Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Семь лет в Тибете
Семь лет в Тибете
Автор книги: Генри Харрер
Год издания: 2002
Издательство: Центрполиграф
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано

Автобиографическая книга австрийского альпиниста, члена нацистской партии Генриха Харрера повествует о его жизни в стране, куда вход иностранцам крайне ограничен. Он попал в Тибет, бежав из концентрационного британского лагеря, и его воспоминания послужили основой для скандально известного фильма культового режиссера Жана Жака Анно с участием звезды Голливуда Брэда Питта.

Автор: Генри Харрер

"Семь лет в Тибете": Центрполиграф; 2002
ISBN 5 227 01882 0

Оригинал: Heinrich Harrer, "Seven Years in Tibet"

Перевод: Е. Межевитинов

 

Аннотация

Автобиографическая книга австрийского альпиниста, члена нацистской партии Генриха Харрера повествует о его жизни в стране, куда вход иностранцам крайне ограничен. Он попал в Тибет, бежав из концентрационного британского лагеря, и его воспоминания послужили основой для скандально известного фильма культового режиссера Жана Жака Анно с участием звезды Голливуда Брэда Питта.

Генрих Харрер

Семь лет в Тибете

Предисловие

Все наши мечты рождаются в молодости. Еще ребенком я больше восхищался подвигами реальных современных героев, чем тех, что описаны в книгах. Верхом моих желаний было походить на людей, отправлявшихся на исследование новых земель или путем неимоверных усилий и самопожертвования становившихся спортивными чемпионами, покорителями горных вершин.

Однако мне не хватало совета опытных людей, и я понапрасну потерял много времени, прежде чем понял: нельзя распыляться. Я без особого успеха испробовал себя в различных видах спорта и в конце концов остановился на двух из них, которые мне всегда нравились своей близостью к природе, - лыжах и альпинизме.

Мое детство в основном прошло в Альпах. Почти все свободное от учебы в школе время я тратил на занятия альпинизмом, а зимой - на катание на лыжах. Мне удалось кое чего добиться, и в 1936 году меня включили в олимпийскую команду Австрии. Годом позже я стал победителем гонок в Даунхилле на Всемирном чемпионате студентов.

Эти соревнования дали мне почувствовать всю радость победы, доставшейся максимальным напряжением собственных сил. Однако меня не удовлетворило просто чувство победы над соперниками и общественное признание моего успеха. Я понял, что единственный путь утолить мои амбиции - помериться силами с горами. Поэтому в течение многих месяцев я штурмовал скалы и ледники, пока не окреп настолько, что мог преодолеть любую пропасть. Однако этот опыт мне дорого обошелся. Однажды я сорвался со 170 футовой высоты и только чудом уцелел. О более мелких неприятностях просто не стоит говорить.

Возвращение к занятиям в университете было, как всегда, тоскливым. Однако я не жаловался. У меня была возможность познакомиться со всеми книгами об альпинизме и путешествиях, и, пока я сидел над ними, из множества неопределенных желаний во мне сформировалось одно, но твердое стремление - реализовать мечту всех альпинистов, принять участие в экспедиции в Гималаи.

Однако для такого никому не известного юнца, как я, лелеять столь амбициозную мечту было почти безумием. Попасть в Гималаи тогда могли либо очень богатые люди, либо представители нации, чьи солдаты в то время все еще направлялись на службу в Индию. Поскольку я не являлся британцем и не был богат, у меня оставался лишь один путь: совершить что то такое, что давало бы мне право претендовать на участие в какой нибудь экспедиции в Гималаи. Но что?! Все пики Альп давно уже покорены, и даже самые труднодостижимые горные кряжи и хребты сдались перед невероятным упорством и отвагой альпинистов. Однако постойте! Еще одна гора осталась непокоренной, самая высокая и опасная - северная стена Эйджера!

Никто еще не добирался до вершины этой скалы, взметнувшейся ввысь на 6700 футов. Все попытки покорить ее завершались неудачно, и несколько человек поплатились за них жизнью. О склонах коварной горы слагались многочисленные зловещие легенды, и наконец швейцарское правительство запретило все восхождения на нее. Несомненно, это было именно то приключение, которое я искал. Если удастся сломить неприступную оборону северной скалы, я получу неоспоримое право принять участие в экспедиции в Гималаи. Я долго вынашивал идею совершить свое почти безнадежное восхождение. Как летом

1938 года мне вместе с моими друзьями Фрицем Кашпареком, Андерлом Хекмеером и Виггерлом Воргом удалось подняться на ужасную каменную стену Эйджера, описано во многих книгах.

Осень я провел в постоянных, тренировках, очень надеясь быть приглашенным в состав экспедиции в Нанга Парбат, запланированной на лето 1939 года. Казалось, что моя надежда так и останется мечтой, поскольку уже наступила зима, а никто никуда меня не звал. Для покорения роковой горы в Кашмире отобрали других… Мне ничего не оставалось, как скрепя сердце подписать контракт на участие в съемках фильма о горнолыжниках.

Репетиции были в самом разгаре, но однажды меня внезапно позвали к телефону. Я получил наконец долгожданное предложение принять участие в гималайской экспедиции, которая начиналась через четыре дня! Без тени сомнения я расторг свой контракт и поспешил домой в Грац, потратил сутки на сборы и уже на следующий день ехал в Антверпен с Питером Ауфшнайтером, руководителем немецкой экспедиции в Нанга Парбат, и остальными членами группы - Латцем Чикеном и Гансом Лобенхоффером.

Раньше уже предпринимались четыре попытки покорить кашмирский двадцатипятитысячник, но все они окончились неудачей и унесли многие жизни. Мы должны были проложить новый маршрут, в чем заключалась наша основная работа, а сам штурм вершины планировался в следующем году. Помнится, меня сразу покорило великолепие Гималаев. Красота гигантских гор, необъятные окружающие их просторы, самобытность индийского народа - все действовало завораживающе.

С тех пор прошло много лет, однако Азия никогда больше меня не отпускала от себя. В данной книге я постараюсь рассказать вам, как это произошло и к чему привело, а поскольку у меня нет писательского опыта, я буду придерживаться лишь неприукрашенной правды.

Глава 1. ИНТЕРНИРОВАНИЕ

В конце августа 1939 года мы закончили нашу разведку. Нам удалось найти новый путь подъема на гору, и теперь мы ожидали в Карачи грузовое судно для отправки назад в Европу. Наш пароход сильно запаздывал, а тучи войны все сгущались. Чикен, Лобенхоффер и я решили вырваться из сетей, которые тайная полиция уже начала плести вокруг нас, и сбежать при первой возможности. Только Ауфшнайтер предлагал остаться в Карачи. Он участвовал в Первой мировой войне и не верил, что такое может повториться.

Мы же планировали пробраться в Персию и уже оттуда отправиться домой. Без труда оторвавшись от следившего за нами агента и проехав на.нашей дряхлой машине с сотню миль по пустыне, мы добрались до Лас Белы, маленького городка к северо западу от Карачи. Но тут удача нам изменила: нас задержала группа из восьми солдат, которые утверждали, что мы нуждаемся в личной охране. Фактически мы попали под арест, хотя Германия и страны Британского содружества официально еще не находились в состоянии войны.

Вскоре наша бдительная охрана доставила нас обратно в Карачи, где мы снова встретились с Питером Ауфшнайтером. А спустя два дня Англия объявила войну Германии. И сразу начали сбываться наши самые худшие предположения. Спустя несколько минут после извещения о начале войны двадцать пять вооруженных до зубов индийских солдат строем вошли в ресторан под открытым небом, где мы сидели, и увели нас с собой. На полицейской машине нас доставили в заранее подготовленный тюремный лагерь, обнесенный колючей проволокой. Однако этот лагерь был лишь перевалочным пунктом, и через две недели мы оказались в огромном лагере для интернированных в Ахмеднагаре возле Бомбея. Нас разместили в переполненных палатках и бараках, где царила весьма нервозная атмосфера: люди бесконечно обсуждали, что их ждет дальше, спорили, ссорились, надеялись… "Нет, - думал я, - такая обстановка слишком отличается от залитых солнцем одиноких вершин Гималаев. Она не подходит для свободолюбивого человека". И я начал искать пути и средства спасения.

Естественно, не я один планировал бежать. С помощью единомышленников я собирал компасы, деньги и карты, которые удалось контрабандой пронести в лагерь. Мы смогли даже достать кожаные перчатки и кусачки для колючей проволоки, пропажа которых со склада повлекла за собой тщательное, но бесполезное расследование.

Поскольку все мы верили в скорое окончание войны, то постоянно откладывали свой побег. Но в один прекрасный день нас неожиданно перевели в другой лагерь. Пленников погрузили в колонну грузовиков, направлявшихся в Деолали. В каждой из машин находились восемнадцать интернированных под охраной одного индийца. Винтовка часового была прикреплена цепочкой к его поясу, чтобы никто не смог ее выхватить у конвойного. Впереди и позади колонны шли грузовики с солдатами.

Еще в лагере под Ахмеднагаром мы с Лобеи хоффером решили бежать до того, как нас переведут в другой лагерь, ибо там могли возникнуть новые преграды для осуществления нашего плана. Поэтому теперь мы заняли места в самом конце кузова. К счастью, вся дорога была в колдобинах, и нас часто окутывали густые клубы пыли. Это давало нам шанс незаметно спрыгнуть с машины и спрятаться в джунглях. Охранник не должен был заметить нашего исчезновения, так как сосредоточил все свое внимание на передней части кузова и лишь изредка оглядывался назад. Путь к спасению казался простым, и мы откладывали побег до последнего момента, надеясь добраться до нейтральной португальской территории, недалеко от которой проходил маршрут колонны.

Наконец этот момент настал: мы спрыгнули с машины. Я отбежал в сторону на двадцать ярдов, спрятался в небольшой ямке за кустом и тут с ужасом осознал, что вся колонна остановилась. Послышались свистки и стрельба. Я увидел охранников, мчавшихся по противоположной стороне дороги. Вероятно, они заметили Лобенхоф фера, а поскольку он нес наш рюкзак со всем снаряжением, мне ничего более не оставалось, как оставить надежды на спасение. К счастью, в суматохе мне удалось снова вернуться на свое место в грузовике. Лишь мои товарищи знали о моей отлучке, но, естественно, молчали.

Потом я увидел Лобенхоффера. Он стоял с поднятыми руками перед линией направленных на него штыков. Меня охватил ужас при мысли о нашем будущем,,но мой друг ни в чем не был виноват. Он спрыгнул с машины, держа в руках тяжелый рюкзак, в котором, похоже, что то звякнуло и привлекло внимание часового. Поэтому Лобенхоффера схватили еще до того, как он успел скрыться в джунглях. Это приключение преподнесло нам горький, но полезный урок, а именно: при любой совместной попытке бегства каждый должен иметь с собой все необходимое.

В тот же год нас снова перевели в другой лагерь. На этот раз мы ехали по железной дороге и попали в самый большой лагерь для военнопленных в Индии, расположенный в нескольких милях от города Дехра Дун. Выше над городом находилась горная станция Массури, летняя резиденция британцев и богатых индийцев. Наш лагерь состоял из семи больших секций, разделенных двойными рядами колючей проволоки, вся его территория была огорожена еще двумя рядами проволочных заграждений, между которыми постоянно двигались патрули.

Условия нового лагеря полностью изменили наши планы. Находясь на равнине, мы ставили себе целью после побега достичь одной из нейтральных португальских территорий. Теперь же прямо перед нами возвышались Гималаи. Как заманчиво для альпиниста выглядела идея пробраться в Тибет по извилистым тропам! А после мы могли бы добраться до линии японских войск в Бирме или Китае.

Теперь план побега нуждался в самой тщательной корректировке. К этому времени надежды на скорое окончание войны рухнули, и нам оставалось либо вообще отказаться от нашего замысла, либо приступить к систематической его подготовке. Переход по густонаселенной территории Индии был нереален, он требовал наличия крупной суммы денег и прекрасного знания английского. Ни тем ни другим я не обладал. Зато мысль о Гималаях не покидала меня. Даже если мои планы не осуществятся, рассуждал я, глоток свободы в высоких горах того стоит.

Поэтому я приступил к ускоренному изучению хинди, тибетского и японского, штудируя в библиотеке различные произведения о путешествиях по Азии. Особое внимание я уделял тем книгам, где описывались места, по которым мог пройти мой возможный маршрут. Я делал выписки из подобных книг и копировал наиболее важные карты. У Питера Ауфшнайтера, моего солагерника в Дехра Дун, имелись собственные книги об экспедициях в Азию, снабженные картами. Он тщательно прорабатывал их и отдавал все свои заметки и наброски мне. Я делал с них по две копии: одну - чтобы взять с собой во время побега, а вторую про запас, на случай потери оригинала.

С учетом трудностей планируемого пути мне также важно было сохранить хорошую спортивную форму. Поэтому каждый день я часами тренировался на открытом воздухе независимо от погоды, а ночью, притаившись в темноте, изучал привычки охранников.

Меня очень беспокоило почти полное отсутствие денег. Хотя я продал все, без чего мог обойтись, моих сбережений не хватило бы на приобретение необходимых для жизни в Тибете вещей, а тем более - на взятки и подарки азиатским чиновникам. И все же я систематически работал над своими планами. Некоторые друзья помогали мне, хотя сами не намеревались бежать.

Сначала я планировал бежать в одиночку, чтобы не связываться с компаньоном, что могло снизить мои шансы на успех. Но однажды мой друг Рольф Мэйджнер сообщил мне, что один итальянский генерал вынашивает аналогичные планы. Я уже слышал об этом человеке. Поэтому однажды ночью мы с Мэйджнером пробрались сквозь проволочное заграждение в соседнее крыло, где жили сорок итальянских генералов. Моего будущего компаньона звали Марчезе. Он был типичный итальянец: немного за сорок, стройная фигура, приятное обращение и весьма приличная одежда. Его крепкое телосложение произвело на меня особое впечатление. С самого начала мы испытывали трудности в общении. Он не говорил по немецки, я - по итальянски, оба знали лишь несколько английских слов. Но с помощью нашего товарища мы объяснялись на ломаном французском. Марчезе рассказал мне о войне в Абиссинии и своей прошлой попытке бежать из лагеря.

К счастью, он получал оклад английского генерала, и деньги для него не составляли проблемы. Он мог приобрести для нашего побега вещи, о которых я сам не смел и мечтать. Что ему было нужно, так это партнер, знакомый с Гималаями, поэтому мы довольно быстро заключили союз, в котором я отвечал за все планирование, а он - за деньги и снаряжение.

Несколько раз в неделю я ползком пробирался к нему, чтобы обсудить детали, и за это время стал специалистом по преодолению проволочных заграждений. Естественно, существовало несколько вариантов побега, но я был склонен остановиться на одном. Дело в том, что на всем протяжении внешнего ограждения лагеря через каждые восемьдесят ярдов были построены навесы с остроконечными, покрытыми соломой крышами, где охранники спасались от тропического солнца. Если б нам удалось перебраться через одну из этих крыш, мы бы преодолели сразу два ряда колючей проволоки.

В мае 1943 года наши приготовления были завершены. Деньги, провиант, компасы, часы, ботинки и маленькие альпинистские палатки - всем запаслись.

Однажды ночью мы решили сделать попытку. Как обычно, я прополз под заграждениями в крыло Марчезе. Там меня ждала лестница, которую нам удалось утащить и спрятать во время небольшого пожара в лагере. Мы прислонили ее к стене хижины и затаились в темноте. Приближалась полночь, и через десять минут должна была состояться смена караула. Часовые готовились сдать вахту и медленно прохаживались взад вперед. Через несколько минут они достигли места, достаточно отдаленного от нас, но как раз в это мгновение над чайной плантацией поднялась луна.

Момент настал. Сейчас или никогда!

Оба часовых отошли на максимальное расстояние. Я поднялся с корточек и поспешил к заграждению с лестницей в руках. Приставив ее к изгороди, я быстро поднялся и перерезал проволоку, которая преграждала доступ к соломенной крыше. С помощью длинной рогатины Марчезе отодвинул проволоку в сторону, что позволило мне забраться на крышу. Мы договорились, что итальянец незамедлительно последует за мной, когда я раздвину проволоку руками. Но он замешкался на несколько ужасных секунд. Ему показалось, что уже поздно и охранники возвращаются. И в самом деле, послышались их шаги. Не оставив Марчезе времени на сомнения, я подхватил его под руки и затащил на крышу. Он перебрался через нее и тяжело плюхнулся по другую сторону навеса. Перед нами открывался путь к свободе.

Однако мы наделали достаточно шума. Охрана переполошилась и открыла стрельбу. Но когда их выстрелы разорвали тишину ночи, мы уже скрылись в джунглях.

Марчезе, демонстрируя свой южный темперамент, первым делом обнял и расцеловал меня, хотя момент мало подходил для выражения бурной радости. В небо взмывали осветительные ракеты, кругом раздавались свистки, свидетельствовавшие о том, что погоня идет за нами по пятам. Спасая свои жизни, мы бежали изо всех сил, пользуясь кратчайшим путем, который я тщательно изучил во время своих отлучек из лагеря. Погоня отстала…

Мы не выходили на дороги и огибали немногочисленные деревни, которые встречались на нашем пути. Сначала наши мешки казались легкими, но постепенно становились все тяжелее. Однажды, завидев нас, жители какой то деревни забили в барабаны. Мы сразу догадались, что они подняли тревогу. Это была одна из тех трудностей нашего побега, которую любому представителю белой расы даже трудно себе представить. В Азии каждый сахиб всегда путешествует в сопровождении слуг и никогда ничего не несет сам. Что же могли подумать местные сельчане, завидя двух тяжело нагруженных европейцев, идущих пешком по сельской местности!

Тогда мы решили продвигаться ночью, зная, что индусы избегают бродить по джунглям в темноте, боясь диких животных. Нас самих перспектива встречи с хищниками не очень прельщала, так как в лагере мы часто читали газетные сообщения о зверях людоедах - тиграх и леопардах.

На рассвете мы спрятались в вади (высохшем русле реки) и просидели там до темноты; спали и ели, изнывая от изнуряющей жары. За все это время мы видели лишь одного человека, пасущего коров. К счастью, он нас не заметил. Особен 4ю мы страдали от жажды: у каждого из нас было только по одной бутылке воды, которую нужно было растянуть на весь день. Неудивительно, что к вечеру мы с трудом владели собой: хотелось поскорее возобновить путь, а ночь казалась слишком недолгой, чтобы покрыть значительное расстояние. Нам предстояло найти самую короткую дорогу через Гималаи в Тибет, а это означало несколько недель изнурительной ходьбы, пока мы не сможем почувствовать себя в безопасности.

На следующий вечер после побега мы перевалили через первую гору. На вершине немного передохнули. В трех тысячах футов под нами лагерь для военнопленных мигал своими бесчисленными огоньками. В одиннадцать часов все огоньки разом погасли, и только прожекторы, расположенные вокруг лагеря, давали представление о его огромных размерах.

Тогда впервые в жизни я понял, что такое свобода. Нас распирало от радости, и мы с сочувствием вспоминали о двух тысячах пленных, вынужденных жить там, за колючей проволокой.

Однако времени для раздумий было мало. Нам предстояло найти дорогу в долину Джумна, о которой мы практически ничего не знали. В одной из небольших долин на нашем пути встретилась расщелина, настолько узкая, что мы не могли в нее протиснуться. Пришлось ждать до утра. Окрестные места выглядели настолько заброшенными и уединенными, что я без опаски использовал предоставившуюся возможность, чтобы покрасить свои белобрысые волосы и бороду в черный цвет. Я также смазал лицо и руки смесью перманганата, коричневой краски и жира, чтобы придать им темный оттенок. После этого я отдаленно стал походить на индуса. Это могло помочь, если в трудную минуту нам придется утверждать, что мы совершаем паломничество к святому Гангу. Что же касается моего спутника, то он был достаточно смугл и на расстоянии мог сойти за местного жителя. Естественно, мы рас считывали избежать более тщательного обследования.

