Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Мистики и маги Тибета
Мистики и маги Тибета
Автор книги: Александра Давид-Неэль
Год издания: 1991
Издательство: Дягилевъ Центръ, ЦДЛ
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано

Неужели я разговариваю с человеком?... Или это крошечное желтовато-смуглое существо в одеянии из оранжевой парчи с бриллиантовой звездой, сверкающей в шапке, - дух, спустившийся с окрестных гор?

Москва: Дягилевъ Центръ, ЦДЛ, 1991.

ISBNN 5 - 85265 - 002 - 1

© Перевод с французского Дягилевъ Центръ. 1991.

Источник: bookz.ru

Содержание

Глава 1
Гималаи - прихожая Тибета. - Первое знакомство с ламаизмом и его последователями. - Беседа с Далай-ламой. - Смерть и посмертные скитания в верованиях тибетцев. - Злоключения умерших. Колдуны за работой. - Как один великий, но невежественный лама перевоплотился в ослика, несмотря на самопожертвования праведника, пытавшегося предоставить ему возможность человеческого воплощения. - Визит к ламе-созерцателю. - Я покидаю Гималаи.

Глава 2
Монастырь Поданг. - Заклятия и благословения. - Собеседник с того света. - Мистики Восточного Тибета и их теории. - Странное проявление прозорливости. - Ламаистская пустыня. - Колдун из Транглунга и его летающие пироги. - Как я стала отшельницей на высоте 3900 метров над уровнем моря. - Путешествие в Жигатзе. Просчет дамы-полиандристки: третий муж не слушается. - Я в гостях у Траши-ламы и его матери. - Отшельник из Пхутага.

Глава 3
Знаменитый тибетский монастырь Кум-Бум. - Монастырская жизнь. - Высшее образование у ламаистов. - Волшебное дерево. - "Живые Будды".

Глава 4
Сношения со злыми духами, - Зловещий пир. - Пожиратели "дыхания жизни". - Заколдованный кинжал. - Чудотворный труп. - Танцующий мертвец. - Я неожиданно выступаю в роли колдуна и навожу ужас на вора-вольнодумца.

Глава 5
Ученики древности и их современные конкуренты.

Глава 6
Духовный спорт. - Бегуны "лунг-гом-па". - Как согреваться без огня среди снегов. - Послания, передаваемые "по воздуху"

Глава 7
Мистические теории и духовная тренировка

Глава 8
Психические явления и их объяснение тибетцами

Послесловие автора

 

Глава 1

Гималаи - прихожая Тибета. - Первое знакомство с ламаизмом и его последователями. - Беседа с Далай-ламой. - Смерть и посмертные скитания в верованиях тибетцев. - Злоключения умерших. Колдуны за работой. - Как один великий, но невежественный лама перевоплотился в ослика, несмотря на самопожертвования праведника, пытавшегося предоставить ему возможность человеческого воплощения. - Визит к ламе-созерцателю. - Я покидаю Гималаи.

* * *

- Итак, решено. Давасандюп поедет с вами в качестве переводчика.

Неужели я разговариваю с человеком?... Или это крошечное желтовато-смуглое существо в одеянии из оранжевой парчи с бриллиантовой звездой, сверкающей в шапке, - дух, спустившийся с окрестных гор?

Говорят, этот человек - воплотившийся лама и наследный принц гималайского трона. Но сейчас он кажется мне призрачным видением. Должно быть, сию минуту он исчезнет, как мираж, вместе со своей пестрой свитой и парадным конем в попоне из желтого сукна. Принц - часть сказочного мира, в котором я теперь живу - или, по крайней мере, мне кажется, что живу - вот уже две недели. Или я вижу все это во сне и через мгновение проснусь у себя в стране, где не обитают ни духи, ни воплотившиеся ламы в блестящих одеждах, где мужчины носят вульгарные пиджаки и волосы нормальной длины и не драпируются в ткани цвета солнца.

Я вздрагиваю от внезапного грохота литавр. Они затягивают заунывную мелодию. "Горный дух" садится на своего нетерпеливого скакуна, вельможи и слуги свиты взлетают в седла.

- Я вас жду, - повторяет светлейший лама, благосклонно улыбаясь. Я слышу свой голос как будто со стороны, обещая ламе приехать через день в его столицу, и удивительная кавалькада трогается, предшествуемая музыкантами.

Когда последние звуки жалобного напева затихают вдали, странное очарование, сковавшее меня, рассеивается. Все это было наяву. Я нахожусь в Калимпонге в Гималаях, а рядом со мной стоит переводчик, предоставленный в мое распоряжение со дня приезда.

Как я здесь очутилась? Я рассказывала уже об этом в другой моей книге "Путешествие парижанки в Лхасу". В то время соображения политического характера заставили Далай-ламу искать убежища на территории, находящейся под английским протекторатом. Я рассудила, что его пребывание на границе Индии - единственная для меня возможность увидеть его и собрать сведения о буддизме, практикуемом на Тибете.

Очень немногим иностранцам удавалось получить аудиенцию у Государя-монаха, пребывающего в неприступной твердыне своего священного города в "Стране Снегов". Далай-лама не сделался доступнее даже в изгнании. До моего посещения он упорно отказывался принимать женщин не тибетского происхождения. Я была первой и, имею веские основания предполагать, последней чужестранкой, для которой он сделал исключение.

Уезжая из Даржилинга весенним свежим утром, когда розовые тучки окутывали горы, могла ли я предвидеть, какие необычайные последствия будет иметь эта поездка? Предвкушала только краткую прогулку и интересное интервью. На самом деле для меня начались странствия, и мне суждено было остаться в Азии более чем на десять лет.

В воспоминаниях о начале моего долгого пути Далай-лама является мне гостеприимным хозяином: завидя у стен своего жилища путника, он спешит указать ему вход в свои владения.

Вход этот был указан мне тремя словами: "Учитесь тибетскому языку".

Если верить подданным Далай-ламы, называющим его Всеведущим ("Тхамсчед мкиенпа"), владыка Тибета, давая мне совет, заранее знал, что это повлечет за собой. Он сам открывал мне путь не только в Лхасу, к запретному городу, но даже к еще менее доступным неведомым учителям, мистикам и магам, нашедшим надежный приют в его сказочной стране.

В Калимпонге владетельный лама жил в просторном доме, принадлежащем министру раджи Бутана. Чтобы придать резиденции ламы большую величественность, от самой дороги к дому проложили подобие аллеи из двух рядов высоких бамбуковых шестов с флагами, на которых было написано "Ом мани падме хум!" или нарисован "небесный конь" в окружении магических знаков. Национальный Тибетский флаг - золотой лев на пурпурном фоне - в то время, мне кажется, еще не существовал.

Свита монарха в изгнании была многочисленной, а слуг насчитывалось более сотни. Весь этот люд обычно предавался сладостному безделью, оживляемому неумолчной болтовней. Спокойствие царило вокруг жилища Великого ламы. Но в праздничные или приемные дни со всех сторон вдруг появлялась хлопотливая, шумная толпа царедворцев и слуг. Они теснились в его дверях, высовывались из окон, растекались по окрестностям, суетясь, волнуясь, крича, и часто так мало отличались друг от друга в своих засаленных одеждах, что чужеземцы легко делали досадные промахи и попадали в неловкое положение.

Благопристойность, церемониал и пышное великолепие Поталы давно миновали. Те, кому довелось видеть придорожный лагерь, в котором Владыка Тибета ожидал, пока его подданные отвоюют ему трон, не могут иметь представления о настоящем дворе в Лхасе.

Британские экспедиционные войска, силой проникнув на запретную территорию и разгуливая по столице Тибета наперекор заклинаниям и чарам самых страшных колдунов, вероятно, заставили, в конце концов, Далай-ламу понять, что сила на стороне чужеземных варваров. Разнообразные изобретения, какие он в дальнейшем имел возможность видеть во время путешествия по Индии, по-видимому, также убедили его в умении этих варваров подчинять себе и видоизменять природу. Но как бы то ни было, его уверенность в умственной неполноценности белых оставалась непоколебимой. В этом он разделял мнение всех азиатов - от Цейлона до северных пределов Монголии.

Жительница Запада, познавшая тонкости буддийского учения, была для него непостижимым явлением. Если бы я вдруг испарилась во время беседы с ним, он нисколько не удивился бы. Наоборот, именно осязаемость моей особы его и поражала. Наконец Далай-ламе пришлось поверить очевидному. Тогда он спросил о моем учителе: у меня, конечно, есть учитель, и он может быть только азиатом. Далай-лама низвергнулся с облаков на землю, услышав, что текст одной из наиболее почитаемых тибетскими ламами буддистских книг был переведен на французский язык еще до моего рождения.* (*"Гиятчер ролпа" - пер. Эд. Фуко, профессора в Коллеж де Франс. - Прим. пер.) Ему было трудно допустить подобный факт, и поэтому он постарался преуменьшить его значение. "Если, - сказал он, - какие-нибудь иностранцы действительно изучили наш язык и читали наши священные книги, то, все равно, смысла их они понять не могли".

Слова ламы предоставили мне удобный случай обратиться к нему с просьбой. Я поспешила им воспользоваться: "Именно потому что, как подозреваю, некоторые религиозные доктрины были истолкованы неправильно, я и прошу вас просветить меня". Далай-лама отнесся к моей просьбе благосклонно. Он не только ответил устно на мои вопросы, но позже передал мне записку, где развивал некоторые из своих разъяснений.

Князь Сиккима и его свита скрылись из виду, и ничего другого не оставалось, как сдержать свое обещание и готовиться к поездке в Гангток. Между тем, меня преследовала другая идея.

Накануне мне пришлось присутствовать на церемонии благословения Далай-ламой паломников. Это зрелище не имеет ничего общего с церемонией папского благословения в Риме. Папа благословляет всю толпу верующих, а более требовательные тибетцы желают получить благословение индивидуально. У ламаистов существует три вида благословения в зависимости от степени уважения ламы к благословляемому: возложение обеих рук на голову паломника самый уважительный прием; прикосновение к его голове одной рукой считается менее учтивым, причем здесь тоже имеются оттенки: например, можно дотронуться двумя или только одним пальцем; наконец, на последнем месте стоит благословение опахалом, когда лама касается головы верующего палочкой с пучком разноцветных шелковых лент. Легко заметить, что при всех способах благословения между ламой и благословляемым всегда осуществляется непосредственный или косвенный контакт. Почему так необходим этот контакт? У ламаистов "благословлять" не означает призывать милость Божью на людей или на вещи, но сообщать им исходящую от благословляющего ламы спасительную силу.

Толпы народа, собравшиеся в Калимпонге, чтобы коснуться лент ритуального опахала в руке Далай-ламы, дали мне некоторое представление о его высоком авторитете среди верующих. Шествие продолжалось уже несколько часов, и я заметила, что вереница паломников состояла не из одних только туземцев - ламаистов: в толпе было много непальцев и бенгальцев, принадлежавших к индуистским сектам. Многие из присутствующих на церемонии в качестве зрителей внезапно под действием какого-то оккультного влечения, стремительно присоединялись к веренице богомольцев.

Пока я любовалась этим зрелищем, мне попался на глаза человек, сидевший в стороне на земле. Его всклокоченная шевелюра была закручена в виде тюрбана, как у некоторых факиров в Индии. Однако, черты лица незнакомца ничем не напоминали индуса, а тело его покрывали засаленные лохмотья ламаистского монашеского платья.

Оборванец положил свою котомку возле себя на землю и насмешливо смотрел на толпу.

Я спросила у Давасандюпа, не знает ли он, кто этот гималайский Диоген.

- Должно быть, странствующий "налджорпа"* (* Буквально: "тот, кто достиг полного бесстрастия". Но в обычном понимании это слово означает "мистик-аскет, обладающий могуществом мага". - Прим. авт.), - ответил Давасандюп, но, видя, что его ответ меня не удовлетворяет, мой любезный толмач отправился поговорить с бродягой. Когда Давасандюп вернулся, он был очень серьезен: "Это лама из Бутана", - сказал он, перипатетический* (* Последователь философии Аристотеля. - Прим. ред.) отшельник. Он живет то в пещерах, то в заброшенных домах, то в лесу. Теперь он остановился здесь на несколько дней в небольшом монастыре по соседству.

Об этом бродяге я думала и после отъезда князя и его свиты. У меня было еще время. Почему бы мне не пойти в "гомпа" (монастырь), где он остановился? Может быть, я его встречу там. Почему у него был такой вид, будто он издевался над Великим ламой и его прихожанами? Интересно было бы это узнать.

Я сообщила о своем желании Давасандюпу, и он вызвался сопровождать меня. Мы отправились верхом, и очень скоро доехали до монастыря, оказавшегося просто большим деревенским домом. В Лха-канге (помещение, где хранят изваяния богов) налджорпа восседал на подушке перед низеньким столиком и заканчивал трапезу. Служка принес для нас подушки и предложил нам чаю.

Теперь нужно было завязать беседу со странствующим отшельником, не подававшим для этого ни малейшего повода: в ответ на наши учтивые приветствия он только проурчал набитым рисом ртом. Я размышляла, с чего бы начать, когда удивительный человек вдруг захохотал и произнес несколько слов.

Давасандюп сконфузился.

- Что он говорит?

- Простите, - ответил толмач, - речь налджорпа иногда бывает неучтивой... Я не уверен, следует ли мне переводить...

- Прошу вас. Я наблюдаю все и особенно то, что кажется необычным.

- Тогда извините, - и Давасандюп перевел: "Чего нужно здесь этой идиотке?"

Невежливая форма вопроса не очень меня удивила. Некоторые санниазны (аскеты) в Индии намеренно оскорбляют заговаривающих с ними любопытных.

- Отвечайте ему, - сказала я Давасандюпу, - мы пришли спросить, почему он насмехается над паломниками, подходившими под благословение Далай-ламы.

- Преисполненные сознания собственной значительности и значительности своих дел, - процедил налджорпа сквозь зубы, - насекомые, копошащиеся в дерьме.

Интервью становилось забавным.

- А вы сами не погрязли в нечистотах?

Он громко захохотал.

- Тот, кто старается их обойти, увязнет еще глубже. Я валяюсь в грязи, как свинья, превращая ее в золотой песок, в прозрачный ручеек. Делать звезды из кала пса - вот настоящее созидание!

Мой собеседник положительно имел склонность к сравнениям из скатологии.* (* Жанр литературы или шутки, имеющий отношение к аннальной сфере. Прим. пер.) Он, по-видимому, предполагал, что таким языком и должен разговаривать сверхчеловек.

- В конце концов, - сказала я, - разве набожные миряне не поступают разумно, пользуясь пребыванием здесь Далай-ламы, чтобы испросить его благословения? Они простые добрые люди, их ум не может возвыситься до понимания высоких истин...

Налджорпа прервал меня:

- Для того чтобы благословение было действенным, - сказал он, - дающий его должен обладать силой для передачи ее. Эту силу можно использовать разными способами. Если Далай-лама владеет ею, то почему он нуждается в солдатах для победы над китайцами или другими врагами? Разве он не может сам изгнать из Тибета всех неугодных ему или окружить страну невидимой непреодолимой преградой?

"Гуру, рожденный в цветке лотоса" (Падмасамбхава) имел эту силу, и благословение его всегда нисходит на молящегося ему, хотя он живет теперь в далекой стране Ракшасов. Сам я только смиренный его последователь, но все же...

Смиренный последователь производил впечатление помешанного и, прежде всего, не казался страдающим чрезмерным смирением. Его многозначительное "но все же... " сопровождалось взглядом, очень красноречиво заканчивающим оборванную фразу. Моему переводчику было, по-видимому, не по себе. Он благоговел перед Далай-ламой и не любил, когда о нем отзывались неуважительно. С другой стороны, человек, умеющий "мастерить звезды из собачьего кала", внушал ему суеверный ужас. Мы собирались уже удалиться, но, узнав от служки храма, что на следующий день налджорпа покидает монастырь и снова отправляется странствовать, я вручила Давасандюпу для ламы несколько рупий на покупку дорожных припасов. Ламе подарок не понравился. Он отказался, говоря, что у него провизии больше, чем он в состоянии нести.

Давасандюп счел должным настоять и направился к столу с намерением положить деньги на стол возле ламы. Но не тут то было: не успел он сделать и трех шагов, как зашатался, отлетел назад, будто от сильного толчка, и ударился спиной о стену. При этом он вскрикнул и ухватился рукой за живот под ложечкой.

Налджорпа поднялся и вышел из комнаты, посмеиваясь.

- Меня отбросил назад чудовищный удар кулаком в живот, - сказал мне Давасандюп. - Лама разгневан, как его теперь умилостивить?

- Уйдем отсюда, - сказала я. - Лама тут ни причем, ваше недомогание может быть вызвано нарушением сердечной деятельности. Вам нужно будет посоветоваться с врачом.

Бледный и удрученный толмач ничего не ответил, и, как я ни старалась его развлечь на обратном пути, мне так и не удалось рассеять его страхи.

На следующий день Давасандюп и я отправились в Гангток.

Вьючная тропа, по которой мы ехали, ведет вглубь Гималаев, в святую Землю индусских преданий, заселивших ее мудрецами, чудотворцами, факирами и божествами. Летние горные станции, построенные вдоль дороги иностранцами, еще не успели заметно изменить ландшафт местности. В нескольких километрах от больших отелей, где звучит джаз, девственный лес снова вступает в свои права. Море блуждающих туманов затопило лес, и прозрачная армия деревьев в длинных мантиях мертвенно-зеленого мха наплывает на путников, наводя на них страх. От буйных зарослей джунглей в долинах до одетых горными снегами вершин вся страна погружена в атмосферу неизъяснимой тревожной тайны.

Духовный мир так называемого буддистского населения Тибета созвучен окружающей природе. Здесь безраздельно царит вера в чародейство, и даже в самых незначительных селениях имеются свои медиумы обоих полов - Бонпос, Паос, Бунтинг и Ябас, передающие живым вести от богов и покойников.

Я остановилась на ночлег в Панкйонге и на следующий день добралась до Гангтока. За несколько километров от деревни-столицы нас захватила страшная буря с градом, внезапно налетевшая среди сияющего дня.

Тибетцы считают метеорологические явления делом рук колдунов или демонов. Буря с градом - одно из их излюбленных средств нападения. Демоны пользуются ею, чтобы задерживать в пути идущих в святые места паломников, а ламы-чудотворцы - для охраны подступов к местам своего уединения от докучливых посетителей и нежелательных кандидатов в ученики.

Через несколько недель по приезде в Гангток суеверный Давасандюп признался мне, что советовался с ясновидящим - "мопа" по поводу сопровождавшего наш приезд странного урагана.

Прорицатель вещал: местные божества и святые ламы настроены ко мне не враждебно, но, тем не менее, мне придется затратить много усилий, чтобы остаться в Стране Религии (перифраза, означающая Тибет).

Совпадение или ясновидение, но "мопа" был прав.

Наследный принц Сиккима, С.А.Сидкеонг Намгиал был настоящим ламой, настоятелем одного из монастырей секты "Кхагиуд Карма" и сверх всего "тюльку".* (* Лама высшего духовного сана; иностранцы называют их "живыми Буддами". - Прим. авт.)

Его почитали воплощением ламы, блаженной памяти собственного его дядюшки.

По обычаю, еще совсем ребенком он принял монашеский сан в монастыре, где был настоятелем со дня своего рождения и где провел свои юные годы.

Британские власти, отдав Сидкеонгу предпочтение перед его старшим братом, избрали его возможным преемником отца, махараджи. Английский резидент извлек его из монастыря и поручил попечению одного англизированного индуса. Краткое пребывание в Оксфордском университете и кругосветное путешествие в сопровождении джентльмена из дипломатической службы завершили его несколько пестрое образование. Сидкеонг в совершенстве знал английский и много хуже свой родной язык - тибетский. Он бегло говорил на хинди и немного по-китайски. Вилла принца, построенная по его приказу в садах отцовского дворца, походила на красивый загородный английский дом, примыкающий к тибетскому храму. Внутреннее убранство жилища соответствовало его внешнему виду: обстановка в английском стиле на первом этаже, тибетская молельня и приемная - на втором.

Молодой государь обладал широким умом. Он сразу заинтересовался моими исследованиями и сделал все, чтобы облегчить мою задачу.

