Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Путешествия с друзьями
Путешествия с друзьями

Автор: Василий Попок (Кемерово)

 

ЖИЗНЬ В ЛЕСУ

Название этой начальной заметки (её можно, впрочем, назвать вступлением - о чём книга, которую вы открыли) я позаимствовал у Генри Дэвида Торо - первого из великих, кто сознательно ушёл от цивилизованного мира, от его соблазнов и суеты, кто построил себе хижину на берегу Уолденского пруда, в Конкорде, штат Массачусетс, в миле от самого ближнего жилья. От "населёнки", как сказали бы мои друзья - таёжники и туристы.

Торо с дотошностью практичного американца описывает, как, из чего и зачем он строит своё жилище. Он рассказывает о пище, которую добывает физическим трудом, о звуках леса, о сотоварищах своих - зверях, населяющих дремучую чащобу и иногда заходящих к нему на огонёк, о холоднокровных рыбах, безмятежно спящих подо льдом, о неумолимом вращении годового круга и тихой смене времён. Сами названия глав этой книги настраивают на неспешные размышления - о жизни, о человеке, о судьбе: "Чтение", "Одиночество", "Бобовое поле", "Пруды", "Бессловесные соседи", "Зимние животные", "Весна"…

"Людям не хватает веры и мужества - вот они и стали такими: покупают, продают и проводят всю жизнь в рабстве", - философствует Торо, обосновывая возможность и право каждого на некую высшую свободу, выражаемую прежде всего в независимости от законов и догм так называемой цивилизации.

Сегодня, думаю, и следов от той хижины не осталось и течёт вдоль Уолденского пруда раскалённая река автомобильного "фривэя". Как и у нас, где-нибудь на Транссибирском тракте, газящем и рычащем многосильными моторами фур и автопоездов, сверкающим даже в самой глухой ночи всевидящими галогеновыми огнями иномарок. И законы цивилизации едины сегодня для всех - живи ты в Америке или Патагонии, в таёжном шорском аиле Чилису-Анзас или в отравленной техническими спиртами и самогонкой деревне Ивановке, - везде чертят небо спутники связи, дребезжит радио карманных приёмников, а коли дошла сюда телезараза, а куда она не дошла, разве что до таёжной отшельницы Агафьи, и тут, и там вертит пупком всесветно популярная Бритни Спирс - как в том штате Массачусетс, который нынче сам Торо нипочём бы, понятное дело, не узнал.

Все мы стали частью большого, сложно устроенного и безумного по бессмысленной гонке в никуда мира, хотим мы этого или не хотим. Иссякни вдруг нефть, питающая наши машины, и остановится жизнь - в самом буквальном смысле, как автобус с пустым бензиновым баком. Обрежутся провода электросетей, опутавших города и сёла металлической паутиной, и прекратят дымить заводы, греметь железные дороги, замрут кассовые аппараты в супермаркетах, погаснут компьютеры в конторах, отключатся рентгеновские лампы в больницах, а мы или замёрзнем в этих многоэтажных домах у холодных радиаторов централизованного отопления, или умрём от скуки без ежедневной "Большой стирки".

Мы очень уязвимы внутри машинной цивилизации - как самая незащищённая её часть. А от нетронутой природы, когда-то считавшей человека столь же своим, как птицу в небе или зверя в лесу, люди нынче дальше, чем от Москвы либо Нью-Йорка. Туда можно добраться, были б деньги, а вот в лоно былой, нежелезной, непромышленной, неэлектрической и нехимической гармонии никогда не вернуться.

Однако очень тянет. Это, наверное, инстинкт. В детстве мы уходили в лога и овраги, морщинами исчертившие городскую окраину и на их мокром, сочащемся торфяной водой болотном дне ставили себе убежища - из жердей, прикрытых осокой. Это называлось "балаган". По-книжному, по учебнику начальной словесности, что именовался "Родная речь", - "шалаш". Зимой, предводительствуемые неутомимым выдумщиком Петькой Шариковым, эдаким гайдаровским Тимуром топкинского квартала по имени "Кукан", мы строили на пустыре снежные крепости - высокими и почти что неприступными стенами окружая сложенный из плотного снега дом-детинец, куда можно было пробраться извилистым и длинным ходом, причём в тайну хода посвящали далеко не всякого.

Пробраться и смирнёхонько сидеть, созерцая поочередно то голубоватый свет, пробивающийся сквозь ледяную крышу, то жёлтое пламя стеариновой свечки, стоящей посреди нашей уединённой мальчишьей обители на круглом столе - снежной глыбе. Помнится абсолютная, глухая, какая-то "подземная" тишина, будто распластавшая, расплюснувшая нас по покатым, закругленным, подобно эскимосскому "иглу" (прослышав о нём, строили), стенам, и щетина инея, наросшая на тех стенах от влажного и взволнованного нашего дыхания, таинственно искрилась.

Это ощущение я вспомнил, когда слушал рассказ известного кемеровского путешественника Виктора Боброва (по телеканалу NTSC нередки его фильмы о дальних, по преимуществу водных походах) о спуске в связке со спелеологами в одну из горноршорских (а может, алтайских или кавказских - не помню точно) пещер. "И тишина, и - главное - время идёт по-другому, оно спрессовано, как плиточный чай: вроде мало прошло, ну, час или два, а на циферблате уже ночь", - рассказывал Виктор.

А бывает наоборот. Однажды в "затерянном мире" в верховьях Белой Усы, куда нас поутру забросил вертолёт, мы долгим-долго хлопотали, ставя лагерь (место было урёмное, буреломы и камень - некуда приткнуться с палаткой), налаживая плавстредства, готовя дрова на ночь - и вот уж плотно позавтракали, и подремали у костерка, и ещё раз по чаю, сдобренному "золотым корнем", сгоняли, а потом на ближний снежник Канымского хребта сходили, на самую высоту, чтоб оглядеться, и, кажется, полжизни прожили тут, но по часам времени прошло всего-ничего, только день разгорелся.

И в том случае, и в другом, однако, время одно и то же и оно - реально ощущаемая данность. Оно часть тебя, оно срослось с тобой, а ты сам - тоже толика этого многомерного, но по реальному самоощущению очень простого мира, где время никоим боком не довлеет над тобою, потому что всего лишь сектор пространства, которым ты объят и в котором живёшь неотъемлемым сочленением - ветвью дерева, растущего из одного для всех корня.

Или так - скажу о том же другими словами и понятиями, - вот вы летите в ночном самолёте, четыре часа от Кемерова до Москвы или обратно, вас скрючило в неудобном кресле, самое острое впечатление - поданный стюардессой обед и необходимость украдкой покурить в туалете, и время не идёт, оно ползёт, словно улитка по необъятному лопуху, ох, скорей бы всё кончилось - вы не живёте, вы просто-таки бедствуете в наглухо задраенной от вселенной полусфере, время здесь обуза, наказание божье…

А теперь представьте, что вы идёте сплавом по верховьям какой-нибудь речки, где ни души. Ну, разумеется, если считать бездушными эти тёмно-синие плёсы, играющие пеной перекаты, стоящие высокими валами и проваливающиеся пенными ямами пороги. Или эти грандиозные каменные осыпи и наклонившиеся над ними глыбы базальтовых останцев. И кедры, подпирающие небо. И снежники сахарной белизны. И остроглавые, брильянтово искрящиеся на солнце ледовые пики, время от времени возникающие в узком речном створе каньонного типа. И ниточки водопадов - оттуда, из-под облаков, где в поднебесье, близ не видной отсюда вершины - озеро. И отнюдь не без души эти красующиеся для вас молодые, только с гнезда, коршунята, пикирующие в игре друг на друга, парящие навстречу с внезапными переворотами (как "МИГ" в боевом развороте - свечка вверх и круто назад), когти выставлены в грудь партнёру - поостерегись! Или эти выдры и норки, бесследно исчезающие в валунах и прибрежной растительности на расстоянии вытянутого весла. И кряквы, проносящиеся со свистом пули по-над рекою. И чуткие, хотя и подслеповатые лоси, выходящие на водопой, капли - кап-кап-кап с мохнатой морды: вот мать-лосиха почуяла близящееся наше присутствие, грохот падающих камней, треск насмерть ломаемого подлеска, - нет их, будто привиделись. А это бурая медвежья семейка, вышедшая половить рыбу и поиграть на галечном пляже…

Ну, ладно, вот и вы, хозяева мира, здесь. И вас немного, двое или трое в одной лодке (ну, не в лодке, а на спортивном катамаране), и река раскручивает перед вами свою ленту, всякий раз новую, проходи вы тут хоть каждый год или месяц, и всё вкупе совсем другая жизнь, не городская, и другое ощущение времени - просторно-природное, с ходом, задаваемым темпом её, природы, бытия, а не универсально, унифицированно поспешливое и суматошное человеческое.

И, конечно, другое понимание правильности и правомерности своего существования. Вам, к примеру, даже в голову не придёт что-то сделать ради пустой забавы. Если вы, естественно, не "отморозок" какой-нибудь, обременяющий землю несчастным фактом своего рождения (таких, к сожалению, много, даже в самых заповедных местах - существ, живущих принципом: "увидел - съел").

Однако если там, в "цивилизованном" мире, вы не поднимете руку на ближнего своего, боясь, кто Бога, а кто Уголовного кодекса, тот тут вы не станете обижать белку или дерево просто так, по наитию, по неосознаваемому велению души. Нобелевский лауреат и несомненный еретик Альбер Камю высказывался когда-то в том духе, что, мол, правоверный христианин (мусульманин, буддист, иудей) не грешит, ибо рассчитывает попасть в рай, нирвану или как там у них это называется. А вы попробуйте, говорил Камю, не грешить без расчета на вознаграждение. Или без страха перед высшей всевидящей силой.

В лесу вы судия и сила, вы можете карать и миловать. У вас в руках огонь, оружие, далеко видящая оптика, при вас изощренный чужим опытом интеллект. Вы можете пройти, что называется, "огнём и мечом" по Богом дарованному миру, так что зверь разбежится за дальние хребты, а птица будет облетать ваш плюющийся картечью лагерь за версту. А можете изрисовать скалы надписями, увековечивающими вашу наглую сущность: "Здесь был Похабов", - встретили мы однажды красноречивый автограф в Белокаменном плёсе, на кузбасской речке Кие.

Но лучше вписаться в нишу, которая всегда найдётся для нас с вами в этом лесу, на этой реке. Притулиться с палаточкой или пологом на забуреломленной косе, поставить таганок, зажечь теплинку - вон сколько дров набросало сюда полой водой. Тут и ровно и мощно горящая берёза - её хорошо запалить на ночь, сложив в нодью. И лиственница, дающая долго тлеющие жаркие угли. И уютно постреливающая искрами пихта. И конечно, король всех дров - кедр, особенно его корешки, превосходящие силой тепла и света самые дефицитные марки подземных энергетических углей.

А на дымок костра придёт любопытное зверьё. Я вот чёрной завистью завидую Николаю Кареву, который всякое лесное существо знает в лицо или по следу, по полёту - от простеца-щура до чёрного аиста, от кабарги до пищухи. Но и тех, кого я лично сам знаю, нам пока хватит.

В распадке, откуда шумит ручей, сядет "мишка" - в расчёте попугать нас своей вознёй и постреливанием камнями в "трубу" русла. Лось особинкой пройдёт на водопой и ненароком блеснёт из темноты смутным фосфорно светящим глазом. Над затухающим пламенем, над задремавшей палаткой будут носиться кулички. Филин скажет своё тёмное веское слово из глубины леса. А если вы в степной зоне Кузбасса, скажем, в пойме Ини, в районе села Каткова, куда мы любим выбираться с приятелем Стасом Витиным, то непременно услышите перепёлку с её "спать пора" или скрипучее "дёрганье" коростеля - его так и называют "дергач". А доведётся быть на Томи или на Мрассу где-нибудь во второй половине июня, то не даст вам спать неуёмный злодей-соловей, разве что под утро умолкнет. Впрочем, трёх-четырёх часов глубокого сна под полной Луной, тихонько поднимающейся вдоль колюче ощетинившегося былым пожаром горного склона, вам хватит с лихвой на новый многотрудный и долгий, говорю же - полжизни вмещается, день.

Последние лет десять или даже больше я каждый год выбираюсь в лес. На неделю, на две. На полный отпускной месяц. Иногда на больший срок - ежели выпадает какая экспедиция, да ещё за казённый счёт, как "Путём Чихачёва" в 1995 году.

Бывает, едем по большой реке "колхозом" человек в двадцать. Шумно, весело, с песнями. Но не так уютно и интересно, как, бывало, хаживали мы с Саней Петровым или в иной столь же тесной компании, вдвоём, втроём, - по Усе, по Абакану, по Кии, Тайдону и Мрассу. Когда вас мало, то меньше споров и никаких амбиций. Сам собой устанавливается распорядок дня и распределяются обязанности. Пока Петров, к примеру, ловит рыбу, я ставлю палатку, привязываю фалом "кат" на ночёвку, оборудую стоянку: чтоб был и стол и "сидушка" из принесённых половодьем стволов. Потом в четыре руки готовим запас дров. И пока он чистит рыбу для жарева или потрошит её на засол (кто ловит - тот и чистит), у меня уже готов костерок и вода кипит в "бобе".

Приятно поужинав, часок-другой посумерничаем близ огня, "привалившись к потёмкам спиною", как сказал однажды приятель-поэт Володя Соколов. И на покой. Только всё равно в самый глухой ночной час я непременно вылезу из палатки, цепляя боками и спиной наросшую на входе росу, и постою под звёздным небом - экая силища прёт из космоса, мигает и летит, значит, не одни мы в этом мире, в этой неисчисленной знакомыми расстояниями Вселенной…

Однажды мы шли, обременённые неподъёмными рюкзаками, на Абакан от Телецкого озера - краем Алтайского заповедника, как раз его егерской тропой по хребту именем Торот. Это когда-то был натоптанный рисковыми туристами маршрут, а сейчас подзабытый, потому что строже стали порядки в охраняемой заповедной зоне. Говорят, его когда-то проторил знаменитый Евгений Абалаков - ещё до своей большой альпинистской карьеры. Но, повторяю, сейчас там ходят мало.

Дневной переход - от одной егерской избы до другой. Первый - самый трудный. Ровно день поднимаешься от посёлка Яйлю на гору - одну из тех, что высокой зубчатой стеной окружают озеро. Походишь к избе, а она (не самая, впрочем, первая - первая сгорела в лесном пожаре) стоит близ ручья, на большой болотистой поляне и от неё проглядывается фиолетовым Камгинский залив - вот и досадуешь про себя, мол, шли-шли, а никуда не пришли.

Да я не переход. Я про избу. Вернее, про избы на том пути. Вот самое простое и рациональное жилище для леса. Максимум пять, обычно четыре, а иногда и три венца - если дерево особо матёрое, и вот тебе высота дома - метра полтора, тут не бальная зала, танцевать не придётся. Рублено в лапу, пазы утеплены мхом. Пол из колотых клином брёвен. Такая ж крыша. Покрытая, кроме того, аккуратно снятым со ствола кедровым корьём.

Крыша бывает односкатная, а чаще - двускатная, без конька - его роль выполняют выступающие колотые плахи одного из скатов. Крыша забрана с одной стороны наглухо, а с другой продолжается крытым двориком - охотнику здесь место поставить лыжи, отряхнуть одежду от снега. Дворик специально не огораживается, а просто забирается жердями и брёвнами - их торчком ставят повдоль, и от ветров защитит, и, в случае чего, дрова близко.

Впрочем, дрова, когда в избе поселяется охотник на весь зимний сезон, готовят специально и, уже пилёные завезённой с лета бензопилой с ласковым именем "Дружба", складывают в поленницу под специальным навесом. Глинобитная или хитро склеенная из камней печка с прямым дымоходом в холодную пору ненасытна, жрёт много, только успевай подкладывать. Ну, раскочегарится она, конечно, быстро, через час сидишь по пояс голый. Но к утру вода в ведре всё равно покрывается ледяной коркой…

Из, так сказать, мебели в такой "зимовейке" только стол и нары, составленные всё из тех же колотых бревёшек. Нар двое - вдруг забредёт нечаянный гость. На подволоке, под матицей немного крупы, лапша в полиэтиленовом мешочке. Ну, соль, спички, иногда пара окурков. Запас на всякий случай.

Такое охотничье зимовье строит обычно один человек. Для себя. Как правило, не одно, а несколько - если участок большой. Поэт Леонид Гержидович, который когда-то профессионально занимался охотой, построил в Барзасской тайге что-то около десятка разных избушек.

Много их на реке Абакане, где полно норки и иного водяного пушного зверя, и там домики ставят на притоках. Иногда прямо на устье. Иногда в глубине леса, но всё равно недалеко от главной реки, куда бурным, с никогда не замерзающими полыньями потоком скатывается ручей и куда приходит кормиться промышляемый зверь.

Число которого никогда не иссякает, потому что охотник не враг себе и не будет чистить тайгу заподлицо - он от леса, от населяющего его зверя живёт. Он часть этого биологического сообщества. Такой вот умный хищник, существующий в симбиозе со своими "братьями меньшими".

Как существовал в позапрошлом веке американец Генри Дэвид Торо на Уолденском пруду, в Конкорде, штат Массачусетс, добывая пропитание собственным трудом. И длинными зимними вечерами записывая приходящие в незамутнённый ум добрые и красивые мысли. Собравшиеся потом в книжку "Жизнь в лесу" и навеявшие текст, который я написал, а вы, вооружённые терпением, прочитали.

…А признаюсь: такой соблазн иногда одолевает - бросить всех и всё и пожить угрюмым мизантропом в хижине, что под высокой горой, у светлой речки, где "тишь такая, что не слышна ни хвала и ни хула". И ни газет, ни радио, ни Бритни Спирс с её завлекательным животиком.

А потом обо всём этом написать книжку для друга…

ВНИЗ ПО НИЖНЕЙ ТЕРСИ

1. НАЧАЛО

Сплав на надувных судах, рафтинг либо - если взять чисто атлетическую составляющую - водный слалом относительно молодой вид спорта. Первые его успехи следует отнести на 1970-е годы. Выросший из туризма, водный слалом скоро приобрёл олимпийский статус.

Прелесть сплава, однако, в том, что спорт здесь связан с не менее, а может быть, и более замечательными вещами - с погоней за очками, секундами и рейтингами соединено утоление жажды познания, приключений, просто любопытства.

На мой взгляд, для нашего водообильного Кузбасса водный туризм со всеми его разновидностями более, чем актуальный вид массового спорта. Возьмите притоки Верхней Томи: Казыр и Теба с их порогами - это ж туристский рай.

Если вы более расположены для вдумчивого путешествия, тогда Мрассу и Уса. Либо красавица Кия. С доброй атлетической "пешкой" по горам - Бельсу. Труднодоступны, но изумительны Терси, особенно Верхняя Терсь и особенно весной - в начале июня, когда много воды. Замечательна в спортивной отношении Белая Уса.

Можно выбрать нечто попроще и покомариней, зато рыбней: это Кожух, Тайдон. Или Золотой Китат, Яя. Да и сама матушка-Томь явление в своём роде уникальное.

Главное, как говорится, - раскушать.

