольшие стенки и размещаются под ними ночевать.

К концу каждого этапа я, например, прихожу совершенно усталым, несмотря на усиленное питание, а носильщики, как ни в чем не бывало, радостно улыбаются и, сбросив ношу, отправляются на поиски сушняка для костров, а потом готовят себе скудный ужин, состоящий из выпеченного тут же, на месте, хлеба, который они обмакивают в соус "карри". "Неужели они чем-то отличаются от меня? — задаюсь я вопросом. — Неужели они сильнее?" Нет, все дело в том, что они намного проще меня и не избалованы познанием комфорта.

На заходе солнца они удаляются в сторону — помолиться среди камней, обратившись лицом к Мекке. В призрачном вечернем освещении их молитва напоминает танец. Стоя на коленях, они кланяются до земли и совершают ритмические телодвижения.

10 июня.

В Пайю (3400 метров) мы любуемся последними на нашем пути травой, цветами, растительностью. Бригада грузчиков взваливает на себя связки дров. Мы ступаем на ледник Балторо — ледяное чудовище, заполняющее всю долину на протяжении 60 километров. Перед началом пути носильщики выкрикивают обращенные к Аллаху молитвы: уходящий по леднику путник не знает, суждено ли ему вернуться обратно.

Идти становится все труднее. Сплошные подъемы и спуски; я то и дело переступаю через камни, перепрыгиваю через ручьи и трещины. Мы приближаемся к высоте 4000 метров, дает о себе знать разреженный воздух. Носильщики по-прежнему бодро несут свой тяжелый груз, причем некоторые из них ступают по леднику босыми ногами, нигде не останавливаются, разговаривают друг с другом так, словно им неведома усталость.

11 июня.

Разбиваем палаточный лагерь среди гранитных глыб, своими формами напоминающих хижины "снежного человека". Пришли в Урдукасс на отметке 4053 метра и задержались тут на пару дней для акклиматизации. Когда 13-го числа мы отправляемся дальше, дышится уже гораздо легче. Углубляемся в истинное царство Балторо. Здесь высятся поразительные замки, воздвигнутые Землей. По левую руку стоят Каттедрали, превышающие 6000 метров, с башнями из красного гранита. День спустя справа от нас открывается Машербрум (7821 метр), а левее — башня Музтаг (7273 метра). Наконец прямо перед нами возникают Броуд-Пик (8047 метров) и наш Гашербрум- IV (7980 метров), как бы замыкающие ледяную долину Балторо.

Эти горы с их ледниками столь пропорциональны своей грандиозной величине, что трудно составить представление об их реальных размерах. Шагаешь, шагаешь, а они почему-то не приближаются. Тем временем я сам себя тренирую. От одного дня к другому, от этапа к этапу ноги мои становятся все сильнее и все меньше устают; сердце приобретает большую упругость, и я понимаю, что оно исправно выполняет свою задачу, орошая кровью мое тело, руки, ноги, голову, которая постепенно перестает страдать мигренью. Теперь и я часами шагаю без устали, словно лечу на крыльях.

15 июня — цирк Конкордия (4600 метров).

Вчера была ужасная ночь. Из-за высокого снега, в котором мы утопали по пояс, пришлось довольствоваться кое-как разбитым лагерем. Едва начались вечерние заморозки, сагибы, отказавшись от ужина, скрылись в палатках и забились в пуховые спальные мешки, потому что промокшая одежда смерзалась на открытом воздухе. Носильщики укрылись за экспедиционными ящиками. Они расстелили на снегу брезент и, кое-как прикрывшись мокрой одеждой, улеглись на брезент, обнаженные, тесно прижавшись друг к другу, согреваясь теплом своих тел.

В атмосфере преобладал стальной, с лиловым оттенком цвет. Воздух навевал смертную тоску. Затем выпал снег, покрыв все белой пеленой, в том числе носильщиков. "Сколько их сегодня померзнет?" — думал я. Но как только рассвело, они поднялись вместе с солнцем, обнаженные, смеющиеся, готовые со свежими силами занять свое место в караване. Образ жизни этих носильщиков подсказывает мне, каким должен быть человек в Гималаях. Стараюсь кое-чему научиться у них.

Солнце сегодня пылает, словно факел. Мы находимся в цирке Конкордия — самой большой "площади" мира, поскольку она действительно огромна и окружена гигантскими фантастическими замками из камня и льда. Хорошо просматривается К2 (8611 метров) — дворец владыки всего Каракорума, вторая по величине горная вершина Земли. Она горделиво возвышается, словно король в окружении свиты гигантов.

На К2 Вальтеру Бонатти и носильщику Хунце Махди пришлось однажды разбить лагерь на высоте 8000 метров. Они с трудом выжили тогда среди снегов. Махди при этом обморозил ноги. Теперь Бонатти здесь, рядом со мной. Мы неразлучны с тех самых пор, как покинули пределы Италии. Ночуем в одной палатке, вместе шагаем, вместе едим, вместе страдаем и радуемся. Он рассказывает про то, как обеспечивал нашим землякам Лачеделли и Компаньони победный штурм вершины 31 июля 1954 года, и мне передается его волнение.

Пришли двое в связке, появившись из-за ледяных, прикрытых мореной холмов. Это курьеры. Почта. Новости из дома, газеты десятидневной давности. Я получил фотографию моего сына Луки, родившегося полгода назад. С гордостью демонстрирую ее окружающим, и каждый из моих товарищей, в свою очередь, показывает и рассказывает мне, как дела у него дома. Здесь, наверху, мы все — родственники.

26 июня — базовый лагерь (5150 метров).

Сижу в большой палатке, которая служит нам столовой, и варю спагетти в кастрюле-скороварке. Тут же, растянувшись на ящиках, спит доктор Дзени. Неожиданно он просыпается и спрашивает: "Карло, а ты умеешь скороваркой пользоваться?" "Еще бы, — отвечаю. — Я уже целый месяц в ней готовлю". Дзени сообщает: "Мне приснилось, что она прямо у тебя под носом рванула", — и засыпает снова. Проходит минут десять, и... раздается взрыв. Меня обволакивает паром, ничего не вижу, ничего не понимаю. Лицо, и без того обожженное солнцем, горит. Свитер намок, я стаскиваю его, и вместе с рукавом слезает кожа с моей правой руки. Когда проходит шок, мне становится плохо, очень плохо. Не хватает воздуха. Дзени немедленно оказывает мне медицинскую помощь. Добираюсь до своей палатки и валюсь на спальный мешок. Приходит Вальтер (он вместе с Гобби поднимался на разведку в сторону первого лагеря) и дежурит возле меня всю ночь. А я всю ночь не могу заснуть, несмотря на то, что наглотался разных успокоительных средств. К горлу подступают рыдания, и я даю волю чувствам, потому что наедине с Вальтером не боюсь показаться слабонервной девицей. От слез становится легче, да и Вальтеру ничего не нужно объяснять. Мы не раз плакали с ним после успешного штурма какой-нибудь вершины или после неудачи. Я рыдаю не столько от боли, сколько от обиды. Проделать такой путь, забраться так высоко и теперь по совершенно идиотской причине отказаться от дальнейшего восхождения... Вальтер успокаивает меня, говорит, что без меня на штурм не пойдет — дождется моего выздоровления, и это приятно слышать.

Тянутся дни. Доктор Дзени делает перевязки и отмечает, что моя рука выглядит все более обнадеживающе. К счастью, обошлось без нагноения. Тем временем товарищи уходят наверх: ставят первый лагерь, второй, третий.

Я сижу, как в западне, в базовом лагере вместе с доктором Дзени, мучаюсь от собственной никчемности и понимаю, что должен рискнуть и наперекор всему предпринять восхождение. Верю в то, что победить себя, выйти из своего ущербного состояния для меня имеет гораздо больше смысла, чем для вполне здорового спорстмена, когда он берет восьмитысячник. Эта вера и умение не раз помогали мне справиться с неприятностями, в которых я, случалось, оказывался, например с болезнями: я выбирался из них, совершая огромные усилия с единственной целью — снова стать нормальным человеком.

В первые дни июля вместе с Дзени я покидаю базовый лагерь и, следуя уже проложенным маршрутом, обозначенным от начала до конца красными флажками, столь нужными при тумане или в плохую погоду, поднимаюсь по нижнему ледопаду ледника Южный Гашербрум. Ледопад — это нечто вроде грандиозной застывшей ледовой реки, которая, низвергаясь по крутому руслу, разрывается и разламывается во многих местах, образуя трещины. Ледопад — это как бы ледяной водопад.

Счастливый, что вырвался на свободу, иду вполне уверенно и от радости не замечаю боли в забинтованной правой руке. Еще раз убеждаясь, что человека носят не суставы, а страсть к жизни, дохожу до первого лагеря на высоте около 6000 метров, провожу там ночь. На следующее утро трогаемся в направлении второго лагеря на 6100 метров. Погода великолепная, самую большую трудность в течение дня представляют солнце и жара. Без маски просто не обойтись, и мы прикрываем лицо платком, оставляя лишь отверстия для глаз. Темные очки — тоже необходимая принадлежность, иначе ослепнешь от сверкающего снега и льда. Солнечные лучи, не встречающие на этой высоте, в атмосфере, свободной от мельчайшей пыли, никаких препятствий, стремятся испепелить нашу кожу и нашу решимость. В защищенную от ветров ложбину, вокруг которой высятся шесть Гашербрумов ("шестеро братьев", как я их окрестил), то и дело обрушиваются лавины. В 1956 году одна из таких лавин в месте, где мы сейчас расположили второй лагерь, уничтожила, похоронив под собой палатки и запасы продуктов, лагерь австрийцев (по чистой случайности там в этот момент не было ни одного человека), направлявшихся на штурм Гашербрума- II (8035 метров).

Ночью, когда я нахожусь во втором лагере вместе с Дзени, Кассином, Дефранческом и Оберто, с Гашербрума- V (7321 метр) срывается огромная лавина. Ее воздушная волна едва не расплющила наши палатки. Сама лавина остановилась прямо под нами.

Утром мы решаем переместить лагерь повыше. Снимаем палатки, переносим вещи. Внезапно раздается резкий, похожий на взрыв, звук, и на моих глазах огромная глыба льда отрывается от вершины беспокойного Гашербрума- V. В изумлении наблюдаю за ее падением в сторону базы своего лагеря, расположенного на тысячу метров ниже. Вслед за тем вижу гигантское вихревое облако, которое фатально движется в нашу сторону, словно в замедленной киносъемке.

Побросав ношу, мчимся кто куда в поисках спасения, однако из-за высоты удается пробежать лишь несколько метров. Когда облако нависает вплотную надо мной, с разбегу кидаюсь в снег, зажимая руками рот, зажмурив глаза и стараясь парализовать все свои пять чувств, чтобы не ощутить чудовищности происходящего. Меня настигает снежный вихрь с сильнейшим порывом ветра... Еще секунда, и я останусь заживо похороненным в снегу... К счастью, ничего подобного не происходит. Как только воцаряется прежнее спокойствие, я поднимаюсь на ноги, но ничего не вижу. Весь облепленный снегом, я похож на белый столб. Наконец удается разглядеть поблизости еще несколько белых силуэтов, которые начинают шевелиться и постепенно отряхиваются от снега. Это Кассин, Оберто, Дзени, Дефранческ. Единодушно приходим к выводу, что лавины спускаются туда, куда хотят, и потому, недолго думая, разбиваем второй лагерь тут же, никуда не отходя, подобно исламским носильщикам препоручив себя всемогущему Аллаху.

3 июля я дохожу до третьего лагеря и застаю там Вальтера Бонатти, который вернулся с ледопада, расположенного прямо над биваком, после того как в течение двух дней искал там вместе с Гобби проход. Вальтер спрашивает о моем самочувствии. "Великолепно", — отвечаю я. И это правда. Тратить усилия всегда лучше на полезное дело, чем на бестолковое сидение на месте. Вальтер предлагает мне идти с ним в связке. Превосходно! Тем временем носильщики совершают постоянные переходы туда и обратно от базового лагеря к первому, второму и третьему, снабжая нас провиантом и снаряжением. Бывает, из-за плохой походы продовольствия не приносят, и тогда мы сидим в палатке, как взаперти, бережно храня последние крохи съестных припасов. Начинаются препирательства. Неимоверные усилия, усталость, постоянное напряжение заставляют каждого показывать когти. Всякое веселье прекратилось; все мы готовимся к тому, чтобы совершить настоящий подвиг, то есть безоговорочно выложиться до конца.

Вечером скрывается солнце, и мы, словно из печки, оказываемся брошенными в буквальном смысле на ледник. Ночи здесь долгие. Залезаем в пуховые мешки, едва темнеет. Температура достигает минус двадцати. И тут новая беда: никак не заснуть. Дыхание, особенно когда лежишь расслабившись, сбивается с ритма, необходимого для достаточного снабжения организма кислородом, делается затрудненным, вот-вот задохнешься. Некоторые из нас, чтобы не вылезать из мешка, справляют нужду в банку из-под консервов.

Выходим из третьего лагеря на штурм ледопада, который впоследствии назовем "Ледопадом итальянцев". Иду вместе с Бонатти, Гобби и Дзени. Наша скорость — один шаг в минуту. Идем между полуразрушенными ледяными башнями, лавируем среди глубоких голубых щелей, и все, это на почти отвесной стене высотой 700 метров.

В результате напряженного дня мы преодолели не более 300 метров. Решаем остановиться и поставить маленькую палатку, чтобы, отдохнув за ночь, на следующий день искать выход из этого лабиринта на стене. Гобби и Дзени уходят вниз, забыв оставить нам газовую плитку, и мы не в состоянии растопить снег, чтобы вскипятить чай. Во рту горит, организм обезвожен. Высота нашей палатки всего полметра. Когда мы сидим внутри, ее шелковое полотно прилегает к лицу. Выбраться наружу можно через небольшой рукав с помощью смешного трудновыполнимого маневра. Чувствую себя словно упакованным в багаж и чуть ли не сижу на Вальтере.

Время от времени слышится треск и ощущается движение. Это лед; он смещается, падает, образует новые трещины, сваливая неустойчивые глыбы и зубцы. Откроется ли под нами трещина? Обрушится ли на нас лавина? Что за отдых в таких условиях и при такой мучительной жажде! Ничего, убеждаю я себя. Если все вокруг рухнет, то и я тоже провалюсь вместе с камнями и льдом, но потом встану и пойду дальше. Успокоенный таким фатальным решением, я засыпаю.

Утром Кассин с Дзени приносят нам плитку, и мы пьем чай, пьем кофе с молоком и никак не можем напиться. Здесь, наверху, вода кипит при небольшой температуре и едва закипает, как мы сразу же с огня пьем ее, совсем не обжигая рот, уже и без того обожженный сухим ледяным воздухом.