Первое время жизни в Сиккиме я посвятила посещению монастырей, разбросанных среди лесов. Меня восхищало их почти всегда живописное расположение на горных отрогах. Простые сельские строения - мне нравилось воображать их обитателей мыслителями, презирающими мирские блага и суетную борьбу и проводящими свои дни в тишине и глубоком созерцании.

Действительность не соответствовала моей фантазии. Сиккимские монахи - чаще всего неграмотные крестьяне. Они не испытывали ни малейшего стремления к просвещению, даже в буддизме, который они исповедуют. Впрочем, у них для этого нет времени. Монастыри их бедны, лишены доходов, у них нет богатых покровителей. Таким образом, "трапа",* (*Монахи низшей категории духовенства. - Прим. авт.) не имея возможности рассчитывать на регулярные субсидии или пожертвования, вынуждены в поте лица добывать хлеб насущный.

Я только что употребила слово "трапа" и буду употреблять его и в дальнейшем. Поэтому оно нуждается в пояснении.

Западные авторы именуют ламами всех представителей ламаистского духовенства. В Тибете дело обстоит иначе. На титул ламы (верховного владыки) имеют право исключительно сановники культа: "тюльку", настоятели больших монастырей, и духовенство, обладающее самыми высокими учеными степенями. Все остальные монахи, даже удостоенные высшего посвящения в сан "гелонга", только простые "трапа", т.е. ученики. Однако принято из вежливости при непосредственном обращении в разговоре относить титул "лама" ко всем образованным монахам зрелого возраста.

Некоторые сиккимские "трапа" слывут среди своих коллег учеными, а умеют только отправлять некоторые религиозные обряды. Они обучают священным словам богослужений послушников, которые оплачивают уроки плодами земли и небольшим количеством денег, но чаще всего работой у учителя в качестве слуги.

Все же главным источником доходов для всех монахов является отправление религиозных церемоний.

Как известно, чистый буддизм запрещает все религиозные обряды. Ученые ламаисты с готовностью признают собственную бесполезность во всем, что относится к духовному просвещению ближних: последнее достигается только духовной тренировкой. Тем не менее, большинство из них одобряет некоторые обряды, ведущие к исцелению недугов, материальному благосостоянию, подчинению злых духов и руководству душами умерших на том свете.

Отправление погребальных церемоний - основное служение горных монахов в Гималаях. Должна сказать, что они относятся к своим обязанностям очень усердно, ревностно и даже с удовольствием.

Дело в том, что похоронные обряды включают одно или два пиршества, предлагаемые семьей умершего всей братии монастыря, прихожанином которого он был при жизни. Кроме того, "трапа" отправляющие обряды в доме покойника, получают в качестве гонорара подарки деньгами и натурой. Крестьяне-священнослужители в лесных монастырях, как я уже говорила, бедняки и обычно недоедают. Порой трудно бывает этим дикарям сдержать радостную дрожь при известии о смерти какого-нибудь местного богача, обещающей несколько дней роскошной жизни. Людям, умудренным опытом, в подобных случаях удается скрывать свои чувства, но простодушие мальчуганов-послушников, стерегущих стада в лесах, бывает очень забавным.

Однажды я села перекусить поблизости от группы монашков-пастушков. Вдруг до нас донеслось тягучее завывание трубы, значительно ослабленное расстоянием. В мгновение ока занятые игрой мальчишки замерли и насторожились. Снова раздался тот же звук. Дети поняли.

- Похоронные трубы, - сказал один из них.

- Кто-то умер, - заметил другой.

Они переглянулись. Их глаза сияли. Они улыбались с понимающим видом.

- Будем есть мясо, - прошептал один из малышей.

Во многих деревнях священнослужитель-ламаист должен выдерживать конкуренцию местных колдунов. Эта конкуренция обыкновенно не влечет за собой никакой враждебности. Чаще всего, если каждый из конкурентов верит в собственное искусство, то равным образом он убежден в искусстве соперника. Хотя ламу и почитают больше, чем последователя "бонпа" (древней религии туземцев) или же мага "нгагпа", приравниваемого к официальному духовенству, все-таки этих последних считают искуснее лам в сношениях с демонами, вредящими людям или душам умерших.

Случайность помогла мне узнать, каким образом священнодействующий лама извлекает души из тел умирающих и направляет их на том свете на путь праведный.

В тот же день, возвращаясь с прогулки в лес, я вдруг услышала отрывистый пронзительный звук, не похожий на крик ни одного из известных мне животных. Я пошла потихоньку в направлении, откуда он доносился. Через несколько минут тот же звук повторился еще два раза. Вскоре показался шалаш, до сих пор скрытый от меня неровностями почвы. Растянувшись ничком за кустами, я смогла незаметно наблюдать происходившее. Я увидела двух монахов. Они сидели на земле под деревьями с опущенными долу глазами, в позе глубокой медитации.

- Хик! - закричал один из них необыкновенно пронзительной фистулой. - Хик! - через несколько мгновений повторил другой. И они продолжали кричать, не разговаривая, не шевелясь, делая между выкриками долгие паузы. Монахи издавали этот вопль с очевидным усилием, как бы поднимая его из самой глубины своей утробы. Через некоторое время один из них поднес руку к горлу. Его лицо выражало страдание. Он отвернулся и выхаркнул струйку крови. Его товарищ произнес несколько слов, которые я не расслышала. Ничего не отвечая, монах встал и направился к шалашу. Тогда я заметила у него на темени в шевелюре длинную торчащую дыбом соломинку. Что означало это украшение?

Пользуясь тем, что один из "трапа" вошел в шалаш, а другой сидел ко мне спиной, я незаметно удалилась.

Едва завидев Давасандюпа, я засыпала его вопросами: что делали эти люди, почему они издавали такой странный крик?

- Этот вопль, - объяснил мне толмач, - ритуальное восклицание. Его издает священнодействующий лама возле только что испустившего дух покойника, чтобы освободить его душу и заставить покинуть тело через отверстие, образующееся на темени в результате магического звука.

- Только лама, перенявший у опытного наставника умение произносить "хик" с надлежащей интонацией и психической энергией, может добиться успеха. Совершая обряд перед трупом, он добавляет еще "пхет", после "хик". Но ему нужно очень остерегаться произносить "пхет", когда он только упражняется в исполнении обряда, как те монахи в лесу. Соединение этих двух звуков влечет за собой неотвратимое отделение души от тела и, если лама произнесет их правильно, он мгновенно умрет. Во время настоящего священнодействия такая опасность ему не угрожает, потому что он выступает от лица мертвеца, только ссужая ему свой голос. Влиянию магического звукосочетания подвергается не лама, а покойник.

После того как опытный наставник передал ученикам умение извлекать дух из телесной оболочки, им остается только выучиться издавать звук "хик" с правильной интонацией. Эту цель можно считать достигнутой, если воткнутая в голову соломинка стоит прямо и не падает в течение нужного времени. И действительно, правильное произношение "хик" образуют небольшое отверстие на темени, куда и вставляется соломинка. У мертвеца это отверстие бывает гораздо больше, иногда в него можно даже засунуть мизинец.

Давасандюпа очень интересовали вопросы, связанные со смертью и потусторонней жизнью "духа". Через пять или шесть лет после вышеприведенного разговора он закончил перевод одного классического тибетского труда о скитаниях умерших на том свете. Многие иностранцы, английские чиновники и ученые-ориенталисты пользовались услугами Давасандюпа и ценили его таланты. Но все-таки у меня есть веские основания думать, что они никогда не знали его многогранной индивидуальности, которую он скрывал очень успешно.

Мой толмач, несомненно, был оккультистом и в некотором смысле даже мистиком. Он искал тайных сношений с "Дакини"* (*Божества женского пола. Существует несколько категорий этих богинь. Тибетцы величают их "матерями". "Дакини" преподают своим почитателям мистические истины. - Прим. пер.) и божествами-чудовищами. Все, имеющее отношение к таинственному миру невидимого привлекало его чрезвычайно. Он имел также склонность к медиумизму, но необходимость добывать средства к существованию мешала развивать его, как бы ему того хотелось.

Давасандюп родился в Калимпонге и происходил от бутанцев и сиккимцев - жителей гор и лесов. Он был принят стипендиатом в высшую школу для юношей тибетского происхождения в Даржилинге, затем поступил переводчиком на службу британской администрации Индии в Бакс-Дуаре - местности, расположенной на южной границе Бутана. Там он встретил ламу, ставшего его духовным наставником. Я знаю этого ламу по рассказам Давасандюпа, питавшего к своему учителю глубокое уважение. По-видимому, последний ничем не отличался от многих лам, с кем мне приходилось иметь дело: немножко ученый, немножко суеверный, но, прежде всего, добрый, милосердный. Учитель Давасандюпа имел перед своими собратьями одно преимущество: собственный его "гуру" (духовный наставник) был настоящим святым. Историю смерти этого святого стоит рассказать.

Гуру учителя моего толмача вел жизнь отшельника и предавался мистическому созерцанию в уединенной местности в Бутане. Один из его учеников жил у него и ему прислуживал. Однажды какой-то благотворитель навестил пустынника и оставил небольшую сумму денег для покупки припасов на зиму. Из алчности ученик убил своего старого учителя и убежал с деньгами. Убийца не сомневался в смерти старика, но лама вскоре очнулся. Нанесенные саблей раны были ужасны, и он жестоко страдал. Чтобы избавиться от мук, лама погрузился в состояние глубокой медитации.

Тибетские мистики умеют достигать степени сосредоточенности мысли, снимающей всякую физическую чувствительность. Меньшая интенсивность концентрации мысли эту чувствительность значительно притупляет.

Через несколько дней после преступления другой ученик отшельника пришел его проведать. Лама лежал в состоянии глубокой медитации, закутанный в одеяло, недвижимый. Смрад, издаваемый уже загнившими ранами и пропитанным кровью одеялом, привлек внимание юноши. Он начал расспрашивать учителя. Тогда старик рассказал ему о своем несчастье и, так как молодой человек хотел сейчас же бежать в ближайший монастырь за врачом, запретил ему звать кого бы то ни было.

- Если узнают о моем состоянии, - сказал он, - то начнут искать виновного. А он еще не мог уйти далеко. Его найдут и, вероятно, приговорят к смерти. Я не могу этого допустить. Скрывая, что со мною случилось, я даю ему больше времени для спасения. Может быть, когда-нибудь он исправится, и, во всяком случае, не я буду причиной его смерти. Теперь не говорите больше со мной, идите, оставьте меня одного. Когда я пребываю в состоянии созерцания, я не страдаю, но как только ко мне возвращается сознание моего тела, боль становится нестерпимой.

На Востоке ученик всегда подчиняется подобным приказаниям беспрекословно. Он понимает, чем они диктуются. Юноша распростерся у ног своего гуру и удалился. Через несколько дней отшельник умер в одиночестве в своей пещере.

Хотя Давасандюп очень восхищался поведением того святого ламы, подобные вершины нравственного совершенства казались ему слишком далекими, чтобы стоило к ним стремиться. Он в этом смиренно признавался. Его влекло непреодолимо, как я уже говорила, общение с существами оккультного мира с целью добиться сверхъестественного могущества. Видеть чудеса, делать чудеса самому - вот о чем он мечтал. Он обладал всеми устремлениями мага при отсутствии знаний и моральной силы, необходимых для их осуществления. Страсть слишком обычная среди его соотечественников, - пьянство, было проклятием его жизни. Оно развивало в нем врожденную вспыльчивость, чуть не довело до убийства.

Пока я жила в Гангтоке, я оказывала на него некоторое влияние, мне удалось заставить его дать обещание соблюдать полное воздержание от хмельных напитков, предписываемое всем буддистам. Но, чтобы удержаться на пути трезвенника, нужно было иметь побольше настойчивости, чем у моего милейшего толмача. Он не мог противостоять окружающим его собратьям, полагавшим, что напиваться и оставлять свой разум на дне чаши надлежит всем верным последователям Падмасамбхавы.* (*Один из тибетских апостолов VIII века, Падмасамбхава был магом и принадлежал к секте выродившегося буддизма, именуемого тантрическим. Но нет никаких оснований, подтверждающих его пристрастие к спиртным напиткам. Ему приписывают этот порок для оправдания собственной распущенности. - Прим. авт.)

Я могла бы рассказать о моем славном толмаче еще очень многое, даже кое-какие забавные истории в стиле новелл Боккаччо. Кроме ролей школьного учителя, оккультиста и ученого он имел в своем репертуаре еще много других. Но - да будет светлой память о нем, я не имею намерения ее чернить, - Давасандюп, получивший свои знания ценой упорных усилий, каким я его знала, был интересным и симпатичным человеком. Я всегда считала большой удачей встречу с ним и охотно признаю, что многим ему обязана. Мне остается добавить немного: Давасандюп является автором первого и до сих пор единственного англо-тибетского словаря. Он закончил свой жизненный путь преподавателем тибетского языка в Калькуттском университете.

Велика была моя радость, когда принц-тюльку сообщил мне, что в гомпа Энше недалеко от Гангтока будет жить настоящий тибетец, доктор философии знаменитого монашеского университета в Трашилхумпо,* (*В Жигатзе - столице провинции Тсанг. - Прим. авт.) а другой лама - уроженец Сиккима, но получивший образование в Тибете - возвращается в родные края.

Вскоре я смогла познакомиться с ними, оба оказались выдающимися учеными.

Первый из них - Кушог* (*Господин, но с оттенком большего почтения, скорее эквивалент английского "сэр", означающий более высокое общественное положение, чем обращение "мистер". - Прим. авт.) Шоз-дзед. Шоз-дзед - принадлежал к династии древних королей Тибета. По политическим соображениям его долго держали в заключении, и он приписывал свое слабое здоровье отравленной пище, которой, как он думал, его кормили в темнице.

Князь Сиккима, относившийся к ученым с глубоким уважением, принял беглеца очень радушно. Желая обеспечить его средствами к существованию и, в то же время, дать молодым монахам возможность извлечь пользу из его знаний, он назначил ученого настоятелем монастыря в Энше, обязав обучить грамматике человек двадцать послушников.

Кушог Шоз-дзед был "Гелуг-па", то есть членом реформированной секты, основанной приблизительно в 1400 году Тсонг-Кхапа и запросто именуемой сектой "Желтых Колпаков". Иностранные авторы, считающие доктрины и религиозные обряда "Желтых колпаков" диаметрально противоположными доктринам и обрядам "Красных колпаков", могли бы убедиться в своем заблуждении при виде настоятеля, Гелуг-па, заседающего во главе монахов красной секты и распевающего вместе с ними тексты богослужений.

Не знаю, усердно ли предавался лама из Энше медитациям, и можно ли отнести его к категории мистиков, но ученый он был поразительный. Его память походила на волшебную библиотеку: каждая книга всегда готова была раскрыться на нужной странице. Он с легкостью цитировал десятки текстов. Последняя способность не исключение в Тибете, но Кушог Шоз-дзед поражал совершенным пониманием самых тонких нюансов всех приводимых им цитат.

Из скромности или же из инстинктивной гордости своим происхождением, более древним и более высоким, чем его покровитель, лама из Энше посещал виллу принца редко и только тогда, когда было необходимо поговорить с ним о делах вверенного ему монастыря. Изредка он заходил ко мне, но чаще я сама поднималась в гомпа, расположенный на одной из отрогов господствующей над Гангтоком горы. Побеседовав со мной несколько раз, недоверчивый, как все уроженцы Востока, лама, желая проверить объем моих сведений о буддизме и степень моего проникновения в буддистские истины, придумал забавную хитрость. Однажды, во время моего визита, он извлек из ящика стола лист с длинным списком вопросов и с самой изысканной любезностью предложил мне ответить на них немедленно. Темы были выбраны запутанные, разумеется, с намерением смутить меня. Я с честью вышла из испытания. Мой экзаменатор остался, по-видимому, доволен. Тут он признался, что до сих не верил в мою принадлежность к буддизму, и, не умея разобраться в мотивах, побудивших меня расспрашивать лам, опасался, не руководят ли мною недобрые намерения. Теперь он совершенно успокоился и в дальнейшем оказывал мне большое доверие.

Второй лама вскоре прибыл в Гангток, на родину, из монастыря Толунг Тсерпуг, расположенного в районе Лхасы. Там он учился в молодости и туда же вернулся в качестве секретаря главы секты "Карма-па" - одной из самых значительных сект "Красных колпаков". Его звали Бермиак Кушог - господин Бермиак, так как он был сыном властителя этой местности, одним из редких представителей сиккимской знати, принадлежащей к роду аборигенов "Лепша". Подобно Кушогу Шоз-дзед он удостоился высшей степени посвящения в сан гелонга и соблюдал безбрачие. Как священнослужителю, имеющему титул махараджи, ему отвели покои во дворце. Почти ежедневно он отправлялся через дворцовые сады в виллу, занимаемую наследным принцем, и там, в обставленной в английском стиле гостиной, мы подолгу беседовали с ним на темы, совершенно чуждые западному мировосприятию.

Я люблю вспоминать эти беседы. Именно тогда начала приподниматься для меня завеса, скрывающая от наших взоров Тибет и его духовное сословие.

Сидкеонг-тюльку, как всегда облаченный в свои сияющие одежды, председательствовал на диване перед столиком; я сидела напротив в кресле. Перед каждым из нас стояла маленькая чашечка из тонкого китайского фарфора на серебряной подставке, увенчанная крышечкой в форме пагоды с украшениями из коралла или бирюзы. На некотором расстоянии от принца для Кушога Бермиак - величественного в своем монашеском одеянии цвета темного граната - были приготовлены другое кресло, маленький столик и чашечка на серебряном блюдечке, но без крышки. Давасандюп, часто присутствовавший при этих беседах, сидел у наших ног по-турецки (на Востоке говорят: в позе "лотоса"), а его чашка, стоявшая на ковре, была без блюдечка и без крышки. Так предписывал тибетский этикет - очень сложный и очень строгий во всем, что имеет отношение к распределению во время приема между гостями крышек, блюдечек и кресел различной вышины.

Пока Бермиак Кушог, красноречивый и ученый оратор, держал речь, нас радушно угощали тибетским чаем бледно-розового цвета, приправленного маслом и солью. Богатые тибетцы всегда имеют под рукой полную чашку чая. О людях, живущих в роскоши, в Тибете принято говорить: "Губы их всегда увлажнены чаем или пивом". Из уважения к соблюдаемой мною чистоте буддизма во время этих приемов подавали только чай. Молодой слуга приносил чай в огромном серебряном чайнике. Он легко передвигался по комнате, держа чайник на уровне плеча, затем наклонял его над нашими чашками точным тренированным движением совершающего обряд священнослужителя. В одном из углов горели ароматические палочки, наполняя комнату благоуханием, не похожим ни на какие курения Индии или Китая, с которыми мне пришлось познакомиться во время моих путешествий. Порой из дворцовой часовни доносились приглушенные расстоянием медленные, торжественные напевы, хватающие за душу своей мучительной печалью... А лама из Бермиака продолжал свое повествование о жизни и философии мудрецов и метафизиков, живших давно или живущих в наше время на заповедной земле, граница которой была так близко...

Кушогу Шоз-дзед и Бермиак Кушогу обязана я первым приобщением к еще неизвестным нам ламаистским верованиям, относящимся к смерти и потустороннему миру.

Поскольку один из лам принадлежал к секте "Желтых колпаков", а второй к секте "Красных колпаков", внимая поучениям как того, так и другого, я могла быть уверена, что приобретенные мною знания действительно будут выражать общепринятое толкование истины, а не только доктрины, исповедуемые одной сектой и отвергаемые другими. Кроме того, в последующие годы мне приходилось неоднократно беседовать с другими ламами в различных районах Тибета. Для простоты изложения объединяю различные их высказывания в приведенном ниже резюме.

Смерть и мир мертвых

Как правило, невежды думают, будто буддисты верят в перевоплощения, даже в метемпсихоз.* (*То есть, переселение душ из одного тела в другое. - Прим. авт.) Но они заблуждаются. На самом деле буддизм учит только, что энергия, полученная в результате духовной и физической деятельности какого-либо существа, порождает после его смерти новые явления духовного и физического порядка. На эту тему существует множество хитроумных теорий, и, по-видимому, мистики Тибета трактуют вопрос о смерти глубже, чем большинство других буддистов.