Для меня всё началось всё с Володи Соколова, который однажды увлёкся природоохранной деятельностью и затеял в газете "Комсомолец Кузбасса" рубрику "Живая вода". Тогда, впрочем, все этим были ушиблены, поголовно. После книжки Геннадия Юрова "Труженица Томь", открывшей глаза на неблагополучие переиндустриализированного Кузбасса, всем нам стало казаться, что живём мы как-то нехорошо, аллергия такая напала: и вода стала неприятно мутна, и дожди, говорят, кислотны, и землю карьерами изрыли вконец, а воздухом Кузнецкой котловины дышать - только травиться.

Соколов был тот, кто внезапно возникшему "зелёному движению" придумал так называемые экологические экспедиции. Экологическое корневище предполагало разоблачительность в отношение таких-сяких промышленных ведомств - губят они нам природу.

И это была всех устраивавшая идеологическая оболочка. Под которой, конечно, сидел хитрый бес путешествий, страсть к перемене мест и детская жажда невероятного. Туризм, короче говоря. Который, однако, отчасти полемизировал с экспедиционным статусом: "Туристы, рыбаки, охотники - это "увидел - съел", примитив", - говорили мы себе и людям, но всё равно это был туризм, только им можно было заниматься прямо на работе: все на реке вроде как на отдыхе, а ты в командировке, вот удостоверение, вот суточные.

Безусловно, воспитанные пионерскими горнами и комсомольскими речёвками, мы были большими идеалистами в 1980-е годы и думали не столько о себе, сколько о благе всех ("раньше думай о Родине, а потом о себе"), так что примите цинизм предыдущего абзаце за необходимое снижение пафоса, от избытка которого можно и прослезиться. Но идеализм, повторяю, присутствовал уже хотя бы потому, что поэт Володя Соколов и проза практичности вещи несовместные. Это, по известной формуле, всё равно что "трепетную лань" впрячь в водовозку. Как ни нагоняли мы на себя скуку бывалости, широко раскрытые глаза наши (лучше - зеницы или, на крайний случай, очи) сияли и в сердце пела радость. Клянусь, это было так.

Но - чуть позже. А для самого изначала Соколов проехался на моторке в створ будущего (так и несостоявшегося потом, хотя в 1989 году уже готовились к перекрытию реки) Крапивинского водохранилища. И это стало первой экспедицией - историческим фактом, смею вас уверить, и как бы началом новой жизни. В том числе для меня. Хотя осознал я это не сразу.

Осенью того же года, в начале октября, Соколов с компанией нескольких таких же страстных болельщиков за природу пошёл на Мрассу. Командиром был у них сам Виктор Зиновьев, тогдашний начальник госинспекции маломерных судов, в принципе командир всей возможной кузнецкой флотилии, в которой большемерных судов давно уж не стало.

Звали меня, но я поостерёгся - зима на носу, а тут предлагается ночевать под открытым небом, ватной фуфайкой укрываясь. Не пошёл и по сей день жалею.

Зато на будущий год мы, грозовым Ильиным и последующими такими ж бурными днями, от грозовых ливней в Макараке в очередной раз снесло старый деревянный мост, прошли Кию. И я вслед за Соколовым заболел острым "экспедиционитом".

На экспедицию нацелились совместным коштом (да чего там - командировочные заплатили, а ещё я у Саши Семёнова (Царство небесное ему, так рано ушедшему из жизни) в Союзе журналистов сто рублей выпросил, вот и весь "промфинплан") газеты "Кузбасс" и "Комсомолец Кузбасса". При этом официально младшая по рангу молодёжная газета была старше в водницкой профессиональной табели - Вовка уже имел вводно-туристский опыт и меня опекал: он сноровисто ставил и снимал палатку, умел запаливать костёр одной спичкой, делая растопку из сухих веточек и бересты "колодцем", и вообще всех, а нас, правду сказать, было всего четверо, объединял знакомством с каждым, и дружелюбным вниманием к каждому ободрял.

А потом и сдружил.

Одного из нас, Серёги Калинина, нет - умер от сердца, у него был врождённый, до поры, до времени не замечаемый изъян клапана. Он умер на любимой своей Кии, на острове в её среднем течении, чуть-чуть не доехал до кряжа Арчекас, напротив которого жил. И было ему всего-навсего 34 года. А остальные мы с той поры всегда нежно друг к другу относимся. Да и пошастали вместе по миру уж немало. А тогда, говорю вам, всё было впервые. Во всяком случае, у меня. Хотя и, стыдно признаться, перевалило мне в пору этого нового, на всю оставшуюся жизнь, увлечения за сорок лет. Раньше надо начинать - вот вам вывод...

Таким мокрым, продрогшим и иногда несчастным доселе я нигде, кроме Кии, ещё не был. Мокрым - это ясно: дожди нас поливали круглыми сутками. Продрогшим - тоже понятно, отчего, но тут помогал завет бывалого таёжника Серёги: "Грейся работой, одёжу суши на себе". А несчастным я был потому, что только зрелым мужиком понял, что ни черта в лесу не знаю, ничего на воде не умею, просто перечёркивай жизнь и играй с чистого листа.

Зато потом, как шлёпнулся на кемеровский аэродром "кукурузник" АН-2, привезший нас из Чумая, я стал смотреть на встречных снисходительно и чувствовать себя немного героем - хлебнул вроде как сполна кийских шивер и порогов, на которые "кмс" (кандидат в мастера спорта) Витька Зайцев, прошедший и Мажойский каскад на Чуе, и Чулышман (это было первопрохождение под руководством Михаила Колчевникова), а Катунь он ходил ещё на деревянном плоту, только ухмылялся в бороду или орал страшным басом: "Впереди порог "Мёртвый зыбун!".

В редакции я отвечал на вопрос: "Ну, как?", - афоризмом древних: "Плавать необходимо!" Это стало правдой.

2. ПЕРВОПРОХОЖДЕНИЕ

После первых впечатлений захотелось ещё чего-то ТАКОГО. Зимой я развил бурную деятельность по поискам денег на следующую экспедицию. Нашёл Всесоюзное экономическое общество, его кемеровское отделение с милейшей Галей Калишевой в секретарях. И пообещала она нам всяческое содействие.

А задумали мы ни много, ни мало - первопроход Нижней Терси. Как это ни странно, но никто из бывалых "туриков" туда, на стрелку Нижней Терси и Большой Полудневой, на посадочную площадку между горами Заячьей и Большой Церковной не садился и вниз ни на каких плавсредствах не стартовал.

Естественно, лоции в обширной водницкой библиотеке городского турклуба тоже не нашлось: и Мрассу есть, и Кия есть, а в официальных туристских маршртах даже некатегорийные Яя, Золотой Китат и Мундыбаш с Кожухом значатся. А также Казыр, Теба и прочие малые речки - только заехал в верховья и тут же просвистел до Томи.

А Терсям внимания пожалели, заброска дорогая, вертолётная потому что, а там сплаву по сотне с лишним вёрст, да ещё Томь, если "упираться" и идти до Кемерова...

Ну, на Средней Терси тогда золото добывали и она считалась речкой никак не спортивной. Про Верхнюю Терсь бывалые люди (эти люди были геологи - тогда они вовсю обуривали главную здешнюю вершину Большой Каным - это, как я догадываюсь, про неё кузбасский классик Владимир Мазаев написал свою "Грозовую аномалию") говорили, что на лодках, хоть деревянных, хоть надувных по ней идти не стоит - больше обносов, чем сплава. Непроходы сплошь. На плотах тем более делать нечего. Ну, на катамаранах может быть, если в большую воду, говорили те же бывалые люди, с сомнением пожимая плечами, но вряд ли, там два водопада и пороги страшные. Моторки до половины Верхней Терси не доходят, туда только тракторной тягой да бродами через реку.

Про Нижнюю Терсь тоже ничего утешительного не сообщали. Хожалый кийский рыбак Александр Зайцев (он на неё заглядывал по харюза из Белогорска - убродной болотной тропой под снежником горы Большая Церковная) сказал приблизительно так, мол, а где там плыть, там же вот такие булыганы, а между ними струйка чуть-чуть писает. Вёснами, говорят, там самосплавом лесорубом плоты гоняли, однако тоже никак не с верховьев, где-то с речки Северной, терсинского притока, там и "золотари" работали, или с Пезаса - тоже приток, но значительно ниже по течению.

Зайцев бывал на Нижней Терси концом июля и августом - в самую межень, когда и матушку-Томь в Кемерове можно было кое-где перейти вброд, причём по колено да по грудь, лишь несколько мест "по шейку". Значит, надо, решили мы, лететь на Терсь весной - в первой половине июня, когда таёжные снега начинают таять по-настоящему, когда реки, текущие с Алатау, будут вспухать и когда на Томи начинается второй, мощнее первовесеннего, подъём воды и, понятное дело, когда только и возможен был закрытый к тому времени лесосплав.

Капитаном мы себе взяли Лёху Шитикова. Ну, правда, нас с Вовкой и Серёгой сильно не спрашивали, за нас всё постановили более опытные водники. Лёха учительствовал в школе и каждый год водил пацанов по рекам, в основном на Тайдон, так что, приговорили старейшины водного дела, и с этими "чайниками" справится. А коли речка новая, так мужикам будет в почёт придумать названия препятствиям, какие встретятся. Тем более - "творческие люди".

В то же время уровень препятствий Нижней Терси мэтры оценивали скромно, не более, чем в "троечку": с одного хребта течёт, других не пересекает, долина довольно разработанная - "тройка", чего там, это из шести возможных.

Капитан, как положено, зарегистрировал маршрут, получил разрешение в контрольно-спасательной службе, добыл где-то фотокопии (про ксероксы в ту пору мы не ведали) карты-километровки (по тем временам полузасекреченная, "для служебного пользования" километровка - тоже ого-го), достал дефицитных в те годы тушёнки и сгущёнки. А Галя Калишева, наш финансовый покровитель, добилась перечисления денег в ПАНХ - эдакой аббревиатурой назывался авиаотряд в Новокузнецке, в переводе на простой язык ПАНХ - суть "полёты авиации народному хозяйству". ПАНХ состоял из трудяг-вертолётов, возивших в горы геологов, и "кукурузников" АН-2, распылявших над кузнецкими нивами удобрения для культурных растений и отраву для сорняков.

И вот июнь приходит и ноги дрожат от азарта, как у собаки, почуявшей дичь, и мы в ночном поезде Кемерово-Новокузнецк…

Нас семеро. Володя, студент из Юрги, и кемеровский фотограф и кинолюбитель Саша будут экипажем на катамаране-"двойке". Командорский плот - катамаран-"четвёрка": впереди мы с Вовкой, сзади Лёха с Серёгой, пассажиром - "Боцманёнок", приёмный сын водницкого старейшины Юры Заикина, чьё прозвище "Боцман" (любое прозвище - это навечный титул, не всякий его удостаивается). Кстати, Юра презентовал нам фляжку спирта - большое подспорье в ту эпоху повальной борьбы с пьянством.

Поутру вылезаем в Прокопьевске, ловим попутку до аэропорта и вот уже грузимся в вертолёт, целуем на прощанье ручки "спонсору" Галине Павловне, а там уж и летим.

Вертолётчики предупредили, что снимать из иллюминаторов ничего нельзя (к шпионам попадёт), но Саша украдкой, из-под локтя щёлкает фотоаппаратом и даже пробует пострекотать "Красногорском", кинокамерой. Сынишка кого-то из экипажа ябедничает командиру, тот оборачивается на нас и грозит пальцем. Мы только разводим руками: лады, командир, всё в порядке, больше не будем.

Потрёпанный "МИ-8" грохочет, свистит и подвывает - ощущение такое, будто тебя посадили в пустую бочку из-под солярки и колотят по ней палками. Сидений, естественно, нет, вернее, они только впереди и туда устроились капитан с фотографом, а мы просто валяемся на груде мешков с походным добришком.

Но вот машина тормозит на виду у большого поля с подтаявшими снежными сугробами и лужами там и сям, зависает над цветущими кандыками и командир жестом приглашает к выгрузке. Вертолётный двигатель не выключается, винты молотят воздух, мы просто выкидываем свои "рямки" на поле, выпрыгиваем друг за другом и приседаем - машина ревёт некоторое время рядом, мучая нам уши и разбивая поверхность луж в водную пыль, потом плавно вспрыгивает вверх, выше, выше, вот "бочка с мотором" заложила вираж и устрекотала домой.

А мы остались привыкать к тишине.

3. НА СТРЕЛКЕ

У стрелки Большой Полудневой и Нижней Терси последний год доживала база "Кузбасспромохоты": несколько полузадавленных снегопадами домиков и баня поодаль. На гору Заячью вдоль впадающего в Полудневую ручья - берега в разведочных шурфах, блестят кварцевыми обломками, тут тоже прошли золотоискатели, только вот добычи ещё нет, высоко и далеко, а может, и вообще не будет, потому что уже тогда предполагалось включение этой зоны в территории заповедника "Кузнецкий Алатау" - вела колея: где-то там наверху заготовители этого в былые времена весьма деятельного треста имели плантации разных дикорастущих корешков и трав. Колея плавно поднималась по горе и уходила бог знает куда - огромный и пологий "пупырь" Заячьей оборачивался целым хребтом - гостеприимно выположенным, безлесным, сплошь гравий, и бесснежным, только краешек снежника высовывался, - это всё с юга, где мы на него смотрели в день прилёта, и ущелистым, обрывавшимся курумниками и ледовыми языками с севера, каким мы его увидели через несколько дней.

Большая Церковная предстала перед разинувшими рот зрителями самой своей красотой - мощными грудами останцев, напомнивших полуразрушенные стены циклопической крепости. С северного, нам не видного склона Заячьей на Церковную заходили мрачные тучи, цеплялись за её зубчатую вершину, гремел гром и синие молнии лупили наотмашь, разбрызгивая свои стрелы, прямо в скопище скал.

А над нами светило солнце. Аэродромное поле парило. Река сияла. Даже приплюснутые теплом сугробы казались тёплыми. Птичья мелюзга возилась в ещё нераспустившихся зеленью кустах - на дворе разгар июня, в городе асфальт плавится от душной жары, а мы вернулись в конец апреля. Родники били из каждой прибрежной дырки, в песчаном "котле", около которого мы поставили свой лагерь, вода кипела ключом, только что не фонтанировала. Так Кузнецкий Алатау отдавал всю накопленную за долгую зиму влагу.

Ходим вдоль промохотничьей базы. Охвостья налаженного быта. Проваленные крыши. Год простояла база без хозяев и, считай, упала. В самом большом сарае, под грандиозными полатями человек на двадцать здоровенный фанерный ящик, заполненный спичечными коробками. Запас лет на сто. Берём в карманы по нескольку штук, выходим на волю. А на воле - весна, ещё раз повторяю…

Рубим на увале берёзовые жерди, ошкуриваем. В котелке на краю костра мокнут капроновые верёвочки - ими вяжем раму и это целое искусство: сначала стык некрепко, с зазором охватывается двойной петлёй, потом петля закручивается алюминиевой или деревянной палочкой, а дальше и сама палочка привязывается к раме капроном. Всё тугим-туго - до звона.

А вот ещё навык, которым приходится овладевать - как с помощью мешка надуть катамаранный баллон. Сам мешок - это склеенный из крепкой синтетики вкладыш в рюкзак (это отходивший своё катамаранный баллон, именно из этого лёгкого нетканого материала они и клеются, а на них одевается ещё и кордовая ткань оболочки - для крепости), чтоб невзначай не намокли вещи.

Надувают "кат" двое: один хватает мешком воздух и закручивает горловину, чтоб не вышел. Другой готовит "пипку" баллона и вставляет её в горловину мешка. Потом воздух энергично стравливается в баллон. Заключительный этап - тренировка лёгких, поддув баллона ртом, пока "крыша не поедет" и всё вокруг не покажется удвоенно голубым и зелёным.

Стартуем наутро. Только старт задерживается - нас обуял азарт стяжательства: тут по берегу сплошняком заросли маральего корня, целебного, бодрящего, восстанавливающего силы. Корень перезимовал и пускает из-под камней фиолетовые стрелки. Мы копаем, обдирая ногти и тупя ножи.

Но вот браконьерский инстинкт утолён. Одеваемся в резиновые гидрокостюмы (вечером из трико, что под "гидрой", ручьём выжмется пот), застёгиваемся в спасательные жилеты. На головы - каски. На моей надпись - "Харламов". У Вовки - "Петров", а Серега стал "Фетисов". Словом, хоккейная дружина.

Что-то хоккейное на головах и наших спутников. Только у командора на голове самодельная каска из твёрдой "пенки" - это круто и, кроме всего, по-видимому даёт лишний шанс, потому что "пенка" легче воды.

Увязываем рюкзаки на плот. Болтаем ногами в холодной воде. Ощущение, что "гидра" протекает. Но это обманчивое ощущение, всё нормально, так и должно быть - гасит командор сомнения. Саша то стрекочет кинокамерой, то щёлкает фотоаппаратом, а мы торжественно отчаливаем - с колеи, пересекающей реку и уходящей параллельно реке и Церковной по-видимому на Кию и дальше в Белогорск.

Проходим не более трёх километров. Река шустрая, но пока ничего сверхординарного. Впереди, правда, что-то эдакое вырисовывается. "Ну, ощетинились!" - говорю я себе, но Шитиков командует: "Чалься!". С трудом приклеиваемся бортом к скальной стенке правого берега - команда наша ещё несыгранная, гребём не в лад. Я спрыгиваю с борта, который оказался дальше от берега, "мористее", так сказать, и не достаю дна - вода цепко хватает за ноги и тащит на стрежень. Кое-как выкарабкался, цепляясь за раму.

Шитиков идёт на разведку. Впереди порог - сливы между плитами, расположенными в шахматном порядке. И опасный завал из плавника справа - туда с шипением уходит добрая половина струи.

Разгружаемся. Катамараны вытаскиваем на берег, отвязываем груз. И по тракторной колее - вперёд, через густой пихтач, по снегу, который местами выше пояса. Пыхтим с километр, пока не выходим на большую прибрежную поляну. Слева река, справа - "полочка", а за ней редколесье, за которым по-видимому подъём на Церковную.

У берега следы давней рыбацкой стоянки. Мы, кстати сказать, не рыбачим - считая очевидным, что харюз ещё не поднялся в речные верховья после нереста. Признак - нет "бекараса", эдакого страшноватого существа с крылышками. Его ещё называют "харюзовка".

На обжитом месте, тут растяжки есть под тент и даже маленькая поленница гниловатых дров имеется, останавливаемся. Начинается дождь. Палатки поставить не успеваем, натягиваем на растяжки полиэтиленовую плёнку. Пока шли, разогрелись, а сейчас начинаем стучать зубами.

Отправляемся за дровами, чтоб согреться, а Серёга затевает костёрок и к нашему приходу ухитряется заварить чай. Пьём, поглядывая на небо - не распогодится ли? Но дождь только усиливается. Решаем никуда сегодня не рыпаться, не рваться, ставить палатки и устаиваться на ночлег.