Вместе с Вальтером продолжаем подъем, выйдя из лагеря три-бис, который снимем потом, преодолеваем стену "Ледопада итальянцев", успев одновременно оснастить ее для облегчения лазания веревками; наконец добираемся до "Коровьей расщелины". Среди катастрофического нагромождения хребтов и ледопадов вдруг появилась спокойная ложбина; плавно изгибаясь, она поднимается к хребту, соединяющему Гашербрум- III (7952 метра) и наш Гашербрум- IV. Достигнув середины расщелины, разбиваем четвертый лагерь на высоте около 7000 метров. Здесь мы, словно на балконе, разместились на плече двух братьев Гашербрумов. Внизу, откуда мы поднялись, крутые отвесные льды сливаются воедино с такими же льдами, спускающимися с других вершин: с Золотого Трона (7312 метров), с Хидден-Пика, или Гашербрума- I — крупнейшего в семье Гашербрумов, высотой 8068 метров, на который одновременно с нами совершает восхождение американская экспедиция под руководством Клинча Ника. Наконец, это льды Гашербрума-11, Гашербрума- V и самого маленького — Гашербрума- VI, ростом 7003 метра.

Большая высота оказывает на всех свое воздействие. Прежде чем сделать шаг, необходимо несколько раз вдохнуть. И несмотря на это, идешь вперед, движимый долгом, радуясь каждому завоеванному метру, ибо он открывает в тебе новые, дотоле неведомые ресурсы физических и душевных сил. Стараемся не пользоваться кислородными баллонами, хотя очень хочется. Но мы надеемся обойтись без помощи посторонних средств, даже стимулирующих таблеток, поскольку истинным завоеванием станет не вершина, а овладение собственными возможностями.

Вот что пишет Фоско Мараини в книге "Гашербрум-1У" (изд-во "Леонардо да Винчи", Бари, 1959):

"Я наконец приблизился к четвертому лагерю. Здесь меня встречают Кассин, Гобби, Дефранческ. Господи! Какой же у всех нас вид! Распухшие, обросшие щетиной, ободранные, отупевшие, похожие на потерпевших кораблекрушение мореплавателей, которые, оставив позади ужасные морские проливы, цепляются за землю, но земля для них не спасение. Им поможет только следующий этап этого утомительного бегства неизвестно откуда и неизвестно куда. Самые простые движения требуют усиленного дыхания, и приходится часто останавливаться, чтобы отдохнуть. Один не отвечает, когда к нему обращаются, другой говорит, но его никто не слушает; у кого-то болит голова, кого-то тошнит, кто-то забывает о самых простых и самых главных вещах; некоторые разговаривают во сне, другие разражаются дикой руганью. Больничная палата, геронтологический павильон! "Пожалуйста, не разговаривайте со мной", — заявляю я доктору Дзени. — Я нахожусь в той самой трагической точке между поздним инфантилизмом и преждевременной старостью..."

Мараини далее пишет: "Получаем кое-какие сведения от Бонатти и Маури. Они дошли вчера до вершины северо-восточного холма на уровне 7200 метров, где отыскали небольшую площадку, пригодную для палатки. Вчера они поставили-таки палатку: это и есть пятый лагерь".

Дорогой Фоско! Подобно Вальтеру, подобно падре Альберто Мария де Агостини, вместе с которым я совершил мое первое путешествие за пределы Европы, в Огненную Землю в 1955—1956 годах, подобно Туру Хейердалу, ты — человек, открывший мне разум. У всех друзей и товарищей заимствуешь что-то. Но вы дали мне, точнее сказать, я взял у вас чрезвычайно много.

В пятом лагере мы одни: Вальтер и я.

Продовольствие снизу не несут. Мы голодные. Кричим тем малюсеньким, которые копошатся в четвертом лагере, чтобы несли сюда провиант и снаряжение: веревки, крючья — все необходимое для дальнейшего пути. Конечно, мы понимаем, что внизу тоже устали, и даже видим, как кто-то начал спуск к базовому лагерю. Но над нами.возвышается заключительная часть Гашербрума- IV — северовосточный хребет, цепь непрерывных скалистых башен с легкими снежными карнизами. Этот труднопроходимый восьмисотметровый хребет трудным представляется не только из-за своей высоты, но и из-за технической сложности преодоления. В памяти всплывают высказывания опытнейших мастеров прошлого:

"Прямо перед нами находилась вершина Гашербрума. Она буквально притягивала к себе человеческий взор. Цурбригген, разумеется, не преминул заявить, что вершина этой горы абсолютно неприступна..." (сэр Мартин Конуэй, Лондон, 1894).

"Вся горная цепь, раскинувшаяся вокруг изящной пирамиды Гашербрума- IV, — одна из самых крутых и отвесных во всем Балторо. Высочайшие отполированные стены, на которых не удерживается лед, странные силуэты отточенных хребтов, многочисленные ряды острых зубов венчают картину. Мы вынуждены признать, что нам не удалось отыскать ни одного пути, пригодного для возможной попытки альпинистов штурмовать вершину Гашербрума и близлежащие вершины" (Ардито Дезио, Милан, 1936).

"По моему мнению, Гашербрум- IV — одна из тех гор Каракорума, чьи вершины долго еще никто не потревожит..." (Г. О. Диренфурт, Лондон, 1955).

Именно такие заявления и утверждения заставляют альпинистов всего мира покидать родные дома, стремясь к недоступному.

13 июля.

На рассвете покидаем пятый лагерь. С собой взяли все имеющееся у нас снаряжение: остатки веревки и несколько крючьев. Как знать, может быть, удастся добраться до вершины. Погода великолепная. Карабкаться приходится сразу же за пределами палатки. Сначала по тонкому снегу, затем по очень трудным скалам. Вбиваем последние наши крючья и укрепляем на них веревку, чтобы облегчить обратный спуск, да и последующие возможные восхождения. Проходят часы, но мы не замечаем времени. Понимаем только, что движения наши чересчур медленны, что мы проголодались и что в полном изнеможении должны возвратиться в пятый лагерь. Столько усилий было положено на то, чтобы пройти всего лишь метров пятьдесят перепада!

14 июля выходим на новый штурм, надеясь дойти до вершины и возвратиться в течение дня. Однако и эта вылазка ограничилась лишь мечтой, и на высоте 7750 метров мы словно стряхнули с себя сон. Оказалось, что нужны еще крючья, веревка, карабины, топливо и продовольствие. Было необходимо оборудовать хребет метр за метром так, чтобы можно было подняться по нему и спуститься достаточно быстро и с большой степенью надежности.

На высоте 7750 метров нам пришлось остановиться на расстоянии менее 250 метров от вершины. Сил больше не было, как не было и страданий. Оставалось только желание спуститься обратно. В душе царили уныние и одиночество. Все же в этих условиях, при болячках и недостатке питания мы всегда сохраняли рассудок, предугадывали каждую опасность, продвигались крайне медленно, чтобы не сорваться, и постоянно растирали себе руки и ноги, чтобы не обморозить. Вальтер Бонатти, побывавший ранее на К2 и имевший соответствующий опыт, объяснял: чтобы в полной мере зафиксировать состояние, при котором все чувства обострены и способны мгновенно воспринимать опасность, не следует принимать ни снотворное, ни стимуляторы. Нужно быть самим собой, даже если это потребует дополнительных усилий, борьбы со сном и необходимости во что бы то ни стало все время идти вперед.

Спускаемся в пятый лагерь и застаем там Дефранческа и Дзени с грузом продуктов и снаряжения. Некоторые пайки вскрыты, в них не хватает фруктов в сиропе, сухофруктов, кое-где печенья и прочих вкусных вещей. Приготовленные в Италии пайки были упакованы в прозрачный полиэтилен, и кто-то, видимо, не удержался...

На высоте более 7000 метров все время хочется есть, но в то же время невозможно съесть много, поскольку нехватка кислорода, необходимого, в частности, для преобразования пищи в калории, препятствует пищеварению. Приходится пить сладкие напитки, и мы пьем их по 5—6 литров в день, даже ночью пьем. В подобных условиях потребление энергии человеком столь велико, что лично я сбросил целых 18 килограммов веса.

15 июля.

Решено идти на вершину вчетвером, взяв с собой палатку. Мы поставим ее в самой высокой точке, достигнутой вчера, — 7750 метров. Погода изменилась, начинаются муссоны, и ветер вот-вот сорвет нашу палатку.

16 июля.

Разыгралась буря. Мы обещаем друг другу, что если вернемся отсюда живыми, то больше в Гималаи ни ногой: с нас хватит.

17 июля.

Здесь, наверху, невозможно продержаться. Снова на исходе продукты, и в закупоренной палатке, которую жестоко треплет ветер, никакого отдыха. В голову лезут неотвязчивые мысли о бифштексах, вине, доме. Хочется бросить все и вернуться, сопротивление представляется бессмысленным. Пытаемся вылезти из палатки и спуститься к четвертому лагерю, однако неистовый ветер, мешающий разглядеть что-либо перед собой, загоняет нас обратно. С другой стороны, не можем же мы бесконечно сидеть здесь, в пятом лагере! Пробуем спуститься в связке: Дефранческ, Дзени, Вальтер и я. Время от времени из-под наших ног срываются лавины. За три часа добираемся до четвертого лагеря, где встречаем Кассина и Гобби. Принимаем решение уйти как можно скорее и отсюда. Добираемся до третьего лагеря. Буря не утихает. Остаемся тут на ночь, забившись вчетвером в двухместную палатку.

18 июля все возвращаемся в базовый лагерь осунувшиеся, ободранные, усталые и унылые. Здесь, в базовом лагере, кажется, будто находишься на уровне моря. С аппетитом поедаем, обмакивая в суп, привезенные из Валь д'Аоста сухари, спагетти, колбасу, сыр. И отсыпаемся, и отмываемся, чтобы не распугивать людей своим разбойничьим видом.

Что же нам теперь делать? Вернуться домой несолоно хлебавши? Вальтер не согласен, все остальные присоединяются к нему. Ждем, когда минует волна непогоды и муссонов. Тем временем американцы взяли самый легкий Гашербрум- I. А что же мы?

Будем пытаться снова. Разрабатываем план штурма. Необходимо забросить в пятый лагерь десяток высокогорных пайков плюс горючее и альпинистское снаряжение. Для этого нужно рассчитать, сколько людей выйдет с нами из базового лагеря, учитывая, что во время перехода от первого лагеря ко второму, третьему и четвертому будут расходоваться пайки.

25—29 июля.

Ушли Оберто и Дзени с шестью носильщиками. Завтра с другой группой носильщиков уходит Гобби, вслед за ним — Кассин и Дефранческ и наконец мы с Вальтером. Благодаря отличной тренировке всего за четыре дня добираемся до пятого лагеря. Здесь распределяемся по горе, образуя подобие человеческой пирамиды. Вальтер, Гобби, Дефранческ и я находимся в пятом лагере, Дзени с носильщиками — в четвертом, Кассин — в третьем, Оберто и Мараини — во втором.

3 августа.

В двух связках (Вальтер и я, Дефранческ и Гобби) выходим из пятого лагеря. Мы перегружены. Кажется, что 15 килограммов поклажи весят несколько тонн. Это — палатка для шестого лагеря, 350 метров веревки, небольшой баллон с жидким газом, крючья скальные и ледовые, карабины, продовольственные пайки. Зато никаких матрасов и всего два пуховых спальника. На высоте более 7000 метров подъем по скалам третьей и четвертой категории с 15-килограммовым рюкзаком требует невообразимых усилий. При ходьбе еще можно остановиться и кое-как отдышаться. Но когда висишь на руках, уцепившись за небольшие выступы в скале, пальцы теряют от холода чувствительность из-за недостаточного кровоснабжения, а нужно двигаться, карабкаться; чтобы не ослабли руки и ты не сорвался, требуется нечеловеческая отдача сил, поскольку в воздухе очень мало кислорода, и ты, преодолев небольшой отрезок пути, застываешь на месте от удушья, глотая широко открытым ртом, словно выброшенная из воды рыба, разреженный воздух.

Отдельным местам мы присвоили названия: "Гребень карнизов", "Малая вилка", "Первая башня", "Серая башня", "Третья башня", "Последняя башня", "Снежный конус" и другие. Каждое из них — это точка высокогорья, отмеченная нечеловеческими страданиями и в то же время кузница, где мы выковываем сами себя, мобилизуя все свои возможности и закаляясь.

К шестнадцати часам, преодолев "Хребет мула" — долгий и крутой снежный гребень, останавливаемся у подножия "Последней башни", Намеревались подняться на "Снежный конус", чтобы там разбить шестой лагерь и наутро уйти оттуда на вершину, но время слишком позднее. Тони Гобби и Бели Дефранческ возвращаются в пятый лагерь. Мы находимся на высоте 7750 метров в незакрепленной палатке, установленной на снежном лезвии. Теперь, когда я пишу эти строки дома, на берегу моего озера, меня мучает вопрос: неужели я в самом деле поднимался на Гашербрум и столько выстрадал, что больше ничего не помню?

Вот она, истинная радость альпиниста: чувствовать себя неизвестным, безымянным смельчаком, который забирается невесть куда, чтобы обнаруживать в себе новые качества, не пугаясь собственной отваги, потому что именно за пределами ограничений мы по-настоящему творим и воспитываем себя.

4 августа.

Подъем в два часа. Мы уже полностью одеты. На мне толстые шерстяные носки, оленьи унты, поверх которых водонепроницаемые бахилы; шерстяные рейтузы, шерстяные брюки, сверху еще одни брюки — стеганые, на гусином пуху, и еще одни — непромокаемые; шерстяная нательная сорочка, шерстяная рубаха, свитер, стеганая куртка, непродуваемая анарака; на голове шерстяной шлем и два капюшона от курток; на руках шелковые перчатки, шерстяные перчатки, варежки из овечьей шкуры; на лице очки и платок. Некоторые запасные, дублирующие части одежды лежат в рюкзаке.

Наибольшие мучения доставляет сухость в дыхательных путях. Из-за частого вдыхания холодного сухого воздуха рот, горло и нос покрылись язвами. Обветренные губы потрескались и кровоточат. При таком состоянии дома мы давно бы уж лежали в постели и лечились. Здесь же мы упрямо стремимся вперед, и не мускулы ведут нас, а вера в победу.

Проводим подготовку к выходу в полной убежденности, что делаем все достаточно быстро, как и всегда, когда отправляемся на серьезное восхождение.

Но в шестом лагере на высоте 7550 метров все происходит замедленно. И в самом деле, на то, чтобы принести в палатку снег, растопить его на газовой плитке, вскипятить кофе с молоком, приготовить легкий завтрак — печенье с вареньем, выбраться из палатки, надеть кошки и встать в связку, уходят два часа. Рассудок не отдает себе отчета в этой замедленности, так как и он действует весьма флегматично.

Воздух — ледяной, градусов двадцать. Уносим с собой 350 метров веревки, предназначенной для оборудования верхней части гребня. Поднимаемся по "Снежному конусу", раскачиваясь над бездной. Проходим участок гребня, покрытый ненадежными, схваченными льдом камнями, преодолеваем "Черную башню", оставляя позади точку, достигнутую в предыдущей попытке, идем по какой-то серой стене пятой категории, которая на этой высоте предъявляет к человеку максимальные требования. Оборудуем ее крючьями и лестницами, уже совершенно выбиваясь из сил. Затем отдыхаем ровно столько, сколько нужно для восстановления энергии, и, по-прежнему не произнося ни единого слова, идем дальше, на "Черно-белый воротник", где кончается темный камень и начинается мраморный известняк вершины.