Мы тронулись в путь еще до темноты и вскоре пожалели об этом. Проходя по склону, мы натолкнулись на нескольких крестьян, которые сеяли рис. Стоя наполовину раздетыми в мутной воде, они удивленно глазели на двух мужчин с тяжелыми мешками на спине. Крестьяне показывали пальцами на вершину холма, где виднелась деревня, видимо пытаясь нам сказать, что там находится единственный выход из ущелья. Во избежание ненужных вопросов мы сразу повернули в указанную сторону и через несколько часов бесконечных подъемов и спусков вышли наконец к реке Джумна.

Между тем наступила ночь. Мы планировали пройти по берегу этой реки до ее слияния с одним из притоков, Агларом, а затем проследовать вдоль него до самого водораздела. Оттуда оставалось недалеко до Ганга, который должен был привести нас к Гималайской гряде. Большая часть нашего пути пролегала по пустынной местности. Лишь несколько раз мы встречали у реки тропинки, протоптанные рыбаками. В то утро Марчезе чувствовал себя очень усталым. Я приготовил для него хлопья с водой и сахаром и уговорил хоть немного поесть. К сожалению, участок, где мы устроили привал, мало подходил для стоянки. Кругом ккшели большие муравьи, они кусались, глубоко вгрызаясь в кожу, и не давали спать. Казалось, что этот день никогда не закончится.

К вечеру нетерпение моего товарища усилилось, и мне показалось, что он почувствовал себя лучше. Марчезе тоже был уверен, что до следующей ночи его недомогание пройдет, однако вскоре после полуночи совсем сдал. Он не был готов к таким неимоверным физическим нагрузкам, ка кие приходилось испытывать сейчас нам. И здесь, слава богу, пригодились мои упорные тренировки и закалка. Зачастую мне приходилось нести поклажу моего товарища, привязав ее поверх своего рюкзака. Следует заметить, что мы обмотали свои рюкзаки индийскими джутовыми мешками, дабы не вызывать подозрений.

Последующие две ночи мы шли вверх по течению Аглара. Нам часто приходилось брести по воде, если путь по берегу преграждали джунгли или валуны. Однажды, когда мы отдыхали на берегу между двух скал, несколько рыбаков проплыли мимо, но нас не заметили. В другой раз, когда нам не удалось избежать встречи с рыбаками, мы попросили их на ломаном хинди продать немного форели. Похоже, наш вид был достаточно жалок, и рыбаки не просто дали, а даже приготовили нам рыбу, беспрестанно болтая и покуривая свои маленькие индийские сигареты, совершенно непригодные для европейцев. Марче зе (который до нашего побега был заядлым курильщиком) не сдержался и попросил закурить, но после пары затяжек потерял сознание и упал как подкошенный. К счастью, он быстро оправился, и мы смогли продолжить путь.

Позже мы повстречали несколько крестьян, которые несли масло в город. К этому времени мы чувствовали себя более уверенно и попросили продать немного нам. Один из них согласился. Однако, когда он стал перекладывать из своего горшка в наши почти растаявшее масло своими черными, грязными руками, нас чуть не стошнило от отвращения.

Наконец долина расширилась. Мы шли мимо рисовых и кукурузных полей. Найти хорошее убежище на день становилось все труднее. Однажды утром нас нашли крестьяне, и, пока они задавали нам множество нескромных вопросов, мы собрали свои пожитки и поспешили уйти. Не успели мы найти себе новое укромное местечко, как повстречали еще восемь человек. Они кричали и требовали, чтобы мы остановились. Казалось, на этот раз удача от нас отвернулась. Посыпались бесчисленные вопросы, но я на все давал лишь один ответ: мы паломники из отдаленной провинции. Как ни удивительно, мы прошли это испытание, и через некоторое время нас отпустили. С трудом верилось, что нам все же удалось от них отделаться. Даже пройдя значительное расстояние, мы никак не могли успокоиться - нам все чудились за спиной шаги преследователей.

Похоже, в тот день над нами висело какое то проклятие, и кругом нас ожидали одни неприятности. В конце концов мы пришли к печальному выводу, что, миновав водораздел, мы все еще не покинули долины Джумны, а это означало отставание от намеченного срока на пару дней.

Нам снова пришлось карабкаться в гору, и вскоре мы оказались в густом лесу рододендронов, настолько безлюдном, что мы уже понадеялись хорошенько выспаться в течение дня. Однако неожиданно появилось стадо коров, и нам пришлось передвинуть свой лагерь дальше, чтобы никто не мешал нашему дневному отдыху.

В последующие ночи наш путь пролегал по сравнительно малонаселенной местности. На свое несчастье, мы довольно скоро поняли причину отсутствия людей. Здесь практически не было воды. Жажда настолько измучила нас, что один раз я совершил непростительную ошибку, которая могла бы иметь ужасные последствия. Встретив на пути небольшой пруд, я тут же бросился в него и, не приняв никаких мер предосторожности, стал пить воду большими глотками. Результаты были печальными. Оказалось, что это один из тех прудов, куда водные буйволы обычно прячутся от жары, и там больше грязи, чем воды. За надрывным кашлем последовала рвота, и прошло немало времени, прежде чем я оправился от своего купания.

После этого происшествия жажда стала настолько невыносимой, что мы были уже не в состоянии продолжать путь и легли отдыхать, хотя до рассвета было еще далеко. Когда настало утро, я взобрался на крутой склон в поисках воды и нашел ее. Последующие трое суток мы чувствовали себя немного лучше. Наш путь пролегал по сухому пихтовому безлюдному лесу. Индусы встречались довольно редко, и мы не боялись быть обнаруженными.

На двенадцатый день нашего путешествия мы наконец достигли берега Ганга. Самый набожный индус, наверное, не радовался бы так при виде священных вод этой реки! Теперь мы могли следовать по Дороге паломников до истоков Ганга, а это намного упрощало задачу, или нам просто хотелось в это верить. Наша система ночных переходов и дневного отдыха до сих пор вполне себя оправдывала, и мы решили не рисковать и дальше придерживаться ее.

Но возникала еще одна проблема: продукты у нас практически закончились. От бедного Марчезе остались кожа да кости, хотя он и не сдавался. К счастью, я чувствовал себя довольно сносна и еще имел достаточный запас сил.

Все свои надежды мы возлагали на чайные и продуктовые магазины, которые встречались повсюду вдоль Дороги паломников. Некоторые из них работали до поздней ночи. Их легко можно было узнать по слабому мерцанию масляных ламп. Подправив свой грим, я вошел в первый же из встреченных нами магазинов, откуда меня тут же выставили с криками и оскорблениями. Они явно приняли меня за вора. Этот печальный опыт в некоторой степени все же обрадовал меня - мой вид был достаточно убедительным.

Дойдя до следующего магазина, я вошел туда, держа деньги в руках нарочито открыто. Это произвело хорошее впечатление. Тогда я сказал продавцу, что мне нужно купить продукты на десять человек, чтобы он правильно отреагировал на покупку сорока фунтов еды, сахара и лука.

Продавцы с большим интересом изучали мои бумажные деньги, чем меня самого, поэтому через некоторое время я покинул магазин, неся тяжелый куль с продуктами. Следующий день был удачный. Наконец мы имели достаточно еды, и Дорога паломников после долгой ходьбы по пересеченной местности казалась нам гладким проспектом.

Однако наша радость была недолгой. На следующем привале к нам подошли мужчины, собиравшие дрова для очага. Они увидели Марчезе, который из за жары лежал полураздетый. Он настолько исхудал, что можно было сосчитать ребра, и казался действительно больным. Естественно, мы выглядели подозрительно, так как не пользовались обычными придорожными закусочными для паломников. Индусы пригласили нас в свою хижину на ферме, но мы отказались пойти с ними, объяснив это плохим состоянием здоровья Марчезе. Тогда они ушли, но скоро вернулись. Стало ясно, что они заподозрили в нас беглецов, поскольку попытались шантажировать, утверждая, что один англичанин с восемью солдатами ищет в округе пару беглых заключенных и посулил местным жителям вознаграждение за любую информацию, которую они смогут ему предоставить. Они обещали скрыть встречу с нами, если мы дадим им денег. Но я придерживался своей легенды, будто бы я доктор из Кашмира, в подтверждение чему демонстрировал мой медицинский саквояж.

Индусы снова покинули нас благодаря то ли вполне натуральным стонам Марчезе, то ли моей актерской игре. Следующую ночь мы провели в постоянном страхе, ожидая возвращения крестьян вместе с официальным представителем власти. Но нас больше никто не беспокоил.

При таком положении вещей нам с трудом удавалось восстановить свои силы днем. Фактически днем мы находились в большем напряжении, чем ночью, - не в физическом, а в постоянном нервном напряжении. К середине дня наши бутылки с водой обычно пустели, и казалось, что день никогда не закончится. Каждый вечер Марчезе героически шел вперед и, несмотря на изнеможение, продолжал идти до полуночи. После этого ему нужно было поспать пару часов, чтобы преодолеть еще один отрезок пути. К утру мы разбивали лагерь и наблюдали из своего убежища за дорогой, по которой нескончаемым потоком шли паломники. Несмотря на их довольно странное облачение, мы завидовали им. Счастливчики! У них не было причин скрываться от кого либо. В лагере мы слышали, что в летние месяцы этим путем проходит около шестидесяти тысяч человек, и теперь лично убедились в этом.

Следующий переход был довольно длинным, но уже к полуночи мы добрались до священного города Уттар Каши. Вскоре мы затерялись в его узких.улочках. Марчезе присел в темном уголке вместе с нашей поклажей, а я отправился в одиночку искать, куда нам идти дальше. Через открытые двери храмов можно было видеть лампады, горевшие перед пучеглазыми идолами. Время от времени я прятался в тени, чтобы не быть замеченным монахами, переходящими из храма в храм. Мне потребовалось не меньше часа, чтобы снова найти Дорогу паломников, продолжение которой находилось на другой стороне города. Из множества прочитанных мной туристических книг я знал: теперь нам предстоит пересечь так называемую "внутреннюю границу". Эта линия проходит параллельно настоящей границе на расстоянии примерно 60 - 120 миль. Всем путешествующим по этой территории, за исключением местных жителей, необходимо иметь при себе пропуск. А поскольку у нас его не было, требовалось с особенной тщательностью обходить полицейские посты и патрули.

Мы шли вверх по склонам долины, становившейся все более и более безлюдной. Днем мы без труда находили подходящее убежище, и я мог часто покидать его в поисках воды. Однажды я даже разложил небольшой костер и приготовил кашу - это была наша первая горячая пища за две недели.

Мы уже поднялись на высоту почти в 7000 футов и ночью часто встречали становища бхутия, тибетских торговцев, которые в летнее время ведут свои дела в Южном Тибете, а зимой возвращаются в Индию. В жаркий сезон многие из них живут в небольших деревушках, расположенных на высоте более 10 000 футов, и выращивают ячмень. Весьма неприятной особенностью этих деревушек были сильные и злые тибетские собаки, лохматые и низкорослые, с которыми мы повстречались впервые.

Однажды ночью мы достигли одной из таких деревень, обитаемых только летом. Деревня выглядела довольно уютно, крыши лачуг покрывали дранка и камни. Однако за деревней нас поджидал неприятный сюрприз в виде быстрого ручья, вышедшего из берегов и превратившего всю округу в болото. Перейти его не представлялось возможным. В конце концов мы оставили тщетные попытки найти переправу и решили дождаться дня, чтобы понаблюдать за окрестностями из своего укрытия. Нам не верилось, что Дорога паломников могла закончиться на этом самом месте. На следующее утро мы с удивлением наблюдали за группой паломников, перешедших ручей именно там, где мы не сумели. К сожалению, деревья помешали нам толком рассмотреть, как переправлялись индусы. А несколько позже произошло еще одно удивительное событие - новые группы паломников больше не появлялись. На следующий вечер мы снова попробовали перейти ручей в том же месте и снова потерпели неудачу. Наконец меня осенило: перед нами бежал поток, питающийся талой водой с горных вершин. С полудня и до позднего вечера уровень воды был самый высокий, а ранним утром вода спадала.

И я оказался прав. Когда с первыми лучами солнца мы приблизились к ручью, то обнаружили примитивный мост, сложенный из полузатопленных бревен. Стараясь не потерять равновесия, мы перешли на другой берег. К сожалению, нам пришлось преодолевать таким хитроумным способом еще не один и не два ручья. Когда я уже пересек последний из них, Марчезе, шедший сзади, поскользнулся и упал в воду, но, к счастью, на бревна, иначе его унесло бы потоком. Промокший до нитки и измотанный, он наотрез отказывался двигаться дальше. Я просил его дойти хотя бы до укрытия, но он расстелил свои мокрые вещи для просушки и начал разжигать костер. Тогда я впервые пожалел, что не прислушался к многократным просьбам Марчезе бросить его и продолжать путь самостоятельно.

В пылу спора мы не заметили появившегося возле пас индуса, который, увидев разложенные кругом различные предметы явно европейского происхождения, начал задавать вопросы. Только тогда Марчезе понял, какая опасность нам угрожала. Он быстро собрал свои вещи, но мы не успели пройти и пары шагов: нас остановил другой индус благородного вида, возглавлявший шеренгу из десяти солдат. На отличном английском языке он потребовал предъявить пропуска. Притворившись, что ничего не понимаем, мы стали доказывать, что совершаем паломничество из Кашмира. Индус на секунду задумался над нашими словами и затем предложил решение, положившее конец всем нашим надеждам на спасение. По его словам, в соседнем доме остановились два кашмирца, и, если они нас поймут, мы сможем продолжить свой путь. Какой же злой рок принес сюда двух кашмирцев именно сейчас? Ведь именно кашмирцы появлялись здесь крайне редко.

Те двое, о которых шла речь, оказались вызванными из Кашмира экспертами по борьбе с последствиями наводнений. Когда мы предстали перед ними, то поняли, что момент нашего разоблачения настал. Как мы и договорились поступать в таких случаях, я заговорил с Марчезе по французски. Наш индус тут же встрял в разговор, тоже по французски, и приказал нам открыть свои мешки. Когда он увидел мою англо тибетскую грамматику, то предложил нам сразу же признаться, кто мы такие. Ничего не оставалось, как выполнить его требование. Но свою национальность мы не назвали.

Вскоре после этого мы уже сидели в уютной комнате и пили чай, чувствуя, однако, горькое разочарование: ведь нас поймали на восемнадцатый день путешествия.

Допрашивал нас сам начальник Департамента лесного хозяйства штата Техри Гархвал. Он изучал лесоводство в английских, немецких и французских школах и хорошо знал все три языка. Чиновник приехал в этот район с инспекцией последствий наводнения, самого страшного в этих местах за последние сто лет. Улыбнувшись, он выразил сожаление по поводу его личного присутствия здесь, добавив, что обязан выполнить свои функции, раз уж нас к нему привели.

Сегодня, когда я думаю об обстоятельствах, которые привели к нашему задержанию, мне кажется, что оно было неизбежно, что мы стали жертвами чего то большего, чем просто неудача. И все же я ни на минуту не сомневался: мне снова удастся бежать. Однако Марчезе, до предела истощенный, оставил все надежды на повторный побег. Мой товарищ охотно отдал мне большую часть своих денег, зная, что у меня их почти нет. Воспользовавшись вынужденным отдыхом, я налег на еду, поскольку за последние несколько дней мы почти ничего не ели. Повар инспектора лесничества постоянно нас подкармливал. Половину еды я прятал в свой рюкзак. Ранним вечером мы заявили, что очень устали и хотим спать. Нашу спальню заперли снаружи, а лесовод поставил свою кровать на веранде под нашим окном, чтобы мы не могли через него убежать. Но когда он ненадолго отлучился, мы с Марчезе воспользовались случаем и устроили показную ссору. Марчезе исполнял две роли одновременно, выкрикивая оскорбления то громким, то тихим голосом, а я в это время схватил свой рюкзак, выпрыгнул в окно на кровать эксперта и побежал к концу веранды. Было уже темно. Подождав несколько секунд, пока часовые скрылись за углом дома, я спрыгнул вниз с двенадцатифутовой высоты. Почти без шума упав на мягкую землю, я вскочил, перебрался через окружавшую сад стену и скрылся во мраке леса.

Я снова был свободен!

Все было спокойно. Несмотря на страх, я не мог сдержать смеха при мысли, что Марчезе в соответствии с нашим планом все еще продолжает ругать меня, а эксперт лесного хозяйства продолжает караулить нас в своей кровати под окном.

Однако следовало торопиться. Я побежал. Но в спешке не заметил отары овец. Не успел я опомниться, как оказался среди них и сторожевая собака схватила меня сзади за штаны и не отставала, пока не оторвала кусок материи. В ужасе я рванулся в сторону, но тут же сообразил: выбранная мной дорога слишком крута. Пришлось вернуться, обойти отару стороной и выбрать другую дорогу. Вскоре после полуночи я обнаружил, что снова ошибся. И снова мне пришлось возвращаться на несколько миль назад, задыхаясь от спешки. Эти тщетные метания отняли у меня четыре часа, а рассвет уже приближался. За очередным поворотом я увидел медведя примерно в двадцати ярдах от себя. К счастью, он прошаркал прочь, не обращая на меня никакого внимания.

На рассвете я снова спрятался, хотя вокруг не было никаких признаков чьего нибудь присутствия. Для пересечения тибетской границы мне предстояло сперва дойти до деревни, по другую сторону которой лежала свобода. Я шел без остановки всю следующую ночь и уже начал удивляться, куда подевалась пресловутая деревня. Судя по моим записям, она располагалась на противоположном берегу реки, через которую был перекинут мост. Я уж подумал, что прошел мимо, но успокоился, подумав: не заметить деревню невозможно. И беззаботно продолжил свой путь, хотя уже рассвело.

Это было моей ошибкой. Миновав пирамиду больших валунов, я оказался прямо у хижин; перед ними стояла толпа яростно жестикулирующих людей. Ночью я дважды сбивался с пути, и мои преследователи воспользовались шансом меня опередить. Мне приказали сдаться, после чего отвели в дом и предложили прохладный напиток.

Здесь я впервые встретил тибетских кочевников, пригоняющих в Индию своих овец, привозящих соль и возвращающихся домой нагруженными ячменем. Меня угостили тибетским масляным чаем с цампой, основным продуктом питания этих людей; я впоследствии им питался несколько лет, но на первое знакомство с данным "лакомством" мой желудок отреагировал весьма отрицательно.

Я провел в этой деревне под названием Неланг двое суток, потихоньку вынашивая идею следующего побега. Однако я был слишком измотан физически и подавлен морально, чтобы незамедлительно воплотить ее в реальность.

Обратный путь по сравнению с моими последними приключениями был сплошным удовольствием. Мне не пришлось нести поклажу. За мной хорошо присматривали. Встретил я и Марчезе, жившего в качестве гостя в личном бунгало специалиста по лесному хозяйству. Мне тоже предложили остаться. И каково же было мое удивление, когда спустя несколько дней к нам привели еще двух сбежавших из нашего лагеря военнопленных: Питера Ауфшнайтера, моего соратника по экспедиции в Нанга Парбат, и некого отца Ка ленберга. Между тем я опять стал строить планы побега. Мне удалось подружился с охранником индусом, готовившим для нас еду; он внушал мне доверие. Я передал ему свои карты, компас и деньги, ибо знал: меня обыщут перед отправкой назад в лагерь. Я сказал индусу, что вернусь снова следующей весной и заберу у него вещи. Он торжественно обещал ожидать меня в мае.

Марчезе был все еще слаб и не мог идти, поэтому его посадили на лошадь. Впереди нас ожидала еще одна приятная задержка. Махараджа Техри Гарвала устроил нам довольно радушный прием. После чего мы снова оказались за колючей проволокой.

Побег оставил заметный след на моей внешности. Когда на обратном пути я мылся в теплом ручье, мои волосы стали выпадать клоками. Оказалось, что краска, с помощью которой я гримировался под индуса, была ядовитой.