К вечеру вода прибыла сантиметров на восемьдесят - мерную палку, поставленную под берегом, чуть не скрыло. Струя на стрежне вспучилась, приподнялась едва ли не выше берега, на ней появились валы. Ну, за ночь, может, осядет, ночью тут ещё морозно…

4. УТРО ТРУДНОГО ДНЯ

Я встаю рано, сегодня я дежурный. Холодно. Под ногами хрустит лед. Иду за ближний лесок по туалетным делам и обнаруживаю замерзшую лужу, из которой торчит аппетитная колба. Запоминаю место и возвращаюсь с котлом и ножом.

Широкий охотничий нож стрижёт вкусную травку, как газонокосилка, только синие искры изо льда. Будет, значит, салат. А на горячее - картошка с тушёнкой. Картошку надо уничтожить побыстрее - она тяжёлая, ну её к бесу - носить.

Командор объявляет днёвку - порог шибко разгулялся по большой воде - отдыхай, команда. А сам с Серёгой, прихватив маленький котелок и чуток еды, - на разведку.

К обеду распогодилось. Делать совершенно нечего. Поднимаюсь и иду в сторону Церковной. Подъём лёгкий. Меж деревьев появляются сочащиеся водой моховые проплешины. Под мхом - ледяные линзы. А там, впереди, начинается горная тундра. Вершина где-то близко. А может это и есть вершина - в Кузнецком Алатау горы старые, округлые… А до скальных останцев, которые видели с аэродромного поля, наверное далековато. Эх, надо было Соколова с собой позвать. Одному тут бродить рисково - кругом медвежьи следы. Поворачиваю назад.

Выхожу на полкилометра ниже по течению Терси. Тут скальный участок - спускаюсь по расщелине, цепляясь за смородиновые кусты. Руки пахнут смородиной. Какой уютный запах!

К вечеру возвращаются разведчики. Лопают разогретую картошку и рассказывают разные страхи. Впереди, дескать, каскад порогов - минимум "пятёрка" в эту воду, всё гремит и грохочет.

А мы ещё не прошли первый порог. К тому же я обнаруживаю на себе клеща. Саша просит приспустить штаны и осматривает объект через телевик фотокамеры: "Ага. Клещ". Вытаскивает животное пинцетом. Он у нас по совместительству экспедиционный доктор. Впрочем, в миру он тоже доктор. А фотография и кино - хобби.

Просит перевернуться и вколачивает мне в задницу укол имунноглобулина - ампулы с ним мы везли в термосе, наполненном мороженным. А одноразовые шприцы, три штуки (жуткая редкость по тем временам), Саша украл на работе. Подтаявшее мороженое после экзекуции с хлюпаньем сжирается.

Вот и название для первого порога: "Глобулин". Назавтра мы его проходим - без всяких приключений, раз и пролетели - под маты и команды командора: "Брось раму! Держись за вал, твою мать! Веслом - за вал!". Оно и правда - вал жёсткий, а хвататься за раму, бросая весло, это для "чайников".

Но мы всё ещё "чайники", хотя и с одного бока уже в копоти.

После "Глобулина" вьючим катамараны и пускаемся в путь. Река несёт очень бодро. Лёха то и дело тормозит судно и осматривается - как бы не влететь в каскад. Слева показывается распадок. Над ним снежник Заячьей. По распадку летит река и… теряется в около ею же намытого большого острова, забитого тальниковыми зарослями. Это - ориентир. Ниже острова - каскад.

Мы крадемся вдоль тальника и ухитряемся зачалиться к болотистому берегу справа. А слева пошумливает первый порог.

Лазим по камням, советуемся, рассуждаем. И в конце концов выслушиваем Лёхин приговор: "Обносить!".

Но они с Сергеем решают часть каскада пройти на "двойке". Нам обидно. Но приказ есть приказ. Отвязываем раму "четвёрки". Баллоны потащат Сашин экипаж. "Боманёнок" прёт спасжилеты. А мы с Вовкой хватаем раму - квадрат из десяти сырых трёхметровых берёзовых жердей.

Курумник, через который мы тащим раму, в чахлых лиственницах. Тут две тропы - одна вдоль берега, а другая ближе к горе, через гребень. Но нам и та, и другая не светят - рама негабаритная, деревья мешают. Мы идём, где можно: по снежникам, по снежным мостам или прямо по каменной насыпи. Вовка выбирает дорогу. Я сзади и я потяжелее - когда он ступает на снежную перемычку, ещё не факт, что я пройду: проваливаюсь раз за разом - хруп и нога болтается где-то в пустоте, хруп и рядом с ней другая, а я повисаю на раме.

Через пару часов обноса мы сатанеем. Гори оно всё огнём, теперь даже если впереди Ниагара - никаких обносов, только вперёд.

И тут как-то нечаянно выходим к реке. Лёха с Серёгой зачалились-заклинились между камнями. Оба мокрые и понурые. Лёха устало курит. Дальше без страховки нельзя. Поднимаем "двойку" наверх - у них тоже обнос.

Ниже каскада, за крутым поворотом налево находим уютный песчаный пляжик. Оставляем раму. Сюда же подтаскивается и "двойка". И наши баллоны. Отсюда будем стартовать. А теперь за рюкзаками.

Тропой идём вдоль реки и уходим далеко вперёд - по карте где-то недалеко ручей Заячий, нам нём планируем ночевать.

Местами тропа перекрыта свежим камнепадом и поваленными деревьями, а местами просто шоссе. И на этом шоссе я нахожу грибы-строчки, сросшиеся в несколько аппетитных куч. Наутро они пойдут в дело.

На скальном выступе у ручья устраиваем лагерь и идём перегонять катамараны. "Двойка" идёт вперёд, а мы ещё накачиваем баллоны. Ещё полчаса работы. Уже смеркается, когда выходим.

Эти километра три реки до нашего стана тоже утыканы скальными ловушками и сливами, но мы настолько измучились, что не обращаем на них внимания.

Уже приготовлен и съеден ужин, когда на тропе появляются рыбаки. Их двое. И трое собак. Говорят, что еле-еле бродом одолели Терсь у нашей прошлой стоянки - очень высокая вода. Жаль, мы их не видели, уже ушли вниз.

Рыбаки из Белогорска. Сидят недолго - выпивают по кружке чаю и дальше. Им надо куда-то успеть до полной темноты, где-то ниже у них стояночное место. В планах у мужиков спуститься до рыбалки, до тепла, может до Северной, это приток Терси, или ещё ниже, а потом потихоньку, с рыбалкой идти домой в Белогорск. Недели на три планируют свой таёжный "пикник"…

Характер реки и дальше такой же, рассказывают белогорцы, из серьёзных порогов тут только "Лоток": сужение и слив метра два. Ладно, завтра увидим.

В лагере одуряющее пахнет цветущей черёмухой - мы с каждым километром теряем высоту, вишь, тут уже и черёмуха распустилась. Однако чуть поднялись вверх по ручью - из любопытства - и встретили нерастаявший снежник.

5. ТОПОНИМИКА ПРЕПЯТСТВИЙ

Опять утро. Катамараны сморщились, опали. Это от ночного холода. Над речкой туманная мгла. Восходящее солнце где-то за горой, к нам придёт нескоро.

На завтрак жареные грибы. Молодёжь осторожничает, не отрава ли? Серёга с Вовкой тоже осторожничают: они где-то слышали, что строчки - ядовитые, а вот сморчки, похожие на них, есть можно. А это явные строчки. Даже Лёха смотрит с опаской - он в грибах не спец.

Зато я загребаю полной ложкой: не дрейфь, экспедиция! Пару ложек только и успел отправить в рот в одиночку - налетела команда на запах и противень с жаревом тут же опустел.

Лёха что-то чертит в тетрадке и приглашает обзывать пройденные (нами - обнесённые) препятствия. Потом это войдёт в туристскую лоцию. Каскад получает имя "Заячья тропа" - скалы в потоке тут в беспорядке, запутаны, как след зайца на снегу. Последний (никем из нас так и не пройденный) порог каскада записывается как "Самурай". Это Серёга увековечил свою любимую собаку.

Шивера, по которой мы пришли к месту ночёвки, нарекается "Зубастой". А порог, начинающийся от места сегодняшнего старта становится "Галочкой" - это, с одной стороны, подхалимаж в честь спонсора Галины Калишевой, а с другой - уж очень каменная плита, с которой падает основной слив, напоминает чиркнутую авторучкой "галочку", проставленную, чтобы отметить в книжке важное место.

"Лоток", которого мы достигаем вскоре, не очень-то впечатляет - его мы проходим с разбега, отходим на сотню метров ниже и ждём катамаран-"двойку", "двоечникам" сложнее: если наш плот иной бурун просто давит, разве что баллоны на мгновение захлестнёт, то им водяную купель приходится принимать чаще.

Слева возникает большой травяной прогал, долина, заросшая огоньками и пионами - всё растения такие толстые, мясистые - оттого, что влаги тут переизбыток. Где-то в глубине долины дымок - наверное, наши вчерашние рыбаки стали лагерем. Посвистели в знак приветствия и помчались дальше.

Мы уже чувствуем себя бывалыми ребятами. И иногда наезжает на камень-обливник, торчащий в русле, просто для развлечения - послушать, как скрипит кордовая ткань баллона, и чтоб резко, с замиранием сердца развернуло "машину"…

Бодрости, замешанной на самоуверенности, впрочем, хватает ненадолго. Снова приходит дождь. И река начинает казаться угрюмо однообразной. Вот, правда, тряхнуло на устье Громовой - мощно она впечатала свою струю в Терсь и завертела её в S-образный порог ("Доллар" его потом назвали). И опять тёмные скалы заросших лесом и травами берегов.

На притоке по имени Северная остановились. Здесь когда-то был посёлок золотоискателй. Теперь - ничего. Только большая, заросшая жирным борщевиком поляна. И старый золотарский отвал, близ которого мы попытались распалить костёр, только ничего не получилось, всё отсырело на века, даже береста в плесени, плюнули и поехали дальше вниз, греясь греблей.

Развиднялось, когда горы стали отступать. Справа у кромки берега увидели моторную лодку. Наверное, Пезас - там сохранилось несколько домов, куда заезжают, иногда по воде, иногда на "танкетке" из Медвежки, что на Тайдоне, рыбаки и охотники. Побраконьерить.

Навещать не стали, чтоб не смущать…

6. ФИНИШ

Пониже Пезаса тормознулись для удовлетворения естественной надобности (прошу прощения за такую прозу) и Лёха своей собственной струёй вымыл из береговой гальки чёрный опал. Редкостный камешек. После этого у нас началась новая эпидемия - кладоискательская.

Правду сказать, галечные пляжи Томи и, как теперь выяснилось Терси, богаты самоцветами. Агаты и опалы, хризолиты и хризопразы, горный хрусталь и сердолик - всего этого полно. Только не ленись искать.

Вечер и следующее утро мы провели в таких поисках. Я ничего не нашёл. Выпросил пару агатов у Шитикова и Соколова - похвастать дома и подарить спонсору Галине Павловне.

Ночевали на острове, чтоб обдувало от гнуса - ближе к терсинской дельте его стало полно. А сама дельта была выбрита бензопилами, как солдат-новобранец, "под ноль". Сюда должно было прийти Крапивинское водохранилище и "зэки", чей лагерь был на острове Лягушьем, что напротив устья Терси, провели лесоочистку. Мы потом и по Томи плыли, остриженной под "бокс" - до уреза будущего водяного зеркала. Которого, впрочем, "зелёные" всё ж не допустили.

В предпоследний день мы наконец поели ухи - с вечера мы с Серёгой кинули в протоку сеть и утром вынули её с уловом: пара щучек, десятка два чебаков, окуни - самая рыба для котла.

А вечером уже были близ Салтымакова, куда в то время ещё ходил катер "Заря". Ночевали на берегу напротив Лачиновской курьи и почти не спали, потому что в зарослях на том берегу всю ночь неистовствовали соловьи…

Вот такая у нас получилась Нижняя Терсь. Твёрдая "троечка". А на будущий год была её сестра Верхняя Терсь. Эта река посерьёзней. Там мы тоже сделали первопрохождение, которое, насколько знаю, никто по сей день не повторил.

1989 г.

КОЖУХ

ДНЕВНИК ИЮНЬСКОГО ПОХОДА ПО СЕВЕРУ КУЗНЕЦКОГО АЛАТАУ С ДОСУЖИМИ КОММЕНТАРИЯМИ ЗАВИСТНИКА, КОТОРОГО НЕ ВЗЯЛИ

Мой большой друг и учитель, ветеран водного туризма Виктор "Егор" Зайцев нынче учительствует над другими, значительно более молодыми людьми. Он приучает их к воде и непогоде, к катамарану и рафту, к ловле рыб и искусству приготовления компота из жимолости. А также к артельной жизни вне городских удобств и умению зажигать костры - чтоб своим поведением приученный жить в команде помогал жить товарищам, а костёр, им запалённый, светил и грел круглонощно.

Меня, занятого и ленивого, "Егор" бросил в городе, пообещав после возвращения побаловать чтением дневника, куда он намерен заносить все наиболее значительные события похода на Кожух, да, именно так называется эта речка.

И тут первая цитата из дневника, представляющая из себя исключительно справочные данные.

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Состав группы: руководитель Виктор Зайцев (опыт - реки 1-6 категорий сложности); участники - Андрей Шердаков, Денис Данильченко, Сергей Глушков (опыт - реки 1-2 категорий), Вадим Хмарский с опытом походов выходного дня.

Географическая характеристика района реки. Кожух - приток Кии, впадающей в реку Чулым бассейна Оби. Водосборник Кожуха - Мартайга, расположенная на северо-западных отрогах Кузнецкого Алатау. Начало сплава на высоте 360 метров от уровня Балтийского моря, окончание - около 170 метров. Питание реки - снеговое, дождевое. Средний уклон - 1,5 м на километр.

Поход проходил в условиях дождливого лета и поэтому заметно большой воды.

Заброска автомобилем ЗИЛ-157 ("трумен") с кунгом. Водитель - Александр Моисеев ("Мудрый Моисей")в сопровождении молоденькой девушки, назвавшейся Олесей. Отъезд из Кемерова в половине второго часа дня, погода неустойчивая, но в начале пути без дождя.

Маршрут: Кемерово - Осиновка - урочище Ермаки -урочище Кучум - река Кайзас - река (мост) Барзас - река Камжела - река Заломная - сгоревший пост охраны ИТУ МВД - 6 км по дороге на Мурюк до свёртка направо. Цель - Северный Кожух…

Дорога проходимая для обыкновенных автомобилей не далее 105-110 километров, проложена по тайге в основном по линии водоразделов. Мосты из брёвен в хорошем состоянии, но дорожное полотно в нескольких местах имеет опасные промоины. Далее - типичная таёжная грунтовка (колея), проложенная по сплошной старой гати, которая местами прогнила, а местами утонула в таёжной глине и торфе.

С половины пути начался дождь. За всё время пути (около 3,5 часа) навстречу попался только один УАЗ…

Здесь я по праву комментатора позволю некий топонимический экскурс. Классик кузнецкой топонимики Владимир Шабалин возводит имя "Кожух" к незамысловатой одёжке из кож - нагольному тулупчику, известному всем славянам.

Подозреваю, однако, что слово тюркского происхождения, ибо здесь в Мартайге исстари развелось целое семейство Кожухов: Северный, Полудневый (то есть приходящий с "полудня", значит с юга), Мутный плюс несколько Кожушков с типично тюркскими добавками, к примеру, Шалтырь-Кожух ("шалтырь" означает "сияющий") или Алла-Кожух (то есть "пёстрый"). Значит, следите за мыслью, имя реки появилось явно до прихода русских, Кожух это тюркское имя, а никакой не тулуп, Шабалин явно поторопился.

В топонимических словарях Хакасии и Горного Алтая нашлось несколько аналогов Кожуху. К примеру, "Кош-Суг". Или "Кос-Суг". То бишь "вторая река". Это к тому, что по-видимому первая и главная река Мартайги - Кия.

Другой вариант похож на алтайский топоним "Кос-Жул", что тоже свидетельствует о паре рек. Лично мне больше понравился, однако, третий вариант с корнем "Кож", что имеет значение "медленный" или "неповоротливый". В самом деле, о какой быстроте (быстрине) можно говорить, ежели речка падает на полтора метра за километр? Томь и то шустрее.

Но - к дневнику.

СКВОЗЬ ТАЙГУ

Точка старта с воды - устье реки Широкой, впадающей в Северный Кожух, вдоль которого и едем. Первое и самое серьёзное препятствие - брод через ещё очень небольшой здесь Северный Кожух. Мост вообще-то есть, но он сломан, глубина около метра, место глинистое, заболоченное, выезд из реки на гать очень крутой.

Но - выбрались.

Далее дорога стала глуше, кусты подлеска замкнулись над ней. При медленной езде в этом зелёном тоннеле потеряли левую щётку стеклоочистителя, зеркало заднего вида, тоже левое, и разбили верхний угол кунга.

Второй брод преодолели без разведки. Мудрый Моисей сказал: "Сначала проедем, потом выйдем и посмотрим, ехать дальше или копать".

Около 21 часа благополучно доехали до заброшенного лагерного поселения при впадении реки Широкой в Северный Кожух. От лагеря осталась большая поляна, зарастающая берёзкой и осинкой. Местами из зарослей видны остатки бараков и домов с провалившимися крышами. Вдоль и поперек поляну пересекают медвежьи следы, от одного муравейника до другого…

Мартайга - сегодня, пожалуй, самое безлюдное место в Кузбассе. Потому что шибко водообильное, просто-таки северная Калькутта, тут выпадает осадков под тысячу миллиметров в год, снеговые сугробы поднимаются над землёю до четырёх-шести метров.

Раньше тутошними зимними тропами пробирались гужом, караванами, постоянно меняясь головными подводами - первым труднее, надо тропить постоянно заметаемый метелями путь. Сто километров по целику могли идти месяц. Той же тропой пробирались обратно. Встречных одиночек, не жаловали - просто спихивали с наезженной дороги в снег, ишь, ты, бросился на готовую дорогу, а ты езди артелью, не захребетничай.

Места, тем не мене, были изрядно населённые. Не татарами, впрочем, исконными хозяевами Сибири, а оттеснившими их русскими - самыми первыми пришли сюда, видимо, староверы и этому отражением названия ряда здешних мест: Мирские озёра, деревня Новый Свет и прочее в этом духе.

Позже, где-то около середины позапрошлого века, в Мартайге началась золотая лихорадка - брали рудное и россыпное золото, драги завозили черте откуда, одна была, говорят, из Новой Зеландии, тоже богатого золотом островного государства.

При советской власти тут цвёл лагерный край. Сиблаг со всеми своими филиалами и отделениями, а невольные насельники, мывшие золото либо рубившие и сплавлявшие в Мариинск, к Транссибирской железнодорожной магистрали лес, звались "сиблонцы" либо "сибулонцы".

Через какое-то время особо живучие "сиблонцы" переходили в разряд вольных либо ссыльных и продолжали таёжное житьё. Посёлков в Мартайге, говорю вам, понастроилось очень много. Были школы, где ссыльные дворянки преподавали детям лагерной охраны музыку и европейские языки. Были клубы, на сценах которых ставили Островского и Чехова. Были больницы с весьма квалифицированными врачами из тех же ссыльнопоселенцев, а кого пролечить не могли - отправляли рейсами санитарной авиации с местных аэродромов в Кемерово.