Мы на высоте 7850 метров, всего в 130 метрах от вершины, но сил идти дальше нет. 130 метров — ширина обычной городской площади. Однако на восьми тысячах, когда человека покидают силы (я имею в виду целый комплекс физических и моральных сил) в непосредственной близости от вершины после долгих месяцев ожидания и подготовки, эти 130 метров становятся поистине недостижимыми и, как ни парадоксально, больше не вызывают интереса. Помню, я был совершенно опустошенным и именно в том месте сравнил себя с заводной игрушкой, которая прыгает и вертится как угодно, пока на самом головоломном из кульбитов вдруг не оканчивается завод, и игрушка застывает в позе ангела.

И мы замерли на этой горе, повесив голову и навалившись на ледоруб, словно раненые, пытаясь отдышаться, глотнуть хоть немного кислорода, чтобы тело смогло распрямиться, а голова — поразмыслить. Но мы не игрушки. Мы думаем. И, подумав, спускаемся обратно, лишь бы скорее уйти отсюда, освободиться от гнетущего безразличия, которое охватило нас на "Черно-белом воротнике", то есть на высоте 7850 метров.

5 августа.

Сегодня удалось закрепить вдоль гребня 300 метров веревки; она очень пригодится при возможной последующей попытке.

Спускаясь в шестой лагерь, видим несколько точек, передвигающихся с места на место в пятом лагере. Нам кричат: "Ну как, взяли вершину?" Отвечаем: "Нет! Осталось всего сто метров! Завтра несите сюда провиант и крючья!"

На следующий день Гобби, Дефранческ вместе с доктором Дзени поднимаются к нам из пятого лагеря, неся с собой продовольствие и снаряжение, после чего спускаются обратно.

Получаю из Италии почту, которая, пройдя через океаны, пустыни, горы, побывав во всех промежуточных лагерях, добралась сюда, до "Последней башни". Эти написанные женой листки с каракулями моего сына Луки связывают меня с внешним миром, придают силу и веру в успех.

У меня потрескались губы, а уши покрылись коростой. Бывает, во сне губы спекаются так, что рта не открыть, даже не засмеешься. Все горло в язвах, при кашле появляется кровь. Вспоминаю о том, какой замечательный в моем городке фонтан, как бьет из него вода, думаю о зелени, о свежих фруктах. Мучит жажда, страшная жажда. Дома я бы уже давно вызвал врача.

6 августа.

Подъем в 2.30. Мы с Вальтером так и не засыпали в ожидании новой, быть может, последней попытки штурма. Погода неустойчивая: со вчерашнего дня с востока на запад идут муссонные облака.

При свете карманных фонариков готовим себе горячее питье. В 4.30 под резкими порывами ветра связываемся и выходим. Чтобы не загружать себя и передвигаться быстрее, оставляем в лагере 16-миллиметровую кинокамеру, берем лишь небольшой фотоаппарат — документально запечатлеть наше восхождение. Вальтер начинает подниматься по укрепленным веревкам "Тяжкого камина". Мне же приспичило по нужде. Путем сложных операций расстегиваюсь, но едва успеваю стянуть с себя штаны, как шквал ледяного ветра превращает меня в окаменевшее ископаемое. Мгновенно натягиваю все обратно, откладывая свои намерения на неопределенное время.

Догоняю Вальтера, и за час мы подходим к "Последней башне". Быстро поднимаемся на нее, чувствуя себя в превосходной форме. Закрепленные накануне веревки позволяют нам добраться сразу же после рассвета, когда солнце начинает пригревать, до "Черно-белого воротника". Отсюда штурмуем еще неизвестную часть хребта. Чтобы иметь возможность двигаться дальше, Вальтеру приходится разрушить ледорубом часть снежного карниза. Неожиданно карниз обрушивается, и Вальтер исчезает под снежным завалом. Инстинктивно ожидаю рывка веревки, привязанной к моему ледорубу, прекрасно понимая, что и сам могу сорваться. К счастью, когда развеялось снежное облако, я вновь вижу Вальтера. Он по-прежнему находится выше меня и крепко держится за ледоруб.

Приближаемся к острому, словно лезвие, хребту и, оседлав его, движемся по нему. Кое-где хребет оказывается столь тонким и острым, что кажется, будто сидишь на струне. Дальше лезем по беломраморным скалам, ведущим к вершине. Скалы и снег сливаются в ослепительном блеске. Отсюда и берет свое название Гашербрум, что на языке балти означает "сверкающая гора". Доходим до гладкого камина. Вальтер карабкается, извиваясь и тяжело дыша. Он даже снял перчатки, чтобы цепляться за малейшие выступы. С трудом сохраняя равновесие, он по очереди освобождает руки, опускает их и, чтобы приливала кровь, колотит себя по бедрам. Этот участок мы назовем "Белый камин".

Затем хребет изгибается, и становится легче. Можно идти без помощи рук. Ускорив темп движения (один шаг на три-четыре вдоха), мы испытываем небывалый прилив счастья оттого, что метр за метром приближается вершина. Подползаем к западному склону Гашёрбрума- IV, и перед нами открывается вид на огромную ледяную реку Балторо, льды которой спускаются вниз, туда, где могут существовать люди и растения.

В 10.30 мы ступаем на вершину... Только было собрались предаться безудержному ликованию, как вдруг замечаем метрах в трехстах отделенные от нас широкой сверкающей впадиной увенчанные снегом скалы. Причем скалы эти явно выше тех, на которых мы находимся. А может быть, ниже? Вот тебе и раз. Ведь мы должны укрепить на вершине флаг. А если настоящая вершина вовсе не эта, а та, другая?

Густые черные облака затянули небо. Нас одолевают сомнения: не можем же мы вернуться, не убедившись, что выполнили свою задачу полностью. Желания продолжать, однако, поубавилось. В новых обстоятельствах нас обоих охватывает кризис, в котором мы не осмеливаемся признаться друг другу.

Кто первый скажет: "Пошли обратно. Настоящая вершина именно здесь. Мы на ней находимся", тот рискует ошибиться и показать себя отступником, подрывающим достоверность и безупречность всего восхождения. Ведь мы совершаем его не ради аплодисментов партера — тут некому нам аплодировать, мы поднялись наверх, чтобы понять и открыть самих себя. Заблуждений быть не должно. И мы приступаем к траверсу "Сверкающей впадины".

Облака уже закрыли К2, Броуд-Пик и, гонимые жестокими порывами ветра, приближаются к нам. Нужно торопиться. Под нами пропасть глубиной 2500 метров. Ее сверкающая стена отвесно уходит вниз до самого ледника Балторо. Положение не из лучших: в любой момент нас может сорвать в бездну. В конце траверса стена делается совершенно гладкой, ее прикрывает тончайший слой снега. Теперь все опасно: скалы, холод, подъем на кошках, приближающийся муссон, наше необоримое желание победить наперекор всему, наперекор обманчивой самоуспокоенности и даже физической боли. До каких же пор это сможет продолжаться? Техническая сложность составляет пятую категорию, не хватает воздуха. Какой ты сильный, Вальтер! Сейчас я могу тебе в этом признаться. Такой сильный, что побеждаешь мою усталость. Впрочем, и ты почти на пределе своих возможностей. Но в тебе, как всегда, столько жизненной силы, что я забываю о желании забыться вечным сном, которое одолевает меня во время остановок. Ты поднимаешься, и я поднимаюсь вслед за тобой. Мы то удаляемся друг от друга, то сходимся. И вот наконец мы — на вершине!

Обнимаемся, поддерживая друг друга, и от переполняющих нас чувств плачем. Потом я оставляю Вальтера и сажусь на этом мизерном пространстве, едва вмещающем нас двоих. Меня вдруг охватывает какое-то тотальное удовлетворение. Наслаждаюсь полным счастьем и понемногу отдыхаю. Большего и не надо. С вершины Гашербрума-1 V открывается не самая лучшая в мире панорама, да и туман мешает видеть далеко. Но в эти мгновения я вкушаю бесконечное блаженство от сознания, что сбылась наконец моя заветная мечта.

Каждая горная вершина, на которую я поднимался, была для меня пределом мечтаний, и после каждой покоренной вершины я всегда мечтал о штурме следующей, более высокой. Так и пришел постепенно к намеченной цели.

После двух-трех минут блаженной отрешенности чувствую, как меня начинает пробирать холод. Оглядываюсь, трясу головой, чтобы расшевелить мысли. Встаю, и тут на меня снова наваливается усталость. И еще печаль, почему — сам не знаю. Наверное, потому, что единственная цель, достигнув которой можно успокоиться, — это смерть.

Нужно сфотографировать вершину с флажками Италии, Пакистана и ИАК, которые мы несколько месяцев носили в рюкзаках именно для того, чтобы, установленные здесь, они затрепетали на ветру. Мы бы охотно съели что-нибудь, но все имеющиеся с собой продукты окаменели от холода. Нужно спускаться и сообщить товарищам, что все окончено. Подбираем несколько камешков на память и начинаем обратный путь, спускаясь на трех двойных веревках, по которым скользим буквально над бездной — под нами 3000 метров. Вновь пересекаем "Сверкающую впадину", утопая в снегу, похожие, наверное, на каких-то беглецов. Сверху тоже повалил снег. Он хлещет в лицо и не дает дышать.

Уже на ночь глядя добираемся до шестого лагеря, который, будучи не закреплен магически удерживается при довольно сильной буре. А что, если его уже снесло ветром? Мы задавали себе такой вопрос, когда, совершенно обессиленные, подходили к месту стоянки. Значит, придется спускаться в пятый лагерь. А хватит ли на это сил? Трудно сказать! Нам прекрасно известно по опыту, что к намеченной цели всегда подходишь в полном изнеможении. Однако если не обнаруживаешь самой цели, а до следующей идти и идти, то неведомо откуда все-таки появляются силы, чтобы дотащиться до нужного места. Мы настолько промерзли, что никак не можем согреться и продолжаем без конца ерзать в пуховых спальниках, дабы холодное тело не теряло чувствительности. В хлопающей под жестоким ветром палатке удается растопить снег, и мы всю ночь пьем чай и не спим, хотя это стоит усилий. Но борьба со сном доставляет истинное удовольствием, поскольку понимаешь, что еще можно бороться и побеждать.

11 августа.

Погода ужасная. После целой ночи тревог и опасений решаем отсюда уйти, чтобы не погибнуть. Еще в палатке связываемся. Затем выходим и приступаем к спуску, не видя друг друга на этих стенах, башнях, в этих каминах, где трудно что-либо понять, настолько мы высосаны, раздавлены свистящими снежными круговоротами. Порой снег душил нас, бил в лицо артиллерийскими зарядами. Тогда мы с закрытыми глазами двигались по укрепленной во время подъема веревке, которая вела к палаткам пятого лагеря. Однако, не видя, куда ставим ноги, мы срывались, падали и повисали на карабине, надежно прикрепленном к веревке.

В этих немыслимых условиях все пять чувств как бы отмирают. Зато остаются шестое и седьмое, то есть опыт и вера, великая вера в жизнь и в свои силы. Я думаю, существуют еще и восьмое и прочие чувства, позволяющие человеку очень многое, например предугадать, принесет завтрашний день удачу или нет.

Совершенно неожиданно раздаются голоса, и в нескольких метрах от себя мы видим две заснеженные фигуры: это Гобби и Дефранческ. Радость наша неописуема. Мы добрались до них... Но вдруг, будто по мановению чьей-то колдовской руки, Дефранческ исчезает, проглоченный бурей. Удалось заметить только, что он полетел в пропасть буквально вверх ногами. Мелькает мысль: "Пропал Бепи..." В тот момент я так вымотался, что был просто неспособен подумать что-либо иное. Мы стали кричать, звать, но Бепи не отвечал. Склон, с которого он соскользнул, круто уходит вниз на сотни метров.

Залезаем в палатку, где Бепи и Гобби заблаговременно приготовили нам питье, и валимся на мешки, стараясь отдышаться. Разумеется, все счастье победы над вершиной мгновенно улетучилось. Исчезновение товарища лишило нас дара речи. Что же делать? Мы и пальцем не в состоянии пошевельнуть от усталости.

Можно ли вообще в такую бурю пускаться куда-то на поиски? Однако смерть ходит в такой близости от каждого из нас, что ее внезапное появление больше не пугает. Время от времени мы высовываем голову из палатки прямо в бурю и зовем, зовем, кричим... Никакого ответа. И когда мы уже совсем собрались покинуть лагерь, вдруг появился белым призраком наш Дефранческ. Вот радости-то было!..

Проскользив вниз несколько сот метров, перелетев по инерции через широкую трещину и оставшись целым и невредимым, Бепи сумел подняться на ноги; понимая, что ожидать помощи нереально, потому что на это никто физически не способен, он, утопая по пояс в навалившем снегу, сумел-таки вылезти наверх и присоединиться к нам. Казалось бы, чудо из чудес! Но тем, кто не умеет собственными силами выпутаться из подобных обстоятельств, в горах делать нечего. Самое потрясающее то, что все люди, оказавшиеся здесь, начинают прекрасно это понимать. И становятся лучше. Потому что от каждого требуется выложить все лучшее, чем он располагает, и он делает это, сам себе поражаясь.

Еще засветло приходим в четвертый лагерь, где нас встречает объятиями Кассин. Объятия продолжаются и на следующий день, когда происходит встреча с Дзени, Фоско Мараини и Джузеппе Оберто. Последний, увидев нас в вихрях пурги, не смог сдержать слез.

Наконец спустя три дни после успешного восхождения на вершину, которому предшествовали долгие месяцы трудной подготовки, мы возвращаемся в базовый лагерь.

Возвращение домой после всех наших перипетий отнюдь не походило на зеркальное отражение ухода в горы. Оно было продолжением трудного пути, на котором нас ждали уже забытые и потому казавшиеся новыми ощущения. Я, словно впервые, вдыхал полной грудью густой воздух, насыщенный лесной влагой, пахнущий свежей травой и согретый большой человеческой любовью.

На Пуар в одиночку... с Вальтером Бонатти

Когда Вальтер Бонатти приехал в Гринью, я уже был в горах, что называется, своим человеком и лазал, как кошка, повсюду с юношеским бесстрашием. Но вскоре Вальтер намного превзошел меня, а заодно и всех других альпинистов. Это доставляло мне массу страданий. Я страшно завидовал ему.

Одногодки, мы вместе служили в армии — в альпийских бригадах, а затем вместе совершали первые зимние восхождения на северные стены Западной и Большой вершин Лаваредо. Не раз штурмовали вершины Альп, Патагонии, Гималаев. Оба добровольно сделали горы местом и смыслом своей жизни. Такой выбор, естественно, вызывал недовольство моих родителей-коммерсантов.