После столь неожиданного облысения, а также после всех перенесенных мною испытаний друзья по лагерю с трудом меня узнали.

Глава 2. ПОБЕГ

"Вы совершили дерзкий побег. Сожалею, но я обязан принять соответствующие меры", - сказал английский полковник после нашего возвращения в лагерь. Тридцать восемь дней я наслаждался свободой и сейчас должен был отбыть двадцать восемь дней одиночного заключения - обычного наказания в подобных случаях. Однако англичанин оценил нашу отчаянную попытку со спортивной точки зрения и поэтому обошелся со мной более мягко. Когда я отбыл наказание, мне сообщили, что Марчезе постигла та же участь, но в другом конце лагеря. Позже у нас была возможность обсудить все наши приключения. Марчезе пообещал помочь мне в моей следующей попытке вырваться на свободу, однако сам бежать отказался. Не теряя времени, я тут же приступил к изготовлению новых карт и анализу всех своих предыдущих неудач. Я чувствовал, что моя следующая попытка увенчается успехом, но на сей раз я должен уходить один.

Занятый сборами, я не заметил, как прошла зима, и, когда приблизился следующий "сезон побегов", я уже был в полной готовности. Теперь я намеревался бежать раньше, чтобы миновать деревню Неланг до того, как в нее вернутся жители. Не рассчитывая на то, что мой знакомый индус вернет мои вещи, я снова запасся всем необходимым. Трогательным свидетельством дружеского отношения стала та щедрость, с которой мои товарищи, сами будучи в стесненных обстоятельствах, тратили значительные деньги на мое снаряжение.

Я был далеко не единственным военнопленным, планировавшим вырваться на свободу. Два моих лучших друга, Рольф Мэйджнер и Хайнц фон Хейв, тоже готовили побег. Оба они свободно говорили по английски и намеревались пробраться через индийскую территорию к бирманскому фронту. Фон Хейв два года назад уже предпринял попытку побега и почти добрался до Бирмы, но был схвачен практически у самой границы. Как я слышал, еще трое или четверо пленных готовились к побегу. В конце концов мы собрались все семеро и договорились бежать одновременно, так как череда отдельных попыток могла повысить бдительность часовых и затруднить усилия тех, кто шел последними. В случае успеха совместного предприятия уже за пределами лагеря каждый волен был следовать своим собственным путем. Питер Ауфш найтер, компаньоном которого на этот раз был Бруно Трейпель из Зальцбурга, и два парня из Берлина, Ханц Копп и Саттлер, намеревались бежать в Тибет, как и я.

Дату побега мы назначили на 29 апреля 1944 года. Мы планировали выдать себя за группу по ремонту проволочных заграждений. Белые муравьи беспрестанно подтачивали многочисленные столбы, поддерживающие проволоку, и их приходилось постоянно обновлять. Каждая ремонтная бригада состояла из индусов, работавших под присмотром англичанина.

В назначенное время мы встретились в маленькой хижине поблизости от одного из наименее охраняемых коридоров из колючей проволоки. Здесь лагерные специалисты по макияжу вмиг преобразили нас в индусов. У фон Хейва и Мэйджнера имелась форма английских офицеров. Нам, "индусам", побрили головы и надели тюрбаны. Несмотря на всю серьезность ситуации, мы не могли сдержать смех, глядя друг на друга…

Операция началась. Двое принесли лестницу, припрятанную прошлой ночью на неохраняемом участке проволочных заграждений. Заранее припасенный большой моток проволоки мы повесили на столб. А наши пожитки укрыли под своими белыми робами и в тюках, не выглядевших подозрительно: индусы всегда носят с собой подобные тюки. Двое наших "британских офицеров" тоже смотрелись довольно реалистично: держа под мышкой свертки голубых чертежей, они надменно помахивали тросточками. Мы проделали лаз в заграждении, через который один за другим проникли в неохраняемый проход, разделявший различные секции

лагеря. Отсюда до главных ворот было примерно триста ярдов. Никто не обращал на нас внимания, и мы остановились лишь раз, когда старший сержант проезжал через главные ворота на велосипеде. Наши "офицеры" выбрали именно этот момент, чтобы более детально проинспектировать проволочные заграждения. Когда мы выходили через главные ворота, охрана и глазом не моргнула. Мы с удовольствием наблюдали, как ничего не подозревавшие стражи отдавали честь. Седьмой участник нашего предприятия, Саттлер, покинул свою хижину с опозданием и немного отстал. Но когда он, с черным лицом, энергично размахивая ведром со смолой, шел мимо часовых, его пропустили без звука, и он догнал нас уже за воротами лагеря.

Едва скрывшись с глаз охраны, мы разбежались по кустам и поспешили избавиться от своих нарядов. Под индусскими робами у нас были хаки, наша обычная одежда на выход. Мы быстро распрощались. Фон Хейв, Мэйджнер и я пробежали вместе несколько миль, но затем разошлись. Я последовал по прежнему своему пути с максимальной скоростью, стараясь поскорее оказаться как можно дальше от лагеря. Чтобы больше не рисковать, я совершенно твердо решил идти только ночью и отдыхать днем.

В первую ночь я, наверное, раз сорок переходил Аглар вброд. Однако, когда наступило утро, я лежал именно в том месте, до которого в прошлом году добирался целых четыре дня. Наслаждаясь свободой, я чувствовал удовлетворение достигнутым, хотя весь был покрыт синяками и царапинами и за одну ночь стоптал подошвы новых теннисных тапочек.

Свой первый дневной лагерь я разбил между двух валунов на берегу реки, но не успел еще распаковать вещи, как появилась стая обезьян.

Они заметили меня и стали бросать в меня комками земли. Отвлекшись на поднятый ими шум, я не заметил толпу из тридцати индусов, бежавших к берегу, и обратил иа них внимание только тогда, когда они приблизились к моему убежищу на опасное расстояние. До сих пор не знаю, были ли это рыбаки или погоня. Но они меня не заметили, хотя пробежали всего в нескольких ярдах. Вздохнув с облегчением, я оставался настороже в своем убежище до самого вечера и не шевелился, пока не стемнело. Всю ночь я шел вдоль Аглара и покрыл большое расстояние/Следующий привал прошел спокойно, и мне удалось выспаться. Вечером я чувствовал волнение и решил разбить лагерь пораньше. Но мне не повезло: я наткнулся на индуску у родника. От испуга она закричала, бросила сосуд с водой и побежала в сторону близлежащих домов. Я испугался не меньше и бросился прочь с тропинки по направлению к оврагу, где мне пришлось карабкаться по крутому склону. Хотя я знал, что двигаюсь в правильном направлении, это неприятное приключение задержало меня на несколько часов. Мне пришлось взбираться на Наг Тиббу, гору высотой в 10 000 футов, верхняя часть которой полностью необитаема и густо поросла лесом.

В сумраке рассвета мне повстречался леопард. Сердце ушло в пятки: единственным моим оружием был привязанный к бамбуковой палке длинный нож, который лагерный кузнец изготовил специально для меня. Леопард сидел на толстом суку примерно в пятнадцати футах над землей, готовый к прыжку. Мысли стремительно проносились у меня в голове: я лихорадочно искал план спасения. Но не находил. И тогда, скрыв свой страх, я внешне спокойно продолжил путь. Ничего не произошло, но еще долго по моей спине ползали мурашки.

До сих пор я шел по хребту Наг Тибба, но теперь снова выбрался на дорогу. Совсем немного оставалось до того места, где меня ждал еще один сюрприз. Посередине тропинки лежали несколько человек… и храпели! Ими оказались Питер Ауфшнайтер и три его товарища. Я разбудил их, и мы все вместе нашли себе более удобное убежище, где долго рассказывали друг другу, как мы оказались на этой тропе. Все мы были в прекрасной форме и не сомневались, что нам удастся добраться до Тибета. Проведя день в компании друзей, я с трудом заставил себя вечером продолжить путь в одиночку, но остался верен своему решению. Той же ночью я достиг Ганга. Прошло всего пять дней с момента моего побега.

В священном городе Уттар Каши, о котором я уже рассказывал, за мной неожиданно погнались двое мужчин. Я побежал по полям в сторону Ганга и спрятался там среди огромных валунов. Погоня отстала, но лишь спустя много времени я отважился выйти на яркий лунный свет.

Теперь мне было приятно следовать уже знакомым путем. Быстрое продвижение вперед радовало меня, и я не чувствовал тяжести своей ноши. Мои натертые за ночь ноги днем легко заживали. Часто мне удавалось проспать десять часов подряд.

Наконец я достиг фермы моего индийского друга, которому в прошлом году доверил свои деньги и вещи. Был уже май, а мы договорились с ним, что в этот месяц он будет ждать меня каждую полночь. Я специально не направился прямиком к его дому и перед тем, как предпринять что нибудь, надежно спрятал свой рюкзак: предательство здесь считалось обычным делом. Луна вовсю сияла над фермой, и я, спрятавшись в темной конюшне, дважды тихо позвал своего приятеля по имени. Дверь распахнулась, из нее выбежал мой друг и, бросившись на землю, стал целовать мои ноги. По его щекам текли слезы радости. Он провел меня в помещение, расположенное рядом с домом. Там индус зажег сосновую лучину и открыл деревянный сундук. Внутри находились мои вещи, аккуратно завернутые в хлопковые мешки. Глубоко тронутый верностью друга, я все распаковал и предложил ему вознаграждение. Можете себе представить, как я наслаждался едой, которой он меня угощал! Я попросил его раздобыть мне к следующей ночи продукты и шерстяное одеяло. Он пообещал выполнить мою просьбу и вдобавок подарил мне пару самотканых шерстяных кальсон и шарф.

Весь следующий день я проспал в соседнем лесу и вернулся только вечером, чтобы забрать свои вещи. Напоследок мой друг хорошо накормил меня и немного проводил. Несмотря на свою худобу, еле поспевая за мной, он все же предлагал помочь мне нести вещи. Вскоре я отправил его назад домой и после дружеского прощания вновь остался один.

Сразу же после полуночи мне повстречался медведь, стоявший посередине тропинки на задних ногах и рычавший. Быстротекущие воды Ганга плескались настолько громко, что зверь не услышал моего приближения. Направив свое примитивное копье в его сердце, я стал пятиться шаг за шагом, не спуская с медведя глаз. За первым же поворотом тропинки я спешно разжег костер и, держа горящую палку перед собой, смело направился навстречу своему противнику. Однако, миновав поворот, я увидел, что тропинка пуста и медведя нет. Позже тибетские крестьяне рассказывали мне: медведи агрессивны только днем, ночью они побаиваются атаковать.

После десяти дней перехода я наконец достиг деревни Неланг, где в прошлом году судьба нарушила все мои планы. На сей раз я пришел на месяц раньше, и деревня была еще необитаема. С какой же радостью я обнаружил там четырех своих друзей по лагерю, обогнавших меня, пока я гостил у индийца! Расположившись в незапертом доме, мы проспали всю ночь. К сожалению, у Саттлера начался приступ горной болезни. Он чувствовал себя совершенно разбитым и заявил, что дальше идти не в силах. Наш товарищ решил вернуться, но обещал при этом не сдаваться властям в течение двух дней - дать нам возможность уйти подальше.

Нам потребовалось еще семь долгих суток, чтобы наконец достичь дороги, являющейся границей между Индией и Тибетом. Виной опоздания была наша ошибка в расчетах. Покинув Тирпани, известный караванный центр, мы направились по самой восточной из трех долин, но в конце концов вынуждены были признать, что заблудились. Чтобы сориентироваться, Ауфшнай теру и мне пришлось забраться на гору, с вершины которой, как мы и предполагали, нам удалось хорошо рассмотреть окрестности по другую ее сторону. Оттуда мы впервые увидели Тибет, но были слишком уставшими, чтобы любоваться открывшимися перед нами видами. Кроме того, на высоте в 18 000 футов нам не хватало кислорода. К сожалению, мы вынуждены были признать необходимость возвращения в Тирпани. Там выяснилось, что нужная нам тропа находится почти на расстоянии брошенного камня. Наша ошибка стоила нам трех дней и очень нас огорчила. Пришлось сократить норму еды, и мы сомневались хватит ли нам продовольствия до следующего обитаемого места.

От Тирпани мы постепенно поднимались вверх по зеленым пастбищам, через которые протекал один из маленьких притоков Ганга. Этот ручей, уже повстречавшийся нам неделю назад в виде оглушительно ревущего внизу долины потока, сейчас нежно журчал, извиваясь по поросшим травой лугам. Через несколько недель все вокруг покроется зеленью, и многочисленные места привалов, легко узнаваемые по закопченным кострами камням, расскажут нам о караванах, которые проходили здешними тропами летом из Индии в Тибет. Перед нами промчалось стадо горных баранов. Быстрые, словно серны, они вскоре скрылись из виду, так и не заметив нас. Господи, как наши желудки тосковали по баранине! Как хотелось отведать жаркого! Хоть раз наесться до отвала!

В начале тропы мы в последний раз разбили лагерь на территории Индии. Вместо сытного мясного обеда нам пришлось испечь на горячих камнях тощие блины из остатков муки, замешенной на воде. Было ужасно холодно, и единственным укрытием от ледяного горного ветра, насквозь продувающего долину, служила гряда камней.

И вот 17 мая 1944 года мы стояли на вершине Цангчокла. Судя по картам, она находилась на высоте 17 200 футов.

Теперь мы достигли границы Индии и Тибета, куда так долго стремились.

Здесь впервые мы почувствовали себя в безопасности. Англичане уже не могли нас арестовать, а поскольку наша страна не воевала с Тибетом, мы в душе надеялись на теплый прием его жителями.

На вершине тропы тут и там виднелись груды камней с молитвенными флагами, воздвигнутые набожными буддистами в честь своих богов. Было очень холодно, но мы устроили себе длительный отдых, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Мы почти не знали местного языка. У нас кончались деньги. Кроме того, мы изголодались, и поэтому следовало как можно скорее найти обитаемое место. Но насколько хватало глаз, нас окружали лишь горные вершины и безлюдные долины. На наших картах расположение деревень в этом районе обозначалось весьма приблизительно. Нашей конечной целью был японский фронт, находившийся за тысячи километров отсюда. Сперва нам предстояло выйти к священной горе Кайлас, а затем по реке Брахмапутра - в Восточный Тибет. Копп, побывавший в Тибете год назад, но выдворенный тогда из страны, считал наши карты достаточно точными.

Спустившись по крутому склону, мы вышли к руслу реки Опчу и в полдень устроили привал. Нависающие с обеих сторон скалы придавали долине вид каньона. Места были совершенно необитаемыми, и только деревянный столб свидетельствовал о нечастых визитах сюда людей. Другой конец долины представлял собой глинистый склон: по нему нам предстояло взбираться. Мы достигли плато лишь к вечеру и устроили привал на леденящем ветру. В последние несколько дней в качестве топлива мы могли использовать лишь ветки колючих кустов, росших на склонах. На плато же вообще не было растительности, поэтому нам пришлось усердно собирать сухой коровий помет.

К полудню следующего дня мы вышли к первой тибетской деревне Касапулинг, состоявшей всего из шести домов. Место казалось полностью заброшенным. Когда мы стучали в двери, оттуда не раздавалось ни звука. Оказалось,.все сельчане сажали ячмень на окрестных полях. Присев на корточки, они методично и неторопливо клали в землю каждое зернышко. Мы смотрели на них, наверное, с тем же чувством, с которым Колумб глядел на первых встреченных им индейцев. Как они нас примут, как друзей или как врагов? В данный момент крестьяне просто не обращали на нас никакого внимания. Мы слышали только крики старухи, похожей на колдунью. Она кричала не на нас, а на стаи диких голубей, пытавшихся поживиться свежепосаженными зернышками. До самого вечера тибетцы даже не взглянули на нас. Поэтому мы разбили лагерь возле одной из хижин и, когда на закате дня сельчане стали возвращаться с полей, попытались поторговаться с ними. Мы предлагали им деньги за одну овцу или козу, но они полностью игнорировали наше предложение. Поскольку у Тибета нет пограничных застав, все население приучено враждебно относиться к чужакам, а те тибетцы, которые что либо продают иностранцам, строго наказываются. Мы просто умирали с голоду, и нам ничего другого не оставалось, как припугнуть их. Мы угрожали, что заберем одно из их животных силой, если они не согласятся нам его продать, а поскольку никто из нас четверых не выглядел слабаком, этот метод в конце концов сработал. Было уже темно, когда за беспардонно высокую цену они наконец предложили нам очень старую козу. Мы понимали - нас надувают, но согласились, дабы избежать ссоры с местным населением.

Разделав козу прямо в сарае, мы еще до полуночи впились зубами в полусырое мясо.

Следующий день мы отдыхали и рассматривали хижины. Они были каменные, с плоскими крышами, на которых сушилось топливо для очага. Позже мы узнали: местные тибетцы очень отличаются от живущих внутри страны. Интенсивный караванный обмен с Индией в летний период испортил обитателей пограничья. Эти грязные темнокожие люди с бегающими глазками полностью утеряли то радушие, которым славится их нация. Казалось, они поселились здесь, в этой пустынной местности, только ради наживы, стремясь заработать побольше денег продажей продуктов караванщикам. Шесть хижин на границе, как я потом убедился, являлись единственной деревней, где отсутствовали монахи.

На следующее утро мы без сожаления покинули негостеприимное село. Мы хорошо отдохнули, и врожденное берлинское остроумие Коппа, которое в последние несколько дней переживало кризис, заставило нас снова смеяться. Мы пересекли крестьянские поля и спустились в долину. Взбираясь вверх по противоположному склону на следующее плато, мы, как никогда, ощущали тяжесть своих рюкзаков. Наша физическая усталость объяснялась разочарованием, испытанным нами от первой встречи с Тибетом. Ведь нам пришлось провести ночь прямо на земле, в мрачной яме, едва укрывавшей нас от ветра.

С самого начала путешествия мы четко распределили обязанности между всеми членами группы. Принести воды, разжечь костер, приготовить чай было тяжелой работой. Каждый вечер мы освобождали свои рюкзаки, чтобы использовать их как мешки для согрева ног. В тот вечер, когда я вывалил все из своего рюкзака, произошел небольшой взрыв. От трения мои спички вспыхнули, что свидетельствовало о сухости воздуха на высокогорном тибетском плато.

С первыми лучами солнца мы изучили местность вокруг нашего лагеря и поняли, что впадина, в ко торой мы разбили лагерь, была творением рук человека - совершенно круглая и с отвесными стенами. Возможно, изначально это сооружение служило для ловли диких животных. За спиной высились Гималаи с идеальной снежной пирамидой Каметы. Впереди простиралась недоступная горная страна. Мы спустились вниз и к полудню достигли деревни Душанг. Здесь мы снова встретили несколько хижин и такое же негостеприимное отношение, как и в Касапулииге. Понапрасну Питер Ауфшнайтер демонстрировал свои знания языка, полученные за годы учебы. Жестикуляция остальных принесла столь же мало успеха.

Однако тут мы впервые увидели настоящий тибетский монастырь, зиявший черными дырами в суглинистых склонах. На вершине горы виднелись руины огромных строений. Наверное, когда то здесь обитали сотни монахов. Теперь их осталось лишь несколько человек. Они размещались в более или менее современном жилище, но так и не показались нам на глаза. На террасе перед монастырем виднелись аккуратные ряды надгробных камней, выкрашенных красной краской.

Слегка подавленные, мы вернулись в палатку, ставшую нашим маленьким домом в этом интригующем, но странно враждебном мире.

В Душанге тоже не оказалось никаких представителей власти, к которым можно было бы обратиться за разрешением на проживание или проезд. Но вскоре официальные лица сами нашли нас. Произошло это так. Мы продолжали свой путь. Копп и я шли впереди, Ауфшнайтер и Трейпель слегка отставали. Вдруг послышался звон колокольчиков. К нам подъехали два человека верхом на пони и на местном диалекте потребовали вернуться в Индию тем же путем, которым мы пришли. Мы знали, что разговор с

ними не сулит нам ничего хорошего, поэтому, к их большому удивлению, мы просто отмахнулись от них и двинулись дальше. К счастью, они не воспользовались своим оружием, наверное полагая, что мы тоже вооружены. После нескольких слабых попыток задержать нас они уехали, и мы беспрепятственно добрались до следующего поселения, где, как мы знали, находилась резиденция местного правителя.