Пропитание таёжные жители добывали себе сами. Сеяли хлеб, растили овощи и картошку, держали скотину, ловили и солили рыбу, охотничали - тушка рябчика стоила копейки, крупного зверя, медведей и лосей, закапывали в снег или подвешивали на крюках в специальные ледники. И, например, не в столь далёком отсюда посёлке золотоискателей Центральном (он и был центральный, а вокруг - десятка полтора поселений, некоторые из них назывались весьма прозаично: "Драга-2", к примеру) была колбасная фабричка, на ней коптили деликатесные колбасы, созданные по собственным рецептуре, в частности, с добавками лосятины и медвежатины.

Попозже, когда сталинские строгости поутишели, богатые шахтёры-золотодобытчики Центрального любили на выходной слетать в Кемерово - попить пивка: сорок минут на "АН-2" в один конец…

Теперь не летают - нет ни шахт, ни аэродрома. Нет на Кожухе и притоках ни драг, ни лесозаготовительных пунктов. Нет работы. Лес вырубили, а золото почему-то стало невыгодным.

Сегодня, повторяю, это самые безлюдные места в Кузбассе. Последнее таёжное поселение осужденных государством невольников держалось до прошлого года в Мурюке, теперь и его убрали. Туристы, рыбаки и охотники тоже редко сюда забираются. Так что "Егор" со своей рисковой командой отчасти первооткрыватели.

ТОЧКА СТАРТА

Не доехав до реки 300 метров, крепко забуксовали.

В одиннадцатом часу вечера, всем на удивление, подъехал "КАМАЗ" с лодкой на прицепе. Это был наш старый знакомый Александр Акимов с водителем Сергеем. Он провожал нас в дорогу и собирался назавтра выехать следом, чтобы проплыть тем же маршрутом на моторке, но, видно, не сдержался…

Михалыч - бывалый таёжник, охотник (волчатник и медвежатник), рыбак, знаток кузнецкой тайги и автор интересной книги. В прошлом он чемпион СССР по мотокроссу. Незаурядный, могучий человек. Таких не ломают ни "дефолты", ни водка, ни тяжёлые жизненные обстоятельства, такие свою жизнь строют сами.

К сожалению, Михалычу пришлось вернуться обратно - наутро выяснилось, что двигатель "КАМАЗа" получил серьёзную неисправность, есть опасность не доехать в одиночку. Михалыч заметно огорчён, на этот раз ему не повезло…

К половине пятого мы построили суда (это два катамарана), увязали груз и выплыли.

Чтобы всего через час стать на ночлег - других подходящих стояночных мест на реке не предвиделось. Реки оказалась чисто таёжной. Мы плыли в густых зарослях, под нависшими над рекой деревьями и кустами. Местами берега были покрыты высокой травой с многочисленными звериными тропами и спусками к воде. Завалов и, следовательно, обносов не было. Прошли километра четыре по высокой воде красноватого болотистого цвета.

Недавно мне довелось поучаствовать в телевизионном губернском "мосте", который называется "Есть мнение". Разговор был о том, как и где проводить отпуск. Новосибирцы рассказывали о "крутых" и экзотических пляжных местах. О том, что их "достал" большой город и постоянные стрессы и, мол, хорошо лежать на солнышке и ни о чём не думать.

А после пляжа - тёплый душ, вечерние наряды и ресторан или дискотека. Наконец, мягкая постель и вообще покой и полная безопасность.

По мне (а также по "Егору" с командой) это скучно. По мне, если уж ты перенапряжён всякими там стрессами, то клин лучше вышибать клином - острыми впечатлениями иного, чем городская рутина, плана. И в этом смысле любой таёжный комар - благодетель, он выпивает из тебя дурную городскую кровь, а лесная ягода и речная рыба плюс воздух без запаха бензиновой гари обеспечивают приток свежести в вены и артерии.

В ГОСТЯХ У ХОЗЯИНА

Погода ясная. Зачалились в 14. 30 в устье Большой Широкой на правом берегу. Отличный плёс и неплохое место для лагеря.

Поставили сети. Сразу же после обеда начали снимать рыбу: щука, окунь, чебак. Рыба жирная. Ни одного хариуса или тайменя - это потому, что вода в Северном Кожухе очень тёплая и в то же время много холодных притоков, где и спасаются таймень да хариус.

На ужин я приготовил борщ со свежей капустой и тушёнкой, а на второе доотвала нажарил щуки.

Вспоминали забавный эпизод, случившийся часов около 17. Четыре рыбака на одном катамаране ставят сеть, а в полусотне метров от них крупный взрослый медведь наблюдает за их работой. Посмотрел и переплыл возле них широкий плёс. Вышел на берег и с треском удалился. Вечером мы ждали его в лагере, но хозяин нами пренебрёг, вероятно, устал от работы - он переворошил сотни полторы муравейников вокруг нашей стоянки. Сыт, доволен и место пометил добротно, как следует. Раз так, то другой бродяга сюда не полезет, мы же вроде как в гостях у крепкого хозяина.

Медведь, конечно, самый опасный сибирский зверь. Но не конфликтовать лучше со всеми остальными, кто крупнее. Это лось, волк, к примеру. Или даже мельче - вот заяц, говорят, способен ударом мощных задних лап вскрыть охотнику шубу.

Летом, впрочем, зверь мирный, потому что сытый. Тот же медведь, способный не из вредности, а исключительно из любопытства вернуться и посмотреть, чем заняты его гости. Ну, если совсем отморозок - полюбопытствовать, чем гости питаются и осторожно пошарить по котлам.

А так - встретились, ну и встретились, поглядели друг на друга да и разошлись по своим делам. В принципе всегда опасна только медведица с медвежатами, особенно если матери покажется, что чужак посягает на её потомство. Или ежели в разгаре медвежья свадьба: коли милуются эти звери, сминая спинами траву и подлесок, тут уж лучше не мешать. Причины, думаю, понятны.

Однажды на реке Абакане мы встретили медведицу с двумя медвежатками. Отвлеченная от рыбной ловли, она пару раз атаковала наш катамаран с берега: с рыком добежит в три шага до уреза воды и пятится, потом ещё атака. Ну, а мы тихонько уносимы были в ту минуту быстрою водою - это вполне устроило зверюгу, вплавь она преследовать нас не стала и продолжила своё тихое занятие.

ЛЮДИ И РАЗГОВОРЫ

Река скоро стала полноводней, приобрела характер горно-таёжной: берега стали каменистыми и даже скальными, а дно галечным. Уклон возрос до 1,5-2 м на километр. Дошли до Полудневого Кожуха - реки такого же в точности размера.

Перед слиянием рек мы обнаружили длинный и широкий плёс, думаю, очень рыбное место, но в нашу воду удобной стоянки там не было. Тремястами метров ниже слияния увидели моторку и сильно набитый подход к реке. Увидели сеть, но ни дыма, ни людей не обнаружилось.

Кстати, ещё не видели мусора, обычно оставляемого людьми на стоянках, и всяких надписей типа "здесь был Похабов".

В этот день стали на ночлег часов в 20. Начиналась гроза. Стоянка была примечательна тем, что была первой на галечнике, на открытом, продуваемом месте. Чаяли избавиться от гнуса, но мало что изменилось в нашей таёжной жизни - гнус на Кожухе многочисленный, многоэтажный, многоэшелонный, тупой, но упорный и химия его пугает не более, чем китайцев ядерная война.

…Рыба стала приедаться. Вот опять на завтрак наварили ухи и не доели. Но встав на стоянку, всё равно расставили сети - пошла с косой рыбья смерть. На ужин опять была жареная рыба до полного отвала - молодёжь реабилитировалась за утро и с аппетитом употребила пять противней жаркого.

Вечером обычные разговоры. Мало про дом. Больше про девушек и женщин - и умных, и глупых, но всегда хорошеньких. Молодёжь делилась опытом личной жизни и некоторые ситуации подвергались весьма тщательному анализу. Мой вывод таков: жизнь не меняется, меняются лишь некоторые совершенно не существенные детали. Говоря умно, жизнь неотвратимо квазистационарна, в общем, как у поэта Блока: "…аптека, улица, фонарь".

Надо ещё отметить, что наша молодёжь практически не употребляет матерных слов, хотя были поводы убедиться, что понимает их очень хорошо. И это мне, руководителю похода, стало приятно, так как я сам не употребляю мата без крайней нужды.

Следующий день и ещё два дня за ним были "чёрными" - мы отказались от обычной ежедневной дозы спиртного (150 граммов) в предвидении дня рождения у Андрея. Один из "черных" был днёвкой. День был как день, гнус, как всегда, в большой силе. Проверяли сети, коптили рыбу (Сергей вырыл коптильную яму). Народ спал, купался. Было жарко и душно - перед грозой, которая вскоре и началась, но мы её пересидели под елью у костра.

На ужин была молочная каша.

Ночью прямо напротив лагеря на берег выходил медведь. Он бродил там ещё с вечера, но приплыть к нам так и не решился.

Наутро вышли поздно - после полудня. Через два часа прошли Шалтырь-Кожух, ещё через полчаса Бобровую и через несколько минут встретили трёх геологов из Тисуля с трактором и телегой. Сказали, что ведут разведку по золоту по притокам. Объяснили, что рыбу у них ловят только весной и глубокой осенью - "золотари", промышляющие по притокам, чего-то пускают в воду.

До устья Кожуха осталось 25 километров. Погода облчсная, но без дождя. Река стала красивее. Скалистые берега и тайга, не знавшая вырубки. Кончились протоки, Кожух собрался в одно русло. Начались препятствия: мелкие перекаты с отдельными валунами, разбои, заросшие рдестом. На ночь стали на мелкогалечную косу с обдувом от гнуса.

За ужином разбирали вопросы астрономии и физики: формы существования вещества, вещество и поле, виды полей.

Здесь я должен сказать, что "Егор" весьма и весьма большой любитель умных разговоров. Иногда он раскалывает на проявление эрудиции спутников - так мы почерпнули от Витька, студента естественно-географического факультета Новокузнецкого педа, классификацию облаков: они, представьте себе, делятся на "кумулюсы", "стратосы" и эти, как их, забыл, чёрт побери. От "Егора" я узнал о существовании ламинарности и турбулентности - с прямым показом в абаканских порогах. Он же рассказал о технике сбивания самолётов - хотя бы и этого А-310, идущего над Кузбассом на Сингапур, и о штурманском треугольнике - с демонстрацией на сочном звёздном небе.

Приятно плавать с интеллектуалами - как-то растёшь над собою…

ФИНИШ

Наконец-то попался хариус. Его я пожарил на рожне и вручил имениннику - Андрею Шердакову, ему исполнилось ровно 22 года.

Погода ясная, вышли в 10. 45. Через час после жёлтой скалы с правого берега прошли отличную большую яму с плёсом, вот где рыбалка. Под левой скалой плюхнул большой таймень. Ещё через четверть часа тоже под скалой левого берега хорошая яма с плёсом.

Часа через три на левом берегцу увидели рогатого лося. Он нас не испугался и переплыл перед нами реку…

Кожух течёт в скалистом ущелье, заросшем кедрами и ёлками. Около 16. 00 на резком правом повороте прошли локальный порог. Через пару километров прошли гряду камней. Вслед за ними, минут через 40, прошли с десяток шивер и проплыли под канатным мостом с разрушившимся настилом. Рыбацких мест очень мало - мелко и широко, средний уклон до 2,5 м на километр. На скалах по-прежнему ни одной надписи - приятно.

Стояночных галечников вполне хватает. Скалы постоянно то с левого, то с правого берега. Часов в 16 начали искать место для ночлега. Искали долго, потому что технические и эстетические требования были - день рождения у человека всё-таки - очень высоки. Во-первых, стоянка должна быть удобной, а палатки стоять на продуваемом ветром мелком галечнике. Во-вторых, в третьих и последующих должно быть много сухих дров и чтоб рядом перекат или шивера, а так же чтоб близко плёс с ямами - для рыбалки.

Я заранее ухмылялся про себя, по опыту зная, что выйдет всё наоборот и поздно. Так и получилось. Плыли до 19. 30, без перекуса. Одна шивера меняла другую - то слишком мелко, то каменисто, то яма не та, то сыроватое место…

В результате зачалились усталые и голодные и сразу кинулись в работу по лагерю и уже к 20. 30 всё было готово.

Вот праздничное меню: салат из капусты с кукурузой и майонезом, салат из сайры с сухарями и кукурузой, шпроты, плов с тушёнкой и немного водки. А солёной рыбы никто не захотел.

Тосты были за именинника, у которого вошло в традицию встречать дни рождения в походе (в прошлом году мы отмечали его на Абакане), за его родителей Марию Павловну и Александра Владимировича, за Владимира Николаевича Данильченко, который помог с заброской. И как обычно зашёл разговор о будущих маршрутах…

А через пару дней мы встретились с Кией, где парни попадали в восторге от хорошенькой женщины в купальнике телесного цвета. Но чалиться всё же не стали - нас ждали в Чумае, куда мы быстро доплыли при ясной погоде по высокой, но чистой кийской воде.

Последний комментарий уместится в несколько строк.

Мы живём в Сибири и мы - потомки казаков, каторжников и крестьян-новосёлов, обживших её. Нам надо знать свою землю. Один забытый классик говорил, что любому человеку в дополнение к обычным пяти чувствам должны быть присущи ещё три: "чувство пропорции", и что это такое, думаю, понятно, речь о красоте и её мере; дальше - "чувство глубины", имеется в виду знание исторической перспективы, своих корней; наконец - "чувство пространства", то есть всю жизнь утоляемое желание знать что там, за поворотом, за горою, за речной излучиной.

А там - наша страна.

2002 г.

ЗИМОВЕЙКА

На Большой реке эта самый долгий плёс. Называется - Тиши. Сначала идут Малые Тиши. После Большие. По карте-километровке Малые - вёрст десять, а Большие около двадцати, но по ощущениям все пятьдесят или больше. Лопатишь-лопатишь веслом, гонишь-гонишь плот, вот, кажись, знакомая горка, за ней должен быть приток справа, тут и конец плёсу.

Ан нет. Следом вырастает ещё похожая горка. А вот сразу две, как близняшки. На карте название - Девичьи груди. Похоже. И это всего лишь середина плёса...

До места, борясь против встречного ветра (утром он дует вниз по течению - с горы, а во второй половине дня - в гору, как морской бриз), доходим только к сумеркам. Сначала у берега возникает груда светлых глыб - речное устьице. Потом под здоровенной кедрушкой крыша строения. Охотничья изба, зимовейка.

От тропки, что ведёт к зимовьо, а вернее лесенки, вырубленной в камнях, - берег высокий, метров семь-восемь будет - начинается шивера. Её шум заглушается грохотом

притока, падающего через буреломные завалы на светящиеся в полутьме камни. Будем сегодня ночевать под эту музыку.

Берег, заросший брусничником и кустами жимолости, сплошь утыканный грибами-моховиками, и жёлтые скалы над ним практически непроходимы. Ступишь от тропы - провалишься по бедро в никуда, во мшистую тухлятину, откуда несёт сыростью. Тут многолетние напластования упавших деревьев и смятого ими подлеска.

У самой зимовейки чище и уютней. В верховьях Большой реки люди нечасто бывают. Но всё ж бывают - добредают осторожными вьючными тропами. В основном, конечно, промысловые. Рыбаки, охотники, шишкари. Изредка туристы. Как мы. Площадка близ избы утоптана. Кострище есть. Под навесом у избы несколько сухих полешек.

Сам навес - продолжение крыши над зимовейкой. И крыша, и навес крыты корьём. Сама изба невелика - квадрат три метра на три. Ну, может, чуть поболе.

Да и невысока - ни один из нас не выпрямится в рост. Срублена всего в пять-шесть венцов. Правда, бревешки, уложенные в лапу, изрядно толсты.

У первостроителя и первохозяина, видать, из инструмента были только топор да двуручная пила, приспособленная для работы одному. Полотно именно от неё, наверное, мы и нашли на зимовейкиной крыше, куда заглянули из праздного любопытства. Там оказалось много чего ставшего ненужным, но чего такого, которое выбрасывать, во-первых, жалко, а во-вторых - вообще-то и выбрасывать некуда. Не в реку же. Так и валяются старые капканы, лыжи, подбитые молью сожранным мехом, ржавая посуда...

А может, тот первый, кто решил завести тут охотничье угодье, пришёл сюда уже с бензиновой пилой "Дружбой" - зимовью не так много лет, не больше тридцати, не трухлявая и зелёный мох только на крыше. "Дружбой" на ближней горе он валил деревья - вершинами к пробитой сквозь бурелом тропе. Топором обрубал сучья и снова брался за пилу, раскряжёвывал лесины. Скорее всего летом - потому что подтащить бревна к месту будущей избы можно только лошадью. Ну, а зимой сюда лошади ходу нет. Наверное, и весь припас на зиму тоже завозят сюда с лета и прячут в укромные места по лабазам.

Расчищал место, убирая глину до камней. Рубил сруб и делал доски на потолок, пол и нары.

Самую ответственную часть - ставить сруб, я думаю, исполнял не в одиночку. Трёхметровое бревно в полтора обхвата одному не осилить. А надо ещё пазы мхом набить. И венцы простучать колотом, чтоб каждое бревно село точно на своё место.

Почему я думаю, что работали вдвоём, так ещё и потому, что напротив, на левом берегу - другая изба. Наверное, так и жили потом: у одного угодья по правому берегу, у другого - по левому. Друг перед другом не мельтешат, не надоедают, а в случае чего всё равно рядом.

Пол в зимовейке небрежно отёсанными буграми. Нары тоже: брёвна клиньями повдоль поделили, вот тебе и доски. Кстати, нар двое, вторые для гостя. Между нарами столик - одним ударом топора отколотый от полена горбылёк, упёртый в подоконник. Под горбылём - тонкие ножки. Тоже кедровые.

Тут вообще в ходу кедр. Его в этих местах, никогда не знавших промышленной лесозаготовки, много. Кедр - лучший строительный материал. Прекрасно обрабатывается: колется, тешется, пилится. А кедровые дрова вообще лучшие на всём белом свете- горят жарко и ровно. Не коптят дёгтем, как береза, не трещат, как сосна, и не плюются искрами, как пихта или ель. Кстати, частенько около зимовий видишь нарезанный бензопилой свежий, видно с зимы, на торцах еще нет характерной для отлежавшегося на свету кедра красноты, дровный запас - обычно это громадная (с виду громадная, а зима всё уберёт) поленница под специально слаженным навесом. И навес опять же из кедрового корья.

Печка внутри самая простая. Над полом - фундамент из глины. На него поставлена обыкновенная духовка от деревенской печи. Сверху в духовке прорублены две дырки - большая и поменьше. Большая прикрыта крышкой от кастрюли. Сделанная из жести труба изогнута коленом. За нею, у стены, несколько гвоздей, это сушилка. С другой стороны - полочка: валяются старые батарейки, лежит набитая на патронную гильзу лопатка - рыбу переворачивать, когда жаришь.

Потолок закопчён, нары тоже блестят чёрным. Под потолком скрученный в колбаску матрас. За потолочную матицу заткнут свёрток: горсть лапши в непромокаемом пакете, со стакан пшена и в провощёной коробочке несколько спичек - для случайного и, может быть, бедствующего прохожего.