Я решил жить в горах не потому, что намеревался зарабатывать на них как горный проводник, лыжный инструктор, смотритель приюта или магазина спортивных товаров. Мне хотелось вести жизнь пастуха-кочевника, который в поисках пастбищ для своих подопечных овец идет, не останавливаясь, все дальше вперед, готовый терпеть и голод и холод, лишь бы только идти и идти куда-то к новым местам. Я, конечно, зарабатывал кое-что фотографией, устраивал конференции по альпинизму, был инструктором по скалолазанию. В межсезонье работал в магазине отца, в лавках родственников, но едва появлялось первое весеннее солнце, я вновь собирался в дорогу. И вот вместе с Вальтером Бонатти мы разработали дерзкий план: совершить одиночное восхождение на Монблан. Вальтер должен был идти через Майор, а я — через Пуар.

Каждый положил в свой рюкзак веревку, хотя оба знали, что не воспользуемся ею, — так решено. Но веревка в рюкзаке вселяла уверенность и символически связывала нас с Вальтером.

К концу дня, когда уже темнело, мы достигли приюта — бивака Форш. Провели там несколько часов, хорошенько подготовились и в ночной темноте двинулись по леднику Бренва. На лбу у каждого из нас была лампочка, как у шахтеров.

Скрипит под ногами снег. Мы идем рядом.

Приближаемся к холму Моор и останавливаемся: температура 2—3 градуса выше нуля предвещает немало опасностей. На нас в любую секунду могут рухнуть с ледопада многотонные ледовые осыпи. Надо ждать, когда похолодает. Можно, конечно, перейти отсюда куда-нибудь еще, но слишком высока ставка, чтобы глупо рисковать. Два часа ночи. Вслушиваюсь в ровное дыхание Вальтера, его присутствие успокаивает меня; так случается, когда спишь в общей комнате и, проснувшись от кошмара в темноте, вспоминаешь, что ты не один, что рядом мирно посапывает твой брат.

В ту пору я уже был мужем Джинетты и отцом двух детей — Луки и Анны. Размышляя о них, я стал вдруг испытывать сомнения, которые довольно скоро сменились угрызениями совести: имею ли я моральное право отважиться на это, по сути дела одиночное, восхождение, не лучше ли, пока не поздно, отказаться от него и, соблюдая все меры предосторожности, подняться на Монблан вдвоем в связке?

В такие моменты человеческие чувства превращаются в настойчивый призыв, становятся тяжкой ношей, напоминающей, что ты на этой земле не один и несешь полную ответственность перед женщиной, которая разделила с тобой жизнь, перед детьми, родителями, братьями. Суровая горная обстановка и предстоящий риск дают понять, что наряду со страхом, усталостью, порой даже отчужденностью существует где-то в глубине души уголок нежной любви к родным. Грызу сушеную грушу и продолжаю выяснять отношения со своей совестью. С грохотом обрушивается неподалеку лавина прямо на безбрежный ледяной хаос бассейна Бренвы.

Зачем мы с Вальтером оказались здесь, во имя какой иллюзорной цели собираемся лезть на такую трудную стену, рисковать жизнью? Не оттого ли, что общество, породившее и воспитавшее нас, привило нам героизм завоевателей и человеческую гордость, но не может указать более достойных, общественно полезных целей? А может быть, каждый из нас должен, отбросив сентименты, свободно жить и смело идти навстречу опасностям лишь потому, что они входят в число радостей земных, таких, как возможность видеть и слышать, как личный опыт, как любовь? Столь же верно, однако, и то, что в этой жизни для меня — мужа и отца — существуют и самые сокровенные чувства любви, которую питают ко мне жена и наши дети.

Можно ли разрешить эти противоречия? С одной стороны, меня гложет тоска, с другой — жажда жизни. Фантазия же, забегая вперед, то ярко освещает, а то вовсе уничтожает мое будущее, да так, что только держись. Однако на подступах к 1300-метровой стене "Крыши Европы" улетучиваются куда-то все добрые намерения. Это как рай: хочешь его завоевать, не поддавайся слабостям и искушениям, перед которыми чувствуешь себя бессильным, ни на что не способным.

Температура опускается до 20 градусов ниже нуля. Три часа утра. Продолжаем траверс, подходим к пропастям Бренвы (к счастью, они не видны в темноте), и Вальтер начинает готовиться к штурму. Я же, притащив с собой горькую жвачку сомнений, выражаю их моему более сильному и умелому товарищу в одной-единственной вопросительной фразе:

— Обязательно нужно идти без связки?

— Да. И не сомневайся. Все будет хорошо.

Эти слова, как и отсутствие в дальнейшем восхождении физической поддержки со стороны Вальтера, вызывают во мне беспокойство; новые тревоги порождают новые чувства, связывающие меня со всеми людьми. Я как бы наношу оскорбление семье, друзьям, обществу, подвергая себя столь серьезному риску. И еще мне кажется, будто я иду на все это, влекомый личным эгоизмом и необузданной страстью, чтобы еще раз продемонстрировать окружающим свои особые способности.

— Ну, Вальтер, пока!

— Счастливо, Карло! Встретимся на вершине.

Бросаюсь вперед, словно Тарзан, отринув все мысли, привязанности, тоску. Подобно впервые оседланному жеребцу, мчусь вперед, прыгаю через канавы, преодолеваю ложбины, пропаханные и утрамбованные тысячами лавин; перепрыгиваю в темноте через какие-то камни, стараюсь не поскользнуться на свалившихся сверху обломках льда. И снова — вперед, вперед, чуть ли не бегом, окрыленный, полный сил/Время от времени, правда, хочется достать из рюкзака веревку и привязаться, но я сдерживаюсь. Прибегнуть к веревке — значит проявить осторожность; я же отвергаю привычные гарантии безопасности.

Оставив позади ледовые скалы, приближаюсь к вырастающим из льда скалам, которые, собственно, и образуют Пуар. Мне бы дождаться дня, первого проблеска света, чтобы как следует осмотреться, уяснить степень трудности и выбрать оптимальный маршрут. Но меня уже ничто не может остановить, и я, не раздумывая, лезу вверх.

Фонарик освещает скалы. Я ощупью продвигаюсь вперед, отыскивая выступы на стенах грязных ледовых трещин. Подхожу к крупной плите красного гранита. Поднимаю голову и вижу над собой огромный, метров на сто, ледопад, готовый в любую секунду обрушиться прямо на меня. Нелегкое дело пройти плиту. Тем не менее я лезу вперед, даже не сняв кошек: любая остановка собьет меня с завораживающего ритма. Вбиваю крюк — не для надежности, а как точку опоры. Хороший, новый крюк. Блестит, как серебряный.

Ступаю на вершину Пуар. Заря очертила горизонт, и ее фиолетовый отблеск почему-то сдерживает меня. Начинаю звать: "Вальтер! Вальтер!.." Никто не отвечает. Выходит, я здесь один... Внимательно оглядываюсь, смотрю вверх, потом вниз на маршрут Майор — в нескольких сотнях метров от меня по правую руку. И снова никакого ответа, только тишина еще больше сгущается, подчеркивая мое одиночество. Растерянно оглядываюсь, и новый приступ вины сотрясает меня: я преступил дозволенное, "согрешил в гордыне", возжелал подняться в одиночку на знаменитую Пуар. "Карло!.." — слышится голос. Оглядываю ледовую стену маршрута Майор и вижу Вальтера, малюсенького, отсюда почти незаметного. Но я знаю его настолько хорошо, что ни с кем никогда не спутаю, и радуюсь, что он здесь, поблизости.

Достаю из рюкзака веревку и приступаю "в связке" ко второй фазе восхождения на "Прекрасную Звезду". Эти сорок метров веревки дают мне иллюзию восхождения в связке с Вальтером, хотя конец ее болтается у меня за спиной в пустоте. Есть в этом, наверное, что-то ханжеское. Но я упрямо тащу за собой все свои комплексы, взбираясь по ледниковым склонам к главному куполу Монблана.

Я даже завожу разговор с другим концом веревки. "Устал я что-то, — говорю, — да и напряжение велико. Как-никак высота 4500 метров; во рту сухо, пить хочется. Ты смотри, не забывай меня страховать. Соскользну — поддержишь".

Подхожу к куполу, а там уже и до вершины добраться нетрудно. По мягкому снегу направляюсь к выходу с Майора — это метрах в ста правее, — чтобы встретиться с Вальтером. Жду полчаса, час. Подобравшись к краю пропасти, гляжу вниз, зову, однако никто не отвечает. Тем временем меняется погода, и крупные, идущие с запада тучи окружают меня мрачной серой стеной.

Задержка Вальтера не на шутку беспокоит меня. Опасаюсь, не случилось ли с ним что-нибудь. Вспоминаю наши прошлые вылазки, его мастерство, недюжинную физическую силу. Пытаюсь отогнать страх, вспоминая об отце Вальтера! Тот никогда не предавался отчаянию, если возвращение сына с трудных восхождений затягивалось: "Когда Вальтер идет на крупное восхождение и проводит зимой в горах целую неделю один или в связке, я уверен: он возвратится домой".

Какое счастье иметь такого отца, который свято верит в своего сына! Мои сомнения и неуверенность идут, наверное, от непрерывных указаний: того не делай, этого не делай, поступай так-то, которыми нежно любящие родители осыпали меня с самого детства.

Теперь я больше беспокоюсь за Вальтера, чем за себя. Неужели с ним действительно что-то стряслось? Не может быть! Вальтер обладает способностью выпутываться из любых неприятностей в любом восхождении. Никто не может сравниться с ним в выдержке и интуиции. О Вальтере ходят легенды. Сколько альпинистов завидуют ему, но так и не могут за ним угнаться! Почему человеку, который сумел стать выдающимся, нужно обязательно завидовать?

А если разразится непогода и Вальтер не придет, что тогда? Я ведь никогда прежде не бывал на Монблане...

Отправляюсь дальше, утопая в снегу. Подхожу к большой трещине на куполе. Трещина очень широкая, но я нахожу мост через нее. Осторожно двигаюсь по этому мягкому, хрупкому мосту, который начинает заметно подаваться под моими ногами. Тогда я ложусь, широко расставив руки и ноги, чтобы мой вес распределился по наибольшей площади, и медленно ползу, стараясь не дышать, словно плыву к другому берегу. Где-то на полпути мост неожиданно проваливается сантиметров на двадцать-тридцать, но не более. Слава богу! Потихоньку выбираюсь на другую сторону трещины. Как я устал! К тому же только вчера я находился на высоте 200 метров, а сейчас — на 4800 метров над уровнем моря!

Ступаю на вершину в 10 часов утра. Вокруг меня проносятся облака. Все же мне удается разглядеть хижину Валло и маршрут, по котором я к ней приду. Так что не потеряюсь. Усаживаюсь ждать Вальтера. Очень хочется поскорее сказать ему, что мы победили. Да и с кем, как не с другом, болтать и болтать без умолку, отгоняя прочь одиночество!

Ну, наконец-то! Вальтер появляется, спокойный и уверенный в себе. Мы обнимаемся, на глазах у нас слезы. Это от усталости, но прежде всего оттого, что мы достигли вершины нашего заветного желания.

Связываемся и через Моди и Такул спускаемся в долину, где будем отдыхать, пока новая мечта не позовет нас в горы.

Андреа Оджони

Соревнование началось. Да, да, соревнование. Потому что в альпинизме тоже существует свое первенство. Кто-то первым открывает новые пути в горах, первым повторяет знаменитые альпийские маршруты, первым проходит зимой по какой-нибудь головоломной северной стене, куда никогда не падает солнце.

Кто-то получал лавры, но многим приходилось несладко. В то время я нередко вместо того, чтобы довольствоваться своими достижениями, исходил завистью к другим альпинистам и их результатам.

Андреа Оджони не отличался особой внешностью. Он был малорослым, щуплым, бедность его бросалась в глаза. Принадлежал он к альпинистской группе "Кожа да кости" из Монцы. Походив два года на Гринью, Андреа в 18 лет начал предпринимать крупные восхождения вместе с Вальтером Бонатти: на северную стену Гран-Жорас, на Эгюй Нуар де Петре и другие. Эти маршруты требовали огромного мастерства. На них становились "настоящими альпинистами".

Вальтер и Андреа, мои одногодки, стали, так я считал, моими прямыми конкурентами. Остальные погибли в горах: Луиджи Кастанья, Эмилио Вилла, Вальтер Паганини, Карло Рускони и многие другие.

Андреа всегда печалился оттого, что его прекрасная земля все больше утрачивает связь с сельскохозяйственным прошлым и приобретает неуютный облик промышленного района, а жители возлагают иллюзорные надежды на дым фабричных труб и на цемент с асфальтом.

Для молодых людей очень много значит дружба с девушками. И если у всех нас с этим было более или менее благополучно, то на Андреа, как он сам мне рассказывал, никто из девушек не обращал внимания: "Кому такой нужен!"

Благодаря альпинизму, раскрывшему в нем изумительные внутренние качества, которые девушкам оказалось не под силу вовремя разглядеть, Андреа поднялся до альпийского Олимпа.

Мы были тогда альпинистами-любителями и лазали в горы лишь по большим церковным праздникам, надеясь, что с альпийского Олимпа (где, как утверждают, все продается и покупается) кто-нибудь обратит на нас внимание и пригласит занять "солидное место" или "хорошее положение" и в повседневной жизни. К сожалению, такого не случалось, потому что, в отличие от футбола и прочих популярных видов спорта, альпинизм, с коммерческой точки зрения, не интересен широким кругам общества. Разве только как повод для досужих рассуждений о величии человеческого духа. Поэтому даже когда мы совершали "подхваченные прессой" восхождения, наивно полагая себя чемпионами, которым общество чем-то обязано, нам в лучшем случае доставалась какая-нибудь медаль.

Разумеется, мы ходили в горы в первую очередь по зову души, но лично я надеялся обнаружить где-нибудь на шестой категории путь к хорошему заработку, необходимому для жизни. Все оказалось гораздо труднее. Нужно было самому искать и находить работу. Но какую? И оставит ли она время для тренировок?

Образование у нас было начальное, с трудом полученное в школах, и ощущение неполноценности сковывало полет нашей мечты.

Андреа устроился водителем автокара на каком-то нефтехимическом предприятии. У меня же по-прежнему работы не было. В ожидании новых восхождений я получал достаточную денежную компенсацию, выступая с рассказами об альпинизме или разрешая рекламным агентствам пользоваться моим изображением для рекламы новых товаров. Нельзя сказать, что я был вполне счастлив в то время.

В 1958 году, когда ИАК (я об этом уже рассказывал) организовал национальную итальянскую экспедицию в Каракорум на штурм Гашербрума- IV высотой 7980 метров, меня и Вальтера пригласили принять в ней участие. Я был в восторге: наконец-то осуществлялась моя мечта — мечта всякого молодого альпиниста — помериться силами с великими вершинами Земли! После восхождения я вернусь с победой и продолжу кочевую жизнь; никакого сидения на месте. Андреа, который в то время был одним из сильнейших альпинистов Италии, не взяли в группу, что было для него болезненным ударом.