В тот день наш путь пролегал по безводной и пустынной местности без каких либо признаков жизни. Ее центральным пунктом являлся маленький городок Цапаранг, обитаемый только в зимние месяцы. Когда мы спросили о губернаторе, нам сообщили, что он пакует свои вещи и собирается отправиться в Шангце, где расположена его летняя резиденция. Нас нисколько не удивило, что губернатор оказался одним из тех двух вооруженных всадников, которые повстречались нам на дороге и потребовали вернуться в Индию. Сей государственный муж принял нас весьма негостеприимно, и нам с трудом удалось выпросить у него немного муки в обмен на лекарства. Маленькая коробка с лекарствами, которую я носил в своем рюкзаке, нас выручила тогда и сослужила хорошую службу в будущем.

На прощанье губернатор показал нам пещеру, где мы могли провести ночь, и еще раз предупредил, что нам следует покинуть Тибет тем же путем, которым мы пришли. Отказавшись выполнить его приказ, мы попытались доказать ему, что Тибет нейтральная страна и поэтому должен предоставить нам убежище. Однако в его голове эта идея не укладывалась, но, даже если бы он что нибудь и понял, от него все равно не зависело принятие такого решения. Тогда мы предложили ему отправить нас к более высокопоставленному представителю власти, монаху, официальная резиденция которого находилась в Тулинге, всего в пяти милях отсюда.

Цапаранг оказался очень любопытным местом. Из книг, прочитанных в лагере, я знал, что первая в Тибете католическая миссия была основана именно здесь в 1624 году. Португальский иезуит Анто нио де Андраде создал тут католическую общину и, как говорили, построил церковь. Мы обследовали округу в поисках каких либо останков этого храма, но не нашли ничего. На собственном опыте мы позже убедились, чего стоило отцу Антонио основать здесь миссию.

На следующий день мы отправились в Тулинг, чтобы изложить свое дело монаху. Там мы встретили Ауфшнайтера и Трейпеля, которые шли другой дорогой. Мы посетили настоятеля монастыря, оказавшегося именно тем представителем власти, который был нам нужен. Но он остался глух к нашим мольбам разрешить продолжить свой путь на восток. Монах согласился продать нам продукты только в обмен на обещание вернуться в Шангце, находившийся на пути в Индию. Мы вынужденно согласились, ибо у нас полностью закончились продукты.

В Тулинге находился также и мирской голова, но он оказался еще менее приветливым: сердито отверг все наши попытки поговорить с ним и даже настроил местное население против нас. В итоге нам пришлось заплатить непомерно высокую цену за прогорклое масло и червивое мясо. Несколько вязанок хвороста обошлись нам в рупию. Единственное приятное воспоминание оставил у нас расположенный в Тулинге террасовый монастырь с остроконечной золотой крышей, искрившейся на солнце и отражавшейся в водах протекавшего рядом Сатледжа. Это самый большой монастырь в Западном Тибете, однако тогда он был почти заброшен. В нем, как нам сказали, проживало только 20 из 260 монахов.

Когда наконец мы пообещали вернуться в Шан гце, нам предоставили четырех мулов для перевозки багажа. Сперва мы удивились, что нам позволяют уйти без охраны, в сопровождении лишь погонщика мулов, но скоро убедились: в Тибете действует самый простой метод надзора - запрет на продажу продовольствия иностранцам, не имеющим пропуска.

Присутствие мулов не добавило радости нашему путешествию. Из за их упрямства нам потребовался целый час для переправы через Сатледж. Пришлось постоянно погонять их, чтобы заночевать в следующей деревне до темноты. Село называлось Фиванг. Там проживало лишь несколько человек, но на склоне горы, как и в Цапаранге, виднелись сотни пещер.

В них мы провели ночь. Нам предстоял целый день ходьбы до Шангце. По пути туда величественные виды Гималаев в некоторой степени сгладили наше впечатление от пустынной местности, по которой мы гнали своих мулов. Мы повстречали кианга, дикого осла, обитающего в Центральной Азии и радующего путешественников грациозностью своих движений. Кианг - животное размером с мула. Оно часто проявляет любопытство и подходит поглазеть на людей, затем поворачивается и весьма элегантно трусит прочь. Кианг питается травой, и местные жители его не трогают. Единственный враг кианга - волк. С нашей первой встречи очаровательный дикий ослик стал для меня символом свободы.

Шангце оказался деревушкой с полудюжиной хижин, слепленных из исхлестанных ветром кирпичей и торфяных кубиков. Отношение к нам его жителей отличалось меньшей враждебностью, чем в других местах. Нас встретил неприветливый чиновник из Цапаранга, приехавший сюда в свою летнюю резиденцию. Он ни под каким видом не разрешил нам двигаться в глубь Тибета, однако позволил выбрать путь в Индию либо через Цапаранг, либо через перевал Шипки.

Мы выбрали путь через Шипки. Во первых, там находилась еще незнакомая нам местность, во вторых, мы все таки надеялись найти какой нибудь выход. А пока нам разрешили купить сколько необходимо масла, мяса и муки.

Нас совсем не вдохновляла возможность снова оказаться за колючей проволокой в Индии. Только Трейпель, которому Тибет совершенно не понравился, уже готов был сдаться и вернуться в лагерь. А я предпочитал любой риск перспективе вновь попасть в заключение. Ауфшнайтер придерживался такого же мнения.

Следующий день мы провели предаваясь обжорству. Я сам наелся до отвала и дал отдохнуть своим ногам, натертым до мозолей в длительных ночных переходах. На следующее утро мы узнали, каков был на самом деле характер местного правителя. Мы сварили мясо в медном котле. Ауфшнайтер, похоже, слегка отравился и чувствовал себя довольно плохо. Когда я попросил у губернатора разрешить нам немного задержаться, он категорически отказался. Я начал с ним яростно спорить, и в конце концов он согласился дать Ауфшнайтеру лошадь, а также двух яков для перевозки нашей поклажи.

Так состоялось мое первое знакомство с яком, типично тибетским животным, способным жить только на высокогорье. Этих длинношерстных быков надо долго тренировать, чтобы использовать потом в качестве рабочей силы. Самки яка значительно меньше самцов и дают прекрасное молоко.

Сопровождавший нас от Шангце солдат имел при себе письмо, разрешавшее нам свободный проход, покупку всех необходимых продуктов, а также бесплатную замену яков на каждой остановке.

Днем погода радовала нас теплом, но по ночам сильно холодало. Мы миновали несколько деревень и обитаемых пещер, однако люди, казалось, нас не замечали. Наш погонщик мулов, родом из Лхасы, оказался хорошим и приветливым парнем, которому нравилось посещать деревни и расхаживать там с важным видом. Местное население относилось к нам дружелюбнее, чем прежде. Несомненно, этому способствовало сопровождавшее нас письмо. Когда мы шли по району Ронгчунг, наш путь несколько дней совпадал с маршрутом Свена Хедина. Я очень почитал этого исследователя, и яркие зарисовки, сделанные им, некоторое время возбуждали мое воображение. Местность повсюду характеризовалась удручающим однообразием. Мы пересекали плато, спускались в глубокие ущелья, с трудом карабкались вверх, на противоположные склоны. Часто встречались настолько узкие, что через них можно было бы перекрикиваться, но на пересечение таких долин уходили долгие часы. Постоянные спуски и подъемы удлиняли наш путь и действовали на нервы. Люди шли молча, думая каждый о своем. И все же мы продвигались вперед и могли не беспокоиться о провианте. В одном месте даже решили обогатить наше меню и отправились на рыбалку. Потерпев неудачу с крючком, мы разделись и вошли в чистый горный ручей, пытаясь поймать рыбу руками. Однако похоже, у рыбы имелись более приятные планы, чем закончить свой жизненный путь на сковороде.

Итак, мы постепенно приближались к Гималайской гряде и, к сожалению, к индийской границе. Чем ниже мы спускались, тем становилось теплее. Наконец дошли до места, где река Сатледж прорывается сквозь Гималаи. Деревни там выглядят словно маленькие оазисы. Вокруг домов расположены фруктовые сады и огороды.

Через одиннадцать дней после выхода из Шангце, 9 июня, наш отряд добрался до пограничной деревушки Шипки. Мы путешествовали по Тибету уже более трех недель, много видели и с горечью убедились: жить здесь без разрешения невозможно.

Мы провели еще одну ночь в Тибете, романтично расположившись под абрикосовыми деревьями, плоды которых, к сожалению, еще не созрели. Мне удалось купить осла за восемьдесят рупий под предлогом того, что в Индии мне понадобится животное для перевозки поклажи. Сделать такую покупку внутри страны я никогда бы не смог, но здесь, на границе, сумел. А для реализации моих планов осел мог пригодиться.

Погонщик мулов покинул нас и ушел вместе со своими животными. "Может быть, мы еще встретимся в Лхасе", - сказал он с улыбкой. Парень с удовольствием рассказывал нам о вкусном пиве и красивых девочках, имеющихся в столице.

Наша дорога, петляя, уходила вверх, пока мы не достигли границы. В этом месте не было никаких пограничных столбов, индийских или тибетских, ничего, кроме обычных груд камней, молитвенных флагов и первого знака цивилизации в виде столба с указанием: "Симла - 200 миль".

Мы снова оказались в Индии, но ни у одного из нас не было намерения надолго задерживаться здесь, где нас ждал обнесенный колючей проволокой лагерь.

Глава 3. ПУТЬ В ТИБЕТ

Я планировал воспользоваться первой же возможностью и вернуться назад в Тибет. По нашему общему мнению, мелкие чиновники, с которыми мы встречались до сих пор, просто не имели полномочий разрешить нам остаться в стране. На сей раз мы предполагали добраться до более высокого начальства. Для этого необходимо было попасть в Гарток, столицу Западного Тибета, где находился правитель всего района.

Итак, мы прошли несколько миль вниз по широкой наезженной торговой дороге и попали в индийскую деревню Намджия. Здесь мы могли остановиться, не вызывая подозрений, поскольку пришли из Тибета, а не с равнин Индии. Выдавая себя за американских солдат, мы закупили провиант и переночевали на постоялом дворе, а затем расстались. Ауфшнайтер и Трейпель направились вниз по торговой дороге, проходившей вдоль Сатледжа, а я и Копп погнали нашего ослика в долину, которая уходила на север к перевалу, ведущему в Тибет. Судя по картам, сперва нам предстояло пройти по густонаселенной долине Спити. Я радовался, что Копп присоединился ко мне. Он был толковым, практичным и жизнерадостным спутником с неиссякающим запасом берлинского юмора.

Два дня мы поднимались вверх по берегу реки Спити, затем свернули в одну из прилегающих долин, которая наверняка должна была привести нас в Гималаи. Этот район не совсем четко изображался на наших картах, но от местных жителей мы узнали, что уже пересекли границу, когда перешли через некий мост под названием Санг сам. На этом участке пути справа от нас всегда находился Риво Фарджул, великолепный гималайский горный пик высотой более 22 000 футов. Мы вошли в Тибет через один из немногих его районов, прилегающих к Гималаям. Естественно, нас волновало, насколько далеко нам удастся проникнуть в страну на этот раз. К счастью, здешние люди не знали, кто мы, и никакой грозный чиновник не настраивал их против двух чужестранцев. Если нас спрашивали, мы говорили, что мы паломники, направляющиеся к святой горе Кайлас.

Первая тибетская деревня, встретившаяся нам, называлась Кыорик. Она состояла всего из двух домов. Следующая, Доцо, была значительно больше. Здесь мы увидели более сотни монахов, заготавливающих стволы тополя, которые они намеревались перенести через перевал в Трашиганг для строительства одного из зданий монастыря - самого большого монастыря в провинции Цурубин. Его настоятель одновременно являлся и главным мирским чиновником. Когда мы встретились с этим сановником, то испугались, что наше путешествие может преждевременно закончиться. Однако мы сообщили ему, будто являемся авангардом крупных европейских сил, разрешение на прохождение которых через Тибет получено от центрального правительства в Лхасе. Похоже, он поверил нам, и мы с большим облегчением продолжили свой путь. Нас ждал утомительный подъем по перевалу, который тибетцы называют Буд Буд Ла. Он находится на высоте более 18 000 футов. Воздух там сильно разрежен, и языки льда из соседних ледников нависают над дорогой.

По пути мы встретили нескольких бхутия, тоже направлявшихся в глубь страны. Они оказались приятными и приветливыми людьми, пригласили нас присесть к их костру и выпить чашку прогорклого масляного чая. Мы разбили лагерь рядом с ними, а вечером получили от них угощение - плошку вкусного блюда из крапивы и шпината.

Двигаясь по совершенно пустынной местности, за последующие восемь дней мы повстречали лишь один маленький караван. У меня остались живые воспоминания об одном человеке, с которым мне довелось встретиться на этом отрезке пути. Это был молодой кочевник в длинном овчинном тулупе с косичкой на голове - ее носят все тибетские мужчины, кроме монахов. Парень привел нас к своему черному чуму, сделанному из шерсти яков, где его ждала жена. Она оказалась веселым, постоянно смеющимся созданием. Внутри чума мы обнаружили сокровище - большой кусок оленины. У нас потекли слюнки. Хозяин с удовольствием продал нам кусок мяса по удивительно низкой цене. Он просил никому не рассказывать о случившемся, иначе у него могут быть неприятности. Убийство человека или животного (например, оленя) противоречит канонам буддизма, поэтому охота в этих местах запрещена. В Тибете действует феодальная система правления, при которой люди, звери и земля принадлежат далай ламе, чьи приказы имеют силу закона.

Я понял, что могу объясняться с тибецами, и весьма порадовался расширению моих знаний языка. Мы договорились с новым приятелем сходить на охоту вместе на следующий день, а пока удобно расположились в чуме этой молодой пары. Кочевник и его жена оказались первыми улыбчивыми и дружелюбными тибетцами, которых мы встретили, и я никогда их не забуду. Кульминация гостеприимства нашего хозяина настала тогда, когда он предложил нам деревянную бутылку с ячменным пивом. Эта мутная, молочного цвета жидкость не имела ничего общего с тем, что мы привыкли называть пивом, однако обладала аналогичными свойствами.

На следующее утро мы втроем отправились на охоту. У нашего молодого друга имелось допотопное, заряжаемое с дула ружье, а в наплечной сумке - свинцовые пули, порох и запальный фитиль. Когда мы заметили первое стадо диких баранов, парень аккуратно разжег фитиль с помощью кремня. Нас с Коппом интересовал вопрос, как поведет себя этот музейный образец ружья в деле. Тут же последовал громоподобный ответ, и, когда дым вокруг рассеялся, от горных баранов не осталось и следа. Секундой позже на большом расстоянии от нас мы увидели этих животных, несущихся галопом, спасаясь от смерти. Прежде чем скрыться за скалистым выступом, некоторые из них останавливались, бросая последний насмешливый взгляд на горе охотников. Нам оставалось лишь посмеяться над собственной неудачей и, чтобы не возвращаться с пустыми руками, по дороге мы собирали дикий лук, который растет повсюду на склонах и очень вкусен с олениной.

По- видимому, жена нашего друга уже свыклась с охотничьими неудачами мужа. Когда она завидела нас, возвращающихся без добычи, то разразилась громким смехом, от которого ее узенькие глазки стали вообще незаметными. Она старательно приготовила еду из мяса, добытого ее мужем несколько дней назад, и теперь с энтузиазмом колдовала над ней у огня. Мы наблюдали за действиями девушки и испытали некоторый шок, когда она без тени смущения сбросила верхнюю часть своей огромной меховой шубы и обнажилась до пояса. Тяжелая шуба стесняла ее движения, поэтому женщина просто освободилась от нее и радостно продолжила свою работу. Поз же нам часто приходилось сталкиваться с такими примерами естественной простоты.

С большим сожалением мы расставались с дружелюбными молодоженами, когда, отдохнув и набив животы свежим мясом, снова отправились в путь. Во время путешествия мы часто замечали темные силуэты диких яков, пощипывавших траву на далеких склонах. Их вид пробудил в нашем осле тягу к независимости. Он рванул через бурный поток и сбросил нашу поклажу со своей спины. Злые и потные, мы погнались за ним и в конце концов настигли. Потом, когда мы сушили свои вещи на другой стороне ручья, внезапно появились два человека. Питера Ауфшнай тера мы узнали сразу же по его мерной и медленной поступи скалолаза. Вторым был наемный носильщик. Такая встреча в столь отдаленном месте выглядит нереальной, но секрет прост: мы и Питер всегда выбирали среди многочисленных горных троп самые удобные.

После дружеских приветствий Ауфшнайтер стал рассказывать, что с ним произошло за это время. 17 июня он расстался с Трейпелем, отправившимся в Индию верхом на лошади, намереваясь выдать себя за англичанина. Он купил лошадь на свои последние деньги. Сам Ауфшнайтер приболел, а когда поправился, последовал за нами. По дороге он слышал некоторые новости о ходе войны, очень нас интересовавшие, хотя сейчас мы и находились совсем в другом мире.

Сперва Ауфшнайтер не хотел идти с нами в Гарток, где, по его мнению, нас снова выдворят из страны. Благоразумнее, считал Питер, следовать непосредственно в Центральный Тибет и присоединиться там к кочевникам. Но в результате мы продолжили свой путь все вместе, и в течение многих последующих лет я больше с Ауфшнайтером не расставался. Мы знали, если все пойдет гладко, то примерно через пять дней мы окажемся в Гартоке. Нам предстояло пересечь еще один высокогорный перевал, Бонгру Ла. Привалы в те дни не приносили нам облегчения, на высоте 17 000 футов было слишком холодно.

Небольшие приключения вносили разнообразие в нашу жизнь. Однажды мы наблюдали за сражением диких ослов. Два самца бились, по видимому, за первенство в стаде. Земля вздрагивала под ударами их копыт, куски торфа летели в разные стороны. Дуэлянты настолько увлеклись схваткой, что не обращали никакого внимания на нас, зрителей. Остальное стадо, падкое до зрелищ, гарцевало вокруг; арена битвы иногда скрывалась в облаках пыли.

Через два перевала Гималаи остались позади нас, чему я очень обрадовался: внизу было гораздо теплее. Спустившись в долину Инда, мы часто стали встречать караваны запряженных яков, перевозивших шерсть в Индию. Сила и размеры этих животных просто потрясали нас. Их погоняли крепкие молодые люди, раздетые по пояс, несмотря на пронизывающий холод. Как мужчины, так и женщины носили шубы, вывернутые мехом внутрь, и не вдевали руки в рукава, стеснявшие их движения. Чтобы стронуть яков с места и заставить двигаться дальше, погонщики постоянно кидали в животных камни. На нас никто не обращал никакого внимания, и мы беспрепятственно продолжали свой путь.

Мы шли пять дней подряд вдоль Инда, пока не прибыли в Гарток. Вид был незабываемый. Таких восхитительных красок, расположенных столь гармонично, я не видел ни у одного художника. На фоне сверкающих снежных вершин над чистыми водами Инда располагались светло желтые поля с зелеными вкраплениями весенней растительности (весна в этих краях наступает только в июне).

Первая деревня, встретившаяся нам в этой дальней части Гималаев, называлась Трашиганг и состояла всего из нескольких хижин, сгрудившихся вокруг похожего на крепость монастыря, окруженного рвом с водой. Местное население отнеслось к нам довольно безразлично и не причинило неприятностей. Мы прибыли в то время, когда индийские торговцы стекаются в эти края для закупки шерсти. Нам без труда удалось приобрести у них необходимое продовольствие. Ауфшнай тер безуспешно пытался обменять свой золотой браслет на наличные деньги. Если бы ему это удалось, он смог бы проследовать напрямую в Центральный Тибет, минуя Гарток. На протяжении всего пути нас часто останавливали респектабельные тибетцы верхом на лошадях, интересовавшиеся, нет ли у нас чего нибудь на продажу. Поскольку мы не имели слуг и погоняли одного единственного навьюченного осла, нас принимали за торговцев. Сами мы убедились: каждый тибетец, богатый или бедный, - прирожденный торговец, получающий истинное удовольствие от обмена или бартера.