Два узких, в полбревна, окошка. На столе свечной огарочек и несколько журналов "Юность" за забытый 1973 год...

После спартанских - сырых и холодных - ночёвок под тентом (палаток из экономии веса не взяли) зимовейка кажется пятизвёздочным отелем на Лазурном берегу. Места достаточно: по двое примостились валетом на нарах. А я постелился на полу: голова под столом, а ноги упираются в порог.

От дверей тянет холодком, доносит монотонное урчание речного потока и крики ночных птиц. В окошко тускло-жёлтым пробивается луна. Спим.

. . . Наутро долго не хочется отправляться. Близ зимовейки хорошо, а впереди - вёрст триста Большой реки. Тянем время. То бересту дерём на растопку. То взамен сожженных ставим столбиками под стену свои дрова. Уходя, тщательно подпираем дверь палкой, чтоб, не дай боже, не отворилась - в открытую налетят комары и будущий ночёвщик проклянет растяп.

Ставим плоты на воду. Пара ударов вёслами - и уехала зимовейка за излучину дикого берега. Будто и не было её. Будто приснилась.

1995 г.

БАННЫЙ ПАР

Повторю не однажды сказанное: я никогда не хожу в баню. Никогда.

Ещё раз повторяю: никогда не хожу в баню мыться. Потому что смыть с себя грязь можно в городской ванной. Или, если нет ванны, над тазиком. В детстве меня так мыли - поливая тёпленьким из ковшика.

Летом в принципе хватит реки или озера. Даже очень холодной реки: в горах мы намыливались, потом выходили на струю, падали вдоль неё, крепко ухватившись руками за донный камень, и так очищали тело.

В конце концов, можно протереть себя ваткой смоченной в одеколоне. Или в керосине.

В баню, повторяю для глухих и глупых, в принципе нельзя ходить, чтобы мыться. В баню надо ходить, чтоб общаться. Грешно путать высокое и низменную прозу жизни, грязное тело с горним полётом духа. Не совместить с вехоткой возможность вольной беседы с близким по разуму. Это всё равно, что открывать двери в церковь не для общения с Богом, а чтоб клеить девок во время службы.

Замечу, что модная ныне сауна никакая не баня. Сауна это просто сильно нагретая комната. Способ нагрева - электрический тэн. Сидишь и потеешь. Не скажу, что неполезно. Полезно. Для тела. Но не для духа.

Лучшая баня - туристская, на вольной воле. Сначала складывается каменка. Потом из ближнего залома натаскиваются брёвна и над каменкой воздвигается большой "пионерский" костёр.

Пока каменка нагревается, из жердей и полиэтилена строится нечто вроде теплицы. Потом, когда дрова прогорят, а пепел прогонится берёзовыми мётлами, "теплица" станет поверху каменки, чтоб жар не выходил долго-долго. Рядом должен быть омуток - нырять и охлаждаться. А вокруг…

Ладно, не будем об идеальном. Будем о доступном.

Вообще-то хорошая баня должна топиться исключительно дровами. Но такие - чтоб быстро и хорошо поспевала - уже почти разучились строить. Нынче в почёте эффективность: всунул ведро угля и через пару часов всё готово.

С другой стороны, жар от угля долго держится. А ещё эффективность заставила разделить мойку с парилкой. Хорошего пара в совмещённом варианте не добиться. Такую баню я который уже год строю у себя в деревне: парилка отделена от мойки кирпичной стенкой, а в стенку вмурована банная печь. Со стороны мойки топишь, тут и краник для горячей воды, но главный жар - в парной.

Однако париться одному? Дома? Пусть даже и в деревне? Нет! Я ж говорю - баня средство общения. Коммуникации, говоря умно. И я еду к приятелю. Тем более, что он звонил на неделе: мол, давно не виделись, давно, мол, не говорили, давно, пардон, не выпивали, а не сотворить ли, старичок, баню? Конечно, сотворить. И мы договариваемся, когда и как.

Готовиться к бане я начинаю минимум за сутки. Начинаю с главного - вытаскиваю из-под кухонного стола канистру-шестилитровку, сваренную из вечной, внукам останется, нержавейки. Я тщательно мою её внутренности ёжиком, обмокнутым в пемоксоль. Не в "фэри" или "санрайс" с их парфюмерными запахами. Нет, уж, просто в грубую, но эффективную пемоксоль отечественного производства.

Потом полощу канистру - сначала горячей водой, дальше холодной. И ещё раз горячей и холодной.

И обнюхиваю ей нутро - не дай бог, какой-нибудь посторонний "аромат". Ведь в эту канистру будет залито то, что является важной составляющей процесса - пиво.

Но это будет не просто пиво. С раннего утра я обойду несколько "точек", где продаётся "живое", не пастеризованное пиво, привезённое с завода в бочках - по-нынешнему "кегах". Я буду пробовать. Продегустировав продукцию трёх-четырёх заводов, я не поленюсь вернуться туда, где пиво лучше. Наперёд уверен, что это будет "нефильтрованное" пиво. Со всеми прибамбасами, свойственными живой жидкости - даже с некоторой как бы мутнинкой…

Я неплохо разбираюсь в пиве, ибо пью его много лет. Я помню большие бочки старых пивнушек - на них можно было разложить закусь, на них можно было сидеть за нехваткой столов и стульев. Я помню, что опытным вскрывателям бочек (надо было на пробку поставить обогнутую резьбой нижнюю горловину насоса, потом приподнять и крепко стукнуть по пробке, вбив её вовнутрь бочки, потом же резко ввинтить кран-насос) полагалось пиво без очереди, причём одну кружку бесплатно.

И после такого вскрытия бочки кто-нибудь шутил насчёт утраченной девственности, а кто-нибудь вздыхал: "Из свежей бочки - золотое пивко". И это было действительно золотое пивко, желанное, как утреннее солнце, и название ему было одно на все советские ностальгические времена - "жигулёвское", пей ты его хоть в Москве, хоть на Камчатке…

С начала реформ, когда, как грибы, наросли по обочинам пивные киоски, куда по утрам подъезжали желтобрюхие цистерны, а вечерами наведывались рэкетиры на иномарках с правым рулём, я чуть было не разочаровался в пиве. Презрительный недолив, опасное для здоровья разбавление водою из ведра, гнусный привкус спитого чая, подлая непенистость, даже после удобрения кружки полновесной щепотью соли, либо подозрительное обилие пены, пахнущей стиральным порошком - всё это отвращало.

Теперь пиво многоконкурентный продукт. Им хоть залейся. И говорят, на лучших заводах налажен электронный контроль за качеством. А розлив прямо в "кеги" исключает возможность фальсификации. Это очень важно - только настоящее, без дураков, пиво даст должный толчок банному процессу: во-первых, благодушие от немногих алкогольных градусов, а во-вторых, пот, которого для хорошей бани потребуется немало.

Итак, я проверяю снаряжение и тепло одеваюсь - путь предстоит неблизкий.

Ещё раз скажу: я бы мог смотаться в деревню и тихо-мирно попариться в собственной - недостроенной, но вполне уже годной для дела - бане. Но это, опять говорю, в одиночку, что плохо. Можно съездить в ближнюю - "казённую", где роскошный "оздоровительный комплекс" и "нумера", только туда тоже в одиночку да и вообще этот "комплекс" для "крутых" да с девочками я не люблю - настоящая баня уважает целомудрие.

Ещё можно было бы смотаться на окраину - там пока жива старая-престарая банька: парная, к которой надо подниматься по лесенке; предбанные шкафчики, замыкаемые изогнутой проволочкой; деревянные скамейки, на которых кемарят после парной профессионалы веника; тут и всегдашние старички-подземники, привычно матерящие власть, чеченцев и евреев, дорогостоящее обилие в магазинах и сегодняшний пар - совсем не то, что на прошлой неделе, кочегары, сволочи, нажрались с утра, не могут распохмелиться после Октябрьских…

Можно было б понежиться в предбаннике, послушать стариковские "политические" разговоры, потягивая то же "нефильтрованное" из канистры… Но я ж договорился со старым другом, я его знаю, страшно сказать, уже лет сорок. И я поеду далеко-далёко. Минут двадцать на "маршрутке" до вокзала. Потом минут сорок до соседнего городка. А после позвоню из "ментовки", она аккурат у автостанции, и приятель пришлёт на машине сына или сам пожалует своей многопудовой персоной.

И мы покатим на городу детства, по его узким улочкам, через его железнодорожные переезды (стальная магистраль нанизала кварталы нашего городка, как шампур нанизывает на себя нежные шашлычные куски) на самую-самую дальнюю окраину, откуда рукой подать до тёмного леса и снежного поля и где белой цинковой крышей по-хозяйски одеты приятельские "полкоттеджа", просторный двор с гаражом и баня впритык к нему.

Банный сруб мой друг ладил самолично. Тогда он ещё не выбрался в состоятельные люди и не набрал столько тела. Он был худой и шустрый в движениях. И ничего не умел по части топора, долота и распиловки древесины. Спасибо добрым людям - показали, что к чему, а о многом сам догадывался ходом стройки и творил, ежедневно что-то для себя открывая.

Друг приходил вечером с работы и, перекусив, брался за инструмент. Стучал, долбил, пилил и шваркал до звёзд. Промёрзнув, бежал в дом. Замахнув с холоду полстакашка, валился к жене под тёплый бок и дрых с простою мечтою о завтрашнем вечере. Так и жил несколько месяцев - от топора до топора.

Баня получилась, может, не самая роскошная, без всяких там завитушек-финтифлюшек, но просторная, из жёлтой сосны, в предбаннике широченные лежанки, под высоким потолком веники и пучки всевозможных лечебных трав. И что-то в этой бане настоящее и хорошее - делал её мой друг, повторяю, с любовью и тщанием.

Баня раскочегаривается долго - потому что на угле. Но зато потом жар в ней держится, засекали, полных сорок восемь часов. Можно тут и спать.

Пока баня не поспела, мы отдаём должное пивку. Не пренебрегаем ни деликатесной малосольной кетой, ни вдрызг засушенными, самолично изловленными хозяином чебаками. Может быть, чебаки даже вкуснее. Потому что роднее.

Раздеваемся прямо в дому. Только трусы оставляем для приличия. А на головы вздеваем вязаные шапочки, руки прячем в верхонки. Пошли. Хозяйский сын Вадька уже запарил в тазах веники. Запах стоит…

Замечу, что не любим мы с приятелем посторонних, не берёзовых запахов в бане и никогда не пользуемся, ежели пару поддаём, ни квасом, ни пивом, которые делают из парной пекарный цех - это всё пижонство. Не в ходу в нашей компании и настои так называемых целебных трав - это, как и всяческие медовые втирания, чисто бабское по-нашему дело. Пар да веник - вот оно, то самое!

Нагоняем температуру. Кожа сначала идёт пупырышками, потом отмокает. Залезаем на полок и ложимся "валетом". Я ноги кверху - люблю, чтоб по битым-ломаным, истомлённым зимою голеностопам жар проехал. Тесновато, хотя полок большой, целые нары - кореш у меня мужик видный, все официальные одёжные размеры превозмог, да и я последние годы изрядно набавил в весе, ненамного отстаю - ничего не поделаешь, стареем, медики говорят, дескать, нарушается обмен веществ…

Паримся вместе и по отдельности. И друг друга парим - по веничку в руке. Издеваясь и подначивая - а ну, кто слабак. Сердце колотится, чуть из груди не выскакивает. Хорош. Как бы не перегреться…

Теперь пробежкою через двор в огород и в снежок. "Иди подальше, за вишню, там чисто, а тут у меня собака свои дела делает", - даёт маршрут хозяин. Валюсь в сугроб, как мешок с песком и валяюсь по-собачьи. И быстро-быстро снова в парную, под веник…

Но вот устали. В предбанник. Широкие - я уже говорил - лавки. В углах иней. У собаки, что светит из дворового полусумрака удивлённым зелёным глазом, вокруг широкой морды тоже иней - нынче морозно. Но после парной жарко и на морозе.

Отдыхаем и отдуваемся. Я даже чуток задрёмываю. "Эй, службу не знаешь?" - приятель вытаскивает из-под лавки горсть чебаков, а потом, запустив руку в неведомую глубь, с кряхтеньем выуживает бутылку "Смирновской". Я иду за ковшиком, из которого только что плескали на каменку. Другой посуды нельзя - конспирация.

Наливаем понемногу, лишь бы дно закрыть. Водка холодным огнём падает в желудок и он начинает тихонько пылать. Спиртовые пары немедленно возгоняются в распаренный мозг, язык на несколько мгновений немеет, но тут же начинает развязно болтаться, как флажок на ветру. Мы общаемся, пока не задубеваем на своих лавках. А потом снова в парную. И так несколько раз…

После неспешного (полотенце на шее, пот со лба) ужина меня изо всех сил оставляют ночевать. Хозяйка обижается, гремит кастрюлями на кухне, кричит и ругается. Но я непреклонен - надо. Хорошее тем и хорошо, что долго ему продолжаться нельзя. Поверьте, а если хотите - проверьте, но - это истина.

Обратный путь дольше. Вадик добрасывает автостанции. У кемеровской стойки пыхтит выхлопными газами старый, пошарпанный, как побитый молью, "Икарус". Беру билет, сажусь в пустой, потому что поздний, автобус. Еду "застёгнутый в тепло": шубный воротник поднят, у шапки опущены уши, рот спрятан в шарф, руки в рукавах.

Добираюсь до дома "маршруткой" уже в полной темноте. Не трогая кнопку звонка, своим ключом отпираю дверь. Все мои уже спят. Ложусь и я. И прежде чем камнем провалиться в сон, думаю: "Нормальная была банька сегодня".

1996 г.

ПЕРВЫЙ ВЫХОД НА АБАКАН

1. ПЕРЕД ВЫХОДОМ

Записки Петра Александровича Чихачёва "Путешествие в Восточный Алтай" я прочёл поздно - где-то около 1992 года. И очень загорелся ими.

Своё грандиозное хождение через Алтайские горы до Монголии, оттуда до Тувы и Хакасии и через эти, тогда ещё не очень-то слушавшиеся Белого царя страны (Тува вообще была агрессивно настроена по отношению к России и официально вошла в её состав только в 1944 году) в Красноярск, откуда в Кузнецк и, поколесивши по Кузнецкому уезду, вновь, через Бийск и Барнаул, в Москву этот учёный-универсал совершил, начиная с весны 1842 года, в течение полугодия, потом пару лет писал двухтомный отчёт (на французском языке, между прочим, принятом в ту пору языке геолого-географической науки), потом издавал, чтобы к 1895 году в печати и научном обиходе появилось, наконец, понятие "Кузнецкий каменноугольный бассейн".

И я заторопился: надо было успеть пройти хоть толику пути Чихачёва. Ведь юбилей же скоро - 150-летие Кузбасса как географического понятия. Пусть не буквально по его следам (пограничная зона тогда была закрыта - разрешение надо добывать в Москве, а где именно, в хаосе победившей "капиталистической революции" никак не сообразить), хотя бы параллельными курсами. Тем более, что у нас в распоряжении максимум месяц, ну полтора (две недели - командировка, четыре недели - отпуск), а надворный советник Чихачёв полгода верхом проездил по Восточному Алтаю, который был тогда изумительно большой страной: от Барнаула и Томска на севере до монгольских солончаков на юге, от Катунских белков на западе, считай, почти от казахской нынче Бухтармы, до Тувы, Хакасии и Красноярска включительно.

Вот он какой Восточный Алтай, а в сердцевину его врезана Кузнецкая котловина - наша, родная…

Кстати сказать, Чихачёву приказом "шефа", генерала от инфантерии Канкрина вменялось в обязанность отправиться в Бийск и далее к Телецкому озеру, потом выйти через Телецкие белки в верховья Абакана, где никто из европейцев ещё доселе не бывал, и исследовать эту реку, считавшуюся одной из великих.

Самоуправец Чихачёв, пошёл, однако, иным путём - вдоль по Чуе, верховья Абакана узрел только в бинокль, а вживую его увидел лишь в районе казачьих застав выше Минусинска.

Но зато междуречье Чулышмана и Башкауса, Чуйскую степь и Кузнецкую котловину дотошно исследовал.

Забегая вперёд, скажу: никто не озаботился славным юбилеем, кроме нас и милейших женщин из краеведческого музея - мы три года осваивали чихачёвские тропы, а они стенд изготовили в музее. И всё на том. До сих пор обидно, не рядовое ж событие - полтораста лет целому индустриальному краю.

Тогда, впрочем, возможные празднества нас не заботили. Главное - пройти. Всё ж не рядовой поход, где-то около четвёртой категории, на первый спортивный разряд тянет, если не выше…

Но ещё главней - найти денег на поход. И мы нашли. Не столько, сколько хотели, но всё ж тушёнки загодя купили и у Лёхи Шитикова в мастерской, на антресолях, заначили. Круп тоже в запас набрали, но зря - через два месяца гречка стала пахнуть затхлым и Егорыч уволок мешок на корм курям. Макаронам, однако, ничего не доспелось - выжили до июня. А на проезд уже собирали из своих, не спонсорских средств.

Дальше команду сбить, но это - самое лёгкое дело, у меня друзья, только весна подступит, готовы идти и плыть куда угодно и чем дальше, тем им лучше.

Решили разбиться на две группы. Одна пускай идёт с юга Кузбасса, от посёлка Мрассу, ещё дальше на юг - через перевал Консинский разлом, вдоль (а потом и по ней) речки Консу, впадающей в Абакан, а дальше, куда вода вынесет, тем более, что вынесет она непременно на берег близ посёлка Абаза, откуда в Новокузнецк ходит поезд.

А другая группа сначала заедет в Алтайские горы, к Телецкому озеру, торя директивный маршрут Чихачёва, которым тот не захотел воспользоваться. То есть через Алтайский заповедник до встречи с Абаканом. И, как первая, сплавом до Абазы. Глядишь, может, где-то и встретимся и обменяемся впечатлениями…

Разрешение на транзит через заповедник добыли на удивление легко: отослали письмо в дирекцию за подписью тогдашнего главы областного природоохранного ведомства Владислава Баловнева, а через неделю оно аукнулось телеграммой директора заповедника Паничева: не возражаем, дескать. (В скобках замечу: спустя год тогдашний губернатор Кислюк уволил деятельного природоохранника Баловнева по двум, как я понимаю, мотивам: во-первых, Баловнев, будучи депутатом Верховного Совета России, оборонял от ельцинистов Белый дом в октябре 1993 года, а во-вторых - много денег отпустили из Центра на охрану кузбасской природы стараниями Баловнева, чего Кислюк стерпеть по-видимому и вовсе никак не смог).

Выезжали ночным поездом в прицепном бийском вагоне. Вчетвером вместо пятерых - Искандер потерялся. На полчаса отлучусь, сказал, и с концами. Туго упакованный рюкзак тут, а человека нету. Ладно, сказали мы, если не догонит, оставим рюкзак в Бийске у знакомых, а Искандеру по приезде надерём уши.