Мы возвратились с Гашербрума- IV победителями. Повсюду люди встречали нас цветами и овациями. Мне предложили занять чисто представительское место "консультанта" одного из крупных швейных предприятий, занимавшегося производством одежды для альпинистов. Охваченный восторгом и эйфорией успеха, я приобрел первый свой автомобиль — "Фиат-600".

Очень скоро я поехал навестить Андреа. На большом сельском хуторе, где он жил, я не застал друга. Однако мать его сказала, что Андреа можно найти в кафе на станции Вилла-Санта: фирма, где работал ее сын, закрылась, и он остался без работы. Довольно скоро я нашел Андреа. Он сидел в кафе в компании друзей, таких же безработных. Мой приезд доставил ему удовольствие оттого, что я, герой нашумевшего восхождения, о котором в те дни кричали газеты, радио, телевидение, приехал к нему. Но когда мы вышли из кафе, я заметил, что Андреа внимательно разглядывает меня: мой элегантный костюм, мою новую машину, радость и удовлетворение на моем лице. Он смотрел на меня и молчал, а я не знал, что сказать.

Спустя несколько лет мой друг, сильный и выносливый Андреа, погиб на Монблане от истощения сил. Причиной его смерти я считаю глубокое разочарование своей жизнью, которой, как оказалось, распоряжались другие.

Правда, в последнее время он участвовал в восхождениях, но делал это с безразличием побежденного. На стоянках он соглашался на самое неудобное место. Иногда казалось даже, что он нарочно стремится к неудобству. И если какой-нибудь острый камень, который легко можно было отодвинуть в сторону, врезался ему в спину, Андреа никак не реагировал на это.

Мне вот что думается: человек, изможденный многодневными высокогорными буранами, хочет покоя и сна. Тело при этом холодеет, становится нечувствительным к страданиям; человек ложится на лед, словно в постель, и в смертном ледяном холоде обретает долгожданное отдохновение.

Чтобы не случилось подобного, совершенно необходимо прислушиваться к голосу своих чувств, к чему-то всегда стремиться и, главное, понимать свою пользу для других людей.

На "ты" с белыми медведями

На календаре 1968 год. Новое путешествие, которое я собираюсь начать, приведет меня в молчаливые просторы одного из самых холодных районов Земли, на Северный полюс. Туда, где наша планета теряет привычные черты, где день сливается с ночью, а причудливая игра света придает нагромождениям льда колдовской устрашающий облик. Я отправляюсь в это ледовое царство на краю земли в поисках его угрюмого владыки — полярного медведя, крупнейшего из современных хищников.

Организованная отнюдь не для забавы поездка служит этапом масштабной научной операции, скромным участием в которой я не устаю гордиться. Нам придется сорвать покров с многочисленных тайн, окружающих жизнь этих зверей, чтобы затем уберечь их от уничтожения, угроза которого, по мнению многих исследователей, уже нависла над ними.

Кроме меня в экспедиции восемь моих замечательных товарищей: Бруно Ваилати — спортсмен-подводник с мировой известностью, начальник экспедиции; Арнальдо Маттеи — римлянин, специалист по подводным съемкам; Мишель Лобре — парижанин (хотя родился и вырос в Новой Каледонии), спортсмен-подводник; Рамон Браво — мексиканец, олимпийский чемпион по плаванию, подводник; Герман Карраско — тоже мексиканец и тоже подводник; Ларе Странгерт — швед, подводник; Тур Ларсен — норвежец, биолог из университета в Осло; Чарльз Джонкель — канадец, зоолог.

В бесконечных просторах Арктики у нас назначено свидание с "Польстьерной" — кораблем-штаб-квартирой исследователей, участвующих в операции "Медведь".

Разработка этой темы находится в первой фазе. Как уже говорилось, наука располагает пока что скудными и неточными сведениями о жизни белых медведей. Информация отдельных исследователей носит фрагментарный характер. Из рассказов эскимосов трудно уяснить границу, отделяющую вымысел от правды. Неизвестно даже, сколько медведей бродит по арктическим льдам. По одним оценкам, их поголовье составляет 5000, по другим — более 20 000. Следовательно, необходимо прежде всего осуществить перепись белых медведей. Нам придется не только фотографировать их под водой, но и вплотную приблизиться к некоторым экземплярам, детально осмотреть их, измерить и даже "прокомпостировать": прикрепить к ушам зверей металлическую бирку, которая впоследствии позволит распознавать их. Медведи, конечно, и не подозревают о том, что все это делается, чтобы уберечь их род от полного исчезновения, и боятся нас, как огня. Что же делать? А вот что: мы будем усыплять их, стреляя в зверя из ружья специальным зарядом наркотика.

Операция будет фантастическая. К шее каждого из усыпленных медведей прикрепят маленький радиопередатчик. Его сигналы будут приниматься спутником "Нимбус" (способным контролировать 32 000 объектов) и пересылаться на наземную станцию слежения для последующей обработки и точного изучения миграционных привычек животных.

Мы встречаемся в норвежском городке Тромсё, находящемся за Полярным кругом и насчитывающем 23 000 жителей. Это самый населенный из всех расположенных на этой широте городов мира.

Обсуждается план действий. Официальный язык экспедиции — английский, но то и дело слышатся итальянские, испанские, шведские, норвежские, французские слова. Даже в стаканах, которые мы поднимаем за успех экспедиции, плещется напоминание о наших столь не похожих друг на друга странах: виски, текила, граппа, коньяк и особая норвежская водка.

Мы покидаем Тромсё 4 августа на корабле "Годонес", оборудованном для охоты на тюленя. В течение пяти часов скользим по затянутому туманом фьорду. Несмотря на безветрие, кое-где в тумане возникают прогалины, и тогда удается разглядеть высокие обрывистые берега по обеим сторонам водного "языка" и густые леса.

Неожиданно поднявшийся ветер указывает на то, что мы вышли из фьорда. Холодные воды становятся беспокойнее. Мы выходим в пустынные просторы Северного Ледовитого океана. Высокие грозные волны, кажется, вот-вот поглотят наше суденышко. Наблюдаю за членами экипажа, мечтаю научиться у них равнодушию к этому пугающему своей призрачностью морю.

Первый остров на нашем курсе носит название Медвежий. Здесь неуютно, крутые, высокие берега. Бросаем якорь в укрытом от ветров заливе. Наши голоса тонут в пронзительных криках миллионов птиц. Здесь нет ни деревьев, ни кустарников, ни травы. Лишь кое-где пятна лишайника и мха. Большой русский корабль бросил якорь на рейде, остальные, намного меньше, суетятся вокруг него, то отдаляясь, то приближаясь вновь, Они доставляют на неподвижный корабль-матку тонны свежей рыбы, которая тут же немедленно консервируется.

По-прежнему идем к северу. Первые айсберги и далекий силуэт кита знаменуют начало полярного пейзажа. 7 августа видим остров Хопен. Продолжаем движение к северу; льды становятся плотнее. И вот мы на территории фабрики холода: отсюда, как и в Антарктике, распространяются ветры и морские течения, балансирующие климат Земли. Корабль с трудом находит путь во льдах среди зеленых глыб из пресной воды и серых матовых из морской. Это вершина мира, царство тюленей и белых медведей. Мы достигли цели нашего путешествия.

Стада тюленей, расположившиеся на ледяных островках, с любопытством разглядывают нас, потом в страхе бросаются в воду. Одного из тюленей придется отловить и изжарить: паленое тюленье мясо с его едким запахом — лучшая приманка для медведей.

Продвигаемся, насколько возможно, среди больших старых льдин. Решаем стать на якорь, а точнее, зацепиться за крупный айсберг. Так и поступаем, после чего все сходим на берег. Мы говорим "на берег", хотя нам прекрасно известно, что наши ноги ступают по огромной, держащейся на плаву льдине. А вот и признаки "короля", которого мы разыскиваем: следы медведя в глубоком снегу. Еще раз проверяем наше оборудование. К моменту заветной встречи все должно работать безотказно. Подводные пловцы просматривают комбинезоны, в которых они похожи на инопланетян. Немногим приходилось до них погружаться в воду среди полярных льдов. Рамон до этого не знал даже, как выглядит настоящий снег, а теперь ему предстоит нырять рядом с айсбергом. Мишель, усевшись на краю льдины, болтает в воде ногами в ластах. Ларе хвастается скандинавской привычкой к холоду. Говорит, будто дома, в Швеции, погружался в воду при наружной температуре 26 градусов ниже нуля. Самый смелый из нас конечно же Ваилати. Смелость его не от инстинкта, не от привычки, а от разума. Один за другим друзья соскальзывают в воду. Погружение занимает немногим менее часа. Наконец они вновь появляются на поверхности с триумфальным видом: обнаружили, что холод вовсе не так уж страшен. Играя в слова, комментируют: "Самое главное оказалось растопить лед, что мы и сделали своими телами".

Вдруг раздается крик впередсмотрящего: "Бьёрн!" Норвежское слово эхом отдается на различных языках.

Замечены три зверя: медведица-мать с двумя медвежатами. Пытаемся окружить их, однако матери удается бежать с одним из медвежат. Другой, отстав, выказывает признаки сильного испуга. Обнаружив пропажу малыша, медведица возвращается, хотя уже успела почувствовать грозящую ей опасность. От этого зрелища замирают наши сердца и наша охота.

10 августа в 11 часов видим "Польстьерну" — исследовательское судно, научный экипаж которого занят переписью медведей. Встреча происходит в точно назначенное время. Теперь и мы полностью посвятим себя медвежьей охоте — мирной охоте, направленной не на уничтожение, а на спасение великолепных животных. Вытаскиваем на льдину тюленью тушу. Обливаем ее бензином и поджигаем. Вскорости пахучий дым разносит вокруг приглашение медведям на вкусный обед. Установлено, что в поисках пищи белый медведь способен преодолевать расстояния в сотни километров. Говорят, что в отличие от всех других млекопитающих белые медведи не имеют ни берлог, ни укрытий. Условия их жизни настолько суровы, что в неволе они порой могут прожить вдвое больше, чем в своей естественной среде. Передвигаются они всегда в одиночку. Инстинкт подсказывает им, что объединяться в стаи опасно: голод нередко подталкивает медведей к нападению друг на друга и к кровавым схваткам. Наблюдая двух-трех медведей вместе, можно безошибочно сказать, что это мать с детенышем. Лишь изобилие пищи может в некоторых случаях нарушить этот закон одиночества.

Ждать приходится недолго: из-за льдов появляется роскошный медведь. Он огромен — центнеров на шесть. Затаив дыхание, ждем в тишине, когда он приблизится к останкам тюленя. Зверь, однако, подходит медленно, недоверчиво. Его называют королем Арктики. Мне же он напоминает гиганта в изгнании, ставшего угрюмым от суровой, полной опасностей жизни.

Медведь уже в ста метрах от нас, но необдуманное движение одного из моих товарищей настораживает его. Он останавливается, поворачивается и бежит к морю. Мы бросаемся в моторную шлюпку и начинаем преследование. Теперь и медведь в море. Добравшись до другой льдины, он вылезает на нее, поворачивается к нам и встает на задние лапы. Это производит сильное впечатление, однако нас не так-то просто испугать, мы — большая сила: два корабля, шлюпка, двадцать человек. Медведь снова бросается в море, доплывает до новой льдины, взбирается на нее, уходит, волоча по скользкому льду огромные лапы и прыжками преодолевая трещины. Но Тур, метрах в пятидесяти от зверя, стреляет в него из особого ружья, заряженного шприцем с наркотиком.

Выстрел быстро сделал свое дело. Медведь по-прежнему идет, но походка его делается все тяжелее и тяжелее. Он зевает, останавливается и, рухнув как подкошенный на лед, мгновенно засыпает. Мы кидаемся к огромному спящему животному. Не теряя времени, ученые принимаются за работу. Они измеряют медведя, вычисляют его возраст, удаляют ему один зуб, прокалывают уши и прикрепляют к ним бирки с номером "361", затем рисуют на спине крест, чтобы в дальнейшем отличать его от других, еще не обследованных животных. По мнению ученых, доза введенного наркотика оказалась чересчур сильной, и они делают зверю искусственное дыхание. Тем временем айсберг, на котором находимся мы с медведем, оторвался от льдины, и я не без опаски думаю: "А что, если медведь проснется именно сейчас?" Но тот продолжает спать, и прежде чем покинуть зверя, мы вводим препарат, нейтрализующий действие наркотика, после чего поспешно ретируемся на корабль и оттуда наблюдаем за пробуждением великана.

Лишь спустя пару часов медведь с трудом приподнимает голову. Он зевает, пытается подняться и падает, вновь засыпает, потом опять просыпается и, собравшись с силами, совершает еще одну попытку подняться. Когда наконец ему удается самостоятельно сделать первые шаги, неподалеку появляется другой медведь. Этот будет "362-м". Оба они, похоже, игнорируют друг друга. Вновь пришедший идет на запах поджаренного тюленя. Вот он в полусотне метров от нас. Тур бросается на лед, в броске задевает за какую-то веревку и чуть не сваливается в воду. Вслед за ним на лед ложится еще один из наших товарищей. Маскируясь, они приближаются в своих белых одеждах на 40, на 30 метров к медведю. Тот, не замедляя шага, глядит то на одного, то на другого, потом вдруг бросается на Тура. Напарник несколько раз стреляет из карабина в воздух, и медведь в испуге обращается в бегство. Но Тур успевает выстрелить в него шприцем. "362-й", как и предыдущий, тут же засыпает под действием наркотика.

Операция повторяется с третьим медведем, с четвертым. Пятый, раненный наркотической пулей, соскальзывает в воду, рискуя утонуть. Тогда Тур, приблизившись к нему на шлюпке и сам едва не вывалившись за борт, изо всех сил удерживает голову спящего зверя над поверхностью воды до тех пор, пока с "Польстьерны" не спускают крюк лебедки, при помощи которой тело поднимают на палубу.

Когда все замеры и "компостирование" сделаны, а действие наркотика вот-вот прекратится, зверя переносят на ледяной островок. Бруно, Рамон и Мишель уже в воде, готовые заснять на фото- и кинопленку погружение медведя в родную стихию. Зверь, словно идя навстречу их желанию, бросается в воду прямо над головами ныряльщиков. Бруно Ваилати и его товарищам можно только позавидовать: они снимают на цветную пленку белого медведя в момент его погружения под арктический лед. Кинокамера Бруно неотрывно следит за ним. Вплавь под водой они приближаются к животному на расстояние нескольких метров. Вместе с ними Рамон. Затея крайне опасная, но сознание необычайности происходящего рассеивает страх.