Из книг мы знали, что Гарток является столицей Западного Тибета и резиденцией вице короля. Судя по географическим справочникам, Гарток - самый высокогорный город мира. Однако, увидев его собственными глазами, мы не могли сдержать смех. Сперва перед нашим взором предстали чумы кочевников, разбросанные по огромной равнине. За ними виднелось несколько глинобитных хижин. Это и был Гарток. Вокруг не наблюдалось ни души, за исключением бродячих собак. Мы разбили нашу небольшую палатку на берегу Гартанг Чу, притока Инда. Спустя некоторое время появились местные жители. От них мы узнали, что из начальства в городе сейчас находится только представитель "второго вице короля". Мы решили незамедлительно подать ему свое прошение. Вход в его жилище представлял собой обыкновенную дыру, занавешенную грязным покрывалом. Низко наклонив головы, мы вошли в сумрачную комнату с окнами, затянутыми бумагой. Когда наши глаза свыклись с темнотой, мы рассмотрели человека, с умным и внушительным видом сидевшего перед нами в позе Будды. С его левого уха свисала серьга не менее шести дюймов длиной - знак высокого общественного положения. В помещении присутствовала также жена чиновника. За нашей спиной толпились многочисленные дети и слуги, желавшие поглазеть на иностранцев вблизи.

Нам вежливо предложили сесть и угостили сушеным мясом, сыром, маслом и чаем. Довольно сердечная атмосфера размягчила наши сердца. Беседа шла довольно свободно с помощью англо тибетского словаря и некоторых жестов. У нас возникли надежды на успех, но мы не стали излагать наши просьбы при первой встрече. Мы сказались беглыми немцами, ищущими убежища в нейтральном Тибете.

На следующий день в качестве подарка я принес чиновнику некоторые лекарства. Он очень обрадовался и спросил, как их применять. Свои рекомендации я записал на бумаге, после чего мы рискнули обратиться к нему за разрешением на проезд через страну. Тибетец не отказал нам напрямую, но попросил подождать возвращения его начальника: тот отправился в паломничество на гору Кайлас и собирался вернуться через несколько дней.

Между тем мы подружились с нашим чиновником. Я подарил ему очень полезную в условиях Тибета вещь - увеличительное стекло - и объяснил, как с его помощью добывать огонь. Ответный дар не заставил себя долго ждать. Однажды после полудня несколько носильщиков доставили нам множество продуктов - масла, мяса и муки. А вскоре появился и сам чиновник. Когда он увидел, как мы живем в наших палатках, то не мог сдержать удивления по поводу того, какой простой жизнью живут европейцы.

Однако приближался момент возвращения начальства, и дружелюбие чиновника угасало. Он стал не только избегать нашего общества, но даже отказался продавать нам продовольствие. К счастью, вокруг хватало индийских торговцев, готовых поставлять продукты по нормальной цене.

Однажды утром вдали послышался звон колокольчиков. К деревне приближался огромный караван запряженных мулов. Впереди шествовали солдаты. За ними следовали многочисленные слуги, мужчины и женщины. За ними - тибетская знать. Мы видели подобное впервые. Приехал старший из двух вице королей, которого в Тибете называли гарпон. Он сам и его жена были одеты в красивые шелковые одежды, за поясами виднелись пистолеты. Посмотреть на торжество собралась вся деревня. Сразу же после возвращения гарпон с торжественной процессией направился в монастырь воздать хвалу богам за свое благополучное возвращение.

Ауфшнайтер сочинил короткое обращение с просьбой принять нас. Не получив никакого ответа, мы сами вечером отправились с визитом к гарпону. Его дом не сильно отличался от дома его помощника, но внутри было чище и богаче. Высокопоставленному лицу, гарпону, на весь срок его назначения присваивается титул четвертого ранга в иерархии знати. Он отвечает за пять районов, управляемых знатными людьми пятого, шестого и седьмого рангов. Гарпон обязан носить золотой амулет в высокой прическе, но только тогда, когда выполняет свои обязанности в Гартоке. В Лхасе же он имеет только пятый ранг. Вся знать Тибета подразделена на семь классов, к первому из которых относится один далай лама. Все мирские чиновники носят высокие прически, а простой люд - косички, монахи бреют головы.

Наконец нас представили гарпону. Мы рассказали ему о наших проблемах во всех деталях. Он выслушал нас с дружелюбным терпением, но часто не мог сдержать улыбки, вызванной нашим корявым тибетским. А приближенные властителя - те смеялись в открытую. Это веселье скрасило наш разговор и помогло созданию дружеской обстановки. Гарпон пообещал тщательно обдумать нашу просьбу и обсудить ее с представителем своего коллеги. В завершение аудиенции нам любезно предложили чай, сделанный по европейски. После гарпон несколько раз посылал нам подарки, и мы начали надеяться на положительное решение своего вопроса.

Наша следующая встреча прошла в более официальной, но все же сердечной обстановке. Гарпон сидел на каком то подобии трона, а рядом с ним, но на более низком стуле сидел помощник его коллеги. На столике рядом лежала стопка писем, написанных на тибетской бумаге. Гарпон сообщил, что может предоставить нам пропуск и транспорт только до провинции Нгари, без права посещать внутренние провинции Тибета. Быстро посовещавшись, мы попросили выдать нам пропуск до границы Непала. После некоторой заминки тибетец пообещал связаться с правительством Лхасы, но предостерег, что ответ, возможно, придет только через несколько месяцев. Нас не очень радовала перспектива провести столько времени в Гартоке. Мы все еще не расстались с идеей продолжить свой путь на восток как можно скорее. А Непал являлся нейтральной страной, расположенной поблизости от тех мест, куда мы собирались. Однако в целом мы чувствовали удовлетворение от результатов переговоров.

Тогда гарпон любезно предложил нам задержаться на несколько дней в качестве его гостей, пока он не подберет нам вьючных животных и проводника. Через три дня нам принесли пропуск. В нем говорилось, что наш путь будет проходить через следующие пункты: Нгакхью, Серсок, Монце, Барга, Токчен, Лхолунг, Шамцаиг, Труксум и Джабнак. Мы также имели право реквизировать двух яков. Пропуск обязывал жителей продавать нам продукты по местным ценам, а также предоставлять топливо и слуг на время привалов.

Получив подобные права, мы очень обрадовались. Гарпон пригласил нас на прощальный обед, в ходе которого мне удалось продать ему свои часы. В заключение он попросил нас дать честное слово, что мы не направимся в Лхасу с его территории.

Наконец 13 июля мы распрощались с Гартоком и двинулись в путь. Теперь наш маленький караван выглядел довольно прилично и состоял из двух яков с погонщиком и моего маленького ослика, хорошо отдохнувшего и нагруженного всего лишь чайником. Впереди ехал на лошади наш проводник, молодой тибетец по имени Нор бу, а мы, три европейца, скромно плелись пешком в хвосте каравана.

И снова нас ожидали недели пути. За весь следующий месяц мы не встретили ни одного населенного пункта. Нам попадались только стоянки кочевников и одинокие хижины тасамов, являвшихся караван сараями, где можно было остановиться и сменить яков.

В одном из таких тасамов мне удалось обменять своего осла на яка. Я вначале очень гордился сделкой, однако вскоре пожалел о ней. Як оказался скотиной настолько упрямой, что мне порой хотелось просто прибить его. Впоследствии мне удалось обменять это животное на более молодое и меньшее по размеру. Новый як тоже доставлял мне немало хлопот, пока ему в нос не вставили кольцо из можжевельника. Привязав к нему веревку, я мог теперь спокойно вести своего быка, прозванного Армином, по дороге.

Мы двигались по довольно красивой местности. Широкие равнины перемежались сопками, прорезанными низкими проходами. Нам часто приходилось переправляться через быстрые и холодные ручьи. В Гартоке нас несколько раз поливал дождь, здесь же стояла в основном хорошая и теплая погода. Все мы отрастили густые бороды, предохранявшие лица от солнца. Прошло много времени с тех пор, когда мы в последний раз видели ледник, но на подходе к тасаму в Барке вновь повстречали целую череду сверкающих ледников. Над всем ландшафтом доминировал пик Гурла Мандхата высотой в 25 000 футов. Впечатляла также священная гора Кайлас. Будучи на 3000 футов ниже, она высится в божественном уединении - вне Гималайской гряды. Когда мы впервые увидели Кайлас, наши тибетцы бросились ниц и стали молиться. Буддисты и индусы считают эту гору домом великих богов, и самая большая мечта всех верующих - совершить на нее паломничество хоть раз в жизни. Они часто тратят годы, проходя тысячи миль, чтобы добраться до Кайласа. В дороге паломники живут подаянием в надежде, что в награду следующая реинкарнация сделает их более пристойными людьми. На подходах к Кайласу повсюду можно встретить огромные груды камней. С годами они увеличиваются: каждый паломник, следуя древним традициям, добавляет в эти груды новые камни. Мы тоже хотели пройти мимо священной горы, но недружелюбный хозяин караван сарая в Барке запретил нам изменить предписанный маршрут, пригрозив лишить в будущем транспортных услуг.

Целых два дня мы имели возможность наблюдать за ледниками. Нас, альпинистов, больше, чем Кайлас, привлекала величественная Гурла Мандхата, отражавшаяся в водах озера Манасаровар. Мы разбили палатки на берегу озера и не могли оторвать глаз от неописуемо красивой картины огромной горы. Казалось, она выросла из озера. Само озеро считается священным. Возле него расположено немало монастырей, где паломники останавливаются и совершают религиозные обряды. Многие верующие ползают вокруг озера на четвереньках и уносят домой кувшины со святой водой. Каждый паломник считает своим долгом окунуться в ледяные воды Манасаровара. Мы тоже искупались в нем. Здесь со мной чуть не произошло несчастье. Отплыв недалеко от берега, я попал в трясину, откуда мне удалось выбраться только путем неимоверных усилий. Мои друзья так ничего и не заметили.

Поскольку наше путешествие не совпадало по времени с периодом паломничества, по дороге нам встречались в основном торговцы. Мы также видели много подозрительных типов: район считается своеобразным Эльдорадо для грабителей, не способных устоять перед соблазном напасть на торговцев, часто посещающих окрестные рынки. Самый крупный местный рынок расположен в Джанийме, представляя собой огромный лагерь из сотен палаток. Легкие палатки индусов сделаны из дешевого хлопкового материала, а юрты тибетцев, изготовленные из шерсти яков, настолько тяжелы, что для их перевозки требуется як, а то и два.

Несколько часов мы брели в восточном направлении вдоль озера. Казалось, мы идем по берегу моря. Удовольствие портили только комары, которые отстали от нас лишь тогда, когда мы отошли подальше от воды.

По дороге в Токчен мы повстречали довольно внушительный караван: новый губернатор района Цапаранг направлялся к месту своей службы из Лхасы. Мы остановились на обочине дороги, и наш проводник приветствовал вельможу глубоким почтительным поклоном, всячески выражая свое верноподданство. Он объяснил охране причину нашего присутствия здесь, направленное на нас оружие убрали, а нам предложили сухофрукты и орехи.

В нашем облике не осталось и следа европейского лоска. Мы жили как кочевники, в последние три месяца спали главным образом на свежем воздухе - с меньшим комфортом, чем даже местные жители. Мы разбивали лагерь, разводили огонь и готовили еду под открытым небом в любую погоду. И выглядели мы довольно потрепанными. Но наши мозги от испытаний отнюдь не отупели. Очень мало европейцев посещали эти места, и мы знали: все виденное нами может оказаться весьма ценным впоследствии. В то время мы думали, что скоро вернемся домой. Общие тяготы и опасности сплотили нас, каждый знал все положительные стороны и недостатки другого, поэтому мы могли помочь друг другу в минуту депрессии.

Так мы шли по невысоким перевалам, пока не добрались до истока Брахмапутры, который тибетцы называют Цангпо. Район этой реки очень интересен с географической точки зрения: здесь находятся истоки Инда, Сатледжа, Какснали и Брахмапутры. Для тибетцев, всему придающих символический религиозный смысл, названия указанных рек связаны с именами священных животных - льва, слона, павлина и лошади.

Следующие две недели мы шли вдоль Цангпо. Питающаяся из многочисленных ручьев, сбегающих с близлежащих Гималаев, река постоянно увеличивается в размерах, и чем больше она становится, тем спокойнее ее течение. Погода постоянно менялась. В течение нескольких минут можно было либо замерзнуть, либо изжариться на солнце. Ураганы, дожди и зной сменяли друг друга за считанные секунды. Проснувшись однажды утром, мы обнаружили, что наши палатки занесло снегом, который через несколько часов растаял под горячими лучами солнца. Наша европейская одежда не соответствовала таким условиям, и мы завидовали тибетцам: они прекрасно себя чувствовали в своих практичных овчинных шубах, стянутых поясом, с длинными широкими рукавами, игравшими роль рукавиц.

Несмотря на все неудобства, мы быстро продвигались вперед, останавливаясь в каждом придорожном постоялом дворе. Время от времени нам открывался вид Гималаев, природная красота которых, с моей точки зрения, не могла ни с чем сравниться. Кочевники встречались нам все реже и реже. Зато мы наблюдали за газелями и онаграми, появлявшимися на противоположном берегу Брахмапутры. Приближался Джабнак, последний населенный пункт, обозначенный в нашем пропуске. Далее власть нашего друга из Гартока уже не распространялась. Но нам не пришлось принимать самостоятельного решения относительно последующих действий. Мы провели в Джабнаке два дня, а на третий из Традуна за нами примчался запыхавшийся гонец. Оказалось, двое высокопоставленных чиновников желают нас видеть. Мы сразу же отправились в путь и провели ночь в пустынном месте, где обитали только дикие ослы. Джабнак покинули без сожалений: он состоял то всего из одного дома, принадлежавшего представителю монастыря в Бонгпа. Даже ближайшая юрта кочевников находилась в часе ходьбы.

Следующий день остался в моей памяти на всю жизнь. После недолгого пути по равнине мы заметили блистающие золотом башни традунского монастыря. Выше их в лучах утреннего солнца сверкали льдами огромные годы: Дхаулагири, Аннапурна и Манаслу. Поскольку Традун находился в дальнем конце равнины, мы еще в течение нескольких часов могли любоваться великолепным видом. Даже необходимость переходить вброд через ледяные воды Цачу не испортила наши впечатления.

Уже вечером мы прибыли в Традун. В последних лучах заходящего солнца красные стены монастыря, его позолоченная крыша выглядели сказочно красиво. Дома местных жителей, обычные глинобитные хижины, сгрудились за вершиной холма, защищавшего их от ветра. Все местное население, собравшись толпой, молча ожидало нашего прибытия. Нас сразу же провели в специально приготовленный дом. Не успели мы распаковать свои вещи, как появились слуги и очень любезно передали нам приглашение своих хозяев прийти к ним. Полные предчувствий, мы проследовали в резиденцию двух высоких чиновников.

Сквозь толпу шепчущихся о чем то лакеев нас провели в просторную комнату, где на высоком кресле восседал улыбающийся и холеный монах, а рядом - его мирской коллега. Несколько более низких сидений занимали настоятель монастыря, монастырский чиновник из Джабнака и торговец из Непала, немного знавший английский и выступавший в качестве переводчика. Для нас приготовили скамейку с подушками.

Сначала предложили чай и пирог, оставив вопросы на потом. Наконец нас попросили показать наш пропуск, который все присутствующие внимательно рассматривали, передавая из рук в руки. В комнате стояла напряженная тишина. Оба высоких чиновника стали не спеша высказывать свои сомнения. Действительно ли мы немцы, беглые военнопленные? Просто невероятно… Может, мы англичане или русские? Нас попросили принести свои вещи. Их разложили на полу и стали тщательно рассматривать. Главное, что интересовало тибетцев, - есть ли у нас оружие или радиопередатчик. Но ни того ни другого у нас не было. Единственная вещь насторожила наших хозяев - книги по тибетской грамматике и истории.

В нашем пропуске указывалось: цель путешествия - Непал. Этот факт, похоже, немного успокоил хозяев, и они пообещали оказать всяческое содействие. Нам позволили отправиться в путь на следующее утро. Пройдя через перевал Корела, мы можем достигнуть Непала за два дня, сказали чиновники. Но мы хотели во что бы то ни стало задержаться в Тибете и не намеревались отказываться от своей идеи без борьбы. Мы просили предоставить нам убежище, упирая на нейтралитет Тибета, и сравнивали его со Швейцарией. Тибетцы вежливо, но настойчиво настаивали на соблюдении условий, изложенных в нашем пропуске. Однако за долгие месяцы наших приключений мы уже познакомились с азиатским менталитетом и знали: здесь не принято сдаваться раньше времени. Завершающая часть наших переговоров прошла в совершенно спокойной обстановке. Чашки чая сменяли одна другую. Хозяева доверительно сообщили: здесь они выполняют функции сборщиков налогов, а в Лхасе не являются такими важными персонами, как тут, в Традуне. Вместе с тем они путешествовали с двадцатью слугами и огромным числом вьючных животных, отчего казались очень высокопоставленными вельможами, по крайней мере министрами.

Перед уходом мы четко дали понять, что желали бы задержаться в Тибете еще на некоторое время. На следующий день слуга принес нам приглашение на ленч от бонпо - так называют всех знатных тибетцев. Нас угощали великолепными китайскими макаронами. Вероятно, мы выглядели очень голодными: нам накладывали на тарелки груды еды. Нас потрясло то мастерство, с каким местные жители пользуются палочками для еды, поддевая ими даже единичные зернышки риса. Обстановка создалась дружеская, часто звучал сердечный смех. В конце приема подали пиво, которое лишь добавило веселья нашему собранию. Я заметил, что монахи пиво не пили.

Постепенно разговор коснулся наших проблем. Оказалось, местные власти решили направить письмо центральному правительству в Лхасе: только одно могло разрешить нам остаться в Тибете. Нас попросили составить послание на английском языке, которое эти два чиновника собирались приложить к своему письму, уже готорому. Мы выполнили их просьбу незамедлительно, и в нашем присутствии оба документа официально запечатали сургучной печатью и передали курьеру, тут же отправленному в Лхасу.

Даже не верилось, что к нам отнеслись столь дружелюбно и позволили остаться в Традуне до получения ответа из столицы. Учитывая наш менее удачный опыт общения с чиновниками более низкого ранга, мы попросили дать нам письменное подтверждение устного разрешения на проживание здесь. И нам его выдали. Наконец мы вернулись в дом, где нас поселили, счастливые от всего произошедшего. Не успели мы опомниться, как дверь распахнулась и в помещение вошла целая процессия тяжело нагруженных слуг. Они принесли нам мешки муки, риса и цампы (мука из ячменя), а также четырех забитых овец. Мы не знали, кого должны благодарить за такую щедрость, пока управляющий, сопровождавший слуг, не сообщил, что это подарки от двух наших знакомых высоких чиновников. При расставании тибетец произнес слова, послужившие мне потом хорошим уроком. Тибету чужда поспешность европейцев. Нам следовало научиться терпению, если мы хотим достичь своей цели.

Сидя втроем в нашем доме и разглядывая подарки, мы с трудом верили, что удача наконец нам улыбнулась. Наша просьба разрешить проживание в Тибете направлялась сейчас в Лхасу, и мы имели достаточно продуктов, чтобы продержаться здесь в течение нескольких месяцев. Над головой была прочная крыша, а не зыбкий свод палатки, служанка, женщина немолодая и некрасивая, разжигала огонь и приносила воду. К сожалению, мы не могли сделать бонпо ценных ответных подарков. У нас оставалось лишь немного лекарств и надежда на то, что нам еще удастся отблагодарить наших благодетелей надлежащим образом. И в Гартоке, и здесь мы убедились в учтивости знатных людей из Лхасы, о которой так много рассказывал сэр Чарльз Белл в своих книгах.