Искандер нагнал нас уже в Топках. Там, где бийский вагон дожидается поезда "Томск-Ташкент" (сейчас такой, по-моему, уж и не ходит, потому что Ташкент стал заграницей). Пьяненький Саня заявился в вагон с парой бутылок, кругом колбасы и буханкой черняшки в полиэтиленовом пакете. Вышли втроём на волю (опоздавший Искандер, Володя Соколов и я - непьющие супруги Кузнецовы залегли спать), уселись на дощатые ящики близ перронного магазина и принялись выпивать по грамульке из кружки и трепать языками. А сверху на нас моросил мелкий и тёплый дождик.

Говорят, дождь в дорогу - хорошая примета.

2. ДОРОГА

Когда говорят, что дождь в дорогу - хорошо, надо верить. Мы поверили. И не ошиблись.

Не знаю, кто уж там нам помогал, Бог или сам батюшка Алтай, но до посёлка Яйлю, столицы Алтайского заповедника мы добрались довольно быстро и просто. Причём почти без попутчиков и, значит, соперников. Это ж был 1993 год - страна входила в пик реформ и шока от них, какой тут туризм: одни стремились выжить, другие быстрей разбогатеть, и тем, и другим некогда.

В ранешние годы на Бийском железнодорожном вокзале и на автовокзале близ него, а также на всём привокзальном пространстве вплоть до трамвайной линии "тусовались" ребята и девчата с рюкзаками, туго свитыми в колбаски катамаранными баллонами и притороченными к поклаже лопастями вёсел. Одни возвращались, усталые и опустошённые долгим и обычно опасным водным или горным беспутьем, другие только пускались в дорогу, полные надежд.

А в этот раз - пусто, даже очереди в кассу, считай, нет. Правду прощальный кемеровский дождь нам нагадал - автобусы и попутки, а на заключительном этапе, когда надо было плыть по самому по Телецкому озеру, целый речной катер, являлись пред нами, словно по заказу - в самое нужное время.

Трудно было только ехать автобусом до Турачака: к нам присоединился целый выпускной класс из Осинников - будущие абитуриенты перед началом взрослой жизни решили повидаться с Телецким озером. Теснотища была необычайная, но до Турачака добрались без проблем.

Вот мутнющая река Лебедь - в её верховьях, соседствующих с Горной Шорией, моют золото. А когда-то по ней в поисках "Чистой земли" брели кержаки и населяли наши места. Тут они и по сей день живут - в самостоятельности, независимости от власти и чистоте душ и тел. За Лебедью, притоком Бии, Турачак, он вклинился полуостровом между двумя реками.

В Турачаке тоже, говорят, большая староверская община. И вообще село большое и основательное. Некоторые из местных навещают сестру Агафью - пешим путём через село Бийку, дальше до Абакана и вдоль него.

В переводе с тюркского Турачак означает "Городок". Одно время тут жил наш общий с Соколовым приятель, кемеровский поэт Виталий Крёков. Тогда, где-то около 1970-х годов, несколько кузбасских литераторов и художников, главным образом молодёжь, решили уйти от индустриального мира в природу. Была даже мысль основать где-нибудь на нетронутой цивилизацией земле общину и жить, наподобие толстовцев, в гармонии с естественным окружением и мире с самими собой.

Саша Ибрагимов, поэт, стал насельником Нижнего Уймона, алтайского села в самой сердцевине "Золотых гор", на берегу Катуни. (Это село посетил однажды Николай Рерих, делавший в 1920-е годы большую экспедицию через Гималаи, Тибет и западные китайские пустыни в Казахстан и Сибирь, откуда через Монголию снова в Китай; в Уймоне стоит его мемориальный домик и это священное место для всех почитателей Рериха, как, впрочем, и Алтай в целом - его Рерих считал святой землёй, мостом между Индией и Россией). Коля Колмогоров, больше других побродивший по свету, уединился в деревне Бирюли близ Барзаса. Сам Соколов уезжал в Хакасию, работал в гидрологической экспедиции на Енисее.

Ну, а Крёков, повторяю, выбрал Турачак.

Мы выкарабкались из автобуса, огляделись: увидели чистенькие улочки, дощатые тротуары и добротные дома за глухими заборами, ответили на приветствие пробежавшей мимо девчонки (в староверских сёлах принято здороваться даже с незнакомыми), полюбовались на сосновый лес, вставший прямо за огородами, и одобрили выбор друга.

А потом от почты, она же автостанция, мы убежали к реке. Тут Бия, чистая, все камушки видать, заворачивает себя в сложный вираж наподобие греческой буквы "сигма" и вскипает бурунами между подводных и береговых скал. На выходе из того виража, в прибрежном сосняке мы поставили палатки и на старом кострище (дрова кто-то запасливый поставил сушиться под матёрой сосной) завели теплинку для чая…

Встали раным-рано, чтобы успеть к вахтовке, которая возит рабочих из Горно-Алтайска на строительство дороги в Артыбаш (перевод забыл: кажется, "баш" означает "голову", то есть "начало", а "арты" то ли "брод", то ли "речной порог" и второе, видимо, точнее - Бия ниже Артыбаша довольно буйная).

Для встречи с вахтовкой надо было пройти село и выйти на тракт. Навьючились и брели по ровной дороге километра два. Тяжело, а каково будет по горам тащиться?

Только остановились у обочины перекусить - вот она, "вахтовка". Ходит она уже не совсем в Артыбаш, а километров пятнадцать его не доезжая, столько новой дороги уже пробито было к июню 1993-го от Телецкого озера и истока Бии, где стоит Артыбаш, в сторону Турачака и Горно-Алтайска.

В вахтовке я сильно болел с похмелья - не утоливший праздничного настроения Искандер соблазнил вечером на очередную выпивку и как-то не получилось граммов по пятьдесят, выпили много. Но ещё сильней меня болел работяга из бригады дорожных строителей: он оказался эпилептиком и припадок прихватил беднягу прямо на ходу.

Однако в нашей команде оказалось сразу два доктора - Искандер и Виталя Кузнецов. Они быстренько обратали припадочного, сунули ему в рот носовой платок (пожертвовали моим, не скрою, довольно грязным), чтоб язык не прикусил, придержали голову, прижали ноги. Пока народ стучал в кабину, требуя остановки, всё и кончилось. Больного вынесли на воздух, там он полежал маленько и, как ни в чём не бывало, поднялся и уселся на своё место - эпилептики ни черта не помнят про свои припадки, ну, было и сплыло.

Платок пришлось выбросить в дождевую промоину. Мужики воспользовались случаем и закурили и бригадир стал рассказывать о припадочном, что он хороший сварщик, но пьёт, сволочь, надо увольнять, от пьянки и припадки - вот прихватит, когда мостовые конструкции будет варить, рухнет в воду, а я отвечай.

Бригадир всё это говорил нам, а не виновнику. Тот равнодушно дремал, привалившись к запасному колесу - явно привык к таким речам.

Большой туристский город - турбаза "Золотое озеро" встретил нас кладбищенской тишиной. Там, где в былые годы пела, плясала, мельтешила отдыхающая толпа, в июне 1993 года не было практически никого. Фельдшерица с нянечкой вязали носки на крыльце медпункта и у берега ворковала парочка, сидя на приткнутом к камню прогулочном педальном катамаране. Вот и всё народонаселение.

Но зато у пристани дремал речной катер. На него мы и взяли курс. Взошли на борт и стали тарабанить в каюту. Хозяева долго не могли проснуться, а проснувшись, запросили тридцать тысяч деньгами и сколько-нибудь водкой. Сошлись на тринадцати тысячах (больше не было - остался лишь неприкосновенный запас на обратный путь), трёх бутылках жидкой валюты и фляжке спирта.

Спирт пришлось тут же открыть и выпить с командой - те забоялись, что метиловый, так что ежели помирать, то вместе.

Выпили и поплыли по неописуемому Телецкому озеру: непроглядно глубокая вода и лесистые берега, высокие, до небушка, да нет, не до небушка, потому что за скалами, закрашенными, замазанными, заляпанными, художник колеру не жалел, густой зеленью, вставали снежные горы и уж за ними-то, выше некуда, и синело небо.

До Яйлю (по-тюркски "пастбище") тарахтели несколько часов.

Но вот и дотарахтели. Катер плеснул взбитой волной на крупногалечный берег. Моторист, он же матрос, он же рулевой спустил крутые сходни. "Прими рюкзаки!" - крикнули мы встречавшему катер парню и осеклись, увидев его настороженные глаза: это был начальник охраны Николай Горохов. И он сразу потребовал пропуск.

Пришлось первому и налегке спуститься мне. Я выдрал из внутреннего кармана замотанный в полиэтилен пакетик с документами, развернул, вытащил паспорт в клеёнчатой обложке, из-под обложки вынул телеграмму директора заповедника: мол, транзит разрешён.

И Горохов сразу подобрел.

3. ВЫБОР ТРОПЫ

Добрый Горохов, оттаявший по прочтении телеграммы директора Паничева, оказался родом из Кузбасса. Некоторое время, впрочем, пожил на Ставрополье. И вот решил удалиться от цивилизации в Яйлю, а Яйлю - это цепочка домиков вдоль озера, перерезаемая грохочущими ручьями. Один ручей побольше и над ним стоит мост. Остальные - мелочь. А откуда они текут, неведомо - за ними стена из скал и леса.

В посёлке уникальный микроклимат - это от озера, всегда тёплого, долго не замерзающего зимой. Тут растут фруктовые деревья - целый сад вишен, яблонь и даже груш.

А ещё в заповедник ходят разные зверюшки и живут птицы. Меньше, конечно, чем в былые времена, в былые-то соболи в прямо в посёлок прибегали кур да уток воровать, но всё ещё есть - вон на старой кедрушке бурундук суетится.

Яйлю плотно закрыт горами. Горы как бы нависают над ним с востока и севера. Весь более или менее просматриваемый пейзаж - это противоположный берег озера, вырастающий из клокочущего тумана. В ясную погоду ещё виден и левый берег (левым я считаю берег восточный, но вообще-то, ежели принять во внимание, что всё озеро в сущности утолщённое продолжение реки Чулышмана, тогда правый) - за ближним Камгинским заливом, там торчат пики снежноглавого хребта Корбу (название звучит хорошо, а перевод неинтересный, всего лишь "кустарник" это значит).

Камга ("кам" переводится "шаман", "га" пришла от самодийцев, это "река") - у алтайцев очень уважаемая. В залив она впадает двенадцатиметровым водопадом. Говорят, роскошное зрелище. Возможно, мы пойдём к Абаканскому хребту именно вдоль Камги - решим на вечернем совете.

Горохов селит Кузнецовых у себя в комнате, почуял родственные души - чуть не с первых минут знакомства они стали тараторить о Рерихе, о Костанеде, о Блаватской, мы только глаза пучили, слушая трудные речи про тонкие материи.

Нам достался чердак. Здесь что-то вроде гостиницы: раскладушки с постелями и даже есть простыни.

За ужином обсуждаем маршрут. Зимой мы предполагали заходить на Абакан с южной оконечности озера. Там идёт тропа вдоль речки по имени Кыга. Тропой можно выйти на приток Абакана Еринат и эдак попасть прямо в гости к Агафье Лыковой. Искандер со товарищи годом раньше пытался уйти той тропой в горы. Егеря, стерегущие заповедник, догнали на лошадях и вернули.

Вторую попытку уйти, невзирая на запрет, туристы предприняли ночью. Опять недремлющие егеря догнали и вернули, сопроводив до пристани: извините, мужики, но порядок есть порядок. А над попыткой подкупить посмеялись. Егеря тут строгие и порядочные. За работу держатся - другой нет, только идти в браконьеры бить кабаргу, говорят, струя кабарги очень ценится, за доллары идёт, и местные нарушители ею активно промышляют. Некоторые до того зажиточными стали - на егерские карабины отвечают очередями из автоматического оружия.

Искандер только и запомнил с того похода, что вот таких (от кончика мизинца до локтя) чебаков на Чулашмане.

Нынче мы легальные и цель у нас такая, что устраивает персонал заповедника. Директор Александр Паничев сформулировал её следующими словами: "Пропаганда экологических знаний".

Принимаем вид записных пропагандистов и склоняемся над картой-километровкой. Три варианта пути перед нами. Первоначальный, по Кыге, отвергаем с порога - не на что ехать, денег осталось в обрез. Да и не на чем, только на моторке, катер ушёл. Возникший спонтанно Камгинский вариант отсоветовал Сергей Ерофеев, ещё один наш знакомец в заповеднике - когда-то он работал на биофаке Кемеровского университета. Сказал, что много воды и камни. Хотя вообще-то тропа меченная. Но недаром же река зовётся "Шаманской", значит способна на всякую чертовщину.

Лучше всего, стало быть, идти хребтом Торот вдоль границы заповедника. Здесь прочищенная от бурелома егерская тропа, есть избы.

Этот же путь нам советовал моторист с катера. Когда-то (когда живот не был таким, как арбузик, тугим и круглым) он ходил охотиться и тут, и по Кыге. На Кыге сторожек нет, а тут есть. Рассказал, что расстояния между избами рассчитаны на дневной пеший переход - между ними километров по девять-двенадцать. Вроде немного, но надо принять во внимание, что тут очень сложный рельеф. К примеру, от озера до хребта придётся подниматься ровно день, чертя зигзаги по крутому склону.

Надо сказать, что это довольно давно известный туристский маршрут. От Яйлю, как нам сообщил ещё зимой Миша Колчевников, когда-то на Абакан пробирались молодые братья Абалаковы, впоследствии знаменитые советские альпинисты. Есть ещё вариант - от села Бийки, обходя заповедник восточней. Оба маршрута сходятся в один неподалеку от Абаканского хребта - от перевала Минор, которым нам скоро тоже придётся идти.

В туристской классификации этот пеше-водный маршрут котируется четвёртой категорией сложности. Не "вышак", как говорит Искандер, но и никак не рядовой "поход выходного дня".

И вот кончается побывка на Телецком. Обо всём переговорено - три ночи мы тут провели, дожидаясь директора (Паничев ездил с какоми-то столичными инспекторами на Чулышман). Только Виталий Кузнецов с Николаем Гороховым не могут оторваться друг от друга: один "рериховец", другой последователь Дао-Цзы, оба из одного восточного, ныне модного философского гнезда. Наконец, и эти прощаются и Виталя скорым шагом догоняет нас.

Теперь - всё. Тропа под ногами. Идём!

…Рюкзаки мы облегчили, как могли. Всё лишнее отослали посылками прямо из Яйлю. И всё равно килограммов по тридцать за спиной - ведь мы несём с собою плавсредства. И путь наш вверх по крутой тропе. По самой крутой, какой ещё не случалось в моей жизни.

Первый пот пролит. Второй пот. Третий, пятый, десятый. И нету сил. Самый трудный день - начальный: не приспособилась к нагрузкам "дыхалка", болит спина, в недоумении ноги, туман застит голову.

Идём десять минут, пять минут отдыхаем. Потом, когда малость втянемся, делаем пятнадцатиминутные "замесы". Счастье - когда теряется тропа. Правда, счастье тревожное - надо искать затёску. Нашли - снова вьючимся и вперёд.

Труднее Витале Кузнецову, он впереди. Идущему в голове группы выбирать правильный путь, следить за метками на деревьям, первому штурмовать буреломы, а они через каждые пять-десять метров. Тропа, как нам сказали, чищенная (чистят её, делая пропилы в поваленных деревьях и оттаскивая выпиленные чурбаки в сторону), но чистили её давно, несколько лет тому назад, много нового бурелома наваляло.

Первым Виталя и ошибается и сбивается с пути и тогда получает в спину чертыхания спутников и подначки, мол, а ну, рериховец, где твое Провидение, где Боги, ведущие тебя? Учение, которое исповедует Виталий, предполагает, однако незлобивость и наш передовик кроток, как Махатма Ганди.

К середине дня он всё же выдохся и перешёл в хвост колонны. Возглавил группу Володя Соколов. К этому времени стали часто попадаться медвежьи следы, а июнь у этих ребят пора свадеб и беда попасться им в интимные часы. Соколов достал из хозяйственного мешка, притороченного к рюкзаку, котелок с кружкой и шёл, постукивая металлом об металл…

4. ТОРОТ

Володя, как барабанщик военной колонны, задавал шаг. К этому времени тропа обозначилась явственнее и подъём стал менее крутым. Вдруг стали появляться метёлочки лесного щавеля, мы обрывали его прямо на ходу и жевали и эта пища, да не пища, сущая мелочь, вдруг придала сил.

Виталий, отдохнув, вновь вернулся в голову группы, но домик увидел первым всё же не он, а Вовка: "Пришли!" - заорал он.

Дежурство взял на себя Искандер, Виталий сел заполнять дневник, Вера просто прилегла на нары в избушке, а мы пошли помыться и оглядеться.

Среди леса большой прогал. Болотина. Родники бьют где-то выше по хребту и стекаются, проходя через чахлый лиственничник, в ручейки. Ниже ручей уже как ручей, есть промоины и бочажки глубиной по пояс. Вода ледяная, течёт, видимо, из ледовых линз, подтаивающих летом, но ничего, холодной водой туриста-водника не запугать, мыться можно. Только вода очень мягкая, мыло никак не смывается.

Ниже нас - густой лес, ещё ниже угадывается речное русло, это, наверное, Камга. А направо синеется Телецкое озеро - целый день шли от него, но так и не ушли.

После похода я заглянул в Виталин дневничок. Ну-ка сравним мои впечатления от первого дня и его:

"Самым сложным по качеству для меня была середина первого дня, но заработал закон: если устало тело, дай ему потрудиться ещё. И всё пришло "на круги своя". В этой жизни мне впервые пришлось идти по такой трудноразличимой тропе, и, наверное, не меньше трети всей тропы я прошёл чисто интуитивно, потому что её, как таковой, не было. Но шёл уверенно. Эта уверенность была внутри меня. И ещё было ощущение, как будто меня ведут, что придавало ещё больше уверенности. Эта тропа была для меня своеобразным Новым путём, а весь груз в восхождении чётко проецировался на нами пережитое. Ибо Дух, обременённый останками вчерашнего дня, нагружен гранатами. С таким грузом не взобраться на гору, не пройти через Врата Света. Пробуждение сознания, очищение учений и зов в Будущее дадут великое перерождение мышления".

Как видим, моего твёрдого телом и духом коллегу путь настроил на высокий философский лад. Это, впрочем, не мешало нам видеть окружающее не только мысленным взором, но и обыкновенными глазами. Что же мы увидели?

Во-первых, конечно, что к этой тайге (пихта и кедр, кое-где лиственница, в понижениях немного берёзы и подлесок из смородины, черёмухи, жимолости, изредка рябины, а под ногами то травы, то мхи, а то и нескончаемые ковры цветущей черники) никогда не прикасался топор дровосека.

Деревья тут живут, как им хочется или можется, и умирают своей собственной смертью. Мы проходили иногда целые массивы поваленных внезапными бурями гигантов. На стыке хребта Торот и Абаканского нам пришлось пробираться через двухкилометровый сплошной завал. В прогале между стыками хребтов проглядывал плотный ковёр из поваленных деревьев - на сколько хватало взгляда…

Кстати, Торот - родовые горы сеока челканцев, живущих на реке Лебеди. И близ неё. Эта народность, родственная нашим шорцам. А слово пришло из монгольского языка, так считает автор "Топонимическоего словаря Горного Алтая" О.Т.Молчанова, и обозначает "нижний" или "низовой", что в общем соответствует истине - Торот как бы ступенька перед более мощным, с торчащими из лесных массивов гольцами Абаканским хребтом.