Вновь вынырнувшего медведя шлюпки загоняют обратно на айсберг. Рамон следует за ним до тех пор, пока тот не вылезает на лед, после чего сам появляется на поверхности воды. Но зверь резко оборачивается и бросается на человека; самообладание не изменяет Рамону, и он скрывается под водой, обхватив тяжелую кинокамеру. Все же медведю удается схватить его за ногу, обутую в ласты. Видимо, животное приняло одетого в комбинезон мексиканца за тюленя. Находящиеся рядом Бруно и Мишель не в силах были помочь товарищу в разыгравшейся на их глазах драме. В конечном счете ловкость Рамона одерживает верх, и ему удается ускользнуть от медведя за секунду до сокрушительного удара лапой. Рамон выскакивает из воды, показывая жестом, что все в порядке. Однако зуб медведя довольно глубоко пронзил ему ногу. Теперь Рамон, несомненно, единственный человек в мире, который может с полным основанием рассказывать, что его укусил белый медведь в водах Ледовитого океана.

А у меня перед глазами образ лопающихся от гордости глупых людей, которые устремляются в Арктику ради бессмысленной травли медведей и платят за это бешеные деньги (только в 1965 году охота на медведя принесла Аляске почти 300 миллионов лир). Эти люди проникают в самые недра ледяного царства, чтобы, отстреливая медведей, уничтожать самое гордое проявление жизни на Земле. Мои же товарищи идут на смертельный риск не ради убийства и уничтожения, а чтобы оказать помощь природе, защитить, спасти ее. Это в высшей степени благородное желание человека.

Австралия и Новая Гвинея

Цивилизация возникла вместе с возникновением человека, и повсюду, где есть человек, существует определенный тип цивилизации. И все же встречаются люди, которые до сих пор считают нецивилизованными и дикими других людей, чья цивилизация отличается от нашей.

Всякий раз, когда я отправляюсь в очередное путешествие, кое-кто пристает ко мне с расспросами: "Как ты можешь находиться (словно я иду на верную смерть) среди этих дикарей? Как ты можешь выносить общение с людьми, живущими хуже последней твари?"

Такие разговоры лишний раз убеждают меня, что существует прямая аналогия между отношением богатых людей к бедным и "цивилизованных" к "дикарям". Обе эти категории богатых и "белых" частенько полагают без тени сомнения, что принадлежат к "высшей расе", которая должна учить других (бедняков и дикарей), как им жить в материальном и духовном смысле.

Утверждение, что только мы являемся рациональными, цивилизованными и справедливыми существами на земле, есть самое настоящее невежество.

Во время моих странствий мне приходилось жить среди эскимосов, чернокожих из Конго, людей с Гималаев и высокогорий Анд, среди племен, населяющих зеленый ад Амазонии, австралийскую пустыню, и я не могу взять в толк, чего ради эти народы, которым прилепили ярлык первобытных, лишенные материальных средств и пользующиеся простейшими формами человеческого сообщества (то есть попросту не имеющие многого из того, что сковывает и душит белого человека), должны считаться низшими и в силу этого находиться под пятой нашей цивилизации? Кто из белых, за редчайшим исключением, когда-либо совершал попытку познакомиться поближе с так называемым примитивным человеком, прислушаться к его словам?

Захватывая чужие земли, европейские завоеватели, люди с белой кожей, сплошь и рядом уничтожали представителей других рас (вспомним Тасманию, Огненную Землю, часть обеих Америк), а остатки туземного населения принудительно затягивали в рамки нашей цивилизации. Самое большое противоречие состоит в том, что мы далеко не полностью впускаем их в наш мир. Проповедуя всеобщее братство, мы, белые, не любим жить рядом с другими, чья кожа не похожа на нашу.

Требуются основательные сдвиги в самых глубоких недрах человеческого сознания, чтобы понять: существуют отдельные люди и людские сообщества, которые, будучи лишены материальных благ, отнюдь не уступают нам в разуме, мужестве и доброте (а тем, кто разглагольствует о врожденной жестокости "дикарей" Новой Гвинеи, я хочу напомнить о зверствах, совершенных нашей в высшей степени цивилизованной и изысканной Европой во времена ее военных конфликтов).

Горы научили меня стойко переносить (ради хобби, ради забвения жизненных проблем) любые лишения: холод, жажду, голод, бесконечные привалы и биваки, и это дает мне более, чем многим другим, хотя бы частичное понимание тех народов, которые практически без всяких средств ежедневно, причем не увлечения ради, а в силу жизненной необходимости, испытывают лишения на пределе человеческих возможностей. Каждое мгновение их существования, протекающего в постоянной борьбе за жизнь в естественных условиях, представляет собой своего рода "высшую категорию трудности". Нечто подобное я испытывал на стенах высоких гор.

История свидетельствует, что белый человек, прибывший в Австралию, травил аборигенов, словно кенгуру, подсовывал им ядовитую пищу, приучал к алкоголю, науськивал друг на друга. Сегодня белый человек (то есть австралийское правительство) пытается ценой неимоверных усилий кое-как исправить положение — в экономическом и моральном смысле — и убедить аборигенов разделить с белыми замечательную австралийскую землю.

Австралийские аборигены (сегодня их насчитывается 50 000) — кочевой народ. Это "собиратели". Они не сеют, не занимаются животноводством, а собирают то, что дает им природа, и тем самым находятся в пассивной зависимости от нее. Они не желают верить, что растения вырастают из семян и что именно от мужчины и женщины зависит рождение детей. Для аборигена все сущее есть творение самой природы, все кругом — чудо, волшебство.

В Дарвине я посетил колонию — сообщество людей, являющееся правительственным детищем. Аборигенов, в основном пожилых людей, собирают там вместе, дабы обучить цивилизации. Однако новый способ существования не имеет для них смысла, так как комфорт поселений по всем признакам не компенсирует им прелести утерянной кочевой жизни.

Вот в чем загвоздка: наша цивилизация, может быть, и хороша, однако, чтобы принять ее, необходимо отречься от своей. Но даже если такое случится, примут ли аборигенов на равных? Наше общество относится к людям избирательно. Только умные, красивые, богатые и хитрые пользуются у нас успехом. А у бедных, некрасивых, невежественных, "примитивных" — какие у них возможности?

Я на берегу реки Дейли-Ривер, в Северной Австралии. Отправляюсь на охоту с Патриком и Джинджером, аборигенами племени малак-малак.

Перед началом охоты Патрик и Джинджер разрисовывают грязью свои тела. Этот ритуал — часть их культа природы: покрывая себя грязью, они уподобляются природе в момент, когда испрашивают у нее средства на пропитание.

Самое главное — сохранение рода. Но аборигены практикуют даже детоубийство, дабы поддержать на минимально возможном уровне отношения между численностью населения и средствами к существованию, особенно когда засуха и нехватка пищи становятся главными проблемами.

Сегодня каждое племя (их насчитывается несколько сотен со своими языками и наречиями) обладает определенной территорией, где добывает пищу: коренья, змей, мышей, червей, кенгуру, опоссумов, наконец, семена, которые молотят камнями на ветру, чтобы ветер уносил прочь мякину. Хлеб выпекают над костром, разожженным из эвкалиптовых дров.

Территории для поиска пищи обширны. Одни чрезвычайно благоприятны для охоты и рыболовства, другие — наоборот. Необходимость искать пищу заставляет каждую семью перемещаться в день на два-три десятка километров.

Впрочем, аборигены кочуют не только в поисках пропитания. Они вновь и вновь проходят путями своих предков и устраивают таинственные церемонии. В определенное время аборигены покидают пределы поселения, где они частично собраны, чтобы возвратиться к своей исконной жизни, на свои священные места. Белые называют эти вылазки "Уокэбаут" — хождение по кругу.

Для охоты и рыболовства аборигены племени малак-малак пользуются копьями. Копье метают при помощи своеобразной катапульты из упругой коры, которая сообщает ему необходимую скорость и точное направление. Тончайшая техника изготовления многих видов оружия и необычайное искусство его отделки свидетельствуют о высочайшем уровне ремесла у аборигенов.

Австралийские аборигены не считаются негроидами, монголоидами или европеоидами. Согласно утверждениям антропологов, они продолжают ветвь человечества, видимо, наиболее древнюю из существующих на Земле.

Поскольку Австралийский континент представляет собой удаленный от прочих континентов остров, эта человеческая раса не испытывала нашествий. Вплоть до недавнего времени, когда белый человек все-таки подмял ее под себя, она оставалась чистой и нетронутой.

Среди аборигенов я испытывал ощущение, будто нахожусь среди моих предков, в завораживающей ретроспективе, связывающей меня с давно прошедшими веками. Австралийский абориген более, чем прочие расы, вызвал в моем сознании образ древнего европейца, древнего белого человека (бумеранг, как сообщает одна старинная энциклопедия, находили при раскопках и в Европе). Как и когда бумеранги попали в Европу, сказать трудно; предполагают, что это могло случиться в эпоху, когда Австралия и Азия каким-то образом были соединены одна с другой. Но быть может, их завезли сюда морским путем, на плотах или каноэ вместе с типичной ныне австралийской собакой динго, с которой мне еще придется встречаться в пустыне.

Уже несколько часов мы шагаем по светлому эвкалиптовому лесу в поисках кенгуру, игуан и змей. Поскольку время зимнее, змеи сидят в норах. С моими товарищами Патриком и Джинджером я изъясняюсь на языке жестов, а также при помощи нескольких английских слов. Они разводят костер из сухой травы, который уже через несколько мгновений превращается во внушительное пламя. От жары и дыма в страхе разбегаются эму (особый вид страуса) и валлаби (самые маленькие из кенгуру). Не знающее промаха копье Джинджера настигает одного из валлаби. Мы подбегаем к добыче и видим, что это самка: из ее подбрюшного мешка вылезает малыш, который еще и на ногах-то стоять как следует не умеет. Осиротевший звереныш вызывает у меня чувство жалости.

Прежде чем изжарить добычу на костре, Джинджер надрезает тушку под хвостом — посмотреть, здорова ли, объясняет он. Вскоре мы приступаем к трапезе. Вначале я недоверчиво отношусь к этому мясу, но оно оказывается очень вкусным. Вообще всякий раз, когда я вступаю в контакт с истинными проявлениями природы, моя культура цивилизованного человека испытывает ощутимый удар. Широкий ассортимент радостей, которые мое общество заставило любить и желать, столь непомерно велик, что обычная радость жизни оказалась потесненной.

В качестве гарнира Патрик и Джинджер предлагают мне стебли водяных цветов, собранных в ближайшем озерце.

Прошу моих новых товарищей подарить мне несколько бумерангов, но те объясняют, что их племя бумерангами не пользуется. Это беспокоит меня: все-таки я приехал ознакомиться с обществом, в чьей культуре бумеранг занимает прочное место. А я уже встречался здесь с племенами, которым он вообще не известен. Что же я буду потом рассказывать, если не найду туземцев, пользовавшихся бумерангом? Подумать только: в Сиднее бумеранги выставлены чуть ли не в каждой витрине! Неужели и бумеранг такое же измышление, как "первобытное варварство", — плод фантазии белого человека?

Приезжаю в Порт-Ките с его католической миссией, объединяющей ряд племен: мурин бата, мурин нгарр, мурин ябин, нгармор. До миссии можно добраться самолетом или же, как поступил я, проделав захватывающее путешествие на специальном грузовичке.

Мы в пределах земли Арнгейма. Здесь чрезвычайно развито художественное творчество. Аборигены изображают на коре эвкалипта цветными красками, полученными в результате растирания цветных камней, сцены из своей жизни; церковный алтарь в миссии так же искусно разукрашен этими языческими рисунками.

Уже более пятнадцати дней пытаюсь я попасть к пинтуби, в самый центр пустыни. Прощаюсь с Патриком и Джинджером, они покидают меня, так как земля пинтуби — не их земля. Заметно волнуясь, признаются:

— Нам с тобой было хорошо. У нас с тобой все было общее. Мы пили из одного стакана, курили одну сигарету, спали в одной палатке. Другие белые люди так с нами не обращались. Они нам платили, одевали нас, но близко к себе не подпускали.

Оставляю обоим несколько долларов в надежде, что эта сумма не будет истрачена на алкоголь. Они послушно обещают не пить. Впрочем, неподалеку от миссии, как всегда, пригрелся магазинчик, в котором, хотя поить аборигенов и запрещено, ради прибыли не останавливаются перед нарушением закона.

Приехал мой товарищ Адальберто Фриджерио. У себя на работе в банке Фриджерио взял полугодовой отпуск за свой счет, добрался до здешних мест и снимает аборигенов на кинопленку.

В Дарвине я встречаюсь с Клаудио, 36-летним итальянцем, родившимся в Ровиго. Впоследствии Клаудио эмигрировал в Южную Америку и, наконец, в Австралию. Здесь он скитается из города в город, словно кочевник, и, чтобы кое-как прожить, работает кем придется: комиком в варьете, садовником, детским тренером по футболу. В Австралии мало жителей и потому велик спрос на рабочие руки. В Италии он звался Клаудио Бомбонато, теперь же изменил имя на Клаус Бомбойек. Это тоже можно сделать в Австралии за несколько долларов. Клаус — "романтик" без царя в голове, без какой бы то ни было цели в жизни. Его длинные ноги с готовностью шагают в любую сторону, куда поведет их любопытство хозяина. Он обожает бродить по земле, как паломник, спать прямо под звездным небом, настроив все свои чувства на восприятие Вселенной; он любит смотреть, слушать, постигать. Именно с такими "паломническими" настроениями мы спешим вступить в мир аборигенов.

Кстати, в Дарвине достаточно "цивилизованных" аборигенов. Они посиживают на камушках возле дверей какой-нибудь пивной. Я подошел поближе, чтобы сфотографировать их, но меня с угрозами отогнали — пьяные. Для этих несчастных, мужчин и женщин, лишенных традиционного наследия своей культуры, как и вообще для многих людей, утративших цель и смысл существования, алкоголь служит наркотиком, дающим обманчивую иллюзию жизни. Алкоголь — яд, который наша "цивилизация" дотащила даже сюда, до них, — вызывает сомнительную радость, очень скоро сменяющуюся опустошенностью, озлоблением, разложением.

Покидаем влажный город Дарвин на южноэкваториальном побережье и едем в Алис-Спрингс. 1600 километров прямой ровной дороги увлекают меня в центр Австралии. За время пути начинаю понимать, сколь Австралия велика и пустынна. Множество попугаев и прочих птиц, кенгуру, змеи; редкие, выжженные солнцем поселения; кое-где зеленые растения, политые водой, которую выкачивают из-под земли ветряными насосами.

Двигаясь по этой бесконечной равнине, воздаю должное альпинизму. Гора представляет собой вполне определенную видимую цель; вершина горы — главная точка отсчета, за которой твой путь вверх прекращается. Гора — идеальный пункт, откуда можно обозреть широкое земное пространство. А в безбрежной пустыне нет никакого целевого рубежа, разве только недостижимый горизонт. Здесь в огромном, вечно однообразном пространстве человек абсолютно не ощущает своего движения и теряется настолько, что начинает чувствовать себя бессильным.

Мне объяснили, что в пустыне смерть воспринимается как естественное явление. Мертвых подвешивают к деревьям или оставляют на съедение динго, опасным диким собакам. Когда иссякает вода в колодце, а следующий источник слишком далеко, глава семьи с согласия остальных ее членов может принять решение умертвить тех, кто больше не в силах самостоятельно передвигаться. Так живут и умирают пинтуби, последние аборигены пустыни, к которым я направляюсь в Папунию из Алис-Спрингс.