Философское мировоззрение доступно только избранным. Эта истина не требует подтверждения. Что касается толпы, то, сколько бы ни повторяла она ортодоксальный символ веры: "Все соединения непостоянны, никакого "Я" не существует", она продолжает цепляться за более простое верование в неопределенную сущность, странствующую из мира в мир, перевоплощаясь в различные формы.

Но, тем не менее, ламаисты представляют себе условия этих странствий своеобразно, значительно расходясь во взглядах со своими единоверцами из южных стран: Цейлона, Бирмы и других. По их мнению, проходит более или менее длительный период времени между смертью и мгновением, когда умерший возрождается среди того или другого из шести признаваемых ими видов живых существ.

Эти шесть видов следующие: 1)боги; 2) существа небожественного происхождения, подобные титанам; 3) люди; 4) другие существа добрые или злые - включая сюда гениев, духов, фей и пр.; 5) животные; 6) идаги - чудовища, вечно терзаемые голодом и жаждой, обитатели различных чистилищ, подвергаемые там жестоким мучениям.

Ни одно из указанных состояний не бывает вечным. Смерть настигает всех - как богов, так и стенающих в чистилище горемык, а за смертью следует возрождение, либо среди существ прежней категории, либо в новой среде. По народным верованиям, условия, в которых возрождается умерший, зависят от совершенных им при жизни добрых или злых дел. Более просвещенные ламы учат: человек или какое-либо другое существо своими мыслями и действиями развивает в себе свойства, приводящие его естественным путем к возрождению в соответствующих этим свойствам условиях. Наконец, по мнению других лам, существо своими поступками, главным образом своей духовной деятельностью, изменяет природу составляющего его вещества, и, таким образом, само превращает себя в бога, в животное, в осужденного на мучения духа и т.д. До сих пор эти истины полностью совпадают с теориями, признаваемыми общей массой буддистов. Но в остальном ламаисты более оригинальны.

Прежде всего, следует отметить, что ламаисты придают сметливости и изворотливости даже еще большее значение, чем некоторые секты махаянистов (разновидность буддизма, превалирующего в странах Северо-Восточной и Центральной Азии). "Сметливый человек проживет с комфортом даже в преисподней" очень популярная поговорка в Тибете. Она лучше всяких объяснений выражает взгляды ламаистов на то, что именуется ими "тхабс" (способ действия). Итак, между тем, как большинство их единоверцев убеждены, что судьба умершего с математической точностью определяется его моральной сущностью, ламаисты полагают возможным для ловкого человека (того, "кто знает, как нужно за это взяться") изменить и улучшить свою судьбу после смерти, возродиться по возможности в благоприятных условиях.

Я говорю "по возможности", так как, несмотря на все надежды на "ловкость рук", бремя совершенных поступков ("ниен лас"), по их верованиям, все же остается довлеющей силой, иногда настолько значительной, что все ухищрения покойного или даже старания принимающего участие в его судьбе чудотворца-святого, бессильны удержать дух от перевоплощения в бедственных условиях. Приведу пример такого бедственного перевоплощения немного дальше. Отталкиваясь от идеи, будто находчивость и изворотливость, во всяком случае, представляют основное значение, ламаисты рассудили - к умению хорошо жить следует присовокупить умение хорошо умереть и успешно выходить из затруднительных положений и на том свете.

Как полагают, посвященные знают, что их ждет после смерти. Созерцатели уже при жизни видели и испытали сопровождающие смерть ощущения. Значит, они не будут удивлены и не испугаются, когда их личность распадется. Ее действительная сущность освободится от своей оболочки, сознательно вступит в потусторонний мир и уверенно пойдет вперед по уже знакомым дорогам и тропам, заранее зная, куда они ее приведут.

Что же продолжает свой путь после того, как превратилось в труп? Это одно из различаемых ламаистами "сознаний": сознание своего "Я" или же, согласно другой терминологии, "жажда жизни".

Я позволила себе обозначать словом "дух" путника, за которым мы последуем в его странствиях в потустороннем мире. Хотя слово "дух" плохо выражает понятие, передаваемое учеными ламаистами словосочетанием "ййд ки рнампар шеспа", оно все же имеет преимущество, так как привычно для слуха европейцев. Кроме того, я просто вынуждена его употреблять за неимением в европейских языках другого, более подходящего термина.

Итак, посвященные обладают способностью сохранять ясность сознания в период отделения духа от телесной оболочки и переходят из этого мира в мир иной вполне сознательно, понимая, что с ними происходит. Поэтому в свой смертный час они не нуждаются ни в чьей помощи, и отправление религиозных обрядов после их смерти совершенно бесполезно.

Но с простыми смертными дело обстоит иначе. Под простыми смертными здесь следует понимать всех монахов и мирян, не обладающих искусством умирать. Таких людей подавляющее большинство.

Ламаизм не предоставляет невежд самим себе. Во время агонии и после их смерти лама обучает их тому, чего они не успели усвоить при жизни. Он объясняет им природу снившихся им существ и вещей, он и успокаивает и, главное, неутомимо назидает: какой путь им надлежит избрать.

Первая забота ламы, дающего умирающему последнее напутствие - помешать ему уснуть, впасть в обморочное или коматозное состояние. Он обращает его внимание на последовательное исчезновение различных "сознаний", оживляющих его чувства: сознание глаза, сознание носа, языка, тела, уха, т.е. постепенную потерю зрения, обоняния, вкуса, осязания, слуха. В бесчувственном теперь теле мысль должна оставаться активной и внимательно наблюдать совершающееся таинство. Теперь важно заставить дух покинуть свою оболочку через темя: если бы дух вышел каким-нибудь другим путем, будущее благополучие его сильно бы ухудшилось. Извлечение духа из тела производится, как уже говорилось выше, ритуальными восклицаниями - "хик" и следующий за ним "пхет". Прежде, чем произнести "пхет" лама должен, глубоко сосредоточившись, отождествить себя с только что отошедшим покойником и сделать усилие, какое понадобилось бы сделать последнему, чтобы заставить дух подняться к макушке головы с силой, достаточной, чтобы пробить для себя в темени выходную щель. Посвященные могут самостоятельно произвести восхождение своего духа к макушке и, чувствуя приближение конца, самим произнести освободительные " хик" и "пхет". Таким способом они могут даже совершить самоубийство, и, если верить молве, такие случаи действительно бывают.

Бесплотный дух пускается затем в удивительные странствия. Народное поверье превращает их в реальное путешествие по действительно существующим местам, населенным тоже вполне реальными существами. Однако образованные ламаисты считают эти скитания сменой ряда субъективных видений, простым сном, создаваемым самим духом под влиянием различных его склонностей и прежних поступков.

Некоторые утверждают, что непосредственно после освобождения от телесной оболочки дух получает мимолетное, как молния, провидение высшей действительности. Если он способен постигнуть откровение, он окончательно освобождается от "круга" перевоплощений и смертей. Он уже достиг состояния нирваны. Это бывает редко. Чаще всего, внезапный свет ослепляет дух. Он отступает, влекомый ложными представлениями, своей привязанностью к индивидуальному существованию, к своему "Я" и чувственным наслаждениям. Или же смысл видения ускользает от него совершенно - так от внимания человека, поглощенного повседневными заботами, часто ускользает все, что вокруг него происходит. Невежественный покойник, попавший в потусторонний мир во время обморочного состояния, придя в себя, не сразу осознает, что с ним произошло. Еще много дней он пытается разговаривать с людьми, обитающими в его прежнем жилище, и удивляется, почему ему никто не отвечает и, по-видимому, даже не замечает его присутствия. По словам одного ламы из предместья в Литанге (Восточный Тибет), некоторые умершие рассказывали через посредство медиумов "паос", как они пытались пользоваться принадлежащими им при жизни вещами взять плуг, чтобы пойти вспахать свое поле, снять одежду с гвоздя и прикрыть наготу. Их раздражала невозможность совершать привычные действия. В подобных случаях дух приходил в замешательство. Что с ним случилось? Он видит неподвижное тело, похожее на его собственное, окруженное ламами. Неужели он умер?

Простаки считают, что бесплотному духу убедиться в своей смерти совсем не трудно. Для этого ему следует отправиться в песчаную местность и рассмотреть свои следы на песке. Если отпечатки ступней повернуты наоборот, то есть, пятками вперед, а пальцами назад, дух не должен больше сомневаться: он действительно умер.

Но, скажете вы, что же это за дух с ногами? Дело в том, что ноги имеет не дух, а связанное с ним эфирное тело.

Точно так же, как и древние египтяне, тибетцы верят в "двойника". При жизни в нормальном состоянии этот двойник неразлучен с материальным телом. Тем не менее, при определенных условиях он может отделиться и тогда уже не ограничен местом пребывания своего материального двойника. Он может показываться в других местах и, невидимый, совершать разнообразные странствия.

У некоторых людей расставание двойника с телом происходит непроизвольно. Тибетцы уверяют, будто специальные упражнения могут вызывать его по желанию. Однако такое отделение двойника бывает неполным: остается соединяющая обе формы связующая нить. Она сохраняется более или менее длительное время и после смерти. Разложение трупа обычно, но не обязательно, влечет за собой разрушение двойника. В некоторых случаях двойник переживает тело.

В Тибете встречаются люди, пролежавшие в летаргическом сне очень долго. Они описывают различные места, где они, по их словам, побывали. Одни из них ограничивались посещением стран, населенных людьми, но другие повествуют о странствиях в райских краях, в чистилище или в Бардо - в промежуточной области, где дух скитается после смерти в ожидании нового воплощения. Этих необыкновенных путешественников именуют "делог", что означает "вернувшийся с того света". Хотя рассказы "делогов" о виденных местностях и дорожных приключениях не совпадают, почти все они единодушно признают, что ощущения мнимо умерших довольно приятны.

В деревне Тсаваронг я встретила женщину, пролежавшую несколько лет тому назад с бездыханным телом целую неделю. Она рассказывала, как приятно ее поразили легкость и ловкость ее новой оболочки, передвигавшейся с необыкновенной быстротой. Стоило ей только захотеть перенестись в какое-нибудь место, как она оказывалась там мгновенно. Она могла переходить реки - прямо по воде, проходить сквозь стены и т.д. Для нее было невозможным только одно: ей не удавалось разорвать почти неосязаемую материальную нить, соединяющую ее с прежним телом, распростертым на ложе. Она видела ее очень ясно. Нить эта могла вытягиваться до бесконечности, но мешала ей передвигаться. "Я в ней запутывалась", говорила женщина. Мой приемный сын в юности видел одного делога-мужчину, и он описывал пережитое им состояние точно также.

Поскольку делог умирает не по-настоящему, очевидно, ничто не доказывает, будто ощущения, испытываемые им в летаргическом сне, подобны ощущениям настоящих мертвецов на том свете. Но тибетцев такие соображения, по-видимому, не смущают.

В Тибете с момента смерти до похорон проходит всегда много времени. Когда умирающий испустил дух, на него надевают его платье навыворот (перед сзади, спина спереди), затем усаживают и стягивают ноги бечевкой в позе Будды со скрещенными ногами или подтянутыми к груди коленями. В деревнях после этого труп обычно сажают в котел. Когда его оттуда извлекают, котел, загрязненный трупной жидкостью, слегка споласкивают и варят в нем суп или чай для угощения присутствующих на похоронах гостей.

В высокогорных центральных и северных провинциях на большой высоте над уровнем моря тело разлагается медленно. Но в жарких долинах с влажным климатом трупы, оставляемые в доме в течение восьми дней и даже дольше, распространяют невыносимое зловоние. Это обстоятельство нисколько не портит аппетит у "трапа", расточающих мертвецу советы, какие пути следует избрать и какие избегать на том свете. Они вкушают свою трапезу перед лицом покойника и вместе с ним, поскольку старший трапа недвусмысленно приглашает покойника разделить с ними угощение в следующих выражениям: "Такой-то, пусть дух твой незамедлительно явится сюда и насытится".

В лесистых местностях Тибета трупы сжигают. Жители обширных безлесных центральных и северных областей, которым служит топливом только навоз скота, оставляют своих покойников на растерзание хищным зверям на специально отведенных для этой цели участках на окраине селений. Кочевники и жители некоторых районов уносят мертвецов куда-нибудь в горы. Что касается останков высшего духовенства, то их иногда высушивают двойной процедурой: засолкой и поджариванием в масле. Получаемая в результате такой обработки мумия именуется "мардонг". Мумии завертывают в одежды, золотят им лицо и заключают в мавзолеи из массивного серебра, украшенные драгоценными каменьями. В некоторых гробницах на уровне головы трупа помещают стекло, через которое виден его золотой лик. Других великих лам просто пережигают в масле, а кости их хранят в богатых ковчегах.

Под влиянием буддистского учения о святости добрых дел, ламаисты видят в обряде погребения возможность раздачи посмертной милости. Умирающий выражает мнение - или, по крайней мере, считается, что он его выражает, - чтобы тело его, в качестве последнего дара милосердия, послужило для насыщения голодных.

В сочинении, озаглавленном "Путеводитель для душ умерших на том свете" о церемонии погребения говорится следующее:

1. Труп переносят на вершину горы. Здесь хорошо отточенным ножом отсекают от него руки и ноги. Внутренности, сердце, легкие раскладывают на земле. Их пожирают птицы, лисицы и волки.

2. Тело сбрасывают в священную реку. Кровь и трупная жидкость растворяются в голубых волнах. Мышцы и жир идут в пищу рыбам и речным грызунам.

3. Труп сжигают. Мышцы, кожа и кости превращаются в груду пепла. "Тизасы"* (*Полубоги, питающиеся запахами. Некоторые насыщаются ароматами, между тем как другие предпочитают зловоние. - Прим. авт.) питаются смрадом от костра.

4. Труп зарывают в землю. Тело, кости, кожу сосут черви".

Зажиточные семьи после погребения заказывают ламе отправление заупокойных обрядов каждый день в течение почти 6 недель. После этого сооружают изображение покойника из деревянных палочек и навешивают на них принадлежавшее ему при жизни платье. Голову изображает лист бумаги. Иногда на нем рисуют портрет умершего, но чаще такие листы покупают в монастырях, где они размножаются типографским способом. Существует два образца листов: на одном изображен мужчина, на другом - женщина. Под изображением оставлено место, куда вписывают от руки имя покойника или покойницы. Снова совершают религиозный обряд. В конце церемонии лама сжигает лист с изображением умершего. Одежды, надетые на чучело, переходят в его собственность, как часть гонорара. После этого символического сожжения узы, еще привязывавшие мертвого к живым, окончательно обрываются.

Тибетцы всеми силами стараются избежать всяких сношений с усопшими. Особенно ясно выражают крестьяне в прощальных речах, обращенных к мертвецу. Непосредственно перед выносом тела из дома, когда покойнику подают последнюю его трапезу, один из старейших членов семьи говорит ему:

- Слушай, - говорит он, - ты умер. Пойми это как следует. Тебе здесь нечего больше делать. Поешь посытнее в последний раз, тебе предстоит долгий путь через ущелья и перевалы. Наберись сил и больше назад не возвращайся.

Мне пришлось однажды услышать еще более любопытное увещевание. Настойчиво повторив несколько раз, что покойнику больше нечего делать на этом свете и его просят не возвращаться, оратор добавил:

- Пагдзин, знай, в твоем доме был пожар. Все твое имущество сгорело дотла. Ты забыл уплатить долг, и твой кредитор увел твоих двух сыновей в рабство. Жена твоя ушла к новому мужу. Тебе будет очень горько видеть все эти несчастья. Поэтому, смотри, не вздумай возвращаться.

Меня поразило нагромождение таких необычных злоключений.

- Как все это случилось? - спросила я у одного из присутствующих.

- Ничего и не случилось, - ответил он, лукаво улыбаясь. Дом и скот в полной сохранности. Жена и сыновья спокойно сидят дома и никуда не собираются уходить. Все это говорится, чтобы отбить у покойника всякую охоту вернуться домой. Подобные хитрости кажутся довольно наивные для людей, верящих в способность двойника видеть и слышать все, что происходит в мире живых.

Лама тоже призывает умершего продолжать свой путь не оглядываясь, но он убеждает его на языке священных обрядов, гораздо более изысканным, чем выражения, употребляемые селянином. Кроме того, совет этот дается ему на благо, между тем, как простолюдин помышляет только, как бы избегнуть оккультного присутствия привидений, которых крестьяне боятся.

Тем временем, пока совершаются заупокойные обряды, дух умершего бредет по Бардо. Одно за другим возникает перед его взором то сияющие существа совершенной красоты, то омерзительные чудовища. В разных направлениях расходятся дороги всех цветов радуги. Его осаждают странные видения. Растерзанный, обезумевший дух блуждает среди сонмов одинаково страшных для него призраков. Если до его слуха доносятся благие напутствия, расточаемые ламой над его мертвым телом и ему удается ими воспользоваться, он может, подобно провидцам-посвященным сознательно вступить в потусторонний мир и выбранная им стезя приведет его к возрождению среди богов. Но для тех, кто при жизни не имел о Бардо ни малейшего представления, кто попадает туда преисполненный сожаления об утраченной жизни, наставления ламы совершенно бесполезным. Вероятно, они их даже не слышат. В смятении дух упускает подобный случай проявить в загробном мире находчивость и уклониться от математически справедливого возмездия за прошлые свои проступки. Он не видит путей, ведущих к спасению. Его обступают, предлагая себя, зачаточные органы людей и животных, и, обманутый ложными видениями, принимая их за гроты и дворцы, дух устремляется под манящие прохладой и покоем своды. Таким образом, он сам предопределяет для себя характер нового воплощения. Один возвратится в оболочке пса, другой будет сыном почтенных родителей.

По другим верованиям, те, кого не посетило духовное просветление, кто не уловил смысла первого загробного видения, бредут, словно объятое страхом стадо, через миражи Бардо до самого судилища Шиндже - судьи над душами умерших. Шиндже изучает прошлую их жизнь в зеркале, хранящим отражение всех деяний, или же взвешивает их поступки в виде белых и черных камней. В зависимости от пропорций добрых или злых дел он решает, в какой среде дух должен перевоплотиться, а также определяет условия перевоплощения: физическая красота или уродство, духовная одаренность, общественное положение и т.д.

Перед лицом беспристрастного и неумолимого судьи не может быть и речи, чтобы спастись хитростью. Помимо этого, изворотливость имеет успех только в пределах, допускаемых характером совершенных при жизни дел. Я уже упоминала об этом, в качестве примера привожу здесь очень типичную тибетскую притчу, не лишенную юмора.

Один великий лама-тюльку провел всю свою жизнь в праздности. Хотя в юности у него были прекрасные учителя и большая, унаследованная от предшественников библиотека, и его всегда окружали выдающиеся ученые, тюльку еле-еле научился читать. И вот этому ламе пришла пора умирать.

В те времена жил один чудак-философ и волшебник очень крутого нрава. Его эксцентричные, а иногда и непристойные выходки, сильно преувеличенные биографией, породили много рассказов в духе Рабле - жанра, пользующегося в Тибете большой популярностью.

Однажды Дугпа Кунлегс - так его звали - брел куда-то и на берегу ручья увидел пришедшую по воду девушку. Не говоря ни слова, он вдруг накинулся на нее с намерением изнасиловать. Но девушка оказалась не слабого десятка, а Кунлегс был уже стар. Она защищалась очень энергично. Наконец, ей удалось одолеть его, и она вихрем помчалась в селение, рассказать о своем приключении матери. Старушка была поражена. Местные жители придерживались строгих правил. Никого из них нельзя было заподозрить. Бездельник, должно быть, из чужих краев. Она попросила точно описать наружность негодяя. Пока дочь сообщала интересующие мать подробности, та размышляла. Она вспомнила, что во время одного паломничества встретила "дубтоба"- (мудрец и маг) Дугпа Гунлегс. Описание полностью совпадало со всеми приметами этого непостижимо чудаковатого святого. Сомнений быть не могло: Дугпа Кунлегс покушался на невинность ее дочери. Крестьянка рассуждала: правила поведения, обязательные для обыкновенных людей, непригодны для магов, обладающих сверхъестественными знаниями. Дубтоб не обязан соблюдать ни нравственные, ни какие-либо другие законы, его действия диктуются высшими соображениями, недоступными для понимания простых смертных.