С Торота, с кромки живого леса нам в последний раз открылся снежный Корбу на юге и мощный распадок, где угадывалась Камга, а на север - зелёные гряды бесконечных гор, уходящих домой - в Горную Шорию и Кузбасс…

Весь следующий переход мы пересекали распадки: вверх-вниз, вверх-вниз. Тропа была, слава Богу, натоптанная в камнях, деревья стояли свечами (изредка попадалась золотоствольная сосна - это признак, что место тёплое, горные холода терпит лишь кедр, но становится тут малорослым, шишки растут на уровне глаз), только вот ноги, привыкшие вчера карабкаться наверх, стали сильно болеть в бёдрах, когда начались непривычно резкие броски вниз.

Заночевали опять в избе у ручья. Ручей вытекал из озерка, спрятавшегося в лесу - завтрашней тропой мы обогнули его и опять занырнули в чащобу.

На привале мы нашли естественную плантацию папоротника-орляка. Надо сказать, что наш рацион - из экономии веса - был крайне скуден: каша с постным маслом, горсточка сухариков, четыре конфетки типа "раковая шейка", однако с китайскими иероглифами. Только чай пей от пуза. Так что орляк, мгновенно сваренный и зажаренный с малой толикой масла, оказался очень кстати.

Для справки: по вкусу жареный орляк напоминает грибы.

Следующий день у меня вообще выпал из памяти. Помню только, что на ночёвке в очередной избе (последней, как оказалось, на нашем пешем пути) сластолюбивый Искандер предложил открыть фляжечку со спиртом и налить пьющим по пробочке перед ужином. Тяпнули и мгновенно опьянели - сведя головы над костром от гнуса, много и убедительно говорили о чём-то, а о чём - тут же и забыли. Что-то вроде про цивилизацию и американизацию - с большим, ясное дело, осуждением…

Дальше началась очень мокрая тайга. Мы продирались долгими затравяневшими спусками - огоньки и лесные пионы по грудь самому рослому из нас (Искандер исчезал в цветах, как эльф, с головой), и таким полям, казалось, нет конца. Даже в самые солнечные часы и дни одежда была хоть выжимай, в обуви хлюпало и похрюкивало и это воспринималось в качестве нормы - пешеходу в тайге надо привыкнуть к мокрым ногам: старорусская таёжная одежда - бродни (по-шорски - "сагары"), сшитые из коровьих шкур, прочные, но весьма промокаемые.

Кстати сказать, такая влага в кедах или кроссовках оказалась очень полезной для омозолевших пяток - к концу пути кожа на моих ступнях стала, как у младенца, свежая и розовая.

Однажды мы пришли на берег какой-то реки, видать притока Камги, тут её бассейн, и потерялись в болоте. Высокая осока и кочкарник закрыли путь. Мы бродили, перекликаясь, по кругу, вышли на коренной берег, заросший чахлой лиственницей, вернулись обратно, но так и не нашли затёсок.

"Давайте-ка чаю попьём", - предложил Искандер.

Мы сгрузили рюкзаки на самые высокие кочки и, стоя по колено в мокрой рыжей жиже, соорудили костерок. Потом стоя попили, один я присел на рюкзак - не тот комфорт, когда пьёшь стоя. И тут Искандер блеснул очками и ткнул пальцем в сторону речки: а вон затеска, на черёмушине.

И стало как-то веселей.

Потом мы опять лазили болотами, спускались кручами, прямо на задницах по жирным от трав склонам, пропрыгивали через наросшие на пути скалы, перебирались через буреломные деревья (с утра я их перешагивал, а к вечеру, как Вера, переваливал на пузе), бродили через ручьи и речки и наконец встретились с конной тропой, которая ведёт на Абакан из Бийки.

Пройдя берегом неведомого озера (от берега с полкилометра трясины и только где-то в серёдке открытая вода), мы попали под грозовой дождь. Был он краток, но неимоверно силён, после чего на нас вообще не осталось ни одного сухого места. Представьте себе, как холодная струйка протекает сквозь мокрый ворот и течёт по хребту и спереди, по животу, без стеснения затекая в пуп и иные, самые интимные места…

Под дождём мы вышли в верховья Камги: река порогами (не меньше "четвёрки", оценил опытный водник Искандер) падала вниз по распадку. Ещё пара-тройка километров и мы, перебродив реку, по всей видимости, камгинский приток, а может и её, родимую, мокрые и упавшие духом остановились прямо под перевалом Минор. (К музыке это слово никакого отношения не имеет, это точно, но значения не даёт даже дотошный В.Я.Бутанаев в своём "Топоническом словаре Хакасско-Минусинского края", могу только сказать, что слово созвучно слову "мёнг", то есть "живой").

Назавтра штурм перевала…

5. САМАЯ КРАСИВАЯ РЕЧКА НА СВЕТЕ

Очередной кошмар похода - это, конечно, Минор, восьмисотметровая лестница в небо.

Однако вечный кошмар - гнус. На ходу комар и мошка ещё не так донимают. Видно не успевают сориентироваться и спикировать на незащищённое место. Но чуть остановка ("замес" - четверть часа и пятиминутный "перекур") и тебя окружает ровное гудение. Я вытягиваю из-за спины капюшон капроновой курточки и затягиваю его верёвочкой - комары плотной тучей мельтешат у отдушины, но влететь не решаются - слишком сильна воздушная струя, которой я их выдуваю обратно.

Ночами мы с Володей ставим лёгкую, практически невесомую капроновую палатку, купленную мною по случаю в Новосибирске за сто двадцать "старых", советских рублей, - низенькую, влазить только ползком, фактически одноместную, но ежели "валетом", то и вдвоём можно. Вовка ложится головой в палаточные недра, а я к выходу - тут противомоскитная сетка и к утру она забивается плотной массой из комаров и мошки.

Кузнецовы и Искандер палатку вообще не взяли. Они растягивают на верёвке тент из полиэтилена, с открытых боков забирая его рюкзаками. В принципе тепло и от дождя защищает. Но не от мошки - эта возникает прямо из почвы и ребятам, когда ночёвка не в избе, а в открытом поле, здорово достаётся, они завидуют нашей палатке и мужественному храпу - сами-то спят вполглаза.

Много клеща. Кто-то считает, что больше его водится в районах, где много скотины - клещ, значит, избирает своими мишенями овец, коз, коров и пастушьих собак. Вот, мол, пройдут пастбищами и лесными полянами стада и клещ уйдёт, насытившись.

Но в этой тайге коров нет. Лоси и другие копытные, помельче, судя по следам, есть, но нам не встречаются. Зато в поваленных деревьях полно мелких грызунов - настоящей поживы для клеща. А для разнообразия мы им служим пищей. Сунешь руку в куст - нарвать для чая листьев чёрной смородины, и тут же вытаскиваешь руку с двумя-тремя ползущими оранжевыми друзьями.

Мы с Володей не привиты, поэтому пользуемся для защиты самым варварским способом - опрыскиваем одежду и рюкзаки (хорошо, что вещи и жратва спрятаны внутри вкладышей, склеенных из отслуживших своё катамаранных дутиков) дихлофосом. Вечером снимаешь рюкзак, а на спине несколько негодяев с мёртво поджатыми лапками.

Худо было другое: переувлажнённая одежда переправляла отраву на кожу, а дальше, как говорится, "прямо в кровь". Признаюсь, вечерами меня иногда поташнивало. Нет, по-видимому лучше прививка.

Зато медведи обходили нас, запашистых, далеко стороной - только их следы мы видели на пути, а вживую не встретился ни один. И хорошо. Чем бы мы от них оборонялись? На пятерых у нас три ножичка и топор.

…Как ни тяни резину разговорами и перекурами, а всё равно надо лезть на перевал. Лезем.

Перевал вообще-то некатегорийный. И высота его всего-то около полутора тысяч метров. Но начинается он из распадка, считай, с уровня Телецкого озера (ну, малость повыше, Камга до озера пилит камни километров семьдесят) и кажется, что всё тут очень высоко.

Лезешь как из шахты на-гора старым ходком или уклоном - все ступени побиты, а какие вообще выломаны, скользко и мокро. Плюс завалы по дороге и тридцать кило за плечами.

Час проходит. Ещё час. И ещё два. Впереди мелькает чья-то задница - ишь ты, сволочь, какой упорный, ползёт и ползёт, железная у него дыхалка, что ли. Ах, это Вера, извини, Верочка… И вот уже совсем нету сил, уже не помогают короткие передышки, сейчас упаду мордой в грязь и буду лизать сочащуюся мокротой траву, а потом усну и не проснусь…

Спереди хриплый стон: "Кажись, пришли".

Из недалёкого снежника течёт ручеёк. Слева торчит вбитый в камни столб с аншлагом: тут, мол, начинается Алтайский заповедник. Ниже надписи, сделанные проходящим людом. Самая запомнившаяся гласит: "Главный лесничий - козёл". Неужели это про милейшего директора Паничева?

У ручья обрубки брёвен, а поверху ещё бревно - сучья стёсаны, чтоб удобно было сидеть.

Нам хорошо. Хотя и неимоверно устали. Делаем обед. Есть не хочется, но - надо. После неспешного чая, кружки по три на брата, долго отдыхаем, не меньше часа. Наконец, одеваемся в рюкзаки и бредём дальше.

Альпийским лугом проходим мимо снежника. Он работает на обе стороны водораздела - на алтайскую и хакасскую, в разные страны света сочится из него влага и собирается в ручьи. Тот, у которого мы обедали, течёт в Камгу, а этот, наверное, в Сыктызыл, к которому мы уже выходим другими альпийскими лужками, ровными, как столешница, с пробивающейся травкой. А в тени притаились ещё снежники.

Ниже лужки уже цветут. Тут весенние первоцветы, не смотри, что на дворе уже первые числа июля: старый знакомый кандык, алтайская фиалка и красивый темно-фиолетовый цветок, который мы, поколебавшись, определили как горец.

"Сыктызыл" значит буквально: "пусть он меня подождёт". Снимая маршрут на кальку, и потом, строя планы, как будем проходить Минор и входить в Хакасию, мы ломали языки этим названием. Мы обзывали речку, как бог на душу положит: от "жилдабыл" до полных неприличий. А увидели речку и обалдели. И сразу запомнили её имя.

Сыктызыл начинается в безлесной зоне и течёт посреди широкой долины между двух гольцов. И это самая красивая речка на свете, другой такой, веселой и чистой, я не видал: поначалу она течёт в глубокой чёрной щели, не видно, что в ней есть вода. Потом начинает прыгать по каменным ступенькам, собираться в озерца, подныривать под скалы, бурлить водоворотами после водопадов - всё, как у больших и страшных, только в миниатюре. И вода такая чистая и прозрачная, что её просто не видно, эта вода обозначается лишь у обливных булыганов, в водопадных прыжках и быстринах, а в спокойных чашах её как и нет вовсе.

Так хорошо нам стало у Сыктызыла после мрачной Камги и заросших ведьминой осокой алтайских озёр и болот… И думаю понятно, почему Виталя Кузнецов заговорил на Сыктызыле высочайшим штилем, на какой был способен, цитирую его дневник:

"Сыктызыл - это царственный подарок природы, это гармония духа и материи. Вода и воздух были напоены снегами гор и были едины в сути своей. Много непостижимых уму тайн открывается при обращении к божественному духу Огня. Но тайны эти дух хранит в сердце, ибо помнит он завет Христов: "Не давайте святыню псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами и обратившись, не растерзали вас". Так не будем кощунствовать в неведении, но преклоним главу в смирении перед тайной Великого Божественного Начала, проявляющегося для нас, смертных, в великолепии всего созданного, видимого и не видимого нами…".

Потом мы искупались в Сыктызыле. Хотя так и подстёгивает написать: мол, омыли лица свои и телеса свои и так далее. И вода показалась нам тёплой и приветливой, хотя текла прямо из снежных сугробов.

Если когда-нибудь нужно будет представить себе воочию живую воду, воскрешающую усопших, я буду вспоминать Сыктызыл…

7. ХАКАСИЯ

Да, тут мы уже в Хакасии. Много примет нового.

Идя вдоль Сыктызыла, мы впервые встречаем узорчатые листья маральего корня. А чуть позже - колбу, уже цветущую, но от того не менее вкусную и желанную. А выручавший нас на алтайской стороне щавель как-то незаметно исчез.

И людьми стало пахнуть больше. Вот явно рыбацкая или туристская стоянка: кострище, таганок и примятая после палаток трава. Рядом большой поваленный кедр ощетинился сухими кореньями - лучшее на свете топливо для костра. Место хорошо продувается, комара почти нет.

Опять купаемся, нежимся под солнышком, гоняем чаи, обсуждаем маршрут.

Наша стоянка вблизи распадка, это явный приток - Малый Сыктызыл, стрелка с ним угадывается в километре пути от нашей стоянки. Потом, после стрелки будет несколько бродов - тропа, как шальная, прыгает через реку и обратно. Дальше Сыктызыл сливается с Коныем, речкой побольше. Тропа пересекает Коный (производное от слова "кёёно", то есть "прямой, верный, праведный или справедливый" - вот какая это речка) и уходит сушей на Абакан. А мы намереваемся посмотреть, какова речка после слияния с Сыктызылом, может, уже сплавная…

Если сплавная, то уведёт ниже по течению Абакана и мы вряд попадём на Горячий ключ - природный курорт, куда валом валит народ из Бийки и других мест, тропа тут уже изрядно натоптанная, никаких затёсок не надо. Горячий ключ, говорят, лечит от всех болезней, на него приходят даже из Тувы, горными тропами, тут лечилась и сама Агафья Лыкова.

Которую, мы, впрочем, тогда, в 1993 году, ещё не видали и не знали, мы познакомились только годом спустя - залетев на Еринат из Таштагола вертолётом.

…На Коные ночуем. Речка, по общей оценке, вполне справная, будем строиться, но впереди возможны заломы из упавших деревьев, придётся обносить.

Наутро вяжем плоты. Перед отходом пьём чай на виду у снежной горы. И вдруг перед нами возникает вертолёт "МИ-восьмой". Отдалённый шум его винтов мы поначалу приняли за шум реки.

Вертак зависает перед нами, разбивая речное течение в пыль, - народ в кабине внимательно изучает чудаков-чаехлёбов (мы вежливо делаем "дядям" пригласительные жесты, мол, садитесь с нами) и яркие катамаранные "сигары", связанные рамами, неужто на этом они поплывут? Потом машина включает скорость и уползает вверх по горе в неведомую даль.

…Кто сказал, что плыть легче, чем идти? Через двести метров сплава - первый залом. Потом второй и третий. И ещё. Наконец чистая вода и приток слева. Едва успеваем поприветствовать рыбачков на берегу, как влетаем в ущелье и скачем по длинному и извилистому порогу из одного слива с крутым заворотом в другой (потом, переведя дух, Искандер оценивает порог на "пятёрку"), а едва выйдя из щели, натыкаемся на высоченный завал, наглухо перегораживающий реку. Только слева дырка - обнос по зыбкой песчаной косе.

И тут все замечают, что из одного нашего баллона торчат "кишки". Где-то в пороге мы пропороли кордовую обшивку о скалу.

Авария - хороший предлог для ночёвки. Где-то близко Абакан, наша промежуточная цель, и мы палим костёр костров, изводя на него столько дерева, сколько хватило бы на три добротных деревенских дома со всеми хозяйственными постройками. А чего жалеть-то? Ведь всё это будет гнить по берегам. И странно, что вода, несмотря на обилие древесины, такая чистая и рыбы, говорят, много - а у нас на Томи, Кии и Мрассу запретили молевой сплав, дескать, рыбе мешает, фенол прёт из корья, ну и где ж теперь та томская рыба, избавленная от фенола?

Песок быстро остывает, костёр, уложенный напоследок в "нодью", будет гореть всю ночь, в желудке сытость - нынче мы заварили похлёбку с тушёнкой. Говорят, что тушёнка - мёртвое мясо, организм больше тратит сил на её переваривание, никакой от неё пользы, надо крупы есть и это, наверное, правильно, но зато - как вкусно!

6. ВНИЗ ПО АБАКАНУ

Стал чаще вспоминаться дом. Правду говорят: первую половину дороги думаешь о предстоящем пути, а вторую уже о доме, о возвращении. Мы, стало быть, перевалили не только Минор, но и через половину путешествия.

К тому же сменился и способ передвижения.

Выйдя в Абакан, встретили людей и поговорили. "Ну, чего там в мире происходит?" - поинтересовались. "А воюют, - был ответ, - эти, как их. Танки куда-то ввели. Или вывели".

Ладно, это те ещё международники. Спросим чего попроще: "Как рыбалка!" Оба в один голос: "Нету рыбалки, вода большая. Половодье. Рыба сытая, вот вода спадёт, тогда другое дело". "А вы тут зачем?" "Баню на Коные будем рубить для начальства".

Ну, коли начальство появилось, значит девственной природе и тут скоро конец.

Потом стали встречаться моторки и подруливать к нам. Все спрашивали, много ли народу на Горячем ключе, а мы и не знали. Потому что мы, мол, с Коныя, а к нему шли от Телецкого.

Нас попугивали каким-то страшным порогом: "Вы его сразу увидите и почувствуете: Абакан резко пойдёт вниз и его как будто нету, потом высокий вал, течение на скалу прёт, а справа улово, мотор вышибает, если въедешь, в общем, осторожней, ребята…".

Порог оказался довольно свирепым перекатом с полутораметровым валом (ещё раз напомню - мы попали в пик половодоья) и последующим поворотом направо, тут косой вал и улово. При известной небрежности может и положить. Но вообще-то ничего опасного для спортивного катамарана.

Искандер громогласно провозгласил:

- Поздравляю с прохождением порога!

- Рады стараться, ваше благородие! - проорали мы в ответ.

Как потом выяснилось, на Абакане похожих препятствий много. Но в общем речка ничего особенного, похожая на знакомые кузбасские реки. Например, на Усу. И вообще на родные места похоже - Абакан течёт вдоль хребта, подпирающего Кузбасс с юга, значит, считай, свой.

Потом мы не раз бывали на Абакане. Всякий раз начинали с заимки Агафьи Лыковой. Большими группами плавали. И малыми. Однажды вдвоём с Искандером - самое тихое было путешествие и звери к нам выходили за каждой излучиной.

Понемногу рыбача, мы почти доплыли до Абазы. Дня полтора осталось. И вдруг вблизи очередного шумного переката я вижу укреплённую в камнях жердь, а на ней расправленный пустой пакет из фольги из-под тушёной с фрикадельками картошки.

- Наши?

- Наши.

Подогнали судно к берегу, и я побежал по пыльным камням. А почему пыльным - потому что в своём среднем течении Абакан уже не дистиллят, это просто хорошая вода, но в ней уже появляется планктон и ил - приносят притоки. А ещё они выносят камни с вкраплениями слюды и она блестит на солнце. И вот я бегу по пыльным камням со слюдяными блёстками, подбегаю и получаю награду: "Вася, привет!" - написано на фольге большими буквами.