Все вокруг покрыто золотом солнца. Теперь и дорога, по которой мы едем, пролегает по красной земле. Красными становимся и мы и наш багаж. Повсюду валяются трупы погибших от засухи кенгуру (на одного из них наезжает колесо нашего "лендровера"), поодаль два разлагающихся верблюда. Проползла крупная змея, мелькнула игуана — доисторическое животное с длинным раздвоенным языком, которым она то и дело "стреляет" изо рта, где он свернут рулетом. Говорят, этот загадочный зверь празднует брачное соединение в каком-то диком танце.

В резервациях Папунии проживает около 900 аборигенов. Чем они занимаются? Большинство приучается к цивилизованной жизни в обычных домах (что для аборигена чрезвычайно трудно, поскольку он привык спать под открытым небом), обучается возделыванию земли, скотоводству. Иными словами, резко переходят от кочевой жизни к оседлой.

В Папунии шесть племен: ваилбри, луритья, аранда, арунта, амнитьяра и, наконец, недавно присоединившиеся к ним пинтуби, живущее пока что за пределами поселения.

7 часов вечера, но уже полная темнота. Собравшись вокруг костра, мы жарим на огне подстреленную сегодня крупную утку. Неожиданно из лагеря аборигенов доносится нечто вроде пения или стона. Кто-то говорит, что там оплакивают мертвеца. Намереваюсь пойти посмотреть, но меня удерживают, поскольку это якобы опасно.

Всю ночь десятки собак пинтуби шарят по нашему лагерю в поисках пищи. В конце концов им удается сбить крышку с кастрюли и опустошить ее.

На рассвете я все же отправляюсь в лагерь пинтуби. Достаточно холодно. Под листвой деревьев, возле еще тлеющих костров спят вместе с многочисленными собаками обнаженные аборигены, ожидая, когда воздух прогреется солнцем. Голова какого-то старика покоится на теле собаки, которая всю ночь служила ему подушкой. Первыми нас замечают дети. Грязные, облепленные мухами, они выбегают нам навстречу.

Никогда не забуду чувства, которое я испытал, впервые увидев пинтуби. В отличие от других "примитивных" народов, они держат себя по отношению ко мне несколько отстраненно. Ничто из принадлежащих мне вещей — автомобиль, фотоаппараты, одежда — не вызывает у них любопытства. Мои богатства их не привлекают. Под их взглядами я чувствую себя мальчиком, играющим во что-то и не подозревающим, сколько событий и впечатлений уготовано ему жизнью. Неужели этим людям ведомы более реальные и существенные ценности, чем наши? Вероятно, их приближенная к природе, созерцательная жизнь обострила в них понимание некоторых "загадок". Иначе как бы они могли воспринимать все происходящее в этом мире без тени отчаяния? Ведь их в полном смысле слова трагическая жизнь висит на волоске...

Дети грязны с ног до головы. Их моют только дожди, бывающие здесь не так уж часто. Их покрывает пыль родной земли, которая для них все: и постель и трапезная. Как земля усеяна пучками золотистой, выжженной солнцем травы, так и детские головки покрыты шапками выгоревших светлых волос. Таких же светлых, как и у моих детей.

Брак у пинтуби совершается не по любви и не по физическому влечению. О том, что такое красота и любовь в нашем понимании, здесь не слыхали. Существует лишь семейная солидарность в борьбе за существование. Девушку могут обещать мужчине еще до ее рождения. Женщина рассматривается как реальное достояние, "капитал", регулирующий, балансирующий и сохраняющий связь племени с природой; "капитал", который связывает и роднит мужчин друг с другом, объединяя их в этом загадочном мире, где необходимо продолжать род.

Время измеряется не днями, месяцами и годами, а различными стадиями жизни. Мальчиков, вышедших из детского возраста и вступивших в период созревания, отнимают от матерей и отстраняют от коллективной жизни для "посвящения" посредством разнообразных, нередко жестоких процедур (обрезание, удаление зуба, нанесение на торс и руки глубокой татуировки). Во время этих болезненных церемоний (сопровождающихся долгими и мучительными воздержаниями от пищи для привития юному члену племени чувства дисциплины и самоконтроля) молодой человек, словно перед сдачей экзамена на зрелость, перенимает у старейшин тайны родовой мифологии.

Они говорили: "Белые пришли издалека, чтобы услышать наше пение. Мы будем петь для них песни вплоть до захода солнца. Доставим им удовольствие".

И на заходе солнца я оказался свидетелем "корробори".

"Корробори" — это одновременно и танец, и музыка, и пение, и священная церемония. Музыку сопровождает танец, изображающий сцены из повседневной жизни, охоты либо передающий содержание легенд. Многие "корробори" и по сей день сохраняются в тайне от белых и исполняются лишь в определенные периоды на особых священных участках земли. Их тайна ревностно охраняется старейшинами племени. Рассказывают, что одного молодого пинтуби убили за то, что он поведал какие-то подробности белому ученому. Поэтому многие обычаи и ритуалы пинтуби обречены на вымирание вместе с их цивилизацией.

Перед началом "корробори" мужчины и женщины раскрашивают свои тела разноцветными пятнами и полосами. Наиболее характерный музыкальный инструмент — "диджериду": длинный полый ствол дерева, в который музыкант дует, как в рог, извлекая глубокий, глухой звук, производящий большое впечатление. Другой музыкант при помощи пары чурок создает ритм. Сидящие вокруг женщины в такт музыке хлопают себя ладонями по сомкнутым бедрам. Дети с восторгом следят за танцем или носятся вокруг танцующих, поджигая кучи хвороста.

Прошу моего гида, одного из "прирученных дикарей", перевести мне содержание песнопений. Вот что они поют: "Оглянись, отец, — умоляет сын, подползая к старику на коленях. — Я твой сын. Прости меня за непослушание и не отворачивайся от меня"; "Поднимается мужчина на высокую гору, а там — мед, гора ему говорит: "Здесь много меда. Съешь его весь и останься со мной"; но женщины говорят мужчине: "Возьми весь мед и вместе с ним возвращайся домой."; "Каньептар — песчаный берег моря. Громы и молнии испугали детей. Тогда все мужчины собрались вместе и запели, чтобы почувствовать свое единство".

Разделенные на семейные ячейки, аборигены в поисках пищи на земле и на растениях преодолевают ежедневно десятки километров. Но земля пустынна. Есть нечего, не хватает воды. Они питаются кореньями, червями, змеями, мышами. Необходимость поиска пищи обостряет в них наблюдательность. Любой след, малейшее пятнышко на песке служат им указующей строкой, в которой они прочитывают, какая будет погода, есть ли поблизости вода, прошел ли тут зверь или человек.

Даже полиция белых австралийцев пользуется "блэк трэкерс" — "черными сыщиками", то есть аборигенами, для розыска скрывающихся преступников, а также путников, заблудившихся в пустыне. Способность аборигенов ориентироваться на местности — "лучше всякого компаса", так сказал мне один полицейский.

Вместе с несколькими пинтуби я отправлюсь на поиски пищи.

Идем к западу. Меня немилосердно жжет солнце. Пока мы ничего не обнаружили — ни одного кенгуру, ни одной змеи. И все же пинтуби не теряют терпения. Думается, умение терпеть — их главная отличительная особенность. Далеко обходят они какой-то заброшенный оазис: здесь смерть унесла одну из их невест.

Наконец они останавливаются и раскапывают песок, пользуясь лишь деревянными орудиями. Вытаскивают из норы несколько мышей — прекрасный ужин. Один из аборигенов несет с собой постоянно тлеющую головешку, чтобы в любой момомент разжечь огонь.

Неожиданно кто-то из них замечает какой-то особый куст. Все подбегают к кусту, принимаются с энтузиазмом копать, вырывают из земли корни и вытаскивают из-под них белых жирных червей, которых немедленно принимаются с наслаждением сосать. Черви напоминают шелковые коконы. Мне тоже предлагают одного, но я не настолько голоден, чтобы разделить с ними удовольствие. Покрытый чешуей цивилизации, я гляжу, как они это делают, и завидую их здоровому аппетиту.

Вечером мы возвращаемся в лагерь. Встречаю там женщин и малышей, которых уже видел утром, когда те с деревянными мисками выходили собирать семена сухой травы. Сейчас они заняты выпечкой хлеба. Раздробив семена двумя камнями, женщины кладут на тлеющие угли костра мышей, а вместе с ними и тесто, сделанное без всяких дрожжей, без соли; тесто не имеет никакого вкуса, оно пахнет золой и песком, благодаря которым в организм пинтуби попадают и минералы. Я же, укрывшись в своей палатке, питаюсь совершенно другими продуктами: консервированными, стерилизованными, вкусными. Но если бы я родился и вырос среди этих людей и был бы одним из них, то преспокойно жевал бы червей, змей, коренья, отдающий золой хлеб из семян и получил бы тот же результат — не умер бы с голоду.

После многодневных исканий я нашел бумеранг. Выхожу на охоту вместе с пинтуби, которые шагают медленно, неторопливо, и разглядываю их оружие: копья и разнообразные бумеранги. Посчастливится ли мне увидеть их в действии?

Прошагав полдня и порядком измучившись, наконец-то своими собственными глазами наблюдаю, как пользуются бумерангом в действительности. У себя дома в Италии я, помнится, невесть что воображал об этом оружии. Постигло ли меня разочарование? В какой-то мере да. Мне демонстрируют разнообразные типы бумерангов, но среди них только один, улетая, возвращается: легкий, словно игрушка, он годится, вероятно, лишь для охоты на птиц. Его запускают; бумеранг описывает круг в сотню метров и падает у ног метнувшего его охотника. Прочие бумеранги имеют более внушительный вид. Они тяжелее и острее. Ими пользуются для охоты на крупных животных. Благодаря своей форме дуги они стремительно вращаются в полете и набирают такую скорость, что могут снести голову человеку или же срезать на приличном расстоянии достаточно большое растение. С аэродинамической точки зрения бумеранг представляет собой совершенное оружие. Эти люди интуитивно пришли к результату, для достижения которого другим потребовались бы годы расчетов и исследований.

Мое путешествие по Австралии завершается возле Айерз-Рок, высящегося, словно монумент, посреди белесой пустыни Центральной Австралии. Это — наиболее странное геологическое образование континента: красная, обточенная ветром скала, которая под воздействием солнечных лучей то и дело меняет свою окраску. Ни один экспонат мира не продемонстрирует вам с такой достоверностью и в таком обнаженном виде историю Земли. Пещеры этой скалы, ее морщины наглядно свидетельствуют о течении времени.

Сегодня скала носит имя ее белого первооткрывателя, но для аборигенов она по-прежнему остается Уруру, что означает "храм". Я ходил вокруг нее и забирался в пещеры, где аборигены устраивали свои ритуалы. В каждой — алтарь. Есть пещера плодородия, пещера посвящения, пещера созерцания — с простыми, но выразительными наскальными рисунками.

По отвесным красным стенам поднимаюсь на Айерз-Рок. Добравшись до вершины, сажусь поглядеть на пустыню, которая теряется за горизонтом.

Вместе с сотнями окружающих меня туристов ожидаю заката. Мы приехали сюда полюбоваться Айерз-Рок — уже не храмом, а памятником природы, который охраняется законом о национальных парках и за посещение которого нужно платить деньги.

И вдруг все замолкают: Айерз-Рок, Уруру, будто огнем освещенная последними лучами солнца, превращается в то самое Нечто, становится той самой Силой, которой обладает лишь природа и перед лицом которой всякий человек подобен другому во всем, как и в смерти.

В этот самый момент я ощущаю, как наполняется и делается осязаемым "пространство времени", связав меня со всеми людьми, ушедшими и нынешними. Я — счастливый человек. Людям, сгрудившимся в городах, не хватает таких мгновений, ибо только они, думаю, в состоянии помочь нам распознать друг друга.

В церкви моего городка, в той ее части, что предназначена для мужчин, есть большая фреска. На ней изображено мученичество моего земляка, священника Джованни Мадзуккони, которого в 1855 году зарубили топором "дикари" Новой Гвинеи. Фреска рисует весьма драматичную картину: несчастный миссионер с бледным, исхудавшим лицом (он возведен в ранг святых за одно то, что явился в плен безоружным) окружен толпой темнокожих со зверскими лицами и страшными мускулистыми телами, заносящих над ним свои топоры.

Сколько часов простоял я в церкви, отвлекшись от службы, очарованный этим изображением! Детская фантазия немедленно делала меня участником всего происходящего на картине, и я, как настоящий герой, спасал падре Джованни от этих страшных рож, убеждая "дикарей" не убивать его. "Убейте лучше меня, тем более что я все равно убегу от вас! Неужели вы не видите, какое святое лицо у этого доброго человека?" Всякий раз меня неизменно драли за уши, возвращая к мессе.

Эта фреска и породила во мне желание ближе познакомиться с Новой Гвинеей.

На реактивном самолете летим из Сиднея в Порт-Морсби, столицу земли Папуа в Новой Гвинее, чтобы отсюда на стареньком "Дугласе" вылететь затем в глубь территории. Вокруг нас и под нами (вместе со мной по-прежнему Адальберто) покрытая сплошными холмами местность. Летим среди тумана и облаков. Чтобы не сбиться с курса, самолет идет прямо над долиной, едва не задевая за лесистые горы, превышающие 4000 метров.

После нескольких заходов "Дугласу" удается наконец отыскать прогалину в облаках и приземлиться в Гороке, расположенном на высоте 2000 метров над уровнем моря. Здесь я арендую другой, небольшой самолет, чтобы лететь в горы Чимбу, где ждет меня один итальянский миссионер, мой гид на Чимбу. После захватывающего дух полета над долинами, склоны которых круто нависли над лентами рек, среди плотных экваториальных облаков мы приземляемся в Эйр-Стрип, в аэропорту Онколаи.

Мы находимся на высоте свыше 2000 метров. Свежий воздух пронизан жгучими лучами солнца. Все покрыто зеленым ковром растительности, повсюду цветы. Наш маленький самолет улетает, и мы

остаемся одни. Во всяком случае, других белых здесь не видно. Несколько часов ожидаем прибытия итальянского миссионера. Тем временем вокруг нас, сделавшихся объектом повышенного внимания, собираются люди чимбу. Они трогают мои светлые гладкие волосы, так непохожие на их — черные и курчавые. Один из чимбу перекрасился в блондина и распрямил волосы, чтобы выглядеть как белый. Кто-то надел галстук прямо на голое тело, без всякой рубашки, как отличительный признак культурного человека.

У каждого мужчины за поясом топорик, и выглядят они точно так же, как на фреске в моей церкви в Лекко, — отнюдь не миролюбиво. Они пытливо разглядывают нас, силясь узнать наши намерения. Такие моменты наиболее благоприятны для установления отношений. С помощью языка это сделать невозможно, зато мои "невооруженные" глаза явно говорят, что перед ними друг. Мне приходилось сталкиваться с многими "примитивными" воинственными народностями, и я убедился, что не существует человека (за исключением, наверное, сумасшедших), который, глядя в глаза другому, не разгадал бы его намерений. То есть чем народ проще, тем более он доверяет этому средству и тем лучше знает, что глаза суть зеркало совести.