- Дочь моя, - сказала она, наконец - это человек великий Дугпа Кунлегс. Все, что бы он ни делал - во благо. Вернись к нему, пади к его ногам и сделай все, чего бы он не потребовал.

Девушка вернулась к ручью. Дубтоб сидел на камне, погруженный в размышления. Она упала ему в ноги и попросила простить ее, т.к. она сопротивлялась, не зная, кто он. Теперь она готова сделать все, что он пожелает.

Святой пожал плечами.

- Дитя мое, - сказал он, - женщина не возбуждает во мне ни малейшего желания. Дело вот в чем: великий лама из соседнего монастыря прожил недостойную жизнь и умер в невежестве. Он пренебрег всеми возможностями получить образование. Я видел в Бардо его блуждающий дух, увлекаемый к несчастному возрождению. Я из милосердия решился предоставить ему для воплощения человеческое тело. Но тяжесть его злых дел перевесила - ты убежала. Пока ты была в селении, осел и ослица на лугу совокупились. Великий лама скоро возродится в теле осленка.

Большинство покойников уступают настойчивым просьбам родственников во время похорон и никогда ничем не напоминают о себе живым. Последние делают из этого вывод: судьба умершего на том свете окончательно решена и, по всей вероятности, вполне удовлетворительна. Однако некоторые мертвецы оказываются менее деликатными. Они часто являются во сне своим близким или друзьям. В их прежних жилищах происходят странные явления. Тибетцы считают тогда, что умерший страдает и просит помощи. В таких случаях нужно попросить совета у лам-провидцев. Они определяют, какие нужно совершить обряды, сколько раздать милостыни, какие священные книги следует читать для облегчения участи усопшего.

Очень многие тибетцы, преимущественно в пограничных областях в подобных обстоятельствах прибегают к помощи своей древней религии.

- Нужно поговорить с самим умершим, думают они. Для этой цели, какой-нибудь медиум, мужчина или женщина (пао или памо) должен предоставить духу свое тело и говорить за него.

Спиритические сеансы в Тибете совсем не похожи на сеансы в европейских странах. Не требуется ни темноты, ни тишины. Иногда сеансы проводят на открытом воздухе. Медиум не спит и не сидит в неподвижной позе. Наоборот, он беспутствует, как одержимый. Аккомпанируя себе на маленьком барабане и позванивая ручным колокольчиком, медиум начинает тянуть священные напевы, в то же время исполняя нечто вроде танцевальных па - сначала медленно, потом все быстрее и быстрее. Вскоре им овладевает судорожная дрожь: в него входит какое-то существо из иного мира - божество, гений, демон или дух умершего. Тут медиум впадает в исступление и прерывающимся голосом выпевает обращение невидимого существа к присутствующим. Разобрать отрывистые выкрики пао или памо очень трудно. И, так как чрезвычайно важно знать, кто говорит голосом медиума и понять, чего он хочет, обязанность внимать ему доверяют самым мудрым людям селения.

Во время сеанса медиумом иногда овладевают попеременно различные божества или духи. Порой, повинуясь наущению очередного духа, он внезапно набрасывается на кого-нибудь из присутствующих и нещадно его колотит. Такое неожиданное назидание обычно переносят очень покорно. Тибетцы думают, что избиение производится с целью изгнать незаметно вселившегося в беднягу беса, обнаруженного духом, вошедшим в тело медиума. Страдающие на том свете покойники, как правило, ограничиваются рассказами о своих злоключениях.

- По дороге, - заявил дух на одном из сеансов (я на этом сеансе присутствовала), - я встретил демона. Демон затащил меня в свое жилище и превратил в раба. Он меня тиранит и заставляет работать без передышке. Сжальтесь надо мной! Освободите меня, чтобы я мог устремиться к "Обители Великого Блаженства".

Мать страдальца, его жена и дети заливались горькими слезами.

Родственники, услышав посмертные мольбы злополучного покойника, только и думают, как бы облегчить его мучения.

Это сложно. Прежде всего, нужно войти в сношение с демоном и договорится о выкупе раба. Обычно избирают посредником кудесника-бона. Последний ставит в известность близких незадачливого духа, что демон требует в качестве выкупа принесение в жертву свиньи или коровы. После жертвоприношения бон впадает в транс. Теперь его дух или двойник отправился в логово демона.

Вот бон в пути. Путь долгий, тягостный, усеянный препятствиями. Это можно заключить, наблюдая как колдун корчится. Но, в отличие от пао, бон ограничивается движениями головы и туловища. Стремительный поток прерывистой речи слетает с его уст, повествуя об удивительных похождениях. Он говорит еще невнятнее, чем пао, и даже самым сметливым слушателям стоит больших усилий следить за смыслом его рассказа. Наконец, колдун доходит до цели своего путешествия и хватает злополучного духа, чтобы его увести: демон получил условленный выкуп. Однако он часто проявляет вероломство и не желает расставаться со своей жертвой. Бон вступает с демоном в единоборство - он извивается, тяжело вскрикивает.

Семья и друзья умершего с замиранием сердца следят за всеми перипетиями разыгрывающейся драмы и бывают вне себя от радости, когда изнемогающий колдун заявляет, что одержал верх и отвел духа в безопасное и приятное место.

Далеко не всегда первая попытка бывает удачной. На многих сеансах спасения духов, на которых мне удалось присутствовать, колдун после инсценировки неслыханных усилий и отчаянной борьбы, в конце концов, оказывался побежденным: демон снова завладевал духом. В таких случаях приходится все начинать сначала.

Когда спасение духа от рабства доверяется ламе, никакого жертвоприношения для выкупа не требуется: ученый лама, знающий ритуальную магию, считает себя достаточно могущественным, чтобы заставить демона подчиниться своей воле.

Под влиянием буддизма обитатели подлинного Тибета отказались от принесения в жертву животных. Среди тибетцев в Гималаях дело обстоит иначе. Влияние на них ламаизма очень незначительно - в действительности, они настоящие шаманисты.

Верования ученых лам и еще в большей степени ламаистов-созерцателей, относящиеся к судьбе духа на том свете, очень отличаются от верований масс. Прежде всего, они считают многочисленные дорожные приключения духа в Бардо явлениями субъективного порядка. По их мнению, характер наших загробных видений определяется нашими взглядами и представлениями. Райские обители, преисподняя, суд над мертвыми и прочее являются после смерти только тем, кто верил в это при жизни.

Один "гомтшен" (отшельник-созерцатель) из Восточного Тибета рассказал мне по этому поводу следующую историю: "Специальностью одного художника была роспись храмов. Среди прочих фигур он писал фантастических существ с человеческими туловищами и головами животных, изображение слуг судьи над мертвыми. Пока он работал, его маленький сын часто играл возле него. Ребенка забавляло, как на фресках возникают чудовища. Случилось так, что мальчик умер. Попав в Бардо, он встретил там разных страшилищ и узнал своих старых знакомых. Ребенок радостно засмеялся: "Я вас всех знаю, это вас мой папа рисует на стене", и мальчик захотел поиграть с ними".

Однажды я спросила ламу из Энше, какие видения после смерти могут быть у материалистов, считающих смерть абсолютным уничтожением всего.

- Возможно, посмертные видения такого человека - ответил лама, - соответствуют религиозным верованиям его детства или окружавшей его среды. В той степени, в какой позволяет ему его умственное развитие и ясность мышления после смерти, он наблюдает и анализирует все, что видит. Перед ним возникают факты и собственные его рассуждения, на основе которых при жизни он отрицал реальность этих фактов. Таким образом, он мог бы прийти к выводу, что видит мираж. У человека с менее развитым умом вера в полное уничтожение после смерти, скорее результат полного безразличия, умственной лени, чем убеждения. И он может и совсем ничего не увидеть. Но это нисколько не помешает энергии, порожденной его прежними поступками, следовать своим путем и проявиться в новых формах. Выражаясь простым языком, все это не помешает новому воплощению материалиста.

***

Со времени моего приезда в Сикким я очень много работала. Об этом свидетельствовали многочисленные тетради, заполненные выписками и конспектами. Я решила, что имею право на каникулы. Наступило лето, стало жарко. Мне захотелось совершить экскурсию на север страны.

Выбранный мной путь шел по превосходной вьючной тропе, ведущей из Гангтока в Кампа Дзонг и в Жигатзе - в Тибет. Тропа вилась по пологам и склонам потонувшего в тропических джунглях Дику, по берегам Тисты и поднималась вдоль русла одного из ее притоков до самого верховья среди восхитительных пейзажей. Почти в 80 километрах от Гангтока, на высоте 2400 метров тропа пересекала селение Латшен, которому суждено было сыграть важную роль в истории моего знакомства с ламаистским мистицизмом.

Латшен - небольшое горное селение - жители наполовину земледельцы, наполовину скотоводы, - расположено на крайнем севере Сиккима. Это последний населенный пункт по дороге к перевалу на тибетской границе. Над хижинами возвышается убогий монастырь, прилепившийся к одному из горных склонов.

Я отправилась туда на следующий день по приезде. Убедившись после беглого осмотра, что храм интереса не представляет, я собиралась уже уходить, как вдруг на ярко освещенный пролет широко открытой двери легла тень, и на пороге появился лама. Я говорю "лама", хотя на незнакомце не было монашеского одеяния. Но платье его ничем не напоминало и одежду мирянина. На нем была белая, длинная - до самого пола - юбка и китайского покроя жилет гранатового цвета с большими проймами для очень широких рукавов желтой рубахи. На груди висело ожерелье - четки из кружков какого-то сероватого вещества* (*Как я узнала позже, эти кругляшки были выточены из человеческих черепов. - Прим. авт.) вперемежку с коралловыми бусинами; в ушах у него блестели большие золотые кольца с украшениями из бирюзы. Собранные в толстую длинную косу волосы ниспадали до пят. Это диковинное создание рассматривало меня в полном молчании, мой запас тибетских слов в то время был еще очень невелик. Поэтому я не осмелилась заговорить, ограничилась поклоном и вышла. На террасе перед монастырем меня ждал юноша, служивший мне переводчиком и интендантом во всех вопросах, связанных с путешествием и наймом слуг. Едва завидев ламу, спускавшегося вслед за мной по ступенькам перистиля, он трижды распростерся у его ног и попросил благословения. Я удивилась: юноша не часто расточал подобные знаки почтения и до сих пор удостаивал ими только князя-тюльку и Бермиак-Кушога.

- Кто этот лама? - спросила я на обратном пути в бунгало, служившее здесь приютом для путешественников.

- Он великий гомтшен, - ответил мальчик. - Мне рассказал о нем один монах, пока вы были в храме. Этот лама прожил много лет совсем один в пещере, очень высоко в горах. Демоны повинуются ему. Он творит чудеса: может убивать людей на расстоянии и летать по воздуху.

- Вот это действительно необыкновенный человек, - подумала я. Биография аскета-отшельника Милареса, прочитанная мной с Давасандюпом, и все, что я слышала вокруг себя о жизни отшельников о необычайных истинах, которые они исповедуют, о чудесах, которые творят - сильно разожгли мое любопытство. Теперь представлялся случай поговорить с одним из таких чудотворцев. Но как? Мой толмач знал только сиккимский диалект и, разумеется, не владел тибетской философской терминологией. Он никогда не сумеет перевести моих вопросов. Все это меня и подзадоривало и раздражало. Я плохо спала и видела бессвязный сон. Мне приснилось, будто меня окружает стадо слонов. Их напряженно вытянутые по направлению ко мне хоботы издавали оглушительные трубные звуки. Этот необыкновенный концерт и разбудил меня. В моей комнате царила тьма. Слоны исчезли, но музыка продолжалась. Внимательно прислушавшись, я узнала мотивы религиозных напевов. Ламы музицировали в преддверии храма. Кому дают они эту ночную серенаду? Я решила во что бы то ни стало поговорить с гомтшеном, и послала просить его принять меня. На следующий день в сопровождении юного толмача я опять направилась в монастырь.

В жилище ламы вела приставная лестница, примкнутая к небольшой лоджии, украшенной фресками. В ожидании приема я стала их рассматривать. На одной из стен какой-то бесхитростный художник, одаренный богатой фантазией, намного превосходящей его талант рисовальщика, изобразил муки чистилища, населив его забавной толпой демонов и терзаемых ими грешников с комическими физиономиями.

Гомтшен жил в помещении, похожем на молельню. Потолок поддерживали деревянные, выкрашенные в красный цвет, стойки. Свет проникал в одно маленькое окошко. Алтарь в глубине комнаты служил по тибетскому обычаю библиотекой. Среди книг в нише стола статуэтка Падмасамбхавы; перед ним лежали ритуальные приношения: семь сосудов, наполненные прозрачной водой и светильник. На маленьком столике курились палочки благовоний, примешивая свой аромат к затхлому запаху чая и топленого масла. Сидением для хозяина дома служили выцветшие и вытертые подушки и ковры. Золотая звездочка светильника на алтаре в дальнем конце покоя освещала пыль и запустение.

С помощью боя-толмача я старалась сформулировать несколько вопросов о проблемах, уже знакомых мне из бесед с ламами в Гангтоке. Но это был напрасный труд. Тут мне нужна была бы помощь Давасандюпа. Бедный мальчуган ничего не смыслил в философии. Он совсем ошалел, стараясь найти подходящие слова для фраз, смысла которых совершенно не понимал. Пришлось сложить оружие, и мы с ламой долго сидели друг против друга в глубоком молчании.

На следующий день я выехала из Латшена, продолжая путь на Север. Красота дороги и до сих пор была чарующей, а теперь сделалась волшебной. Азалия и рододендрон еще не сбросили свой весенний наряд. Казалось, будто радужный поток затопил долину. Его пурпурные, сиреневые, желтые и ослепительно белые волны набегали на склоны ближних гор. От моих носильщиков, по горло погруженных в пышную растительность, оставались на поверхности одни только головы, и они казались издали пловцами в океане цветов. Через несколько километров пути сказочные сады стали постепенно редеть. Вскоре лишь кое-где оставались розовые пятна азалий, упорствовавших в борьбе с высотой. Тропа вела к высоким перевалам (перевалы Кору и Сепо - высота 5000 м) через фантастические пейзажи. Среди великого пустынного молчания пели хрустальные голоса прозрачных ледяных ручьев. Порой на берегу угрюмого озера странная птица, увенчанная золотым султаном, важно взирала на проходивший караван. Мы поднимались все выше вдоль исполинских ледников, минуя призрачные входы в наполненные гигантскими тучами таинственные лощины, и вдруг сразу вышли из полосы туманов: перед нами предстало во всем величии Тибетское плоскогорье, исполинское, обнаженное и сияющее под ослепительным небом Центральной Азии.

С тех пор я прошла вдоль и поперек страну, скрытую за туманной цепью гор, заслонившей от меня в тот день далекий горизонт, видела Лхасу, Жигатзе, пустыню трав с ее огромными, как море, озерами, я была в Кхаме - стране рыцарей-разбойников и магов, в непроходимых лесах По, и в волшебных долинах Тсаронга, где зреют гранаты, - но ничто никогда не могло затмить в моей памяти того первого впечатления от Тибета.

Через несколько недель хорошей погоды снова начал падать снег. Мои дорожные запасы истощились. Носильщики и слуги нервничали, стали сварливыми. Однажды мне пришлось ударами хлыста разнимать двух из них, дравшихся с ножами за место у костра. После нескольких кратких экскурсий вглубь тибетской территории, я покинула границу. У меня не было снаряжения и припасов для более длительного путешествия. Кроме того, уходящая вдаль земля была запретной.

На обратном пути я снова прошла через Латшен, снова повстречалась с гомтшеном и беседовала с ним о месте его отшельничества, где он прожил в одиночестве семнадцать лет. Оно находилось выше в горах, на расстоянии однодневного перехода от селения. Мой толмач легко перевел эти подробности, так как лама излагал их на местном диалекте. Я не решилась упоминать о демонах, которых народная молва определила ламе в прислужники. Я знала, что мой юный помощник слишком суеверен и не посмеет переводить подобные вопросы. Кроме того, лама, вероятно, не захотел бы на них отвечать.

Я возвратилась в Гангток огорченная: упустила возможность узнать много интересного. С сокрушенным сердцем отдалялась я от Тибета, меньше всего подозревая, какие удивительные последствия будет иметь эта поездка.

Вскоре Далай-лама оставил Калимпонг. Его войска разбили китайцев. Он праздновал победу и возвращался в Лхасу. Я поехала попрощаться с ним в селение, расположенное под перевалом Желеп. Прибыв на место, Далай-лама должен был остановиться, гораздо раньше его, я застала там нескольких сиккимских царедворцев, бывших в большом волнении. На них лежала обязанность подготовить временное жилище для государя-ламы, но - как это всегда бывает на Востоке - необходимые вещи доставили слишком поздно; мебель, ковры, драпировка - еще ничего не было расставлено, а прибытия высокого путешественника ждали с минуты на минуту. В горном домике суетились обезумевшие господа и слуги. Я стала помогать и устроила из подушек ложе для Далай-ламы. Некоторые из присутствующих уверяли, что это принесет мне счастье в этой жизни и во всех последующих воплощениях.

Уж не это ли помогло мне впоследствии дойти до самой Лхасы?

Я еще раз беседовала с владыкой Тибета. Его мысли, по-видимому, теперь всецело были заняты политикой. Все-таки он еще раз благословил всех продефилировавших перед ним верующих своей метелочкой из лент, но чувствовалось, что сердцем он уже далеко за пограничным перевалом и занят соображениями о результатах одержанной победы.

Следующей осенью я уехала из Сиккима в Непал, а затем пробыла около года в Бенаресе. Здесь я долго жила в ранней молодости и теперь с удовольствием посетила старые места. Члены теософического общества оказали мне любезный прием и предоставили в мое распоряжение дом в своем прекрасном парке. Аскетическая красота этого жилища прекрасно гармонировала с мистической атмосферой святого Шивы и соответствовала моим вкусам. Я снова прилежно принялась за изучение Веданты и немного забросила ламаизм, так как надеялась получить когда-нибудь возможность углубить мои сведения о нем. Я совсем не собиралась уезжать из Бенареса. Но неожиданное стечение обстоятельств, оставшихся навсегда для меня неясными, вынудили меня однажды утром сесть в поезд, отправлявшийся в Гималаи.

Глава 2

Монастырь Поданг. - Заклятия и благословения. - Собеседник с того света. - Мистики Восточного Тибета и их теории. - Странное проявление прозорливости. - Ламаистская пустыня. - Колдун из Транглунга и его летающие пироги. - Как я стала отшельницей на высоте 3900 метров над уровнем моря. - Путешествие в Жигатзе. Просчет дамы-полиандристки: третий муж не слушается. - Я в гостях у Траши-ламы и его матери. - Отшельник из Пхутага.

В Гангтоке я застала одного Бермиак Кушога: лама из Энше уехал в Тибет, в Жигатзе и вернулся только через несколько месяцев, Давасандюпа пригласили переводчиком британского представителя на Китайско-Тибетскую конференцию в Индии. Старый махараджа умер и ему наследовал его сын Сидкеонг-тюльку, которой не мог уже много времени посвящать изучению ламаизма. Составленные мною путевые планы нельзя было реализовать, все препятствовало осуществлению моих желаний. Мало-помалу мне стало казаться, будто все окружающее дышит неприязнью. Меня преследовали какие-то невидимые существа, убеждали уехать, гнали прочь, внушали, что все равно не позволят ни совершенствовать мои познания в ламаизме, ни продвигаться дальше в глубь Тибета. Эти существа стали являться мне наяву. Я видела, будто они ликуют уже после моего отъезда, радуются моему изгнанию.

Можно было объяснить все явления лихорадкой, неврастенией, вызванной неудачами и усугубляемой умственным переутомлением. Некоторые, может быть, усмотрели бы здесь действия оккультных сил. Чем бы это ни было, мне не удавалось справиться с состоянием одержимости, граничившим с галлюцинациями. Успокоительные средства не помогали. А не поможет ли мне перемена обстановки?

Пока я размышляла, где мне устроиться, не покидая Гималаев, владыка Сиккима, сам того не подозревая, предупредил мое желание, предложив мне поселиться в Подангском монастыре, расположенном в пятнадцати километрах от Гангтока в лесах, почти постоянно окутанных густыми туманами.