Поскольку нам предстояло провести тут месяцы, мы стали составлять планы, как использовать это время. Обязательно следовало провести экспедиции на Аннапурна и Дхаулагири, а также на северные равнины. Однако немного погодя нас навестил настоятель монастыря, действовавший от лица местного губернатора. Он сообщил следующее. Мы можем пребывать в Традуне лишь при одном условии: не удаляться от города на расстояние больше одного дневного перехода. Ходить на экскурсии нам разрешается куда угодно, но только до вечера. О нарушении этого указания незамедлительно сообщат в Лхасу, а там неминуемо сделают выводы не в нашу пользу.

Деревня, где мы жили, состояла примерно из двадцати домов, расположенных у подножия холма, на вершине которого возвышался монастырь. В нем проживало только семь монахов. Крохотные домишки села сгрудились в кучу, но при каждом из них имелся двор для хранения различных припасов. Все сельчане обязательно подрабатывали торговлей или транспортными перевозками. Настоящие же кочевники жили разрозненно на равнине. Нам удалось посетить несколько религиозных празднеств, самым впечатляющим из которых был праздник урожая. У нас сложились хорошие отношения с местными жителями; мы их довольно успешно лечили от ран и коликов.

Монотонную жизнь Традуна время от времени нарушали визиты высокопоставленных чиновников. Мне живо запомнилось прибытие второго тарпона, направлявшегося в Гарток.

Караван еще не был виден, когда появились солдаты и объявили о его приближении. Затем подъехал повар и сразу же приступил к приготовлению пищи. И лишь на второй день прибыл сам гарпон со своим караваном в сопровождении тридцати слуг. Все население, включая нас, собралось его встречать. Вельможа с семьей приехали на великолепных мулах, и старейшины деревни, взяв мулов под уздцы, проводили каждого члена семьи в отведенные для него покои. Сам гарпон произвел на нас гораздо меньшее впечатление, чем его дочь. Это была первая ухоженная молодая женщина, которую мы видели с 1939 года. Она показалась нам весьма симпатичной: одетая в шелка, с накрашенными красными ногтями. Возможно, с румянами, пудрой и помадой девушка слегка переборщила, однако оставалась свежа и чиста. Мы спросили, не она ли самая прекрасная дама в Лхасе, но красавица скромно возразила, что в столице хватает более очаровательных женщин. Мы заскучали по ее очаровательному обществу, когда на следующий день процессия вновь тронулась в путь.

Вскоре после этого в Традун прибыл еще один гость - непальский государственный чиновник. Он приехал специально, чтобы встретиться с нами, но выдавал себя за паломника. Мы чувствовали: он хотел убедить нас отправиться в Непал против нашей воли. Чиновник обещал: в Катманду нам обеспечат радушный прием и дадут работу. Наше путешествие организует и фанансирует само правительство - оно уже выделило триста рупий. Все это звучало довольно заманчиво, возможно, даже слишком соблазнительно, но мы знали, как велико британское влияние в Азии, и не решились ехать в Непал.

Спустя несколько месяцев мы начали терять терпение и действовать друг другу на нервы. Копп неустанно повторял, что с удовольствием примет приглашение отправиться в Непал. Ауфшнайтер, как обычно, выбрал свой собственный путь. Он купил четырех овец, которых собирался использовать в качестве вьючных животных для поездки в Чанг танг. Все это напрямую противоречило нашему первоначальному решению ждать письма из Лхасы, однако мы сильно сомневались в положительном ответе оттуда.

Потеряв терпение, Ауфшнайтер в один прекрасный день ушел вместе со своими навьюченными овцами за несколько миль от Традуна и разбил там собственный лагерь. Мы помогли ему перенести вещи и пообещали навестить завтра. Копп тоже начал собираться. Местные власти были очень довольны, что он решил отправиться в Непал, пообещали даже предоставить ему транспорт. Но они не одобряли поведения Ауфшнайтера и у дверей нашего дома выставили охрану. Но на следующий день Ауфшнайтер неожиданно вернулся. Двух его овец задрали волки, и это отрезвило Питера. Втроем мы провели еще один вечер.

Утром Копп распрощался с нами. Провожать его собралось все население деревни. Теперь из семи беглых военнопленных и пяти человек, пробравшихся в Тибет, здесь остались двое: я и Ауфшнайтер. И неудивительно: ведь только мы были альпинистами, морально и физически подготовленными к одинокой и трудной жизни в насквозь продуваемой ветрами стране.

Стоял конец ноября, и караванные пути почти опустели. Монастырский чиновник прислал нам пару овец и несколько тюков сухого помета яков для очага. Подарки пришлись очень кстати: температура воздуха уже не поднималась выше 12 градусов по Цельсию.

Глава 4. ДЕРЕВНЯ СЧАСТЬЯ

Несмотря на ветреную погоду, нас переполняла решимость покинуть Традун с разрешением или без него. Мы стали собирать продукты и купили второго яка. Но в самый разгар подготовки пришел настоятель монастыря с недоброй вестью. Долгожданное письмо из Лхасы наконец прибыло, но наши опасения подтвердились: нам запретили оставаться в Тибете. Само письмо мы не видели, нас просто уведомили о приказе следовать кратчайшим путем в Непал по тибетской территории до Кийронга, откуда всего восемь миль до непальской границы и семь дней пути до столицы Непала Катманду. Для перехода нам предоставят транспорт и слуг. Мы сразу же согласились с поступившим распоряжением: нас очень устраивал назначенный маршрут, позволявший еще немного проникнуть в глубь Тибета. Чем дольше мы сможем воплощать свои планы, не нарушая закон, тем лучше.

17 декабря мы покинули Традун, являвшийся нашим пристанищем четыре месяца. Мы не держали зла на чиновников, не разрешивших нам следовать в Лхасу. Всем известно, как трудно приходится иностранцам без паспорта в любой стране. Преподнеся нам подарки и снабдив транслортом, тибетцы продемонстрировали настоящее радушие, свойственное очень немногим народам мира. Хотя в то время я не так ценил выпавшую на нашу долю удачу, как сейчас, но мы с Ауфшнайтером все же были признательны суровой горной стране за восемь месяцев, проведенных вне лагеря.

И вот мы снова пустились в путь. Наш караван состоял из Ауфшнайтера, меня и двоих сопровождавших нас слуг. Один из них, словно священную реликвию, нес завернутое во что то письмо правительства к губернатору района Кийронг. Все мы ехали верхом, а погонщик управлял нашими яками. Издалека было видно, что караван принадлежит людям уважаемым, с достатком, а не каким то там двум оборванцам, несколько месяцев назад незаконно вторгшимся в Тибет.

Наш путь снова пролегал по водоразделу Гималаев на юго восток. Река Цангпо уже покрылась льдом, когда мы переправлялись через нее, и ночью в палатке царил лютый холод.

Через неделю караван достиг деревни под названием Джонгка. Мы заметили ее издалека благодаря густым клубам дыма, нависшим над домами. Деревня состояла из сотни глинобитных хижин, а в ее центре возвышался монастырь. Вокруг простирались обработанные поля. Джонгка располагалась на слиянии двух ручьев, дававших начало реке Кози, текущей через Гималаи в Непал. Поселение окружала тридцатифутовая насыпь. Над местностью господствовал великолепный пик в 20 000 футов высотой; местные жители называли его Чогулхари. Близилось Рождество, наше первое Рождество с момента побега. Нас разместили в удивительно удобном доме. Граница произрастания лесов находилась всего в двух днях ходьбы отсюда, и дерево уже не считалось здесь недоступной роскошью. Его использовали для строительства и других житейских нужд. Сооружение из жести, воздвигнутое над очагом, который мы топили потрескивавшими сучьями можжевельника, хорошо согревало всю комнату. Когда наступил вечер, мы зажгли несколько тибетских масляных ламп и стали готовить к празднику баранью ногу.

Как и к других местах в Тибете, здесь не было гостиницы. Комнаты в частных домах выделялись путешественникам властями в порядке очередности, чтобы не очень обременять местное население. Постой путников в жилищах сельчан являлся составной частью системы налогообложения.

Мы не собирались задерживаться тут надолго, но сильные снегопады вынудили нас прожить в Джонгке почти месяц. Целыми днями с неба падали крупные хлопья снега, и все дороги были занесены. Мы с удовольствием отдыхали, интересовались деятельностью монахов и наслаждались в качестве зрителей представлениями заезжей группы танцоров из Ньенама.

В деревне проживали несколько представителей аристократии, и скоро мы с ними подружились. Мы тогда уже довольно сносно говорили по тибетски и могли вести длительные дискуссии, в процессе которых узнавали много интересного о традициях страны. Канун праздника Святого Сильвестра прошел незамеченным, и наши мысли все чаще обращались к дому.

Когда удавалось, во время нашего вынужденного отдыха мы совершали небольшие вылазки по окрестностям, где обнаружили группу вырубленных в песчанике пещер, интересную шахту с множеством деревянных и глиняных идолов и листков из священных тибетских книг, несомненно являвшихся подношениями святым, когда то жившим в этих пещерах.

19 января дороги стали более или менее проходимыми, и мы отправились в путь в составе огромного каравана яков. Впереди шло стадо ничем не навьюченных животных, игравших роль снегоуборочной машины, что, похоже, им очень нравилось. Территорию пересекали долины и овраги, и за первый день мы перешли не меньше чем через двенадцать мостов, пересекли реку Кози. Мой як, сам родом из Чангтанга, никогда раньше не видел моетов и трясся при одном их виде. И, только подталкивая его сзади и подтягивая спереди, мы заставляли его сдвинуться с места. В этом деле нам весело помогали погонщики. Мне советовали не брать яка в Кийронг: говорили, животное не перенесет теплого лета. Но я не хотел с ним расставаться, учитывая свои планы побега. А пока яку ничего не грозило: холод стоял лютый. Мой термометр показывал минус 30 градусов по Цельсию. Ниже делений у него просто не было!

Горный монастырь в окрестностях деревни Лонгда произвел на нас неизгладимое впечатление. В семистах футах над долиной красные башни и множество келий напоминали птичьи гнезда в скале. Несмотря на опасность снежных лавин, мы с Ауфшнайтером не смогли устоять перед соблазном подняться на скалу, чтобы полюбоваться оттуда еще одним прекрасным видом Гималаев. Наверху мы повстречали несколько монахов и монахинь, которые поведали нам, что этот монастырь основал Миларепа, известный тибетский святой и поэт, живший в XI веке. Вполне понятно, что такое величественное окружение и безлю дие делали это место весьма пригодным для медитации и поэзии. Мы с сожалением расставались с ним, твердо веря в то, что нам еще удастся посетить его снова.

С каждым днем снега становилось все меньше и меньше, и, достигнув границы произрастания лесов, мы оказались прямо таки в тропиках. Здесь зимняя одежда, подаренная нам тибетским правительством, оказалась не нужна. Мы достигли Дротанга, последнего пункта перед Кийронгом. А всего нам потребовалась неделя, чтобы добраться до Кийронга, до которого по хорошей дороге три дня пути из Джонгки, быстрый же курьер покрывает это расстояние за один день.

Название Кийронг означает "деревня счастья", и по праву. Я всегда вспоминаю это место с грустью. Если бы меня спросили, где я хочу провести остаток дней, я бы ответил - в Кийронге. Я мечтаю иметь там дом из красного кедра, с садом и быстрым ручьем, пробегающим по нему, с разнообразными фруктами, растущими в саду… Хотя Кийронг находится на высоте более 9000 футов, он расположен на двадцать восьмой параллели, и климат там хороший. Когда мы прибыли туда в январе, температура была чуть ниже нуля. Она здесь вообще редко опускается ниже десяти градусов. Времена года соответствуют нашим сезонам в Альпах, но растительность субтропическая. На лыжах можно кататься круглый год, а летом подниматься на многочисленные двадцатитысячники.

В Кийронге было примерно шестьдесят домов. Село являлось резиденцией двух районных губернаторов, курировавших тридцать деревень. Нам сообщили, что мы первые европейцы, посетившие Кийронг. Местные жители с интересом наблюдали за нашим появлением. Нас поместили в доме фермера, очень похожем на тирольские дома. Казалось, вся эта деревня перенесена сюда из Альп, только вместо труб крыши домов украшают молитвенные флаги. Они пятицветные, каждый цвет символизирует различные аспекты тибетской жизни.

На земляном этаже располагались стойла для коров и лошадей. Жилое помещение семьи от них отделялось толстым потолком. Туда можно было подняться по лестнице со двора. Массивные матрасы играли роль кроватей и мягких кресел. Возле них стояли маленькие низкие столики. Все члены семьи держали свои одежды в ярко окрашенных шкафах, а перед неизменным вырезанным из дерева алтарем горели масляные лампы.

Зимой вся семья обычно рассаживается на полу вокруг огромного открытого очага и пьет чай.

Нас с Ауфшнайтером поселили в довольно тесной комнатке, поэтому я вскоре перебрался на ближайший сеновал. Мой приятель вел нескончаемую войну с крысами и тараканами, а я - с мышами и блохами. Хоть мне так и не удалось справиться с этими паразитами, прекрасный вид ледников и рододендроновых лесов компенсировал все неудобства. К нам был приставлен слуга, но мы предпочитали готовить пищу самостоятельно. В нашей в комнате был очаг, и нас снабжали дровами. Мы почти не тратили денег. Продукты стоили нам не более 2 фунтов и 10 пейсов в месяц. Я заказал себе новые штаны, и портной попросил за это всего полкроны.

Традиционным блюдом тут являлась цампа. Готовят ее следующим образом. Вы нагреваете песок до высокой температуры на металлической сковородке и затем сыплете сверху ячмень. Зерна взрываются с негромким хлопком, после чего вы отсеиваете песок от зерна с помощью мелкого сита. Потом зерно нужно тщательно истолочь. Полученную муку замешивают на масляном чае или молоке и подают к столу. Тибетцы создали культ цампы и приготовляют ее в различном виде. Вскоре мы к ней привыкли, но масляный чай никогда не вызывал у нас восторга. В него обычно добавляют прогорклое масло, вызывающее отвращение у любого европейца. Однако в Тибете такой чай пьют везде, зачастую до шестидесяти чашек в день. В Кийронге, кроме масляного чая и цампы, тибетцы едят рис, пшеницу, маис, картошку, турнепс, лук, бобы и редис. Мясо здесь редкость. Поскольку Кийронг считается святым местом, тут никогда не убивают животных. Мясо появляется на столе, только если оно привезено из другого района или, что случается чаще, если медведи или пантеры оставляют свою добычу недоеденной. Я поражался, как столь строгий запрет на убийство животных уживается с таким фактом: каждую осень через Кий ронг прогоняют около пятнадцати тысяч овец на бойни Непала, и за это тибетцы не стесняются взимать приличный налог.

В самом начале своего пребывания мы нанесли визит районным властям. Слуга уже доставил им нашу подорожную грамоту. Бонпо считал, что мы направимся прямиком в Непал, но у нас имелись другие планы, и мы попросили разрешения остаться на некоторое время в Кийронге. Чиновник воспринял нашу просьбу довольно спокойно и пообещал направить запрос по этому поводу в Лхасу. Кроме того, мы также посетили представителя Непала. Тот рассказывал о своей стране в самых радужных красках. Между тем до нас дошло, что Копп после нескольких дней пребывания в непальской столице был выслан в лагерь для интернированных лиц в Индию. Поэтому нас не соблазнили автомобили, велосипеды и кинокартины, обещанные в Катманду.

Надежда на получение вида на жительство из Лхасы была незначительной, а отправившись в Непал, мы, несомненно, оказались бы в Индии. И мы решили набираться сил в сказочной деревушке Кийронг, пока не удастся выработать новые планы спасения. В тот момент мы не могли даже предположить, что проживем в Кийронге почти девять месяцев.

Нам совершенно не приходилось скучать. Мы заносили в свои дневники сведения о манерах и обычаях тибетцев. Почти каждый день мы отправлялись исследовать окрестности. Ауфшнайтер, который был секретарем Института Гималаев в Мюнхене, использовал представившуюся возможность для составления карт. На карте, которая у нас имелась, значилось только три названия. Нашими стараниями к ним добавилось более двухсот. Мы не только наслаждались свободой, но и находили ей практическое применение.

Наши экскурсии поначалу ограничивались лишь ближайшими окрестностями, но постепенно заходили все дальше и дальше. Местные жители свыклись с нами, и никто нам не мешал. Больше всего, естественно, нас привлекали горы, а затем уж расположенные вокруг Кийронга горячие источники. Их было несколько. Самый горячий находился в бамбуковом лесу на берегу холоднейшей реки Кози. Из под земли, пузырясь, струилась почти кипящая вода, стекавшая в искусственный бассейн, где ее температура снижалась до 40 градусов по Цельсию. Обычно я поочередно нырял то в горячий бассейн, то в ледниковые воды Кози.

Весной здесь начинается обычный купальный сезон. Группы тибетцев приезжают сюда, и повсюду в этом заброшенном месте, в двух часах ходьбы от Кийронга, строятся бамбуковые хижины. Раздетые мужчины и женщины купаются в бассейне, и любые проявления застенчивости вызывают громкий смех. Многие семьи проводят на курорте все свободное время. Они покидают свои дома с полными мешками провизии и бочонками пива и отдыхают тут пару недель, живя в бамбуковых хижинах. Представители высших классов тоже часто посещают эти источники, приезжая сюда со своими караванами и кучей слуг. Однако курортный сезон длится лишь короткое время, поскольку река, переполнившись талыми водами, затопляет все источники.

В Кийронге я познакомился с монахом, изучавшим когда то медицину в Лхасе. Его уважали, и он безбедно жил на подношения, получаемые за его услуги. Он использовал разнообразные методы лечения. Один из них заключался в наложении молитвенной печати на пораженный участок тела, что давало хорошие результаты при лечении истеричных больных. В тяжелых случаях он клеймил пациента каленым железом. Я сам видел, как таким образом он вернул в сознание безнадежно больного человека, однако этот метод отрицательно сказался на большинстве его пациентов. Он также применял каленое железо, пытаясь лечить домашних животных. Поскольку я считался как бы полу доктором и очень интересовался всем связанным с медициной, я проводил много времени в беседах с этим монахом, признавшим, что его знания весьма ограниченны. Но он мало об этом беспокоился, а неприятностей избегал, часто меняя место жительства и успокаивая свою совесть тем, что получаемые подношения использует в религиозных целях.

В середине февраля мы отметили наш первый тибетский новый год. Год в Тибете определяется по лунному календарю и имеет два названия, одно - от животного, другое - от химического элемента. Новый год, отмечаемый по дню рождения и дню смерти Будды, - самый большой праздник в году. Прошлой ночью мы уже слышали голоса поющих нищих и странствующих монахов, переходящих из дома в дом с просьбами о подаянии. Утром свежесрубленные сосенки, украшенные флагами, выставлялись на крышах, торжественно распевались религиозные гимны, а богам предлагалась цампа. В качестве подношения люди несли в храмы масло, и вскоре огромные медные чаны переполнились им. Только после этого боги удовлетворились и были

готовы ниспослать блага в новом году. Белые шелковые ленты украсили позолоченные статуи идолов в знак особого к ним уважения. И верующие падали ниц пред ними.

Богатые и бедные искренне, без какого либо потаенного умысла, предлагали богам свои подарки и умоляли о благосклонности. Трудно найти какой либо другой народ, столь единодушно преданный своей религии в повседневной жизни. Я всегда завидовал простой жизни тибетцев, так как сам всю жизнь оставался искателем. Хотя, находясь в Азии, я научился медитировать, тайный смысл жизни так и не открылся мне. По крайней мере, я научился спокойно воспринимать различные события и не метаться из крайности в крайность в море сомнений.

Тибетцы молились не только при наступлении Нового года. В течение семи дней они танцевали, пели и пили под благосклонными взорами монахов. Торжество отмечали в каждом доме, и нас тоже приглашали принять в этом участие.