В такие поездки я никогда не беру оружия, потому что стремлюсь узнать тех, с кем придется общаться, с лучшей стороны. Но и себя показать я должен тоже с лучшей стороны. Только тогда можно увидеть, что и "дикари" умеют любить друг друга, любят своих детей, свои традиции, плачут, смеются, надеются. И "дикими" такие народности чаще всего считают по той простой причине, что они изо всех сил ограждают себя от губительного для них нашествия "цивилизации", защищаясь при этом по старинке — стрелами вместо автоматического оружия.

Ко мне подходит один из чимбу благочестивого вида и, приняв меня за священника-миссионера, приветствует по-английски: "День добрый, отец!" Впрочем, я ведь и на самом деле отец: у меня как-никак пятеро детей.

Смеркается. Видимо, придется просить у чимбу приюта — я уже успел кое с кем из них подружиться. Но тут приезжает падре Эннио Мантовани — миссионер из религиозной организации "Вербо Дивино", красивый светловолосый мужчина лет тридцати пяти, крепкий, умный. Родом он из Рива дель Гарда в Италии, в Новой Гвинее живет уже шесть лет, владеет языком чимбу.

Мы грузим вещи на вездеход — голубую "Тойоту", недавно полученную священником в подарок из Италии, и по узкой дороге, проложенной на крутых горных склонах среди зеленых лесов, спешим, пока не стемнело, в католическую миссию. На дороге нас то и дело подстерегают опасности. Кажется порой, что колеса машины вот-вот сорвутся в пропасть. Здесь ежедневно идут дожди и грязь превращается в мыло. Кое-где подъем настолько крут, что приходится останавливаться и надевать цепи на все четыре колеса.

Мужчины из племени чимбу имеют по нескольку жен. У "большого человека" их может быть пять, шесть, даже семь. Жена означает богатство: она возделывает поле и рожает сыновей — будущие рабочие руки клана, а также дочерей — "обменный фонд" для сыновей других кланов, которые, чтобы заполучить жену, не поскупятся на свиней, перья райских птиц и прочий ценный товар. Кроме того, брак ведет к умножению родственных связей.

Сын принадлежит носителю жизни — отцу. Женщина принимает от мужчины послание жизни и приносит плод. Однако из этого вовсе не следует, что женщина находится в унизительной зависимости от мужчины. Существование чимбу построено на реальных ценностях (зачастую определяемых нами как "простейшие"), и все у них, действительно, просто и естественно.

Главная роль отведена здесь женщине. Она с любовью воспитывает своих детей, тогда как отец их — скорее партнер по продолжению рода, чем муж в нашем понимании. Уверенно и "без глупостей" женщины направляют всю жизнь клана, тогда как мужчины сплошь и рядом тратят время на бесконечные пересуды и вооруженные стычки.

Я узнаю, что в одной из женских хижин как раз в эти дни проходит обряд "посвящения". Одна из девочек стала взрослой. Еще вчера она росла привольно, не зная забот. Теперь ее держат взаперти, старшие женщины клана по очереди обучают женским секретам и обязанностям. Девушке не дают ни есть, ни пить, а если она попросит воды или картошки, напоминают, что беззаботная жизнь, когда от нее не требовалось беспрекословного подчинения, минула. По окончании долгих испытаний девушка приступает к исполнению своих обязанностей: готовит пищу, возделывает огород, занимается детьми клана. Перед замужеством женщины из клана жениха подвергают ее еще одному испытанию: переселяют в свой клан и там поручают ей свинью и огород. От того, как она ухаживает за свиньей и возделывает огород, зависит отношение к ней.

Свинья у чимбу — символ ценности, деньги, капитал, сбережения. Многочисленные свиные челюсти костным ожерельем украшают частокол вокруг деревни каждого клана, свидетельствуя о достатке ее обитателей. Свинья — ценнейший "обменный товар". Человек откармливает свинью не столько ради своего пропитания, сколько для обмена с прочими кланами, создавая таким образом отношения взаимной выгоды или просто симпатии. Свинью закалывают или, лучше сказать, приносят в жертву лишь в связи с торжественными событиями: по случаю рождения ребенка, посвящения, свадьбы, смерти. Убитую свинью, естественно, съедают, что составляет дополнительный аспект ее ценности. Кроме того, поджаренное на костре свиное мясо обладает магической способностью вселять в души людей стремление к миру.

"Именно в этих краях, — рассказывает падре Мантовани, — снимался фильм "Проклятая жизнь", где есть такие кадры: женщина кормит грудью одновременно ребенка и поросенка. Но это неправда. Подобного обычая здесь не существует. Деятели от кино сознательно исказили действительность, чтобы придать картине сенсационность. Над несчастной женщиной, которую киношники заставили это сделать, так насмехался потом весь ее клан, что бедняга чуть не наложила на себя руки".

Кстати, о сенсационном. Я спросил у падре Мантовани, что ему известно о наводящих ужас знаменитых "головорезах" Новой Гвинеи. Тот ответил, что если здесь и режут головы, то лишь в наказание за определенные преступления. Так, недавно одна девушка отрезала голову юноше, поскольку сочла, что тот ее оскорбил.

Прошу рассказать мне о "Карго-культе", то есть культе самолета, и падре Мантовани объясняет: во время последней войны на побережье Новой Гвинеи приземлялись военные грузовые самолеты со всевозможным добром, которое белые люди или желтые, из Японии, бесплатно раздавали аборигенам, чтобы держать их в повиновении. Аборигены же, простой и практичный народ, стали чуть ли не поклоняться этим большим птицам, спускавшимся на их землю и приносившим с собой "манну небесную".

Я тоже раздаю бесконечные подарки, чтобы заручиться дружбой аборигенов, и, видимо, есть риск, что вскоре здесь, на тропинках с моими следами, возникнет какой-нибудь особый "Маури-культ".

Раз в четыре года, то есть по истечении срока, необходимого для выращивания нового поколения свиней, все кланы чимбу собираются на великий праздник "канта-канта", который подчас длится до двух месяцев и в течение которого закалывают тысячи свиней. Именно во время "канта-канта" происходит посвящение юношей.

Это впечатляющий обряд. Юноша обходит одну за другой хижины, где живут девушки, распевая песнь любви, до тех пор, пока какая-нибудь из них не ответит ему. После того как девушка позволила выбрать себя, молодой человек просит у своего отца разрешения переговорить с ее отцом. Если двум кланам не удается достичь договоренности, юноше приходится искать другую невесту. Если же договоренность достигнута, то клан жениха обязан заплатить крупный выкуп клану невесты. Выкуп свидетельствует об уважении к женщине и о ее важной роли. Клан, теряющий девушку, получает взамен богатство, стоимость которого соответствует восьмистам рабочим дням, что у чимбу выражается в большом количестве перьев райских птиц, ракушек, топоров, а с недавнего времени — и в австралийских долларах.

Во время "канта-канта" мужчины и женщины танцуют и поют. Вот слова их песен: "У Буне, Дигелане, Кавалинга (названия лесных деревьев) множество цветов; прилетают птицы и садятся на их ветви"; "Капул (так называется какой-то зверек) живет на высоких-высоких деревьях, приходит охотник с луком и убивает его". Каждый куплет повторяется и повторяется в неистовом сопровождении барабанов, пока участники праздника не впадают в экстаз, уронив головы на грудь.

Завтра я покину деревню Иобаи, чтобы совершить восхождение на Монт-Вильгельм, самую высокую вершину восточной части Новой Гвинеи. Всю ночь не смолкают "небари" — духовые музыкальные инструменты из бамбуковых стволов. Они воспроизводят голоса женщины и мужчины, уже переселившихся в мир иной и возвещающих оттуда о начале "большого канта-канта". У чимбу не существует таких абстрактных понятий, как красота, величие, неизмеримость, истина, добро, зло. Здесь все имеет конкретное реальное выражение. Вот почему я слышу от падре Мантовани не обычные слова "желаю мира на земле всем людям доброй воли", а "канта-канта всем людям, которые трудятся".

Странно. Пока я находился у себя в Лекко, Монт-Вильгельм представлялся мне фантастической труднодоступной вершиной, покрытой густым лесом, где кишат змеи и головорезы. Теперь же, с удовольствием преодолевая трудности восхождения, я не вижу в ней ничего особенного. Тем не менее продолжаю подниматься, поскольку вся прелесть подобных восхождений именно в радости преодоления препятствий на пути к тому, что не имеет собственной ценности, или, лучше сказать, имеет ценность, которую не видишь, но ощущаешь как надежду.

После шестичасового безостановочного пути по колено в грязи достигаем высоты 3900 метров и останавливаемся на берегу восхитительного озера ледникового происхождения. И поскольку мы все-таки на экваторе, растительность здесь такая же пышная, как и внизу. Пошел дождь, сразу стало холодно. Ночуем в соломенной хижине. Обнаженные носильщики чимбу разжигают костер и укладываются вокруг него, словно в обнимку с огнем.

В пять часов утра вместе с падре Мантовани и Адальберте в сопровождении четырех носильщиков приступаем к заключительной части восхождения. Идем вдоль берега озера под названием "Мать" и поднимаемся до другого озера, именуемого "Отец".

Вблизи вершины обнаруживаем обломки крупного самолета. Перед последним участком носильщики чимбу останавливаются. Они отказываются продолжать путь, ссылаясь на то, что дальше идти незачем, там, мол, одни камни и нет никакой пищи. Мы же доходим до самой вершины, чтобы водрузить на ней флаг нашего клуба "Пауки из Лекко". И если бы у меня не было с собой такого флага, я бы собственноручно смастерил его из куска тряпки. Иначе и сам бы не пошел дальше. Наш клубный флаг всегда со мной, потому что в минуты, когда кажется, что нет больше сил, он помогает мне упорно идти вперед.

Вот и эта вершина, пятитысячник из цепи Бисмарк-Рейндж, позади.

Я побывал на многих крупнейших вершинах всех континентов и продолжаю совершать восхождения, потому что в них моя судьба. Я сам себе представляюсь ослом, которому привязали перед глазами морковку, и он шагает и шагает, надеясь все же добраться до любимого лакомства. Однако теперь пора домой. И я счастлив, что побывал здесь, наверху, что приложил немало усилий, что весь промок и испачкался.

Счастлив, словно мальчишка, сумевший-таки извозиться по уши в грязи.

Антарктида

Перед вами хроника первой итальянской экспедиции в Антарктиду. Мне, альпинисту, было поручено рассказать обо всем, что произошло с шестеркой наших полярников. Ни разу до сих пор итальянская исследовательская экспедиция не ступала на лед Антарктиды. Подобную вылазку пытались организовать многие, но из-за чрезмерного расхода средств и усилий были вынуждены отказываться. Мне повезло более других.

Во время предыдущей поездки в Антарктиду я встречался с сэром Эдмундом Хиллари, альпинистом, поднимавшимся на Эверест, и добился от новозеландского правительства официального приглашения итальянской научно-альпинистской экспедиции на ледовый материк. В Италии приглашение было немедленно принято Итальянским Альпийским клубом. Эта богатая традициями организация, чьи люди бывали на всех прочих континентах, сочла за честь организовать экспедицию в ту единственную землю, куда еще не ступала ни одна итальянская группа.

С помощью альпинистской и научной комиссий ИАК отобрал трех альпинистов и трех ученых (нелегкая задача, если учесть, что ИАК насчитывает более ста тысяч членов), и всего за два месяца экспедиция была полностью экипирована. Транспорт и продовольствие, предоставленные нам новозеландским правительством при посредстве господина Боба Томпсона, руководителя новозеландского "Антарктического департамента", ожидали нас на месте.

В экспедицию входили ученые: профессор Альдо Сегре из Института геологии, палеонтологии и физической географии Мессинского университета; доктор Марчелло Мандзони, геолог из Болонского университета; доктор Карло Стоккино из Гидрографического института морского флота и Института атмосферной физики при Национальном совете исследований; среди альпинистов были Алессио Олльер, проводник с Курмайора, представлявший Западные Альпы; знаменитый Иньяцио Пиусси, фриуланец, — от Восточных Альп; наконец, ваш покорный слуга — от Центральных Альп.

Первая группа выезжает из Италии 7 ноября. Вместе со мной едут альпинисты Пиусси и Олльер, а также геолог Мандзони. Сначала наш путь лежит в Новую Зеландию, после чего 17 ноября мы приземляемся, если можно так выразиться, на ледовый покров моря Росса. На протяжении нескольких дней периода акклиматизации мы занимаемся строительством саней, которые послужат для исследовательсских работ.

23 ноября — первая вылазка. Пиусси и Мандзони летят на вертолете к станции Ванда, где помогут новозеландцам в строительстве новой базы, а также предпримут ряд исследований и восхождений в районе Сухих долин.

12 декабря наступает очередь моя и Олльера. Мы добираемся самолетом до Скелтон-Глейсер ив высоте 2000 метров. Нам предстоит стать проводниками четырех новозеландских геологов в долгой геологической экспедиции по горному массиву Бумеранг-Рейндж, которая продлится до 8 января. За этот период мы преодолеем по леднику 600 километров, частично на гусеничных средствах, частично пешком, и совершим восхождения на четыре сложные вершины. Тем временем радио приносит сообщение о том, что геолог Мандзони вместе с Иньяцио Пиусси великолепно потрудились: за двадцать дней они проделали долгий путь, поднялись на шесть нетронутых вершин и обнаружили останки ископаемого леса.

17 января на базе Скотта появляются профессор Сегре и доктор Стоккино, которые преодолели путь от Новой Зеландии до Антарктиды по морю, проведя при этом ряд значительных океанографических и метеорологических исследований. Научные участники экспедиции документально оформляют свое прибытие в различных лабораториях базы Скотта, а также соседней американской базы Мак-Мердо.

После исследовательских работ на льдах моря Росса 23 января все возвращаются на базу. Экспедиция окончена.

Наше пребывание на антарктическом континенте длилось 72 дня.

Одним из первых дел, которым мы занялись сразу же по прибытии на базу Скотта, в период акклиматизации, было участие в переписи пингвинов, которой уже давно занималась группа новозеландских специалистов. Было интересно изучать поведение этих тварей, некогда считавшихся птицами, а ныне определяемых как "почти рыбы".

Мы застаем пингвинов в чрезвычайно важный для них период гнездования. И хотя пингвин вполне приспособился к жизни в воде (даже глаза его по некоторым характеристикам схожи с рыбьими), он устраивает гнезда далеко от воды, а к морю направляется лишь подкормиться, преодолевая при этом внушительные расстояния со скоростью, достигающей нередко 15 километров в час!

Очень интересно поведение пингвина в стае, а также ритуал ухаживания за самкой. Пингвин объявляет о своих намерениях, возлагая камень к лапам своей подруги. Если просьба отклоняетсn