Отведенное мне помещение состояло из огромной угловой комнаты на втором этаже храма и необозримой кухни, где по тибетскому обычаю спали два слуги. Свет небесный вливался в мое жилище через две колоссальные амбразуры. С таким же гостеприимством они пропускали ветер, дождь и град сквозь отверстия, зиявшие по обе стороны каждого окна, так как слишком узкие рамы касались стены только по вертикали.

В одном углу зала я разложила книги на выступе стены и расставила складные стул и стол - это был мой кабинет; в другом углу подвесила к балкам потолка палатку и поместила туда свою походную кровать - это была спальня. Середина комнаты, слишком щедро вентилируемая ветрами всех сторон света, служила чем-то вроде гостиной, где в хорошую погоду я принимала посетителей.

Что меня в Поданге восхищало, так это церковная музыка. Я наслаждалась концертами по два раза в день - утром перед рассветом и вечером на закате солнца. Оркестр был чрезвычайно скромным: он состоял из двух "гиалингов" (род гобоя), двух "рагдонгов" (гигантские тибетские трубы от трех до четырех метров длиной) и двух литавр. Колокольчики низкого тона в особенном, принятом в храмах Востока ритме, прозванивали прелюдию. После паузы глухо рокотали рагдонги. Затем одни гиалинги исполняли медленную музыкальную фразу, бесконечно трогательную своей простотой, и снова ее подхватывали, уже с вариациями и под аккомпанемент низких голосов рагдонгов. В финале, подражая отдаленным раскатам грома, вступали литавры. Печальная мелодия струилась плавно, подобно водам глубокого потока, без прорывов, без блеска, без вспышек страсти. Она дышала неутомимой тоской, будто все страдания душ, кочующих из мира в мир с начала мироздания, изливались в ней в одной бесконечно усталой и безнадежной жалобе.

Какой, сам, не ведающий о своем гении, музыкант услышал этот лейтмотив вселенской скорби и каким образом с подобным разношерстным оркестром удавалось людям, явно не наделенным никаким художественным чутьем, передавать его с такой раздирающей сердце убежденностью? Эту тайну они не смогли мне объяснить. Приходилось слушать, не мудрствуя лукаво, глядя, как занимается над головами заря или как меркнет вечернее небо.

В Поданге помимо обычного богослужения я имела возможность присутствовать на некоторых ежегодных церемониях, имеющих отношение к демонам. Аналогичные обряды мне пришлось позже видеть в Тибете, где они совершаются с большей торжественностью. Но, по моему мнению, пышность лишает их красочности глухих гималайских лесов. Колдовство не любит яркого света и толпы.

Прежде всего, трапа проветривали Махакалу, все остальное время года хранящегося на замке в шкафу вместе с приношениями и колдовским реквизитом.

В каждом без исключения ламаистском монастыре обязательно находится место для древних туземных богов и божеств, вывезенных из Индии. Переселившись в Страну Снегов, эти последние сильно деградировали. Тибетцы с бессознательным пренебрежением превратили их в демонов и подчас обращаются с ними очень сурово. Из изгнанных на чужбину индусских божеств Махакала наиболее популярен. Его первоначальной сущностью был один из образов Шивы как разрушителя мира. Ламы-маги низвели Махакалу до уровня простого злого духа, держат его в рабстве, заставляют оказывать всевозможные услуги и время от времени без стеснения наказывают.

Народное предание повествует, что глава секты "Карма па" заставил Махакалу себе прислуживать. Однажды, находясь при дворе китайского императора, лама чем-то не угодил владыке, и тот приказал привязать его за бороду к лошадиному хвосту. Волочась с риском для жизни за лошадью, великий Карма па призвал на помощь Махакалу. Последний немного замешкался, и лама освободился сам, прибегнув к магическому заклинанию, отделившему его бороду от подбородка. Поднимаясь с земли, лама увидел запоздавшего со своими услугами Махакалу и в гневе закатил ему такую оплеуху, что хотя с тех пор прошло много веков, щека злополучного демона до сих пор распухшая.

Трапа из Поданга, разумеется, не могли позволить себе подобную вольность: Махакала внушал им неподдельный ужас. Среди трапа как здесь, так и в других монастырях ходили слухи о зловещих чудесах. Порой сквозь стенки шкафа, где будто бы хранилось в заключении это страшное существо, просачивалась кровь; порой, открывая шкаф, находили в нем смертные останки - человеческий череп или сердце. Появление их в шкафу можно было объяснить только вмешательством оккультных сил. Маску Махакалы, то есть, его самого, так, как будто бы в ней он и обитает, извлекали из шкафа и помещали в темную пещеру рядом с храмом, специально отведенную для него и ему подобных. Пещеру сторожили двое послушников, они без передышки бормотали магическую формулу, чтобы помешать Махакале ускользнуть. Часто в ночную пору мальчики, убаюкиваемые монотонным напевом, боролись с дремотой, дрожа от ужаса, в полном убеждении, что малейшая оплошность с их стороны даст демону возможность выйти на свободу, и тогда они неминуемо станут его первыми жертвами.

Крестьян в окрестных деревнях очень беспокоила видимость предоставляемой Махакале свободы. Они рано запирали двери своих жилищ, и матери умоляли детей возвращаться домой до захода солнца.

Более мелкая бесовская братия блуждала по окрестностям, подстерегая удобный случай устроить кому-нибудь злую каверзу. Ламы заманивали их заклинаниями и загоняли в очень красивую клетку, сделанную из дощечек и цветных ниток. Эту изящную темницу затем торжественно выносили за монастырские стены и низвергали вместе с заключенными в ней узниками в пылающий костер. Но на счастье колдунов бесы, составляющие для них постоянный источник дохода, бессмертны, и на следующий год приходится проделывать все сначала.

Пока я жила в монастыре, из Тибета вернулся один ученый лама знатного сиккимского рода. Он наследовал от своего недавно умершего брата место настоятеля монастыря Рхюмтек. Обычай требовал от него совершения в различных "гомпа" его секты обрядов, обеспечивающих усопшему благоденствие на том свете.

Я знавала покойного. Он был прекрасный человек, муж двух жен, всегда жизнерадостный, без претензий на глубокие философские познания, но умевший по достоинству оценить добрый французский коньяк, поглощая его по несколько бутылок в день. В своем крае он был богачом и имел обыкновение покупать наугад массу вещей, совсем не зная их истинного назначения. Помню, однажды я увидела на этом крепко сколоченном силаче с его могучими плечами головной убор трехлетнего младенца, украшенный невинными розовыми лентами.

Новый настоятель обычно именовался господином из Тибета (Пе Кушог), так как он жил преимущественно в Тибете. Он не походил на своего брата ни в чем. Даже в Лхасе он слыл выдающимся ученым-грамматистом, имел высшую степень посвящения и соблюдал безбрачие, что среди духовного сословия в Гималаях было редкостью.

Возглавляемые им похоронные церемонии продлились целую неделю. Блаженные дни пиршества для трапа: в течение этого времени на монастырскую братию изливались щедроты наследника.

Затем Пе Кушог приступил к совершаемому ежегодно обряду благословения монастырских зданий. Эскортируемый хором трапа, распевавших молитвы добрых пожеланий, он прошел по коридорам монастыря, бросая на ходу в каждую комнату немного освященного зерна. Несколько пригоршней ячменя, брошенных им с благосклонной улыбкой и приветствием "Транш Шог" - "Да пребудет здесь изобилие", стегнули по полотнищам моей "палатки-спальни" и рассыпались по столу и книгам в "кабинете". Благоденствие! Благоденствие!... После таких усердных освящений, монастырь должен был бы стать филиалом Райской Обители Великого Блаженства. Тем не менее, монахи, очевидно, чувствовали себя не совсем уверенно. Втайне они сомневались не только в собственных оккультных способностях, но и в оккультных знаниях ученого-грамматиста. А вдруг каким-нибудь бесам удалось избежать уничтожения? Может быть, они только притаились и готовы снова приняться за старое?

Однажды вечером появился гомтшен из Латшена, облаченный во все атрибуты черного мага: пятигранная тиара, ожерелье из бусин, выточенных из человеческих черепов, фартук резного ажурного кружева из человеческих костей, магический кинжал за поясом. Он стоял на виду у всех перед большим костром, чертил фигуры по воздуху жезлом "дорджи" и, читая тихим голосом заклинания, наносил в пространство удары кинжалом. Не знаю, с какими невидимыми демонами он сражался, но в фантастическом освещении пляшущего пламени костра, он сам производил впечатление настоящего дьявола.

Лечение, которое я сама себе прописала, оказалось эффективным. Каковы бы ни были причины моего нездоровья, микробы ли лихорадки, исчезнувшие при перемене места, умственное переутомление, развеянное новизной впечатлений, или же сознательные существа из оккультного мира, побежденные моей решимостью не поддаваться их влиянию, - что бы там ни было, но меня оставили в покое. Тем не менее, во время моего пребывания в Поданге имел место странный случай.

Сидкеонг-тюльку, сделавшись махараджей, вздумал убедить своих подданных отказаться от суеверий и исповедовать ортодоксальный буддизм. Он пригласил одного монаха-проповедника, философа Южной школы, для борьбы против антибуддистских обычаев, таких как колдовство, поклонение духам и пристрастие к хмельным напиткам. Монах этот, по имени Кали Кумар, принялся за дело.

Для махараджи-ламы, настоятеля Поданга, были отведены в монастыре особые покои. Он занимал их в тех редких случаях, когда возглавлял отправляемые монахами религиозные церемонии. В бытность мою в монастыре он провел в нем два дня.

Однажды в предвечерние часы мы пили с ним чай и беседовали о миссии Кали Кумара и других способах просвещения закосневших в суеверии горных жителей.

- Невозможно точно узнать, - говорила я, - каким был настоящий Падмасамбхава, когда-то проповедовавший в Тибете. Несомненно одно. Тибетские "Красные колпаки" из Сиккима сделали его героем легенд, поощряющих пьянство и нелепые пагубные обычаи. Они поставили его изображение на свои алтари и поклоняются под именем Падмасамбхавы злому духу собственного изобретения... Вот точно также, как и вы сами, - сказала я, показывая на статуэтку великого мага, восседавшего на алтаре в глубине комнаты в сиянии горящего у его ног светильника. Следовало бы, - снова было начала я... и прервала фразу. Меня перебили. Между тем, никто ничего не говорил. В комнате было совершенно тихо, но я живо ощущала присутствие какой-то враждебной силы... Третий невидимый собеседник вмешался в разговор.

- Ничего у вас не выйдет, что бы вы ни затеяли, - сказал он. - Люди в этой стране принадлежат мне... Я сильнее вас.

В изумлении внимала я этому беззвучному голосу и решила уже, что он просто был отголоском моих сомнений в успехе предполагаемых реформ, как вдруг махараджа ответил. Он ответил на то, чего я не говорила. Он возражал невидимому противнику его планов:

- Почему это у меня ничего не выйдет? - спросил он. - Возможно, для того, чтобы изменить верования селян и низшего духовенства, потребуется много времени. Будет нелегко уморить голодом демонов, которых они кормят, но победа все-таки останется за мной. - Он шутил, намекая на обычай колдунов приносить животных в жертву злым духам.

- Но ведь это не... - начала было я и запнулась... Мне пришло в голову, что несмотря на отважное объявление войны демонам, принц все-таки не чужд суеверий, и лучше будет ничего ему не рассказывать. Не хочу утверждать, что мое мнение о суевериях Сидкеонг-тюльку было правильным. Он, вероятно, был свободен от них в большей степени, чем я предполагала. Об этом свидетельствует следующий его поступок.

По гороскопу махараджи год, оказавшийся затем годом его смерти был чреват для него всевозможными опасностями. Вера тибетцев в предсказание судьбы по гороскопу незыблема. Желая устранить враждебные влияния, многие ламы, в их числе гомтшен из Латшена, предложили махарадже отслужить принятые в подобных случаях обряды. Сидкеонг-тюльку поблагодарил и наотрез отказался, говоря, что если ему суждено умереть, то он сумеет достойно перейти в мир иной.

Я убеждена, что махараджа оставил по себе память нечестивца. Впрочем, все введенные им новшества и религиозные реформы были отменены. С проповедями, с запрещениями пить пиво в храме было покончено. Какой-то лама просто оповестил местное духовенство о возвращении к старым обычаям и привычкам. Предсказание исполнилось - невидимый враг торжествовал.

Хотя моя штаб-квартира находилась в Поданге, я не совсем отказалась от экскурсий по стране. Во время путешествия я и познакомилась с двумя гомтшенами из Восточного Тибета, недавно поселившимися в Гималаях.

Один из них жил в Сакионге и поэтому именовался "Сакионг-гомтшен". В Тибете считается невежливым называть людей по имени. Всех, кого не почитают ниже себя, именуют каким-нибудь титулом. У этого гомтшена были очень причудливые повадки и широкий ум. Он посещал кладбища и на целые месяцы запирался у себя для занятий магией. Подобно своему коллеге из Латшена, гомтшен не носил строгого монашеского одеяния и не стриг по обычаю волосы наголо, но закручивал их узлом на затылке, как это делают индийские йоги. Длинные волосы у не-мирянина в Тибете служат одним из отличительных признаков аскетов-отшельников и мистиков-созерцателей, так называемых "налджорпа".

До сих пор мои беседы с ламами велись главным образом о философских доктринах махаянистского буддизма, составляющего сущность ламаизма. Но Сакионг-гомтшен ставил эти доктрины не очень высоко и к тому же был с ними плохо знаком. Он имел склонность к парадоксам. "Учение, - говорил он, - бесполезно: оно не дает знания, а скорее препятствует его достижению. Тщетны наши усилия узнать что-нибудь. В действительности, мы постигаем только собственные мысли. Причины, их породившие, недоступны человеческому разуму. Мы стремимся понять эти причины, но нам удается уловить только наши представления о них". Хорошо ли он понимал собственные речи, или же только повторял прочитанное или услышанное от других?

По просьбе принца-тюльку Сакионг-гомтшен тоже отправился в путь с проповедями. Я имела случай видеть, как он проповедовал. Повторяю, "видеть", а не слышать, так как в то время моих знаний тибетского языка было недостаточно, чтобы понимать все, что он говорил. Но в роли апостола он выглядел весьма внушительно. Его пылкая речь, жесты, богатая мимика обличали прирожденного оратора, а испуганные, залитые слезами лица слушателей свидетельствовали о производимом его проповедью впечатлении. Мне не пришлось больше видеть ни одного буддиста, ораторствовавшего с таким эффективными приемами. Ортодоксальный стиль исключает жестикуляцию и раскаты голоса как неуместные при изложении истины, призывающей к победе безмятежного разума.

Однажды я спросила Сакионг-гомтшена: - "Что такое высшее освобождение "тхарпа" (нирвана)? - Он ответил: - Это отсутствие всяких верований, всякого воображения, прекращение деятельности, рождающей миражи.

- Вам следовало бы поехать в Тибет и принять посвящение от учителя "Прямого пути", - сказал он мне как-то, - вы слишком приверженны доктринам секты "ниен теус".* (*Буддизм, исповедуемый в южных странах, на Цейлоне и т.д. - Прим. авт.)

Я провижу, что вы способны постигнуть тайное учение.

- Но каким образом я смогла бы попасть в Тибет, - возразила я, иностранцев туда не пускают.

- Ну и что же, - спокойно заметил гомтшен, - в Тибет ведет много путей. Не все ламы живут в Ю или Тсанге (центральные провинции со столицами Лхасой и Жигатзе). На моей родине можно встретить ученейших лам.

Мысль отправиться в Тибет через Китай никогда не приходила мне в голову, и даже в тот день намек гомтшена ничего не пробудил в моей душе. Мой час тогда еще не пробил.

Второй гомтшен отличался необщительным нравом и сдержанностью, придававшими обычным обязательным и для него формулам вежливости оттенок высокомерия. По тем же причинам, что и его собрат (о последнем я только что рассказывала), его именовали Далинг-гомтшен: Далинг название местности, где он постоянно жил. Далинг-гомтшен всегда носил строгое монашеское одеяние, дополняя его кольцами из слоновой кости в ушах и пронизывающим его шиньон серебряным с бирюзовыми кольцами украшением "дорджи". Лама проводил каждое лето в уединении на вершине лесистой горы. Там для него была построена хижина.

Незадолго до его приезда, его ученики и окрестные крестьяне переносили в хижину припасы на три или четыре месяца. После этого гомтшен категорически запрещал кому бы то ни было приближаться к своему жилищу. Я полагаю, ему не стоило большого труда оградить свое уединение. Местные жители не сомневались, что он совершает страшные обряды, завлекая в ловушку демонов, и принуждает злые создания отказываться от недобрых намерений, угрожающих имуществу и безопасности его почитателей. Покровительство гомтшена их успокаивало. Но, с одной стороны, они боялись, приближаясь к хижине, встретить злых духов, а с другой - таинственность, всегда отличающая поведение и нравы отшельников-налджорпа, тоже побуждала их к осторожности.

Как бы ни мало был склонен этот лама отвечать на мои вопросы, он был обязан махарадже своим положением настоятеля маленького монастыря в Далинге, и желание князя вынуждало его изменить немного своей сдержанности. В числе тем, затронутых мною в беседах с ним, был вопрос о дозволенной для буддистов пище. Подобает ли, - спрашивала я, истолковывать софизмами категорическое запрещение убивать, дозволено ли буддисту наперекор заповедям есть мясо и рыбу? Как и преобладающее большинство тибетцев, лама не был вегетарианцем. Он изложил мне ряд не лишенных некоторой оригинальности теорий, и в дальнейшем мне снова пришлось слышать их в Тибете.

Большинство людей, - сказал он мне, - едят только, чтобы насытиться, не размышляя о совершаемом ими акте и его последствиях. Этим невеждам полезно воздерживаться от животной пищи. Другие же, напротив, знают, во что превращаются элементы веществ, попадающих в их организм, когда они съедают мясо какого-нибудь животного. Они понимают, что усвоение организмом материальных элементов влечет за собой усвоение других, связанных с ними духовных элементов. Владеющий знаниями может на свой собственный страх и риск комбинировать подобные соединения, стремясь извлечь из них результаты, полезные для принесенного в жертву животного. Проблема заключается в том, увеличат ли поглощаемые человеком животные элементы его животную сущность, или же он сумеет превратить входящую в него животную субстанцию, возрождаемую в нем под видом его собственной деятельности, в умственную и духовную силу.

Тогда я спросила, не выражают ли его слова эзотерический смысл ходящего среди тибетцев верования, будто ламы могут посылать в Обитель Великого Блаженства духов убитых животных.

- Не воображайте, - сказал мне он, - что я мог бы ответить вам несколькими словами. Это вопрос сложный. Так же как и мы, животные имеют несколько "сознаний" и, как это происходит и с нами, все эти сознания не идут после смерти одним путем. Живое существо представляет собой смесь, а не единство... Но внимать этим истинам может только тот, кто предварительно получил посвящение от ученого наставника. Подобным заявлением лама часто прерывал свои объяснения.

Однажды вечером, когда принц, Далинг-лама и я беседовали в бунгало Кевзинга, разговор зашел об отшельниках-мистиках. Со сосредоточенным, покорявшим слушателя восторгом, гомтшен говорил о своем учителе, его мудрости и сверхъестественном могуществе. Дышавшие глубоким уважением слова ламы произвели большое впечатление на Сидкеонга-тюльку. В то время его очень беспокоил личный вопрос: предполагаемый брак с одной принцессой из Бирмы. "Как жаль, обратился он ко мне по-английски, - что невозможно посоветоваться с этим великим налджорпа. Без сомнения, он дал бы мне хороший совет...". Затем, обратившись к гомтшену, повторил по-тибетски: "Жаль, что здесь нет вашего учителя, мне очень нужно было бы посоветоваться с таким великим мудрецом-провидцем". Все же он не упомянул ни о характере дела, ни о причинах своей озабоченности. Гомтшен спросил с обычной своей холодностью:

- Это серьезный вопрос?

- Чрезвычайно важный, - ответил князь.

- Может быть, вы получите нужный вам совет, - сказал лама.

Я подумала, что он хочет послать учителю письмо с нарочным, и уже собиралась заметить, что такое путешествие займет слишком много времени, но, взглянув на гомтшена, остановилась в изумлении.