Грустно вспомнить, что торжества в нашем доме омрачила трагедия. В один из дней меня позвали в комнату младшей сестры нашей хозяйки. В комнате было темно, и, только когда чьи то теплые руки коснулись меня, я понял, что стою возле нее. Когда мои глаза свыклись с темнотой, я увидел кровать и содрогнулся: там, обезображенная болезнью, лежала та, которая пару дней назад была красивой и здоровой девочкой. Не будучи профессионалом, я все же сразу понял: она больная оспой. Ее гортань и язык уже были поражены. С трудом она смогла прокричать, что умирает. Я попытался убедить ее в обратном, а затем в спешке покинул комнату, торопясь тщательно вымыться. Ничем уже нельзя было помочь девочке, и оставалось только надеяться, что в деревне не разразится настоящая эпидемия. Ауфш найтер также навестил умирающую и подтвердил мой диагноз. Через два дня ее не стало.

Это скорбное событие дало нам возможность познакомиться с тибетской погребальной церемонией. Стоявшую на крыше украшенную флагами сосенку убрали. На следующий день тело девочки, завернутое в белое погребальное полотнище, вынес из дома на своей спине профессиональный носильщик трупов. Мы последовали за группой скорбящих, состоявшей только из трех мужчин. Местом "захоронения" являлась возвышенность неподалеку от деревни. Над ней кружили стаи стервятников и ворон. Там один из мужчин разрубил труп топором на части. Второй, сидя неподалеку, шептал молитвы и стучал в небольшой барабан. Третий отпугивал птиц и в промежутках подносил двум другим пиво или чай, чтобы взбодрить их. Кости мертвой девочки раздробили на куски, чтобы птицы могли их проглотить, не оставив от тела никаких следов.

Варварская по форме, эта церемония имеет религиозные корни. Тибетцы не желают оставлять после смерти никаких следов от своих тел, которые без души теряют всякий смысл. Тела знатных людей и высокопоставленных лам сжигают, а среди простого люда принято расчленять трупы. И только тела самых бедных, неспособных оплатить эту церемонию, сбрасывают в реку. Там рыбы выполняют роль стервятников. Когда бедняки умирают от инфекционных болезней, их трупы уничтожают специальные люди, назначенные правительством.

К счастью, случаи заболевания оспой в Тибете довольно редки, и умирают лишь немногие. Траур в нашем доме продолжался сорок девять дней, и затем новая сосенка, украшенная молитвенны ми флагами, была установлена на крыше. В церемонии участвовало много монахов, распевавших молитвы под аккомпанемент своей странной музыки. Все это, естественно, стоит денег, и, когда в семье кто то умирает, тибетцы обычно продают часть своих украшений или вещи умершего, чтобы оплатить услуги монахов и стоимость масла, сжигаемого в многочисленных маленьких лампах.

Мы продолжали свои вылазки на природу, и прекрасный снег подсказал нам идею сделать лыжи. Ауфшнайтер раздобыл где то пару березовых стволов, очистил от коры и высушил над огнем в нашей комнате. Я принялся за изготовление палок и креплений, и с помощью местного плотника нам удалось сделать две пары лыж. Они выглядели весьма прилично, и мы с нетерпением ожидали, когда нам удастся испытать их в деле. И вдруг как гром среди ясного неба пришло распоряжение бонпо, запрещающее нам покидать Кийронг. Разрешались прогулки только по ближайшим окрестностям. Мы яростно запротестовали, но нам ответили, что Германия мощное государство, и, если что нибудь случится с нами в горах, в Лхасу поступит жалоба, и ответственность ляжет на власти Кийронга. Бонпо остался равнодушным к нашим протестам и постарался нас убедить, что в горах мы подвергаемся большой опасности нападения медведей, леопардов и диких собак. Мы понимали: это только предлог. По всей видимости, власти приняли такое решение, чтобы не раздражать суеверное население, которое, возможно, полагало, будто наши походы в горы могут прогневить их богов. Оставалось подчиниться.

В течение последующих недель мы соблюдали этот приказ, но не могли устоять перед соблазном прокатиться на лыжах. Великолепный снег и ледяные склоны манили нас к себе, и однажды мы решили схитрить. Я поселился у одного из горячих источников в получасе ходьбы от деревни. Через несколько дней, когда люди привыкли к моему отсутствию, ночью при свете луны я отнес лыжи на некоторое расстояние в горы. На следующий день ранним утром мы с Ауфшнайтером поднялись выше границы произрастания лесов и всласть покатались по прекрасному снегу. К нашему удивлению, даже после столь долгого перерыва мы не утратили своих навыков. Поскольку нас никто не заметил, мы повторили свою вылазку на следующий день, но умудрились поломать лыжи и спрятали их обломки. Люди Кийронга так и не узнали, что мы ездили по снегу, как они это называют.

Пришла весна. Началась работа в полях. Озимые выпустили тонкие зеленые стебельки. Здесь, как и в католических странах, зерновые поля освящают священники. Длинная процессия монахов, сопровождаемая местными жителями, несла сто восемь томов тибетской Библии вокруг деревни, читая молитвы и исполняя духовную музыку.

Стало теплее, и мой як почувствовал себя плохо. У него начался жар, и местный ветеринар сообщил мне: яку может помочь только медвежья желчь. Я приобрел ее по довольно высокой цене - не потому, что верил в ее свойства, а стремясь удовлетворить "доктора". Отсутствие результатов меня не удивило. Потом мне посоветовали попробовать желчь козы и мускус. Подсознательно я надеялся: многолетний опыт тибетцев в лечении больных яков поможет спасти мое драгоценное животное. Однако через несколько дней мне пришлось забить бедного Армина - спасти хоть мясо.

В таких случаях приглашают забойщика, жившего на выселках, как и кузнец: ремесло обоих ценится в Тибете довольно низко. За свою работу забойщик получает ноги, голову и требуху яка. Используемый тибетцами метод умерщвления животного более скорый и гуманный, чем методы наших мясников. Одним метким ударом забойщик распорол тело моего быка, сунул руку внутрь и оторвал сердечную артерию, вызвав моментальную смерть. Забрав мясо, мы закоптили его на открытом огне, создав таким образом запас продуктов, которые могли нам понадобиться при следующем побеге.

Примерно в это же время в Джонгке разразилась эпидемия, унесшая несколько жизней. Спасаясь от болезни, районный губернатор приехал в Кийронг со своей очаровательной молодой женой и четырьмя детьми. К сожалению, дети оказались заражены микробами заболевания, похожего на дизентерию, и слегли один за другим. У меня еще оставалось немного ятрена, считавшегося лучшим средством от дизентерии. Я предложил лекарство семье. Это была большая жертва с нашей стороны, но мы оставили несколько доз на всякий случай для себя. К сожалению, лечение не помогло, и трое детей умерли. Четвертому, самому младшему, который заболел последним, лекарства не досталось. Мы страстно желали спасти ему жизнь и посоветовали родителям быстрее послать гонца в Катманду - сделать анализы кала ребенка, чтобы узнать, как его лечить. Ауфшнайтер написал письмо на английском, но оно так и не было отправлено: врачеванием занялись монахи. Они даже вызвали издалека реинкарнированного ламу, однако их усилия оказались тщетными, и через десять дней ребенок умер. Этот скорбный факт в определенной мере оправдал нас: если бы последний ребенок поправился, на нас легла бы ответственность за смерть остальных детей.

Их родители и еще несколько взрослых тоже заболели, но выздоровели. Во время болезни они плотно ели и пили много алкоголя, чем и можно объяснить выздоровление. Больные же дети отказывались от еды, и силы быстро их покидали.

Впоследствии мы подружились с губернатором и его женой, которые хоть и глубоко переживали утрату детей, но успокаивали себя верой в их реинкарнацию. Еще некоторое время они жили в приюте отшельников в Кийронге, и мы часто с ними встречались. Отец, которого звали Вангдула, был прогрессивным и открытым человеком. Он стремился к знаниям и просил нас поподробнее рассказать о жизни за пределами Тибета. По его просьбе Ауфш найтер по памяти нарисовал карту мира. Жена Вангдулы, двадцатидвухлетняя тибетская красотка, свободно говорила на хинди, который выучила в индийской школе. Супруги были очень счастливой парой.

Спустя несколько лет мы услышали об их трагической судьбе. При рождении следующего ребенка мать умерла. Вангдула сошел с ума от горя. Он был один из самых приятных тибетцев, которых я встречал, и его печальная история глубоко меня тронула.

Летом власти вновь вызвали нас и приказали покинуть Кийронг. К этому времени мы уже знали от торговцев и из газет, что война закончилась. Как известно, после Первой мировой войны англичане сохраняли лагеря для военнопленных в Индии еще в течение двух лет после окончания боевых действий. Меньше всего нам хотелось утратить свою свободу именно сейчас, поэтому мы решились предпринять еще одну попытку проникнуть внутрь Тибета. Страна произвела на нас неизгладимое впечатление, и мы были готовы рисковать всем, чтобы узнать ее лучше. Мы уже свободно говорили по тибетски и неплохо знали здешнюю жизнь. Что могло остановить нас? Будучи альпинистами, мы имели блистательный шанс исследовать Гималаи и районы, где обитали кочевники. Мы давно оставили надежду на скорое возвращение домой и теперь планировали добраться через северные равнины Тибета до Китая и, возможно, найти там работу. Окончание войны сделало наш первичный план пробраться к японской линии фронта бессмысленным.

Поэтому мы пообещали бонпо покинуть селение осенью, если он, в свою очередь, предоставит нам свободу передвижения. Получив согласие чиновника, мы сделали главной целью всех наших вылазок поиски путей на тибетское плато в обход деревни Джонгка.

Во время этих летних экспедиций мы познакомились с фауной региона. Нам встречались различные животные, включая некий вид обезьян, которые, по видимому, мигрировали сюда по глубокой долине реки Кози. Иногда леопарды убивали ночью быков и яков, и жители деревни пытались поймать их в ловушки. В качестве защиты от медведей я обычно носил в кармане коробочку с красным перцем. Как я уже говорил, медведь опасен днем, когда он может наброситься на человека. На лицах некоторых дровосеков остались раны после встреч с медведями, а один ослеп после удара медвежьей лапы. Ночью же этих животных можно отпугнуть горящим факелом.

Однажды на свежем снегу на границе произрастания деревьев я обнаружил глубокие следы, происхождение которых не мог определить. Похоже, их оставил человек. Люди с более живым воображением, чем у меня, вполне могли бы вспомнить знаменитого снежного человека.

Стараясь всегда сохранять спортивную форму, я помогал крестьянам на полях и на вырубках, валил деревья и отсекал сучья. Крепкое здоровье тибетцев можно объяснить суровым климатом и тяжелой работой.

Тибетцы тоже любят спорт и состязания. Ежегодно в Кийронге проводятся атлетические соревнования. Они продолжаются несколько дней. Главное событие - скачки. Затем лучники состязаются в том, кто дальше и выше пошлет стрелу. Потом следуют бег и прыжки в длину и высоту. Крепкие мужчины также соревнуются в силовых упражнениях, поднимая и унося на определенное расстояние тяжелые камни.

Я тоже позабавил публику, участвуя в некоторых соревнованиях, и почти выиграл в беге, лидируя большую часть пути после массового старта. Однако я не учел местных особенностей борьбы. На последнем этапе один из соперников схватил меня сзади за штаны. Я был настолько удивлен, что остановился как вкопанный и оглянулся. Именно это негодяю и было нужно. Он обогнал меня и первым пришел к финишу. Я под общий смех получил лишь второй приз.

Жизнь в Кийронге была достаточно разнообразной. Летом каждый день приходили караваны. После сбора урожая риса в Непале мужчины и женщины приносили корзины зерна и обменивали их на соль - важнейший экспортный продукт Тибета, добываемый в закрытых озерах Чангтанга.

Перемещение товаров из Кийронга в Непал осуществляют кули, поскольку дорога зачастую ступенчата и идет через узкие расщелины. Большинство носильщиков - непальские женщины, одетые в дешевое и короткое платье, не скрывающее их крепкие мускулистые ноги.

Мы наблюдали один интересный эпизод: непалец собирал мед. Правительство Тибета официально запрещает своим подданным подобный промысел, поскольку религия не разрешает им лишать животных пищи. Однако здесь, как и в большинстве других мест, людям нравится нарушать закон, поэтому тибетцы, включая самих бонпо, позволяют собирать мед непальцам. А затем покупают его у них.

Бортничество довольно опасное занятие, поскольку пчелы прячут соты глубоко в скалах. Люди спускают со скал длинные бамбуковые лестницы, слезают вниз на две или три сотни футов, свободно раскачиваясь в воздухе. Под ними пенится река Кози. Если удерживающая лестницу веревка обрывается, бортника ждет верная смерть. Чтобы добраться до медовых сот, сердитых пчел отпугивают дымом из шаров, которые опускаются в контейнере на отдельной веревке. Успех предприятия зависит от хорошо отлаженного взаимодействия непальцев, поскольку ревущая внизу река заглушает все крики и свисты. Мы видели, как одиннадцать человек работали в ущелье неделю, и опасности, которым они подвергались, никак не отразились на цене продаваемого ими меда. Я очень сожалел, что у меня не было кинокамеры, чтобы запечатлеть процесс их труда.

Когда закончились обильные летние дожди, мы начали систематически обследовать отдаленные долины. Часто мы отсутствовали по нескольку дней, взяв с собой продукты, картографические материалы и компас. Мы разбивали лагерь на высокогорных пастбищах рядом с пастухами, которые, как и в Альпах, проводили летние месяцы со своими стадами на роскошных горных лугах. Сотни коров и самок яков кормились на зеленых пастбищах, расположенных среди ледников. Я часто помогал тибетцам изготовлять масло, за что всегда был рад получить свежий кусок этого золотистого продукта.

Каждый обитаемый дом охраняли злые собаки. Почти всегда они были на цепи, и их лай ночью отпугивал от домашних животных леопардов, волков и диких псов. Сторожевые собаки - мощные животные, поскольку их обычно кормят молоком и телятиной. Эти звери очень опасны. У меня было несколько неприятных встреч с ними. Однажды одна такая собака сорвалась с цепи, когда я проходил мимо, и попыталась схватить меня за горло. Я парировал нападение, но пес впился зубами в мою руку и не отпускал до тех пор, пока я не придавил его к земле. Моя одежда превратилась в клочья, а собака лежала без движения. Я перевязал рану обрывками рубашки, но на руке до сих пор видны шрамы. Раны быстро зажили благодаря длительным купаниям в горячих источниках, которые в это время года чаще посещают змеи, чем тибетцы. Пастухи позже рассказывали мне, что не я один пострадал в схватке. Забившись в конуру, пес отказывался от еды в течение недели.

Во время экскурсий мы находили поля земляники, но самые богатые из них кишели пиявками. По книгам я знал: эти создания - чума многих гималайских долин, а сейчас на собственном опыте убедился, насколько мы беззащитны перед ними. Они падают с деревьев на человека и животных и проползают через любую дырочку в одежде, даже через отверстия для шнурков на ботинках. Если их оторвать, вы потеряете больше крови, чем они могут высосать из вас. Лучше ждать, пока пиявки отпадут сами. Некоторые долины настолько густо населены пиявками, что избежать их нападения просто невозможно. Но есть способ отпугнуть их - надеть носки и штаны, пропитанные солью.

Наши экскурсии давали широкую возможность для составления карт и схем, но нам так и не удалось найти проход, открывавший путь к свободе.

Без веревок и других механических средств, с тяжелым грузом необходимых запасов, мы не могли преодолеть ни один из горных хребтов. В Непал мы направили петицию с вопросом, отдадут ли нас англичанам или нет, если мы там появимся. Ответа не последовало. У нас оставалось еще два месяца до отъезда из Кийронга, и мы проводили все дни в сборах. Чтобы иметь побольше денег, я одолжил их торговцу под обычные 33 процента. Впоследствии я очень сожалел об этом, так как он постоянно оттягивал выплату долга, что едва не нарушило наши планы.

Наши отношения с миролюбивыми и трудолюбивыми сельчанами становились все более тесными. Тибетцы работали, используя каждую минуту светлого времени дня. В сельскохозяйственных районах Тибета неведомы нищета и голод. Крестьяне поддерживают многочисленных монахов, которые не занимаются ручным трудом, а посвящают все свободное время решению духовных проблем. Земледельцы живут довольно зажиточно, и в их сундуках достаточно приличной одежды, которую вся семья может надевать в праздничные дни. Женщины шьют одежду самостоятельно, и весь их гардероб изготовлен дома.

Здесь нет полиции в нашем понимании этого слова. Нарушителей закона судят публично. Методы наказания устрашающи, но похоже, они устраивают население. Мне рассказывали о человеке, который украл золотой подсвечник в одном из храмов Кийронга. Он был признан виновным и получил негуманное, с нашей точки зрения, наказание. Ему публично отрубили руки, а самого зашили в сырую шкуру яка. После того как шкура высохла и задубела, его сбросили со скалы.

Но с течением времени тибетцы становятся более терпимыми. Однажды я наблюдал за публичной поркой, которая, с моей точки зрения, была недостаточно жестокой. Наказывали монаха и монахиню, принадлежавших к реформированной буддистской церкви, проповедовавшей безбрачие. Монахиня сожительствовала с монахом и имела от него ребенка, которого убила после родов. Оба были разоблачены и приговорены к позорному столбу. Решение объявили публично. Любовникам предназначалось по сто ударов плетью. Во время экзекуции местные жители просили власти проявить милосердие и предлагали им деньги. В результате приговор был смягчен, и в толпе раздался вздох облегчения. Монаха и монахиню выслали из района, лишив религиозного сана. С нашей точки зрения, симпатию, проявленную к ним населением, трудно объяснить. Грешники получили множество подарков деньгами и продуктами и покинули Кейронг полностью экипированными для совершения паломничества. Реформированная секта, к которой они оба принадлежали, занимает доминирующее положение в Тибете, хотя в нашей местности было много монастырей, придерживающихся других правил. В них монахи и монахини могли создать семью, иметь детей и оставаться в монастыре. Они работали на полях, но никогда не получали официальные должности, которые доставались в основном членам реформированной церкви.

Высокое положение монашеских орденов в Тибете - это уникальное явление. Его можно сравнить только с суровой диктатурой. Монахи не доверяют всему, что приходит извне и может пошатнуть их жизненные устои. Им хватает ума не верить в безграничность собственной власти, но они наказывают любого, кто осмелится об этом заговорить.

Некоторые монахи Кийронга не одобряли наших тесных отношений с сельчанами, ибо наше поведение могло дать тибетцам определенную пищу к размышлениям. Мы ходили ночью в лес, и нас не преследовали демоны. Мы взбирались в горы, не зажигая жертвенных огней, и с нами ничего не случалось. Иногда сельчане чурались нас, что можно объяснить только влиянием лам. Думаю, нам приписывали обладание некой сверхъестественной силой, ибо не сомневались: в наших походах таится скрытый смысл. Нас часто спрашивали, зачем мы постоянно общаемся с горными потоками и птицами. Тибетцы никогда не сделают и шага без определенного резона, поэтому они считали, что, когда мы бродим по лесам или сидим у ручьев, мы делаем это неспроста.

Глава 5. В ДОРОГУ

Между тем наступила осень, и дозволенный срок нашего пребывания в Кийронге подходил к концу. Трудно было расставаться с этим природным раем, но в виде на жительство нам отказали, и пришлось снова собираться в дорогу. Прошлый опыт показал, как важно иметь достаточный запас продуктов. Поэтому в двенадцати милях от дороги в Джонгку мы устроили тайник, куда складывали цампу, масло, сушеное мясо, сахар и чеснок. Все запасы нам приходилось таскать на себе.

Сильные снегопады, предвещавшие раннюю зиму, нарушили наши расчеты. Мы уже определили, какой максимальный вес можем нести, а теперь были вынуждены взять по дополнительному одеялу на каждого. Зима, естественно, наиболее неблагоприятный сезон для перехода по высокогорному плато Центральной Азии, но у нас не было возможности остаться в Кийронге. Была даже мысль спрятаться где нибудь в Непале и провести там зиму, но подобную идею пришлось отбросить, так как непальские пограничники славились своей бдительностью.