Лама закрыл глаза и быстро побледнел. Его тело напряглось. Я подумала, что ему дурно, и хотела подойти, но князь, тоже наблюдавший за гомтшеном, удержал меня, прошептав:

- Сидите спокойно. Гомтшены иногда внезапно погружаются в транс. Нельзя мешать ему. От этого он может сильно заболеть и даже умереть.

Я осталась сидеть, глядя на гомтшена. Он по-прежнему не двигался, его черты постепенно изменялись, лицо покрылось морщинами, приняв выражение, которого я никогда прежде у него не видела. Он открыл глаза, и принц вздрогнул от ужаса. На нас смотрел не лама из Далинга, но другой, совсем незнакомый человек. Он с трудом зашевелил губами и сказал голосом, совсем не похожим на голос гомтшена: "Не беспокойтесь. Этого вопроса вам никогда не придется решать".

Затем опять медленно закрыл глаза, его черты стали изменяться и превратились в знакомые нам черты ламы из Далинга. Постепенно лама пришел в себя. Он уклонился от ответов на наши вопросы и вышел молча, шатаясь, по-видимому, совсем разбитый усталостью.

- В его ответе нет никакого смысла, - решил князь.

Можно ли это объяснить случайностью или чем-нибудь другим, но будущее показало, что в словах гомтшена смысл все-таки был. Вопрос, так мучивший махараджу, имел отношение к его невесте и к связи с одной девушкой, от которой у него родился сын. Этой связи он не хотел прерывать из-за женитьбы. Действительно, ему не пришлось беспокоиться о своем отношении к этим двум женщинам: он умер до заключения предполагаемого брака.

Я имела случай видеть двух отшельников совсем особой категории. Им подобных я потом больше не встречала в Тибете, где, как ни парадоксально, туземцы гораздо цивилизованнее, чем в Гималаях. Я возвращалась с принцем-ламой из поездки на границу Непала. Его слуги, зная, как он любит показывать мне "местные достопримечательности религиозного порядка", довели до его сведения, что недалеко от места, где мы провели ночь, на ближней горе спасаются два отшельника. По словам селян, эти люди скрывались, и так успешно, что вот уже несколько лет их никто не видел. Доставляемые им припасы складывались через большие промежутки времени в условленном месте под скалой, откуда отшельники забирали их ночью. Никто точно не знал, где расположены их хижины, да никто и не стремился их разыскать. Если анахореты не хотели, чтобы их видели, то местные жители сами избегали встреч с ними, может быть, с еще большей настойчивостью. Они относились к ним с суеверным ужасом и старались обходить их лес стороной.

Сидкеонг-тюльку давно уже перестал бояться колдунов. Он приказал слугам отправиться с селянами в горы и привести анахоретов, но не обижать их, обещать от его имени подарки, но не спускать с них глаз, чтобы они не сбежали.

Охота оказалась оживленной. Анахореты, захваченные врасплох в своем убежище, попытались скрыться, но в погоню бросились человек двадцать и, в конце концов, их поймали. Все-таки пришлось применить силу, чтобы втащить отшельников в маленький храм, где мы находились в обществе нескольких лам и гомтшена из Сакионга. Когда, наконец, отшельники очутились в храме, никто не мог добиться от них ни единого слова. Редко попадались мне такие забавные физиономии. Подвижники были ужасающе грязны; жалкие лохмотья едва прикрывали их тела. На лица свешивались длинные всклокоченные волосы, а глаза горели как раскаленные угли. Пока они озирались, точно посаженные в клетку дикие звери, князь торжественно приказал принести две большие тростниковые корзины, наполненные провизией: маслом, чаем, мясом, ячменной мукой, рисом - и объяснил им, что все это им предназначено. Но, невзирая на такую приятную перспективу, пустынники продолжали хранить ожесточенное молчание.

Один из селян высказал догадку: анахореты, обосновавшись в этой местности, дали обет молчания. Его высочество, страдавший припадками чисто восточного деспотизма, на это возразил - они, по крайней мере, могли бы держать себя почтительно и приветствовать владыку, как того требует обычай. Видя, что махараджа начинает сердиться, и, желая избавить отшельников от неприятностей, я попросила его отпустить их. Он колебался, но я настаивала. Тем временем я послала за двумя кульками сахарного песка, любимого лакомства тибетцев, из моего багажа и положила по одному в каждую корзину.

- Откройте дверь и пусть эти твари убираются, - приказал, наконец, махараджа.

Как только анахореты увидели, что путь свободен, они одним прыжком очутились около корзин и завладели ими. Один из них быстро вытащил что-то из-под своих лохмотьев, запустил руку с когтеобразными ногтями в мою прическу, и затем оба скрылись с быстротой и ловкостью горных коз. Я вынула из волос маленький амулет и показала его присутствовавшим, а позже нескольким другим ламам, владевшим искусством волшебства. Все они уверяли, что амулет был дан на счастье и обеспечивает мне общество одного демона, обязанного мне служить и устранять с моего пути все препятствия. Разумеется, я была в восхищении. Вероятно, анахорет понял, что я заступилась за него и его товарища, и, может быть, диковинный подарок был свидетельством его благодарности.

Последняя экскурсия совместно с князем-ламой снова привела меня в северную часть страны. Опять я посетила Латшен и повидалась с гомтшеном. На этот раз я смогла поговорить с ним, но беседа, к сожалению, была мимолетной: мы останавливались в Латшене только - на один день, так как хотели дойти до конечной цели нашего путешествия - подошвы Кинчинджинга (высота - 840 метров). Во время этого путешествия мы раскидывали лагерь на берегу красивого озера в пустынной долине Лонака поблизости от самого высокого перевала в мире - перевала Жонгсон (высота 7300 метров), где сходятся границы Тибета, Непала и Сиккима; затем мы провели несколько дней на краю гигантских морей, откуда поднимались покрытые ледниками вершины Кинчинджинги, после чего Сидкеонг-тюльку должен был расстаться со мной и вернуться в Гангток. Махараджа шутил над моей любовью к высокогорным пустынным просторам, побуждавшей меня продолжать путешествие после его отъезда самостоятельно. Я живо помню князя, на этот раз не в одеянии из "Тысячи и одной ночи", но в европейском костюме альпиниста. Прежде чем скрыться из вида за большим скалистым выступом, он обернулся, размахивая шляпой: "До скорого свидания", - крикнул он, - "не задерживайтесь слишком долго". Я никогда его больше не видела. Он умер несколько месяцев спустя в Гангтоке при таинственных обстоятельствах. В то время я была в Латшене.

Долина Лонак находится слишком близко от Тибета, и я не могла противиться искушению перейти через один из ведущих туда перевалов. Самым доступным был перевал Наго (5450 м). Не считая снега, выпавшего в самом начале пути, погода была хорошая, но пасмурная. Вид, открывшийся с высоты перевала, ничем не напоминал зрелища, поразившего меня своим сиянием два года тому назад. Как и тогда, необозримая пустыня простиралась от подошвы горы к другим горным хребтам, неясно проступавшим в туманной дали. Но сумерки набросили на нее серо-сиреневую дымку, делавшую все более таинственным и, быть может, еще более непреодолимо манящим.

Я была бы рада побродить даже без цели по этой удивительной стране, но цель у меня была. Перед отъездом из Гангтока один из приближенных махараджи рекомендовал моему вниманию монастырь Шортен Нйима. Известные вам гомпа в Сиккиме, - сказала мне он, - совсем не похожи на монастыри Тибета. Вы не имеете возможности проникнуть в глубь страны, посетите, по крайней мере, монастырь Шортен Нйима. Он даст вам приблизительное представление о тибетских монастырях вообще.

В монастырь Шортен Нйима я и отправилась. Этот монастырь вполне оправдывает название "гомпа" (обитель в пустыне), присвоенное монастырям в Тибете. Невозможно себе и вообразить что-либо более отрезанное от мира, чем эта ламаистская пустынь. Помимо того, что все окружающая монастырь местность совершенно необитаема, очень большая высота над уровнем моря превращает ее в настоящую бесплодную пустыню. Причуда эрозии, высокие обрывистые утесы, широкая долина, поднимающаяся к горному озеру, снежные вершины, кристально прозрачный ручей, бурлящий по ложу из серо-сиреневых, серо-зеленых и розовых камней, создают вокруг этой обители каменный пейзаж, невыразимо величественный и безмолвный. Естественно, такой край должен быть колыбелью легенд и чудес, и в Шортен Нйима их сколько угодно. Прежде всего, своим названием "Солнце ковчега" он обязан удивительному путешествию одного шортена* (*Шортен - закрытый ковчег с остроконечной крышей. - Прим. авт.) с мощами, чудесным образом перелетевшего сюда по воздуху из Индии. Древние предания повествуют также, что апостол Тибета Падмасамбхава скрыл в окрестностях Шортен Нйима некоторые манускрипты, трактующие мистические истины. Обнародование этих доктрин он считал несвоевременным (восьмой век), так как в те времена тибетцы не имели никакой духовной культуры. Учитель предвидел, что спустя много времени после перехода его в мир иной, ламы, ставшие в процессе перевоплощений достойными обрести рукописи, возвестят о них людям. По преданию, многие древние манускрипты были найдены именно в этой местности, и ламы до сих пор продолжают свои розыски.

Тибетцы уверяют, будто в окрестностях Шортен Нйима существует сто восемь горячих и холодных источников. Но далеко не все они доступны взору смертного. Большую их часть могут увидеть лишь "те, чьи помыслы безупречно чисты". Говорят, желания, задуманные у такого ручья, - если предварительно опустить жертвенное подношение там, где источник пробивается из-под земли, в его струи, и выпить из него глоток воды, всегда исполняются. Весь ландшафт ощетинился "чедо" (жертвенные камни), то есть, поднятыми дыбом или сложенными в пирамиды камнями. Воздвигнутые паломниками в знак почитания Падмасамбхавы, эти примитивные памятники считаются неуязвимыми ни для времени, ни для рук человеческих. Монастырь, должно быть, когда-то пользовался влиянием, но теперь превратился в развалины. Причина упадка здесь, как и во всех многих других местах Тибета, следует, возможно, искать в вырождении древних сект, восставших против реформ Тсонг Кхапа. Учения последнего разделяет в настоящее время большинство духовного сословия государства. Я застала в монастыре только четырех монахинь секты "Древних" (гнингпа). Они соблюдали безбрачие по своей доброй воле и не носили монашеского одеяния.

Среди многочисленных примеров свойственного Тибету парадоксального своеобразия всегда поражало спокойное мужество тибетских женщин. Немногие из их европейских или американских сестер отважились бы жить в безлюдной пустыне маленькими группами по четыре, по пяти подруг или же в полном одиночестве. Очень немногие также согласились бы отправиться в путешествие на долгие месяцы, даже годы, по высокогорной пустынной стране, где можно встретить разбойников и хищных зверей. В этом именно и выражается своеобразие характера тибеток. Ведь они прекрасно отдают себе отчет во всех реально существующих опасностях, присоединяя к ним страх перед воображаемыми легионами злых духов, принимающих тысячи необычайных личин, вплоть до демонического кустарника, растущего на краю пропасти и хватающего путников своими колючими ветвями, увлекая их в бездну. Невзирая на доводы, вполне достаточные, чтобы удерживать женщин дома в селении, во многих местах Тибета можно встретить монахинь, живущих общинами, по меньшей мере, в двенадцать человек в дальних монастырях, иногда расположенных на большой высоте и отрезанным от мира снегами в течение восьми месяцев в году.

Другие же женщины живут отшельниками в пещерах, а многочисленные паломницы со скудными припасами за спиной путешествуют по всему необъятному Тибету.

Во время посещения "Лхакхангов" (обители богов, где хранятся их изображения), еще уцелевших среди развалин монастырских зданий, я набрела на один Лхакганг с коллекцией маленьких статуэток из раскрашенной глины. Эти статуэтки изображали ряд последовательных видений, окружающих бредущий через Бардо дух умершего. Над ними в позе Будды, погруженного в медитацию, восседал Дорджи Шанг, обнаженный, с телом голубого цвета, символизирующим пространство, т.е. на языке мистиков - Пустоту. Одна из монахинь удивила меня, объяснив значение статуэтки.

- Все они ничто, - сказала она мне, указывая на изображения фантастических существ, - мысль вызывает их из небытия, и мысль может заставить их снова раствориться в нем.

- Как вы об этом узнали, - спросила я, нисколько не сомневаясь, что девушка дошла до такой премудрости не собственным умом.

- Мне сказал об этом мой лама, - ответила монахиня.

- Кто он, ваш лама?

- Гомтшен, который живет на берегу озера Мо-тетонг.

- Он когда-нибудь приходит сюда?

- Нет, никогда. Лама Шортен Нйима живет в Транглунге.

- Он тоже гомтшен?

- Нет, он "нгагпа" (маг). Он живет с семьей. Он очень богат и совершает всякие чудеса.

- Какие чудеса?

- Он может вызвать дождь и бурю. Он исцеляет людей и животных или насылает на них болезни даже на расстоянии. И потом, послушайте, что он сделал несколько лет тому назад: - Было время жатвы, и лама приказал убрать и засыпать в амбар его зерно (услуга, во многих случаях бывающая обязанностью). Многие селяне ответили: они, разумеется, уберут урожай ламы, но сначала справятся со своими собственным. Погода стояла изменчивая, и они опасались града, часто выпадающего в это время года. Вместо того чтобы попросить ламу защитить их поля от непогоды, пока они будут убирать его поле, многие заупрямились и решили убрать свой ячмень в первую очередь. Тогда лама прибегнул к магии. Он совершил соответствующий обряд, призвал покровительствующих ему божеств и вдохнул жизнь в "торма".* (*Пироги из теста конической или пирамидальной формы, употребляемые в мистических и магических обрядах. - Прим. авт.) Как только он закончил заклинания, "торма" взмыли вверх, полетели по воздуху как птицы, смерчем ворвались в дома ослушников и произвели в них настоящее опустошение. Но жилища селян, покорно работавших на полях ламы, остались в целости и сохранности - "торма" пролетели мимо них. С тех пор никто не осмеливается ослушаться ламу.

О, как мне хотелось побеседовать с этим чародеем, запускающим в пространство пироги-мстители. Я умирала от желания с ним познакомиться. От Шортен Нйима до Транглунга было недалеко. Монашка говорила, туда можно добраться пешком за один день... Но этот однодневный переход пролегал по запретной территории. Я только что во второй раз нарушила ее границы. Стоит ли еще рисковать и показываться в деревне? Не подвергаю ли я себя опасности изгнания из Сиккима? О том, чтобы отправиться в настоящее путешествие по Тибету, не могло быть и речи. Я к нему была совсем не подготовлена, и так как речь шла о мимолетном знакомстве с колдуном, я рассудила: не стоит ставить из-за него под угрозу продолжение моих занятий тибетским языком в Гималаях. Одарив монахинь и попросив передать от меня подарок ламе из Транглунга, я отправилась в обратный путь. В будущем мое желание исполнилось. Через два года я познакомилась с ламой и несколько раз гостила у него в Транглунге.

Наступила осень. Снег завалил перевалы. Ночевать в палатке стало мучением. Я перешла границу в обратном направлении и с удовольствием остановилась на отдых в доме, где в камине так весело горит огонь. Дом этот был одним из бунгало, построенных британской администрацией для иностранных путешественников. Такие дома можно встретить на всех дорогах Индии и смежных в ней стран, находящихся под контролем англичан. Благодаря этим бунгало, стали возможны путешествия, прежде требовавшие снаряжения настоящих экспедиций. Бунгало Тхангу построено в красивом и очень пустынном месте, окруженном лесами, на высоте 3600 м над уровнем моря и на тридцать километров к югу от тибетской территории. Мне было там хорошо. Я задерживалась, не желая торопиться с возвращением в Гангток или Поданг. У тамошних лам мне уже нечему было учиться. В мирное время я, может быть, уехала бы в Китай или в Японию, но из-за войны, разразившейся в Европе в момент моего отъезда в Шортен Нйима, морские путешествия стали опасными: подводные лодки бороздили океан. Я раздумывала, где бы мне провести зиму, как вдруг через несколько дней по приезде в Тхангу, узнала, что гомтшен из Латшена сейчас живет в своем убежище на расстоянии полуденного перехода от бунгало. Я сейчас же решила его навестить. Экскурсия обещала быть интересной. Мне очень хотелось посмотреть, что это за пещера, именуемая гомтшеном "Ясный свет", и как он в ней живет.

Отправляясь в Шортен Нйима, я отослала свою лошадь и путешествовала на спине яка, рассчитывая нанять лошадь в Латшене на обратном пути в Гангток. Видя меня в затруднении, сторож бунгало предложил собственную лошадь. "У нее верная поступь, уверял он, - и она легко взберется по нехоженой, очень крутой тропе, ведущей к пещере гомтшена". Я согласилась и на следующий день сидела на маленькой лошади рыжей масти. Лошадям полагаются удила и уздечка, но у яков их не бывает. Когда на них ездят верхом, руки остаются свободными. Я к этому уже привыкла и, погрузившись в свои мысли, стала надевать перчатки. Но я села на лошадь первый раз и совсем не знала ее норова. Мне следовало держать уздечку, о чем я совершенно забыла. Между тем, лошадка оказалась норовистой. Пока я предавалась мечтам, она вдруг уперлась передними копытами в землю и подкинула зад к облакам. Результат не замедлил сказаться. Взлетев на воздух, я приземлилась на обочине тропы, к счастью поросшей густой травой, и от сильного удара потеряла сознание. Придя в себя, я почувствовала резкую боль в пояснице и не в силах была выпрямиться. Рыжая лошаденка после своего антраша замерла на месте, смирная, точно ягненок. Повернув голову в мою сторону, она с интересом наблюдала, как столпившиеся вокруг меня люди несли меня обратно в дом. Мои упреки глубоко огорчили сторожа бунгало.

- Никогда, - сокрушался он, - за этой лошадью не замечали ничего плохого. Уверяю вас, она совсем не норовистая. Разве посмел бы я предложить ее вам, если бы не был в ней уверен? Я езжу на ней уже несколько лет. Вы сами увидите, я сейчас дам ей немного поразмяться.

Я видела через окно коварную лошадь. Она стояла неподвижно все в той же позе - настоящее воплощение кротости. Хозяин подошел к ней, что-то ей сказал, вставил ногу в стремя, и взлетел ... но совсем не в седло, как собирался, а в воздух, куда его послало новое сальто смирной лошадки. Ему не так повезло, как мне. Бедняга упал прямо на камни. Все бросились к нему. Он сильно расшиб голову и обливался кровью, но кости были целы.

- Никогда, никогда эта лошадь ничего подобного не выкидывала, повторял он вперемежку со стонами, пока его уносили в дом.

- Поразительно, - подумала я, беспомощно распростершись на постели. Пока я размышляла о диковинных выходках смирного животного, явился мой повар.

- О, преподобная госпожа, - обратился он ко мне, - тут что-то не так. Я расспросил слугу сторожа: это правда - его лошадь всегда была очень спокойной. Должно быть, во всем виноват гомтшен. Вокруг него кишат демоны... Не ездите к нему... С вами случится несчастье. Возвращайтесь в Гангток. Если вы не можете ехать верхом, я отыщу для вас носилки.

Пришел другой слуга. Он зажег ароматические палочки и светильники на алтаре. Ионгден,* (*Тибетский мальчик, лама, приемный сын автора. - Прим. ред.) которому было тогда только пятнадцать лет, забился в угол и заливался горькими слезами. Этот спектакль придавал мне вид умирающей. Я рассмеялась:

- Перестаньте, - сказала я, - я еще не умерла. Демоны тут ни при чем. Гомтшен не злой человек, почему же вы его боитесь? Пообедаем пораньше, а потом все ляжем спать. Завтра увидим, что нам делать.

Два дня спустя, гомтшен, узнавший о моем приключении, прислал мне для путешествия к нему черную кобылу.

Переход был совершен без происшествий. Козьими тропами, петлявшими по заросшим лесом откосам, мы въехали на красивую поляну у подножья почти отвесного обнаженного склона, увенчанного изрезанным гребнем почти черных скал. Немного ниже кромки гребня развевались флажки, указывающие местоположение пещер отшельника.

Лама спустился навстречу до половины склона, чтобы приветствовать меня в своих владениях и затем проводил - но не к себе, а в другую обитель, расположенную по извилистой тропинке примерно на километр ниже его собственной. Он приказал принести большой котелок чая, приправленного маслом, и разжечь на земле в центре комнаты костер. Но слово "комната" может дать неправильное представление о предложенном мне помещении. Необходимо дать разъяснения. Речь идет не о доме, не о хижине, но о небольшой пещере, закрытой стеной из каменной кладки. В этой стене вместо окон было проделано два отверстия, каждое 20 см. Несколько досок, грубо обтесанных топором и связанных друг с другом полосками мягкой коры, служили дверью. Ничем не защищенные "окна" зияли в пустоту.

Стемнело почти сразу после нашего прибытия в обитель. Мои мальчики приготовили мне постель, расстелив одеяла прямо на голом камне, и гомтшен увел их на ночлег в хижину, по его словам примыкающую к его жилищу. Оставшись одна, я вышла из пещеры. Ночь была безлунной. Во мраке только белесая масса ледника в конце долины проступала из непроглядной тьмы, да устремлялись в звездное небо черные пики над головой. Внизу раскинулась кромешная тьма, из недр ее доносился рокот далекого потока. Тропинка, такая узкая, что на ней едва умещались ноги, вилась по самому краю обрыва над пропастью. Я не отважилась отойти от пещеры в темноте. Пришлось отложить знакомство с окрестностями до завтра. Я вернулась и легла. Не успела я завернуться в одеяло, как пламя моего фонаря вспыхнуло и погасло. Слуги забыли наполнить резервуар керосином. Я не нашла спичек под рукой и, не привыкнув еще к конфигурации своего доисторического логова, не смела двинуться, боясь расшибиться об острые камни. Пронизывающий ветер дул в "окно" и дверные щели. Звезда смотрела на меня через амбразуру напротив моего ложа.

"О, если бы я мог умереть в этом уединении Я был бы доволен своей участью"* (* Цитата из стихотворения, сложенного отшельником Милареспа (XI век), удалившимся от мира в пещеру. Это стихотворение очень популярно в Тибете. Вот его значение: Если я сумею жить в уединении до смерти и не буду испытывать искушения вернуться в мир, я смогу думать, что достиг духовной цели, к которой стремился. - Прим. авт.) сказала звезда, цитируя по-тибетски стихи Милареспа, и ее торжественный голос стал низким от звучащего в нем сомнения.

На следующее утро я поднялась к жилищу гомтшена. Это тоже была пещера, но больших размеров и лучше моей приспособленная для жилья. Все пространство под скальным сводом отгораживала стена, сложенная из выветренных камней с вделанной в нее прочной дверью. Первое помещение было кухней. Естественная арка в глубине служила входом в небольшой грот - нечто вроде коридорчика превращенного гомтшеном в комнату. Туда вела деревянная ступенька, так как уровень пола грота был выше пола кухни. Арку закрывала тяжелая разноцветная портьера. Эта задняя комната совершенно не вентилировалась. Единственная трещина в скале, пропускавшая прежде со светом и воздух, была заделана оконной рамой. Обстановка состояла из деревянных ларей, нагроможденных друг на друга за занавеской, висевшей над ложем, сооруженным из нескольких разложенных на земле больших твердых подушек. Перед ложем стояли два низеньких, сдвинутых вместе столика, вернее, просто поставленные на ножки доски, покрытые резьбой и раскрашенные. В глубине грота на маленьком алтаре виднелись обычные статуэтки и приношения. Каменные стены были сплошь завешаны картинками без рам, наподобие японских кимоно. Одна из таких картин маскировала шкаф, где ламы тантрических сект держат пленного демона. Впрочем, во время моего первого визита мне его не показывали. Снаружи две лачуги, пристроенные к скале, служили складом для припасов.

Как видите, жилище гомтшена не было лишено некоторого комфорта.

Это орлиное гнездо возвышалось над романтическим и безлюдным ландшафтом. Обо всей округе ходила недобрая молва. Туземцы считали примыкавшую к жилищу ламы местность логовом злых духов. Рассказывали, что когда-то давно, некоторые из селян - дровосеки или бредущие за стадом пастухи - отваживались иногда заходить в эти края. У них бывали фантастические встречи, порой кончавшиеся трагически. Тибетские отшельники любят выбирать такие места для жилья. С одной стороны, они считают их подходящей ареной для духовных подвигов, а с другой, полагают (по крайней мере, тибетцы им это приписывают), что здесь они смогут применить на деле свои магические знания во благо людям и животным - либо обращая демонов в праведную веру, либо не позволяя им сеять зло.

Прошло уже семнадцать лет с тех пор, как лама, именуемый туземцами Джоо гомтшеном (владыка гомтшенов), впервые обосновался в этой пещере. Монахи из монастыря Латшен постепенно приспосабливали ее для жилья, пока она не превратилась в только что описанную мною резиденцию. Сначала отшельник жил в строгом заточении. Селяне и пастухи, снабжавшие его пищей, оставляли свои подношения у двери и удалялись, не повидав его. К тому же, приют его был недоступен в течение трех или четырех месяцев в году из-за снежных заносов, делавших непроходимыми все ведущие к нему долины.

С возрастом гомтшен стал держать у себя для услуг юношу, а к тому времени, как я сама поселилась в пещере под его жилищем, вызвал к себе свою сожительницу. Лама принадлежал к секте "Красных колпаков" и не был обязан соблюдать безбрачие.

Я прожила в своей пещере неделю, и каждый день навещала гомтшена. Беседы с ним были не лишены интереса, но для меня было важно наблюдать повседневную жизнь тибетского отшельника. Немногим европейцам довелось жить в тибетских монастырях, но никто из них никогда не селился возле овеянных диковинными легендами анахоретов. К последнему соображению, вполне достаточному для меня, чтобы обосноваться поблизости от гомтшена, присоединялось горячее желание самой провести опыт созерцательной жизни по ламаистским методам. Однако, одно мое желание ничего не решало: необходимо было получить согласие ламы. Если он мне его не даст, будет совершенно бесполезно жить по соседству с ним. Он запрется у себя, и мне останется только созерцать каменную стену, зная, что за ней "что-то происходит". А я хотела совсем другого.

В форме, соответствующей обычаям Востока, я обратилась к ламе с просьбой приобщить меня к исповедуемой им самим истине. Лама не преминул возразить, выдвинув в качестве довода несовершенство своих знаний. Он заявил, что не стоит мне задерживаться в этом негостеприимном крае для бесед с невеждой, тогда как я уже имела возможность подолгу общаться с учеными ламами. Я горячо настаивала, и он, наконец, согласился принять меня в ученики, но не сразу, а после прохождения испытательного срока. А когда я стала благодарить, он перебил меня:

- Подождите, я ставлю одно условие. Вы должны обещать не возвращаться в Гангток и не делать никаких экскурсий на юг* (*"Ехать на юг" - значит приблизиться к маршруту туристов и к Гангтоку и Калимпонгу, где живут иностранцы. - Прим. авт.) без моего позволения.

Приключение становилось все интереснее, его своеобразие меня восхищало.

- Обещаю, - ответила я решительно.

К моей пещере пристроили (по образцу обители ламы) лачугу, сколоченную из грубо обтесанных топором досок. Горцы в этой местности не умеют обращаться с пилой и, по крайней мере, в то время, не собирались этому учиться. На расстоянии нескольких сотен метров от пещеры соорудили другую лачугу, состоящую из отдельной комнаты для Ионгдена и помещения для слуг. Расширяя пределы своей обители, я руководствовалась не только любовью к комфорту. Для меня было бы трудно самой ходить в гору за водой и топливом и затем подниматься с тяжелой ношей к пещере. Ионгден же недавно окончил школу-интернат и также как и я, мало был приспособлен к тяжелому физическому труду. Чтобы не отрываться от занятий, нам необходима была помощь. Предстоящая зимовка требовала больших запасов провизии и защищенного от непогоды места для ее хранения. Сейчас эти трудности не показались бы мне такими страшными, но тогда я выступала в роли отшельницы впервые, а мой сын еще не успел приобрести опыта путешественника-исследователя.

Дни шли, наступила зима. Она одела весь ландшафт девственным снежным покровом, и, как мы и предвидели, закрыла подступы к долинам, ведущим к подножию нашей горы.

Гомтшен затворился на долгий срок в своей пещере. Я сделала то же самое. Моя единственная ежедневная трапеза ставилась за занавеской у входа в мою келью. Мальчик, приносивший еду и потом забиравший пустые блюда, меня не видел и молча удалялся. Такой уклад жизни совпадал с уставом монахов ордена св. Бруно, но у нас не было развлечений, доставляемых посещением богослужений.

Как-то в поисках пищи ко мне забрел медведь. После первых проявлений удивления и недоверия он успокоился и стал приходить постоянно и ждать уже привычного угощения.

Наконец, в начале апреля один из мальчиков заметил внизу в проталине движущуюся точку и закричал: "Человек!" - голосом, каким древние мореплаватели кричали: "Земля!". Блокада была снята, и мы получили письма, написанные в Европе пять месяцев назад.

... В трехстах метрах ниже моей пещеры - сказочный мир цветущих рододендронов. Мглистая гималайская весна. Восхождения на исполинские обнаженные вершины. Долгие переходы по пустынным долинам с вкрапленными в них небольшими кристально чистыми озерами.

Одиночество снова, постоянно. Ум и чувства обостряются в процессе такой жизни, совершенно созерцательной, жизни беспрерывных наблюдений и размышлений. Не то становишься прозорливой, не то - и это вернее - исцеляешься от прежней слепоты.

Несколько километров к северу от Гималаев, через вершины которых не в силах перевалить гонимые индийскими муссонами тучи, сияет солнце, и над высокими тибетскими плоскогорьями раскинулось синее небо. Но здесь лето холодное, дождливое и очень короткое. Уже с сентября нас окружают непроходимые снега, и снова начинается зимний плен.

Чему я научилась за эти годы уединения? Трудно точно определить. А между тем, я приобрела много знаний. В тайны тибетского языка меня посвящали грамматики, словари и беседы с гомтшеном. Помимо занятий языком, я читала с учителем жития тибетских мистиков. Часто он прерывал чтение, чтобы рассказать о фактах, аналогичных описываемым в книге происшествиям, пережитых им самим. Лама рассказывал, каких людей он когда-то часто посещал, передавал содержание своих с ними бесед, приводил в качестве примеров их поступки. Вместе с ним я проникала в хижины отшельников и во дворцы богатых лам. Мы с ним путешествовали и встречали по пути удивительных людей. Так я познавала настоящий Тибет - обычаи и мысли населяющих его народов. Драгоценные сведения, не раз выручавшие меня в дальнейшем.

Никогда не тешила я себя мыслью, что мое убежище может стать последней для меня в жизни тихой гаванью. Слишком много внешних интересов боролись с желанием остаться здесь и навсегда сбросить с плеч обременявший меня нелепый груз идей, забот, повседневных обязанностей. Я сознавала, что выработанная во мне личность отшельника была только одной гранью моего существа, эпизодом в жизни путешественницы, самое большое - подготовкой к освобождению в будущем. Часто с сокрушенным сердцем, почти с ужасом смотрела я, как сбегавшая вниз тропинка, петляя, исчезала в горах. Она вела в мир, лежащий за далекими горными вершинами, к его лихорадочной суете, тревогам, страданиям. И сердце сжималось неизъяснимой болью при мысли, что недалек день, когда придется ступить на нее, возвращаясь в эту геенну.

Кроме других, более важных соображений, невозможность задерживать слуг в пустыне, тоже заставляла меня помышлять об отъезде. Но, прежде чем снова расстаться с Тибетом, мне хотелось посетить один из двух его главных религиозных центров, расположенных неподалеку от моего убежища - Жигатзе.

Совсем близко от того города находится знаменитый монастырь Трашилхумпо, резиденция великого ламы, именуемого иностранцами Траши-ламой. Тибетцы называют его "Тсанг Пентшен римпотше", т.е. "драгоценный ученый провинции Тсанг". Его считают воплощением Эвпагмеда, мистического Будды "бесконечного света" и одновременно воплощением Субхути, одного из главных учеников исторического Будды. С точки зрения духовной иерархии, ранг Траши-ламы равен рангу Далай-ламы, но в этом мире часто приходится высокой духовной сущности уступать первенство преходящему мирскому существу и, фактически, власть принадлежит абсолютному монарху Тибета - Далай-ламе.

Я откладывала поездку к Жигатзе до моего окончательного отъезда из Гималаев, так как опасалась ее возможных последствий. Мои предчувствия, впрочем, полностью оправдались.

Покинув свою обитель, мы, прежде всего, отправились в монастырь Шортен Нйима, где уже останавливались на пути в Тибет. Отсюда я уехала в Жигатзе в сопровождении только Ионгдена и одного исполняющего при нас обязанности слуги-монаха. Мы все трое ехали верхом и по тибетской моде везли скудный багаж в больших кожаных мешках, перекинутых по обе стороны седла. Две небольшие палатки и дорожные припасы были навьючены на мула. От монастыря до Жигатзе можно легко доехать за четыре дня. Но я старалась ехать очень медленно, чтобы получше рассмотреть все по дороге и, главное, "вобрать" в себя умом и чувствами как можно больше Тибета. Наконец-то я проникну в самое его сердце, но, несомненно, никогда его больше не увижу.

После первого моего посещения монастыря Шортен Нйима я имела случай познакомиться с одним из сыновей ламы-чародея из Транглунга, посылавшего летающие пироги на свою непокорную паству, и получила приглашение посетить его, если обстоятельства заведут меня в их края. Обстоятельства не преминули возникнуть. Транглунг - также как Шортен Нйима - не расположен непосредственно на пути от моего горного приюта до Жигатзе. Но мне хотелось побродить, воспользовавшись, как мне казалось, единственной возможностью побывать в запретной стране. Мы прибыли в Транглунг к вечеру. Деревня эта ничем не напоминала тибетские селения Гималаев. Странно было встретить такое полное отличие на таком близком расстоянии: местные высокие каменные дома и деревянные хижины и шалаши из ветвей сиккимских крестьян, а также климат, почва, лица жителей - все было другое. Наконец-то я была в настоящем Тибете.

Мы застали колдуна в молельне - большой комнате без окон, скудно освещенной через отверстие в крыше. Вокруг него теснилось несколько клиентов, между которыми он распределял свои колдовские чары. Эти последние имели довольно неожиданную форму маленьких глиняных свиных головок, выкрашенных в розовый цвет и обвязанных шерстинками. Селяне с глубоким вниманием слушали нескончаемые объяснения способов употребления вручаемых им предметов. Когда клиенты, наконец, удалились, хозяин дома с любезной улыбкой предложил мне чаю. Завязалась длительная беседа. Я горела желанием расспросить колдуна о чуде с "летающими пирогами", но задать вопрос прямо означало бы преступить правила вежливости. Приходилось ловить удобный случай, но его не представилось ни в тот вечер, ни на следующий день. Зато меня посвятили в домашнюю драму. Со мной даже советовались - высшая степень уважения, какое только может оказать настоящий колдун своему гостю - как найти выход из создавшегося положения.

Подобно многим семьям в провинциях Ю и Тсанг, под крышей моего хозяина придерживались системы полиандрии (многомужества). В день бракосочетания его старшего сына имена младших его сыновей тоже были записаны в брачный контракт, и новобрачная, таким образом, обрела их всех в качестве законных супругов. Как случается почти всегда, некоторые из мужей во время заключения брачного контракта были еще малолетками и, естественно, их согласия на брак никто не спрашивал. Тем не менее, они оказывались связанными законными брачными узами. У колдуна было четыре сына. Мне ничего не сообщили о том, как относится к сотрудничеству со своим старшим братом второй сын - должно быть, тут все было благополучно. В данный момент он путешествовал, и его не было дома, так же как и третьего брата, моего знакомого.

Именно этот третий брат и возмутил спокойствие отчего дома. Он был гораздо моложе своих братьев, ему было только двадцать пять лет, и он отказывался выполнять супружеские обязанности по отношению к коллективной жене. По несчастью, третий муж был для этой дамы соблазнительнее двух первых. Он пленял ее не только физической красотой, хотя наружность у него была довольно приятной, но и своим положением в обществе, красноречием, деловитостью и, несомненно, еще другими незаметными для меня качествами. Два старших сына колдуна были мирянами, богатыми и владетельными крестьянами, но лишенными авторитета, какими в Тибете пользуются только представители духовного сословия. Строптивый третий муж был ламой, даже больше - он был "налджорпа", посвященный в оккультные тайны. Он носил пятигранный головной убор, украшенный изображениями пяти тантрических мистиков и белую юбку, принадлежность "респа", специалистов по "тумо", умеющих согреваться без огня при самой низкой температуре. Именно эта выдающаяся личность ее и отвергла.

Коллективная жена не могла примириться с потерей такого мужа и снести бесчестие его презрения. Все это усугублялось тем, что он ухаживал за молодой девушкой из соседнего селения и собирался на ней жениться. Подобный союз разрешался, но, по обычаю, брак, нарушающий единство семьи, вел вступающего в него к потере всех прав на отцовское наследство. На молодого человека ложилась обязанность создать новый семейный очаг и зарабатывать на содержание семьи. Свободолюбивого налджорпа это не смущало, так как он рассчитывал на свое ремесло колдуна. Но если сын выделится и устроится, не станет ли он опасным конкурентом отцу? Хотя мой хозяин в этом и не признавался, мне было ясно, что именно это его и удручало. Он мог потерпеть большие убытки из-за упрямца, не желавшего удовлетворять сорокалетнюю женщину, здоровую, сильную и, несомненно, не уродливую. О последнем я не могла с уверенностью судить, так как лицо прекрасной дамы покрывал толстый слой жира и сажи, превращавший ее в настоящую негритянку.

- Что делать? Что делать? - стонала старушка, мать семейства.

Я не знала, что ей посоветовать. У меня не хватало опыта. Конечно, на Западе встречаются дамы, имеющие по нескольку мужей, из-за чего создаются запутанные ситуации. Но обычно такие случаи не служат предметом семейного обсуждения. Во время моих скитаний мне приходилось давать советы только многоженцам, благополучие семейного очага которых было нарушено. Я осторожно высказала предположение: поскольку многомужество в Тибете тоже разрешено законом, то, может быть, молодой лама согласится остаться в семье, если ему позволят ввести в дом свою избранницу. На мое счастье, бывшее на мне священное одеяние отшельника удержало в границах супругу нескольких мужей. Она чуть было на меня не набросилась.

- О, преподобная госпожа, - воскликнула, рыдая, старушка, вы не знаете, что моя невестка хотела послать к молодой девушке служанок, чтобы избить ее и изуродовать. И как только смогла она это придумать! Такие знатные люди, как мы, и такие поступки!... Мы будем навсегда опозорены.

Тут помочь я ничем не могла. Заявив, что наступил час моей вечерней медитации, я попросила проводить меня в Лхакханг, молельню ламы, любезно предоставленную мне на ночь.

Когда я поднималась, мне на глаза попался младший сын, восемнадцатилетний парень, муж номер четыре. Он сидел в темном уголке и смотрел на свою благоверную с легкой, и, как мне показалось, злорадной улыбкой.

- Подожди, моя старушка, - говорила эта улыбка, - не думай, что так легко отделалась. Ты еще у меня получишь.

Мы ехали не спеша от деревни к деревне, ночевали у селян, не разбивая лагеря. Я не старалась скрывать свое происхождение, как это делала в дальнейшем во время путешествия в Лхасу, но, по-видимому, никто не принимал меня за иностранку, или же не придавал этому обстоятельству никакого значения. Мы проезжали мимо гомпа Патур, показавшимся мне огромным по сравнению с монастырями в Сиккиме. Однажды мы получили приглашение от одного из монастырских чиновников, устроившего в несколько мрачном покое для нас и нескольких служителей культа великолепное угощение. За исключением архитектуры тяжеловесных, в несколько этажей зданий, мы ничего нового не увидели. Несмотря на это, мне было ясно: весь ламаизм в Сиккиме лишь бледное отражение тибетского. Прежде я смутно представляла себе, будто по эту сторону Гималаев страна совсем не тронута цивилизацией, но теперь начинала понимать, что напротив, именно здесь мы имеем дело с вполне просвещенным народом.