Когда все остальное было готово, мы приступили к конструированию переносной лампы. Вполне понятно, местные жители подозревали, Что мы что то замышляем, и постоянно следили за нами. Поэтому пришлось мастерить лампу, отойдя на некоторое расстояние в горы. Для работы потребовались тибетская бумага, книжный переплет и пачка из под сигарет, наполненная маслом. Нам крайне необходим был фонарь, хотя бы и тусклый, потому что мы планировали передвигаться ночью, пока не минуем населенную территорию.

По тактическим соображениям Ауфшнайтер должен был выйти из селения первым, как бы на прогулку. 6 ноября 1945 года он открыто покинул деревню днем с рюкзаком за спиной. Его сопровождала моя длинношерстная тибетская собака, подарок знатного человека из Лхасы. Тем временем я безуспешно пытался получить назад деньги, одолженные местному торговцу. У него возникли некие подозрения, и он не хотел возвращать мне долг, пока Ауфшнайтер не вернется. Не было ничего удивительного, что нас подозревали в подготовке побега. Если бы мы действительно направлялись в Непал, то не было необходимости делать из этого секрет. Чиновники боялись неприятностей от правительства в случае, если нам удастся пробраться в Центральный Тибет, и настраивали сельчан против нас. Последние же, побаиваясь местной власти, всегда делали то, что им велено.

За Ауфшнайтером была устроена погоня, а меня отвели на допрос. Чиновников не убедили мои заверения в том, что мой товарищ отправился на одну из обычных экскурсий. Возвращения денег, причем только их части, мне предложили ждать еще день. Всю же сумму я мог получить лишь в присутствии Ауфшнайтера.

Вечером 8 ноября я решил бежать, даже применив силу, если понадобится. За мной постоянно наблюдали. Шпионы были кругом, в доме и вне его. Я ждал до десяти часов в надежде, что они отправятся спать, но похоже, в их планы это не входило. Тогда я разыграл сцену, притворился рассерженным и заявил: беспардонная слежка делает невозможным мое дальнейшее пребывание здесь, и я отправляюсь ночевать в лес. Я начал собирать вещи под пристальными взорами соглядатаев. В комнату ворвались хозяйка дома и ее мать. Бросившись передо мной на пол, они стали слезно умолять меня не уходить, ибо, если я это сделаю, их выгонят из деревни, объявят вне закона и лишат жилища. Старшая женщина подарила мне в знак уважения белый шарф, предложила деньги. Мне стало жаль несчастных, и я постарался убедить их, что мой уход не принесет им беды. К сожалению, крики взбудоражили всю деревню, и я должен был действовать незамедлительно, если уж вообще действовать.

Я до сих пор помню эти монгольские лица в моем окне, освещенные горящими факелами. Потом прибыли два посланника бонпо и предложили мне остаться до утра, а потом идти куда захочу. Я знал - это просто уловка, чтобы задержать меня, и ничего не ответил. Они побежали обратно к своим господам. Хозяйка вцепилась в меня и стала утверждать сквозь слезы, что всегда считала меня одним из своих детей и я не должен причинять ей такую боль. Мои нервы были напряжены до предела. Я решительно забросил рюкзак за плечи и вышел из дома. Удивительно, но собравшаяся вокруг толпа не препятствовала мне.

Кругом раздавались возгласы: "Он уходит, он уходит!" Но никто даже не дотронулся до меня. По видимому, они поняли: я настроен воинственно. Двое молодых людей стали призывать меня остановить, но дальше разговоров дело не пошло. Толпа расступилась, и я беспрепятственно ушел.

Когда свет факелов остался позади и меня окутала темнота, я вздохнул с облегчением. Стараясь сбить с толку преследователей, я направился по дороге в Непал, но затем, сделав большой круг в обход деревни, к утру достиг нашего потайного места. Ауфшнайтер сидел у дороги. Моя собака радостно приветствовала меня. Мы двинулись вперед в поисках безопасного дневного убежища.

Последний раз за эти годы мы разбили лагерь в лесу. Следующей ночью мы поднялись вверх по долине и вскоре оказались выше границы лесов. Мы хорошо изучили дорогу во время экскурсий, но наша тусклая лампа оказалась весьма полезной. Все же время от времени мы сбивались с пути. С особой осторожностью приходилось преодолевать узкие деревянные мостки через реку. Они обледенели, и мы балансировали, словно канатоходцы. Мы прошли большое расстояние, хотя у каждого за плечами был груз примерно по девяносто фунтов. Днем мы всегда находили хорошее укрытие для отдыха, но очень страдали от холода.

В один прекрасный день обнаружилось: дальше дороги нет. Тропа привела нас к скале и уперлась в нее. Что было делать? Мы не могли взобраться на скалу с тяжелой ношей за плечами, поэтому решили вернуться и попытаться пройти вдоль ручья, который разделялся на несколько рукавов. Стоял ужасный мороз - 15 градусов ниже нуля. Когда мы снимали ботинки и носки, чтобы перейти вброд ручей, ноги примерзали к земле и камням. Вновь надевая ботинки, мы с трудом и болью отрывали ноги от земли. Нам преграждали путь все новые и новые ручьи. Мы искали проход, по которому здесь шли караваны, но не находили. Пришлось заночевать, а на следующий день понаблюдать из укрытия за караванами. Как только рассвело, появился первый из них. Он остановился перед скалой. Затем (мы не поверили своим глазам) кули со своей тяжелой ношей с ловкостью серны стали взбираться по каменистой тропе вверх. В это время яки с погонщиками на спине перешли вброд ручей. Это был хороший урок нам - альпинистам.

Мы решили попытать счастья снова и на закате возобновили попытки преодолеть скалу. Наш путь луна освещала гораздо лучше, чем маленькая лампа. Если бы мы не видели, как кули карабкаются по каменной стене, то бросили бы свою затею, но на этот раз все закончилось благополучно.

После двух ночных переходов мы обошли Джонгку и оказались на незнакомой территории. Следующим серьезным препятствием на нашем пути была река Брахмапутра. Как переправиться через нее? Мы предполагали, что река уже покрыта льдом. Смутно представляя себе дорогу к ней, мы все же надеялись не встретить особых преград. Самое главное - двигаться вперед как можно быстрее, избегая мест, где можно столкнуться с официальными властями. Обойдя Джонгку, мы устроили лагерь в пещере, обнаружив там тысячи маленьких глиняных идолов. Вероятно, в прошлом здесь обитали отшельники. Ночью мы попытались преодолеть крутой подъем в надежде, пересечь перевал за один переход, но не рассчитали свои силы. Измученные ходьбой, задыхаясь разреженным воздухом на высоте более 16 000 футов, мы устроили привал на морозе. Мы снова приближались к водоразделу Гималаев. Вид с верхней точки перевала Чакхьюнгла впечатлял. Приятно было думать, что, возможно, мы первые европейцы, прошедшие здесь, однако холод мешал ощущать какое либо удовольствие или гордость.

В этой ледяной пустыне мы отважились путешествовать днем. Покрыв большое расстояние, мы до костей промерзли на привале ночью. Утром перед нами открылся великолепный пейзаж: огромное темно голубое озеро Пелгу Цо, раскинувшееся внизу. Плато кольцом окружали сверкающие ледники. Мы гордились знанием названий двух местных пиков: Госайнтан и Лапчи Канг. Оба они оставались непокоренными, что, впрочем, можно сказать о большинстве гималайских пиков. Замерзшими негнущимися пальцами мы достали тетрадь и быстро сделали набросок этих гор. Ауфшнайтер определил координаты наиболее важных пиков с помощью компаса и записал все цифры, которые однажды могли понадобиться. Спустившись на берег озера, мы нашли заброшенный караван сарай и провели еще одну ночь в снегу.

Мы нормально переносили высокогорье и двигались хорошими темпами, несмотря на тяжелые рюкзаки. Но наш бедный пес чувствовал себя ужасно. Он голодал. Ночью животное ложилось у нас в ногах, стараясь их согреть. Мы очень ценили это, так как стоял двадцатидвухградусный мороз.

С каким счастьем на следующий день мы обнаружили первые признаки жизни! Медленно появилась отара овец в сопровождении нескольких пастухов, закутанных в толстые шубы. Они показали нам, где находятся ближайшие населенные пункты, и этим же вечером мы достигли деревни Тракчен, расположенной немного в стороне от караванного пути. Нам уже пора было возвращаться к людям, так как продукты иссякали. Даже арест пас не пугал!

Тракчен состоял из примерно сорока домов, окружавших возвышавшийся на пригорке монастырь. Место было гораздо приятнее Гартока и располагалось выше сто на несколько сот футов. Похоже, мы открыли для себя самое высокое обитаемое место в Азии, да и, возможно, во всем мире.

Местное население приняло нас за индусов и свободно продавало нам продукты. Нас приютили в одном из домов, где мы несказанно наслаждались теплом после длительных переходов по снегу и льду. Мы провели там целые сутки, ели вдоволь и кормили нашу собаку. Встречи с местными властями удалось избежать, поскольку боппо заперся в своей резиденции и попросту проигнорировал пас. Может, он боялся ответственности?

Волей- неволей нам пришлось купить еще одну овечью шубу, так как паша одежда не соответствовала условиям тибетской зимы. А после долгого и забавного торга нам удалось купить и яка. Это был уже четвертый наш як, и он ничем не отличался от остальных, может быть только более строптивым нравом.

Отсюда мы двинулись через перевал Ягула и никого не встретили на пути. Через три дня мы достигли обработанных полей большой деревни Мен кхап Ме. Снова представившись индусами, мы купили солому для яка и намну себе. Люди здесь жили весьма суровой жизнью. На полях ячменя и чечевицы хватало камней, и для получения хорошего урожая требовался огромный труд. Но люди были веселыми и радушными. Мы с ними пили пиво по вечерам, На окружающих деревню склонах располагалось несколько монастырей, жизнь которых местные жители поддерживали со свойственными им верноподданством и самопожертвованием. В различных местах в округе виднелись развалины огромных размеров, свидетельствовавшие о том, что этот район знал лучшие времена. Нам так и не удалось выяснить, произошли ли разрушения в результате войн или изменений климата.

После часового перехода мы вышли на огромную равнину Тингри. За спиной возвышалась высочайшая вершина мира - Эверест. От его вида у нас перехватило дыхание. Переполненные восхищением и энтузиазмом, мы смотрели на величественный пик и вспоминали о многочисленных смельчаках, поплатившихся жизнью за попытку покорить эту высоту. Мы сделали несколько набросков Эвереста с того места, откуда ни один европеец его еще не видел.

Трудно было оторвать глаз от величественного зрелища, но нам пришлось двигаться дальше, к пашей следующей цели - перевалу Корала высотой 18 000 футов, расположенному в северном направлении. Перед подъемом мы провели ночь в маленькой деревушке Карджу. На этот раз нам не удалось выдать себя за индусов, поскольку сельчане видели много европейцев. Неподалеку располагалась деревня Тингри, где все британские экспедиции, штурмовавшие Эверест, нанимали носильщиков. Местные жителя смотрели на пас оценивающе и спрашивали, встречались ли мы с боппо в Суцо. Тогда до нас дошло, что большой дом, который мы сразу же заметили в деревне, был его официальной резиденцией.

Дом стоял на возвышенности, и из него открывался хороший вид на все окрестности. К счастью, мы прошли мимо него незамеченными.

Теперь следовало быть осторожными. Не вдаваясь в подробности, мы везде говорили, что совершаем паломничество. Похоже, это вполне удовлетворяло местных жителей, и они подсказывали нам дорогу, с их точки зрения наиболее удобную.

Мы достигли вершины перевала ближе к вечеру и начали спуск. Временно все утомительные подъемы остались позади, чему мы очень радовались. Однако наш як думал иначе. Он вырвался и бросился назад, вверх по перевалу. Нам стоило многих усилий его поймать, однако сдвинуть с места не удалось. Пришлось устроиться на ночлег в самом негостеприимном месте, где не получилось даже разжечь костер. На ужин мы довольствовались сухой цампой и сырым мясом. Единственным утешением был прекрасный вид на гору Эверест в лучах заката.

На следующий день як снова начал дурить. Мы привязали веревку к его рогам и потащили вниз, но он все время сопротивлялся. Намучившись с ним, мы твердо решили обменять его при первой возможности на любое другое животное.

Такой шанс представился в следующей деревне. Взамен мы получали престарелого пони, после чего с радостью продолжили свой путь.

В тот же день мы достигли широкой долины. Через нее бежал поток зеленой воды, в которой плавали льдинки. Это была Цангпо (Брахмапутра). Наши планы перейти реку по замерзшему льду рухнули. Но мы не упали духом. На противоположном берегу виднелись монастыри и несколько домов, следовательно, там имелись средства для переправы. Мы надеялись найти паром, но вместо него обнаружили висячий мост. Осмотрев его, мы пришли к заключению, что он вполне пригоден для нас, но не для нашей лошадки. Животные здесь переправлялись вплавь, хотя кули иногда переносили своих ослов на спине через шатающиеся веревочные мосты. Мы попытались загнать лошадку в воду, но не смогли. Впрочем, мы уже свыклись с неприятностями, доставляемыми нам животными. Я принял скорбное решение возвратиться в деревню и попытаться совершить обратный обмен. Мне удалось вернуть яка ценой нервотрепки и потери денег. При встрече со мной зверь не выразил ни радости, ни огорчения.

Когда я вернулся с ним обратно к мосту, уже стемнело. Было поздно переправляться через реку, и я привязал яка неподалеку. Между тем Ауфшнайтер нашел поблизости жилье, и мы приятно провели ночь под теплой крышей. Крестьяне привыкли к проезжим торговцам и не обратили на нас особого внимания.

На следующее утро я простил яку все его прегрешения. Мы уговорили его войти в воду, и он показал себя прекрасным пловцом. Иногда его накрывали пенистые волны, он скрывался под водой, его сносило течением, но он размеренно плыл вперед и, достигнув цели, величаво взобрался на крутой берег и стряхнул воду со своей длинной шерсти. Остаток дня мы провели в деревне под названием Цунг Ривоче, очень интересном месте, где расположен знаменитый монастырь. Его здание, состоящее из нескольких храмов с китайскими надписями на дверях, вырастало прямо из скалистого склона на берегу реки. Самой яркой достопримечательностью монастыря был расположенный перед ним чортен (вид тотема) около семидесяти футов высотой, свидетельствовавший о святости этого места. Вокруг находилось множество огромных молитвенных колес (я насчитал их около восьмисот), постоянно вращавшихся. Мелькали прикрепленные к ним полоски бумаги с текстами молитв, выпрашивающих благословение богов. Тибетцам важно, чтобы колеса никогда не прекращали движения. Ни один из верующих не проходит мимо, не крутанув их, Я заметил монаха, который бродил вокруг колес и смазывал жиром оси. Маленькие старички и старушки часто сидят тут целыми днями, истово вращая священные окружности и моля небеса даровать реинкарнацию в более высокой ипостаси. Другие буддисты, отправляясь в паломничество, несут с собой маленькие ручные колеса.

Молитвенные колеса и связанный с ними чисто детский менталитет так же типичны для Тибета, как и пирамиды из камней и молитвенные флаги, встречающиеся на всех горных перевалах.

Довольные гостеприимно предоставленным нам кровом и очарованные окрестными достопримечательностями, мы решили остаться еще на одну ночь. И не пожалели: нас посетил очень интересный человек, тибетец, который провел двадцать два года в христианской миссии в Индии, но теперь ностальгия по Тибету заставила его вернуться назад. Как и мы, он в одиночку зимой преодолевал заснеженные перевалы, но при возможности присоединялся к караванам. Он показал нам английские иллюстрированные газеты, где мы в первый раз увидели фотографии разбомбленных городов и прочитали об окончании войны. Это были потрясающие новости, и нам хотелось узнать обо всем поподробнее. Несмотря на печальные для пас вести о поражении Германии, мы наслаждались свежим глотком воздуха из внешнего мира - из нашего мира. Полученные сведения лишь утвердили в нас желание продолжить путешествие в Центральную Азию. Купив у нового знакомца карандаши и немного бумаги для дневников, мы распрощались и отправились в дорогу.

Теперь наш путь лежал в сторону от Брахмапутры. Миновав еще один перевал, через два дня мы достигли Сангсанг Джевю, выйдя таким образом на караванную дорогу из Гартока в Лхасу. В Сангсанг Джевю представитель бонпо задавал нам множество вопросов, но принимал весьма любезно. Мы подозревали, что о гостеприимстве, проявленном к нам двумя представителями властей в Традуне, стало известно по всей округе, включая Сангсанг. Это послужило примером для других представителей властей. К счастью, наш чиновник не знал, что мы оказались здесь вопреки приказу.

Слава богу, он не добавил нам лишних забот - их и так с лихвой хватало. Перед нами стояла дилемма. У нас оставалось только восемьдесят рупий и одна золотая вещица. Остальное ушло на покупку провизии и пятого яка. Ближе к городам цены становились выше. Мы не представляли, как сможем добраться до китайской границы с теми деньгами, что у нас остались: от нее нас отделяла тысяча миль. Однако денег вполне бы хватило, чтобы добраться до Лхасы, окутанной ореолом тайны. Возможность познакомиться с предметом нашей мечты становилась все более недосягаемой, но мы не могли побороть в себе желания отправиться туда и готовы были пожертвовать для этого всем.

Еще в лагере для военнопленных мы жадно читали все книги, посвященные Лхасе. Их было мало, и все они были написаны англичанами. Из них мы узнали, что в 1904 году небольшая английская карательная экспедиция достигла столицы Тибета, которую за последние двадцать лет посетило лишь несколько европейцев. С этого времени мир получал лишь отрывочные сведения о Лхасе, а что может быть более заманчивым, чем исследовать место проживания самого далай ламы? Мы находились от Лхасы в такой близости, что было бы просто непростительно не попытаться проникнуть туда. Для чего же тогда мы хитростью и смекалкой преодолели столько трудностей, выматывали себя до предела и выучили тибетский язык? Чем больше мы размышляли, тем больше укреплялись в своей решимости, и нашим лозунгом стало: "Вперед на Лхасу". Опыт подсказывал нам, что с высокими чиновниками гораздо проще иметь дело, чем с их подчиненными. Мы чувствовали: как только доберемся до Лхасы, у нас все будет в порядке. Меня не покидала мысль последовать блистательному примеру отца Йохана Грубера, дошедшего до Лхасы со своим караваном триста лет назад и гостеприимно принятого там.

Итак, цель определилась, но мы еще толком не знали, как достичь ее. Естественно, нас больше привлекала главная дорога с ее придорожными постоялыми дворами. Двигаясь по ней, мы могли достичь Лхасы всего через несколько недель. Но там мы рисковали быть разоблаченными и арестованными. Даже если нам удастся миновать Шигаце, второй по размеру город Тибета, на нашем пути еще останется достаточно административных центров, где могут потерпеть крах наши планы. Слишком велик риск. Поэтому мы решили идти через северные долины, через район Чап гтанг, населенный главным образом кочевниками, не представлявшими для нас практически никакой угрозы. Затем мы могли подойти к Лхасе с северо запада. Никто не ожидает прихода оттуда иностранцев, и нам будет проще пробраться в город. Сорок лет назад Свен Хедин поступил аналогично, но не добился успеха из за упрямства местных чиновников. Невозможность достичь Лхасы, вероятно, рассматривалась им лично как большая неудача, но она дала ему возможность исследовать районы, ранее совершенно неисследованные. Не было никаких карт или описаний предстоявшего нам пути. Мы направлялись навстречу неизвестности, собираясь на северо восток, но надеялись встретить кочевников и узнать у них дорогу.

В Сангсанге мы никому не говорили о своих настоящих планах, рассказывая всем, что намереваемся направиться к соляным копям на севере. Люди приходили в ужас от нашей идеи и всячески старались нас остановить. Те края считались очень с&#