Река Тши-Тшу непомерно разлилась от дождей и талых снегов, и ее трудно было перейти вброд, несмотря на помощь троих туземцев, переправивших на другой берег одного за другим всех наших животных. За Кумой, прельстившись рассказами одного из слуг, я надеялась устроить у горячих источников баню и разбить чудесный лагерь на теплой земле. Но мы так и не добрались до этого рая: внезапно налетевший шквал заставил нас поспешно покинуть лагерь. Сперва нас избил град, потом пошел снег, такой густой, что очень скоро мы уже проваливались в него по щиколотки. Ближний ручей вышел из берегов и затопил лагерь, и вместо вожделенного отдыха в тепле, мне пришлось провести эту ночь, стоя на крошечном островке, оставшимся относительно сухим среди моря грязи, залившего мою палатку. Несколько дней спустя, на повороте дороги, проезжая мимо валявшегося в пыли пьяницы, я подняла глаза и была потрясена неожиданно открывшимся видением. В уже голубеющем свете угасающего дня высилась белая громада монастыря Трашилхумпо, увенчанная золотыми крышами, на которых догорали последние отблески заходящего солнца.

Наконец-то желание мое исполнилось!

Мне пришла в голову не совсем обычная мысль. Вместо того чтобы искать пристанища на одном из постоялых дворов города, я послала слуг к ламе, ведавшему приемом монахов-посетителей или учеников - уроженцев провинции Кхам. Какой интерес представляла для него незнакомая путешественница-иностранка, и на каких основаниях могла она претендовать на его любезность? Я не спрашивала себя об этом, повинуясь непосредственному побуждению. На первый взгляд оно казалось неразумным, но, тем не менее, принесло блестящие результаты. Сановник послал ученика зарезервировать для меня две комнаты в единственном доме, расположенном подле монастыря, где я и водворилась.

На следующий день я начала официально хлопотать об аудиенции у Траши-ламы. Мне пришлось сообщить подробности, удостоверившие мою личность, и я легко вышла из положения, заявив, моя страна называется Пари (Париж). Какой Пари? На юге Лхасы существует местность Пари. Я объяснила: мой Пари находится немного дальше на Западе, но туда можно было бы добраться по суше. Таким образом, я не пилинг (иностранка). Тут я немного лукавила, что мне позволяла семантика слова "пилинг", буквально означающего: "кто-нибудь с другого материка или острова, т.е. из местности, отделенной разрывом земли, заполненным океаном".

Я слишком долго жила в окрестностях Жигатзе, чтобы меня там не знали, а мое отшельничество создало мне определенную репутацию "гомтшенма" (отшельница). Мне без промедления предоставили аудиенцию, а мать Траши-ламы пригласила меня к себе в гости.

Осмотрев монастырь во всех подробностях и желая отплатить за радушный прием, я устроила чай для нескольких тысяч живущих там монахов.

За давностью лет и из-за приобретенной мной потом привычки посещать ламаистские монастыри и жить в них, мои впечатления потускнели, но в бытность мою в Трашилхумпо все меня поражало. Везде - в храмах, покоях, дворцах сановников - царила варварская роскошь, о которой не могут дать представления никакие описания. Всюду были россыпи золота, серебра, бирюзы, нефрита - на алтарях, гробницах, дверных орнаментах, на предметах культа или же просто на вещах домашнего обихода у богатых лам. Не могу сказать, будто это великолепие меня восхитило. Я находила его варварским и вместе с тем ребяческим - творением могущественных исполинов с душой младенца. Первое впечатление могло бы оказаться даже отрицательным. Но в душе моей жило видение безмятежных пустынных просторов, и я знала, что эти пустыни служат убежищем для аскетов-мыслителей, отрешившихся от пошлости, почитаемой родом людским за величие.

Траши-лама был со мной очаровательно любезен, оказывая мне при встречах все новые знаки внимания. Он-то хорошо знал, где находится мой Пари и произносил слово "Франс" с самым чистым французским акцентом. Проявляемый мной большой интерес к изучению ламаизма и ко всему, имеющему отношение к Тибету, ему очень нравился, и он намеревался облегчить мои затруднения. "Почему бы вам не остаться в Жигатзе?" - спрашивал он.

Ах! Почему! ... Желания было больше чем достаточно, но я знала, что не вполне во власти Траши-ламы было разрешить мое пребывание в Жигатзе. Все же он предложил мне поселиться, где я сама захочу. Я могла жить в женском монастыре с его матерью, или он прикажет построить для меня уединенную обитель; мне будет дозволено брать уроки у лучших грамматистов, у самых известных ученых и посещать наставников-анахоретов в горах.

Может быть, если бы я тогда уже отрешилась от всех привязанностей, как после путешествия в Лхасу, я сумела бы - в Жигатзе или где-нибудь в более укромном месте - воспользоваться даруемым мне покровительством. Но предложение Траши-ламы застало меня врасплох. Часть моего багажа - записей, фотографий (почему-то это все считается таким необходимым!) - хранилось у друзей в Калькутте, другая часть оставалась в моем горном убежище. Я еще не была достаточно свободной, чтобы от них отказаться. Затем возникал отвратительный вопрос о деньгах. Я захватила с собой лишь немного, сколько требовалось для путешествия, а получить в Тибете деньги, оставленные в Индии, тогда казалось невозможным.

Ах! Сколько мне еще оставалось познать и какое нравственное перерождение предстояло пройти, прежде чем превратиться в то, чем я с радостью стала через несколько лет: бродягой на дорогах Тибета.

Я виделась с воспитателем Траши-ламы, учителем словесности и учителем, приобщившим его к мистическим истинам. Затем состоялось знакомство с мистиком-созерцателем, духовным руководителем Траши-ламы, пользующимся всеобщим глубоким уважением, и, если верить рассказам, закончившим впоследствии свой жизненный путь чудесным образом.

Когда я была в Жигатзе, там заканчивали постройку храма, воздвигаемого Траши-ламой грядущему Будде - Майтрейе, воплощению совершенной доброты. Я видела гигантскую статую в огромном зале, окруженном галереями, позволяющими верующим обходить статую со всех сторон - сначала внизу, на уровне ног, затем, последовательно, по галереям второго, третьего, четвертого этажей - на уровне пояса, плеч и головы. Во время моего посещения около двадцати золотых дел мастеров обрабатывали каменья, украшающие гигантского Майтрейю, переделывая для этой цели драгоценности дары дам-аристократок из Тсанга с матерью Траши-ламы во главе. Я провела в различных дворцах Траши-ламы чудесные дни, беседовала с людьми самых разнообразных знаний и характеров. Но, главное, я все время пребывала в состоянии блаженной безмятежности, омрачаемой только мыслью о неизбежном отъезде.

Наконец злополучный день наступил. Великий монастырь скрылся из вида на том же повороте дороги, за которым незадолго до этого предстал моим взорам. Я увозила книги, записи, подарки и облачения дипломированного ламы - нечто аналогичное докторскому диплому "гонорис кауза" университета Трашилхумпо, преподнесенные мне Траши-ламой.

Мы направились в Нартан осмотреть самую большую ламаистскую печатню. Количество находящихся там гравировальных досок для печати неимоверно. Эти доски, сложенные на стеллажах, заполняют огромное здание. Рабочие-печатники с руками, вымазанными чернилами до локтей, работают сидя на земле. В других помещениях монахи режут бумагу по особому для каждого произведения формату. Весь рабочий процесс проходит спокойно, не спеша, вперемежку с разговорами и продолжительными дегустациями заправленного маслом чая. Какой контраст с лихорадочной суетой наших типографий. Но типография, хотя и монастырская, все же мирское предприятие, а меня занимало в Тибете совсем другое.

Я побывала в обители гомтшена, оказавшего мне честь пригласить меня. Жилище анахорета находилось в бесплодной и унылой местности на северном склоне горы над озером Мо-тетонг. Очень просторной пещере постепенно приросшие к ней пристройки придавали вид маленькой крепости. Теперешний обитатель пещеры унаследовал ее от своего учителя, когда-то, в свою очередь, заступившего вместо собственного духовного отца. Благодаря преемственности трех поколений лам-магов, в этой обители скопилось достаточно предметов комфорта - подношений местных жителей - чтобы сделать жизнь отшельника достаточно приятной. Я рассуждаю, разумеется, с точки зрения тибетца, привыкающего с юного возраста жить возле какого-либо анахорета.

Мой гостеприимный хозяин за пределами пещеры никогда ничего не видел. Его учитель прожил в ней более тридцати лет. Он сам замуровался в ней на следующий день после смерти своего наставника. Под словом "замуровался" нужно понимать следующее: в пещеру-крепость можно было попадать только через единственную дверь. Сам лама никогда к этой двери не приближался. Две нижние комнаты, устроенные под скалой, выходили на внутренний двор, огороженный со стороны обрыва сложенной из выветренных камней стеной, совершенно заслоняющей обзор. Наверх в личное помещение ламы вела приставная лестница с люком. Его комната тоже выходила на огороженную стенами небольшую террасу, где затворник мог немного размяться или посидеть на солнышке, оставаясь невидимым снаружи и сам ничего не видя, кроме неба над головой. Лама вел такой образ жизни вот уже пятнадцать лет. К затворничеству - не слишком строгому, так как он позволял себе принимать посетителей, - отшельник для умерщвления плоти добавил правило никогда не ложиться спать, т.е. он проводил ночь в "гамтис" (четырехугольный ящик) и дремал в нем, сидя, скрестив ноги.

После нескольких интересных бесед с гомтшеном мы с ним расстались. К этому времени я уже получила через сиккимских крестьян письмо от английского резидента, предписывавшего мне покинуть Тибет. Этому предписанию я тогда не подчинилась, желая закончить свое путешествие, как я его задумала. Но теперь мои странствия близились к концу. Я предвидела последствия длительного пребывания на запретной территории, и теперь сама собиралась покинуть Гималаи. Новое письмо, извещавшее о моем изгнании из Сиккима, нагнало меня уже на пути в Индию.

Глава 3

Знаменитый тибетский монастырь Кум-Бум. - Монастырская жизнь. - Высшее образование у ламаистов. - Волшебное дерево. - "Живые Будды".

Спускаясь по горным дорогам из Жигатзе, я снова пересекла Гималаи. С сожалением расставалась я с очарованной страной, где несколько лет вела такое фантастически- пленительное существование. Я понимала, что из этого преддверия Тибета мне едва ли удалось хотя бы мельком заглянуть в его "святая святых" со всеми его своеобразными учениями и удивительными событиями, тщательно скрываемыми от непосвященных мистическими общинами необъятной Страны Снегов. Во время моего пребывания в Жигатзе мне открылся схоластический Тибет с огромными библиотеками, монастырскими университетами, учеными. Сколько еще остается узнать, а я уезжаю!

Жизнь в Бирме. Уединение в горах Сагэна у "Каматангов" (монахов-созерцателей) - самой суровой из всех буддистских сект.

Пребывание в Японии среди глубокой тишины Тофокю-жи, монастыря секты Зен. В этом монастыре в течение многих столетий сосредоточена вся духовная аристократия страны.

Пребывание в Корее, в Панья-ан (монастырь мудрости) - уединенном, затерянном среди лесов убежище, где несколько пустынников-мыслителей ведут тихое, суровое и незаметное существование. Когда я туда явилась с просьбой принять меня на время в их общину, проливные дожди совсем размыли дорогу. Я застала монахов Панья-ан за ремонтом повреждений. Молодой монах, сопровождавший меня с поручением рекомендовать меня от лица своего настоятеля, остановился перед одним из работавших, покрытым, как и все, с ног до головы грязью, монахе и, склонившись перед ним в глубоком поклоне, сказал несколько слов. "Землекоп" облокотился на лопату, с секунду внимательно меня рассматривал, затем кивнул в знак согласия головой и снова принялся копать, не обращая больше на меня ни малейшего внимания.

- Это настоятель, - объяснил проводник, - он соглашается вас принять.

На следующий день мне отвели пустую келью. Расстеленное на полу одеяло служило мне ложем, а чемодан - столом. Ионгден разделял с одним послушником, своим сверстником, помещение, так же скупо меблированное, как и моя келья.

Распорядок дня был следующим: восемь часов медитации, разделенных на 4 периода, восемь часов занятий и физической работы, восемь часов на принятие пищи, сон и развлечения. Развлекался каждый по собственному вкусу и разумению. Каждое утро около трех часов один из монахов обходил монастырь, стуком деревянной колотушки пробуждая других монахов ото сна, и все отправлялись в зал собраний, где рассаживались лицом к стене для двухчасовой медитации. Суровость монастырского устава выражалась и в скудной пище: рис и немного вареных овощей. Часто последние отсутствовали и вся трапеза состояла из одного риса. Молчание уставом не предусматривалось, как у траппистов, но монахи только изредка обменивались отрывистыми фразами. Они не испытывали необходимости в разговорах и не расточали энергии на внешнее проявление чувств. Мысли их были сосредоточены на глубоких истинах, а взор обращен на созерцание внутренней сущности, как на изображениях Будды.

Затем следует жизнь в Пекине, так далеко от квартала для иностранцев, что визит к ним составляет настоящее путешествие. Потом я жила в монастыре Пей-линг-ссе, бывшем императорском дворце.

И вот я снова отправляюсь в неодолимо влекущий меня край. Уже много лет мечтаю я о монастыре Кум-Бум, совсем не рассчитывая туда попасть. Но теперь это путешествие решено. Нужно пересечь весь Китай до его западной границы. Я присоединяюсь к каравану, состоящему из двух лам-тюльку,* (*Которых иностранцы ошибочно называют "живые Будды". - Прим.авт.) возвращающихся на родину со своими свитами, китайского купца из далекой провинции Кан-су и нескольких безвестных путешественников, желающих совершить переход по беспокойной стране под защитой большого каравана.

Чрезвычайно красочное путешествие, мои спутники уже сами по себе представляют обширный, полный сюрпризов, материал для наблюдений. В один прекрасный день огромный начальник каравана приглашает на постоялый двор, где мы отдыхаем, китайских гетер. Малютки в шароварах из светло-зеленого атласа и розовых курточках входят в помещение, занимаемое гигантом-ламой, словно семейство мальчиков-с-пальчиков к свирепому людоеду-великану. Лама женатый человек, "нгагпа", то есть, принадлежит к секте весьма свободомыслящих магов, имеющих весьма отдаленное отношение к духовному сословию. При открытых дверях происходит оглушительная ожесточенная торговля. Условия, предлагаемые этим дикарем, одновременно циничные и наивные, переводит на китайский язык невозмутимый толмач - секретарь ламы. Сделка заключена за пять пиастров, и одна из крошек-куколок остается на ночь у простака-великана, отпускающего ее только в десять часов утра.

В другой раз тот же лама затевает ссору с китайским офицером. На постоялый двор врываются вооруженные солдаты, прибежавшие с соседнего поста. Лама зовет своих слуг. Слуги хватаются за ружья. Хозяин гостиницы падает мне в ноги, умоляя вмешаться и не допустить кровопролития. С помощью говорящего по-тибетски попутчика-купца убеждаю солдат, что ниже их достоинства обращать внимание на дикарей из "страны трав". Потом внушаю воинственному ламе: человеку его звания не пристало связываться с простыми солдатами. Мир восстановлен.

Мне приходится познакомиться с гражданской войной и с разбоем. В качестве добровольной сестры милосердия пытаюсь ухаживать за лишенными всякой помощи ранеными. Однажды утром моим взорам предстал букет из отрубленных голов, подвешенных над дверью нашей харчевни. Этот букет служит источником вдохновения для моего невозмутимого сына, излагающего по этому поводу некоторые философские соображения о смерти. Продвигаться дальше по дороге немыслимо. Всюду на пути идут сражения. Надеюсь избежать неприятных встреч, направившись в сторону Тунгсшоу. На следующий день после нашего прибытия Тунгсшоу подвергается осаде. Наблюдаю штурм города, взобравшись на приставную лестницу, и смотрю, как осажденные на земляных укреплениях забрасывают нападающих градом камней. Мне кажется, будто я вижу одну из очень старых картин, изображающих войну давно минувших времен. Нам удается бежать во время грозы, когда "армия" спасается от дождя в укрытиях; после этого следует ночной переход. Река. Переправившись через нее, мы будем в безопасности; взываем к перевозчику на пароме. В ответ в нас стреляют с противоположного берега.

Забавное воспоминание о чае у губернатора Шаньси. Город окружен неприятелем. Чай подают солдаты с револьверами за поясом, с ружьями за спиной, готовые отразить ожидаемую с минуты на минуту атаку. Несмотря ни на что, гости беседуют спокойно, с обходительной и внешне безмятежной учтивостью, отличающей старинное китайское воспитание. Мы обсуждаем философские проблемы. Один из чиновников превосходно говорит по-французски и служит мне переводчиком. Каковы бы ни были чувства, волнующие в данный момент губернатора и его приближенных, на их лицах они не отражаются. Это беседа ученых. Обмениваясь изысканными мыслями, они бесстрастно наслаждаются изящной игрой ума. Как тонка, как восхитительна, несмотря на все свои недостатки, китайская раса!

В конце концов, мне удается уйти из зоны военных действий. Я в Амдо и занимаю на территории монастыря Кум-Бум маленький домик при дворце ламы Пегиай... Моя тибетская жизнь возобновляется.

* * *

Хвала тебе, о Будда!

На языке богов,

На языке нагов, демонов и людей,

На языке всех существ вселенной

Я возвещаю истину!

Стоя на террасе, крыше общей молельни, несколько юношей, каждый с раковинообразной трубой, возглашают эту священную формулу и одинаковым движением все сразу подносят к губам инструменты. Раздается необычный воющий звук. Трубные переливы последовательно вздымаются и снова низвергаются, как волны морского прибоя, разбрызгиваясь и долго бурля над спящим монастырем. Еще ночь. Безмолвный гомпа множеством своих низеньких выступающих из мрака домиков похож на некрополь, а силуэты музыкантов, облаченных в ламаистские тоги, на фоне звездного неба напоминают посланцев иных миров, сошедших с небес, чтобы пробудить мертвецов от вечного сна. Прерывные звуки замирают. В окнах дворцов монастырских сановников начинают мелькать огоньки. Из скромных жилищ младшего духовенства доносится хор голосов. Хлопают и скрипят двери, шум поспешных шагов гулко раздается на всех улицам монастырского города: ламы идут на утреннюю службу. Когда они появляются перед колоннадой молельни, небо бледнеет, занимается день. Монахи снимают войлочную обувь, оставляя ее снаружи беспорядочно разбросанной, и торопливо простираются ниц на самом пороге большого входа, или же на паперти, если они еще не монахи, а только послушники. Затем все спешат на свои места.

В Кум-Бум и других больших монастырях часто собирается несколько тысяч монахов. Зловонная, растерзанная толпа. Среди лохмотьев и рубищ странно выделяются роскошные одеяния великих лам из золотой парчи и украшенные драгоценными каменьями плащи избранных руководителей гомпа. Масса стягов, подвешенных к потолку в галереях и прикрепленных к высоким опорным столбам, являют собравшимся великое множество изображений Будды и богов, а на покрывающих стены фресках, среди когорт других героев, красуются святые и демоны в угрожающих или благодушных позах. В глубине огромного помещения за несколькими рядами алтарных светильников мягко мерцают позолоченные статуи великих, давно преставившихся лам и усыпанные драгоценностями ковчеги из серебра и золота, хранящие их мумии или кремационный пепел. Устремив свои требовательные или повелительные взоры на монахов, подавляя их своим количеством, все эти существа, скульптурные, живописные или представленные материально собственными останками, удивительным образом расширяют рамки конгрегации: кажется, будто прародители и божества смешиваются с толпой монахов. Мистическая атмосфера окутывает людей и предметы, застилает дымкой тривиальные детали, идеализируя лица и позы. Собрание это являет собой зрелище, оставляющее неизгладимое впечатление даже у тех, кому хорошо известен низкий уровень умственного и духовного развития большинства присутствующих монахов. Все сидят по-восточному, скрестив ноги - сановники на тронах разной высоты, зависящей от ранга их обладателей, а вся масса низшего духовенства на длинных, покрытых коврами скамьях почти вровень с полом.

Священные песнопения начинаются с глубокой низкой ноты в очень медленном темпе. Колокольчики, жалобные голоса гианлингов, оглушительные раскаты огромных