Послание от шорской группы.

Потом мы узнали, что они вышли в Абакан дней на десять раньше нас, пройдя от посёлка Мрассу Консинским перевалом и продравшись на пятнадцати километрах Консу через двадцать крутейших заломов. Они шли по сожранной непарным шелкопрядом тайге, кормили, как и мы, комаров, мошку и клещей и жалели, что вышли в этом году в тайгу слишком рано, надо бы в августе, когда и ягода, и грибы, и рыбалка, и шишка, а не одна только экология…

Про возвращение домой, про нищую Абазу, про новокузнецкую привокзальную площадь с её тошнотным общепитом, "коммерсантами" и попрошайками - не буду. Праздник кончился.

И захотелось снова на Абакан. Что мы и осуществили буквально на следующий год. А потом ещё через год. И пару раз попозже. Сейчас я знаю эту реку не хуже иного лодочника, возящего на Горячий ключ больных из Таштыпа или Абазы.

Многое на реке изменилось. Порог, которым нам пугали, стал вовсе нестрашным - река теперь не прёт в него буром, она нашла себе протоку левей и спокойно обтекает береговую скалу вскользь. Народу стало больше. Многочисленные избы по берегам, в которых мы ночевали, горят, как свечки, после пьяных пикников.

На одном из притоков, чуть ниже по течению бывшего поселка Ада, возобновили добычу золота и приток мутит Абакан понизу - до самой Абазы.

Зато выше он по-прежнему чист. Сияет быстрая вода, стоят облака над хребтом и дышится легко. Как в детстве.

1993-2003 гг.

ВЕРХНЯЯ МРАССУ. ИЮНЬ

ЗАМЕТКИ И РАССУЖДЕНИЯ НА ФОНЕ ГОРНОШОРСКИХ ПЕЙЗАЖЕЙ

Мы выезжаем вчетвером. Автор этого текста, он же организатор и как бы главный начальник. Второй начальник - старый приятель автора, один из опытнейших водников Кузбасса и крайний "пофигист" во всём, что касается комфорта. И когда вдруг выясняется, что палатка, которая только что из магазина и на которой "муха не сидела", есть неудачный гибрид двухместного (тент и дуга) и трёхместного (другая дуга и всё остальное) походных домиков, "опытный" спокойно залезает под полиэтилен, на гнус и комаров с клещами ему наплевать, а моё нежное тело плачет и страдает.

К сожалению, несомненные достоинства соплавателя продолжаются столь же несомненными недостатками - у "опытного" проблемы со спиртным. Я бы сказал, не с отсутствием его, а с несоразмерными живому весу "опытного" запасами плюс его активная жизненная позиция. Она заключается в том, что мой спутник не может успокоиться, пока всё не уничтожено и это заметно отравляет атмосферу похода этиловым перегаром.

Не говоря о дурном примере двум остальным членам команды. Особенно самому молодому, начинающему "журналюге" Артёму, с которым "опытный" оказывается на одном катамаране в качестве капитана плавсредства. Потому что плохие примеры всегда заразительнее хороших - не дай бог, в молодом разуме закрепится стереотип вечно пьяного водника, которому всё "по фигу": дождь и мокрец, это, впрочем, ничего, а также водка и опасности плавания, что плохо - водник должен трезво и значит адекватно оценивать происходящее и уметь быть осторожным. Я бы даже сказал - боязливым. За боязнь, так принято у туристов "белой воды", тебя никто не осудит, смелость-трусость это твоя личная проблема, а вот лихость, кончающаяся иногда трагически, это проблема, которая раскладывается на всех поровну, становится общей. Помню, "опытный" подшофе решил покорить Чуйский порог "Бегемот" вплавь, даже без спасжилета - да я, блин, везде бывал, я с водопадов прыгал.

Ему не дали утонуть, выловили, начистили "репу" и самый опытный из всех опытных по прозвищу "Боцман" сказал: "Вася, увози его отсюда, а то вечером ещё добавим, чтоб не подавал примера дуракам". Вот такой, значит, эксцесс с нами случился несколько лет тому…

Одно, впрочем, извиняет пьяницу - он в отпуске, а мы - в командировке. Ему малость можно, а нам - нельзя, на работе не пьют. Ну, разве что вечерком, "с устатка" и чтоб принять анестезию от мошки.

Начинающий столь же неопытен в туризме, как и его отец Владимир, сидящий на правом баллоне моего катамарана (не командировочный, но всё равно трезвый человек). Неопытность обоих, однако, скрашивается старанием и послушанием. Оба усердствуют в познании тайн (не столь недоступных, как может показаться на первый взгляд) водного туризма и смотрят на мир по-пионерски широко открытыми глазами - они впервые в настоящей тайге, в которой не редкость настоящие звери (вот становимся на ночлег, а по песочку вдоль берега ещё не остывшие следы "мишки", гулял косолапый тут не более, чем за полчаса до нашего приезда - комочки, вывороченные когтями, не успели рассыпаться), а гор, туманов и леса просто в избытке.

Они первый раз на настоящей горношорской реке, с настоящим (дюралевая лопасть прикручена к тальниковому древку) веслом в руках и впереди настоящие (камни и шиверы) препятствия, о которые вполне можно порвать плот (ветеранское судно - всё в заплатках от кормы до носа) или так наехать сослепу или сдуру, что быстрая река перевернёт и утопит.

Кстати, о вёслах. Старший из новичков придумал лопасть крепить не по старинке - гвоздями, загибая и заколачивая их вовнутрь древка, а шурупами-саморезами, что оказалось быстрее. Особенно когда надо размонтировать весло, в котором главная часть, то есть лопасть, многократного пользования. И эта "новелла" свидетельствует в пользу природного ума и перспектив карьерного роста в водной иерархии. Тем не менее, оба новичка всего лишь "салаги" и нам, старослужащим, ими положено помыкать - "дедовщина" в водном туризме всячески поощряется и культивируется, только морально закалённый сможет противостоять неизбежно жестоким стихиям и эти слова воспримите с минимумом иронии.

Да, мы в самом деле "противостояли стихиям" и вышли из этой схватки без урона. Но прежде мы ехали колёсами, ехали и, наконец, доехали до точки старта, которая затерялась в гуще "золотарских" полигонов в самых верховьях Мрассу. А пока небольшое отступление от сюжета.

РАССУЖДЕНИЕ О РЕЧНОМ ИМЕНИ. Если кто-нибудь скажет (а говорят постоянно и упорно), что имя реки Мрассу переводится с "древнешорского" как "Жёлтая река", не верьте. Это было придумано братьями-литераторами и один из них (помнится, это был Олег Павловский) даже книжку написал "Мрассу - жёлтая река".

Название по-видимому родилось во время задумчивого созерцания бурых соплей, сочащихся из бортов прудовых отстойников после прошедшей берегом драги. Или на виду глинистых потоков, выносимых дождями вдоль ручьёв, бывших когда-то колеями трелёвочных тракторов.

Однако Мрассу жёлтая, только когда её мутят. Натуральный цвет реки - отсутствие цвета. Она чиста, как дождинка, таково её исконное свойство. Только сволочь-человек изнахратил эти берега в поисках ценных металлов и в лесопорубочном азарте. И "Жёлтая река" суть имя людского греха перед природой.

Однако прежде чем подняться к высокой теме "зелёной" борьбы с загрязнениями любимой всем прогрессивным человечеством окружающей среды (пусть это будет предметом одного из следующих рассуждений), всё ж окончательно разберёмся с топонимикой Горношорского края. Конкретно с Мрассу.

Шорцы произносят имя Мрассу, как Прас или Пырас. Это характерно для их языка: "м" равнозначно "п", вот, к примеру, гора Мустаг на некоторых географических картах вслед за шорской народной фонетикой маркировалась как Пустаг. Посёлок Мундыбаш вполне узнаваем, когда звучит Пундыбашем, а гора Патын по-видимому запросто отзовётся на Матын.

Далее я обращусь к авторитету Владимира Шабалина - учителя школы посёлка Каменный Ключ Прокопьевского района, земского интеллигента (в чеховско-толстовском разумении этого слова) и блестящего филолога, хотя и без присущих такому статусу учёных степеней.

Безвременно ушедший от нас Шабалин - автор труда по топонимике Кузбасса "Тайны имён земли Кузнецкой" (и нескольких ненапечатанных по ономастике, то есть науке о человеческих именах, причём это имена жителей Кузнецкой котловины, конкретных родов и семей - ономастика здесь соединена с историческим краеведением), самого полного, а если без "самого", то просто единственного нормального топонимического словаря Кемеровской области, из которого можно узнать практически всё о географии Кузнецкого края.

Может быть, с полдесятка географических имён выпало из словаря (вернее, не вошло в брезжащее новое издание, это, к примеру, место в Крапивинском районе, называемое "Елбаки", от тюркского "елбак", что значит - "плоский"). Ближний конкурент у него - труд "Язык земли" томского доктора наук Иды Воробьёвой (и нашей уроженки - она из села Красного Ленинск-Кузнецкого района), однако этот словарь географических названий всей Западной Сибири (ах, не всей, едва тысячной её части) и Кузбасс там едва-едва "засвечен" краешком.

Так вот топоним "Пырас" Шабалин возводит к словесному корню "пы" языка ранешних насельников Горной Шории кетов - от них, а ещё от самодийцев ("самодийцы" - это синоним грубого слова "самоеды") идёт большинство исконных кузнецких географических названий. В языке кетов "пы" значит "кедр". Далее следует слог "рас". Шабалин не нашёл значения этого слова ни в кетском, ни в самодийском (самоеды, как и кеты, ушли под натиском тюрков из Кузнецкой котловины на север), ни в тюркских языках. Однако, проведя аналогию с названиями недальних рек Кимрас (это приток Усы, его чаще, впрочем, называют Кибрас), Ольжерас (другой усинский приток, впадает в реку прямо в Междуреченске) и Растай (приток Кии, очень рыбное раньше было место), филолог предположил, что "рас" в неведомом наречии означает собственно "река". Плюс "су", что в тюркских языках, включая шорский, вновь "река".

Итого, стало быть, "кедр" плюс "река" и ещё раз "река". Соединяем и получаем гидроним "Кедровая река". А никакая не "Жёлтая". Потому что цвет осенней листвы и лепестков стародубки (адонис по-научному) обозначается по-татарски "сар", название реки, значит, будет либо "Сар-су", либо "Сары-суг". Кстати сказать, географических пунктов с "жёлтыми" названиями полно в Кузбассе и Сибири: от местечка Сарбала под Осинниками до Сарзаса под Юргой.

Добавлю, что в нашу "Кедровую реку" впадают другие "Кедровые реки". Например Пызас, что добавляет своей воды в Мрассу ниже Усть-Кабырзы. Или Айзас, где "ай" тоже "кедр" и тоже пришёл из кетского (языки лесных народов имеют много синонимов дерева-кормильца), а окончание "зас" (вариант - "сес") переводится как "река" или "болото".

На этом топонимический мастер-класс завершим и вернёмся в начало путешествия.

На крайний юг Кемеровской области, в её самую что ни на есть экзотику не обязательно добираться на всепроходимых геологических "танкетках". Или "крутых" "джипах". Или на трёхосных "вахтовках". И не надо лететь вертолётом. Тем более, что они своё в Горной Шории отлетали. Сел в обыкновенный "жигуль" и жми на газ - до Таштагола тебя доведёт комфортабельное шоссе.

Дальше будет вполне приемлемая грунтовая дорога. Нас малость постращали, мол, в Шории небывалые дожди идут, наводнениями целые улицы смывает, куда прётесь, погодите - вот реки войдут в берега и дороги просохнут. Прежний опыт, однако, подсказывал, что дожди в наших горах три раза на дню, что водообильней Шории разве что субтропическая Амазония и ну вас всех к чёрту - прорвёмся.

Под Новокузнецком небо помрачнело. Вдоль по всей объездной дороге поливало дождиком. Только под Кузедеевом попали в солнечную прогалину - как раз хватило времени расспросить, где дорога на Таштагол (на развилке указывающего знака почему-то нет, а почему - безответный вопрос дорожной службе). Потом опять захмарило и замокрело. Развиднялось где-то около Темир-Тау. Тут близ дороги смотровая площадка для проезжающих - в ясную погоду вся Шория видна аж до Абаканского хребта, все горки, как на ладони, и матерь шорских гольцов Патын довлеет над роднёй помельче большой круглой головой.

Нынешний горизонт закрыт густой тёмно-синей облачностью. Подробно её рассмотрев и, после некоторых колебаний, засвидетельствовав, что Шория на месте, грозы и ливни её не смыли в тартарары, едем дальше. И вот когда спидометр высовывает из своих арифметических недр 430-й километр пути, если считать от Кемерова, машина осаживает близ здания Таштагольской администрации.

Гостеприимный хозяин района Владимир Николаевич Макута поит чаем и отвечает на расспросы.

Горная Шория - естественный рекреационный (не нравится мне это ломающее язык слово, но другого нет) угол Кузбасса и в изрядной степени - ближних областей, начиная с Томска. Статус зимнего курорта за Горной Шорией уже закрепился основательно: гора Зелёная - место паломничества множества сибирских (и уже не только сибирских) лыжников. Про проведённую сюда новую дорогу уже сказано не раз - в былые, не такие уж давние времена пробирались на правому берегу Кондомы, через гору, что вздымается над Малиновкой, а дорога по той горе всякий дождь и всякую сезонную распутицу расходилась в грязь и плывуны, чуть не селевые потоки.

Нынче близ Зеленой возникла целая инфраструктура отдыха. Зелёная даёт работу таштагольцам в сфере обслуживания. Это изрядное подспорье для депрессионного (в целом) района.

Однако Зелёная "работает" почти исключительно зимой. Летние виды отдыха в Таштаголе пока только развиваются. Хотя довольно очевидно, что у них тут просто-таки завидные перспективы. Почти что как у Телецкого озера. Которое, кстати сказать, вовсе недалеко от Таштагола - несколько десятков километров отсюда до Республики Алтай, как раз вдоль реки Лебеди на Турочак и выйдешь, а там рукой подать. И дорога понемногу строится (глава района, ещё будучи ещё просто предпринимателем, очень старался насчёт её строительства).

Юг Горной Шории это территория Национального парка. Это гольцы, высящиеся над тайгой. Это разнообразие карстовых явлений - вытекающие из ниоткуда реки, это скалы - поднимешь голову, кепка падает с головы. Это масса пещер, многие из которых не исследованы. Это буйно цветущая тайга (мы часами плыли вдоль горящих цветами-огоньками мрасских берегов). Это гектары ягодников - от черники до клюквы.

Это, естественно, рыбалка. Не говорю о притоках Мрассу, где живут благородные бояре таймени и царственные ленки, а также чуть менее благородные дворяне харюза. Близ посёлка Мрассу, речного тёзки, масса бочагов и как бы стариц, образованных золотодобытчиками, есть даже озеро и в нём полно всякой рыбы, от пескарей до щук. И в саму Мрассу зашли (может, из далёкой Томи, может, из местных озёр, прорванных наводнениями) непривычные для горной реки лещи и караси.

А налимов местные шорцы ловят по старинке - бродя по перекатам и накалывая острогой: налим летом любит нежиться на прозрачном мелководье, грея печень под солнышком, и становится лёгкой добычей рыбаков. Ну, а простяга-чебак, за которым надо очень-очень поохотиться на Томи в створе Кемерова, тут считается за сорную рыбу, этот пролетарий кидается на что угодно, вот просто сплюнь в воду табачной крошкой и он тут как тут…

Пока что к летнему отдыху "отцы района и города" приучают своих школьников - с них надо начинать, а то будут считать экзотикой какую-нибудь Амазонию, а не свой край. Открыт постоянный маршрут водного путешествия по Мрассу от Усть-Кабырзы до Усть-Анзаса. Это полсотни километров (и несколько дней) таёжных диковин: известняковые и базальтовые скалы, водопады, ручьи с минеральной водой, вкуснее "спрайта", деревянная архитектура шорских прибрежных деревень, миссионерская церковь в Усть-Анзасе (я так понимаю - в память первокрестителя шорцев отца Василия Вербицкого) и тут же музей под открытым небом, который рассказывает об истории аборигенного населения, о его обычаях и ремёслах, вплоть до самого знаменитого ремесла - плавки железа из местных руд, отчего шорцев прозвали кузнецами, а всю нашу родину - Кузнецким краем.

…За черту города нас провожает замглавы района Георгий Георгиевич Челбогашев. Мы с ним знакомы несколько лет. И по Ассоциации шорского народа, где Челбогашев не последний человек, и по одной совместной поездке только-только проброшенной дорогой в Усть-Анзас. Тогда был такой же дождливый июнь, последние перевалы челбогашевский "бобик" брал по ступицу в жидкой глине.

Взобравшись на хребет Айган, он как бы нависает над Мрассу высокими скалами, мы выпили прощальную чарку и сказали челбогашевскому водителю: ни шагу дальше, по этой расплывающейся глине мы пойдём пешком, иначе вы на Айган обратно не подниметесь. А сегодня, говорят, там вполне приличная дорога: таштагольских ребятишек после недолгого их путешествия по реке вывозят домой на автобусах.

На Мрассу тоже ничего дорога. Нас пугали, что иногда размывает переходы через ручьи и речки, что оползни перекрывают дорогу. Однако всё обходится нормально: "бобик" таштагольской администрации, специально приспособленный для таёжных дорог (особо широкие шины, улучшенный мотор, специальная подвеска) исправно поднимается на перевалы и водоразделы, спокойно пожирая немалое расстояние от, скажем так, "метрополии", до "провинции". А последние восемь километров от посёлка до реки мы едем по бывшим дражным отвалам, вверх-вниз. И такие тут бывают дороги. А то и вовсе бездорожье - до Камзаса отсюда, к примеру, километров двадцать пять речной поймы - болота, перемежающегося каменистыми грядами…

И тут, мне кажется, уместной будет передышка в виде общего рассуждения о наших дорогах.

РАССУЖДЕНИЕ О ДОРОГАХ КУЗНЕЦКОЙ ЗЕМЛИ. Несколько лет тому назад мне подарили в Дорожном фонде карту-схему "Дороги Кемеровской области". Знакомые таёжники просто-таки млели от удовольствия, рассматривая ту карту, - помимо перенаселённых машинами автомагистралей, туда попали дороги старые и забытые. То есть те, что обозначаются не в цвете и тремя-двумя упитанными линеечками, а тонюсенькими и извилистыми чёрными линиями, а то и вовсе пунктиром, как "дороги без покрытия" или "улучшенные грунтовые", либо просто "грунтовые просёлочные", или так: "полевые и лесные".

Нашими "полевыми и лесными" люди ездят охотиться, рыбалить, собирать дары леса. Едут докуда можно - обычно "грунтовые, просёлочные" кончаются у отжившего свой век и не подновлённого моста, перед промоиной, расползающейся в овраг и пересекающей былую нить сообщения. А то шальная речка себе новое русло промоет поперёк стёжки - с неё взятки гладки…

Иногда "полевые и лесные" элементарно теряются в таёжной чаще. Я ж говорю, у нас местность водообильная, в предгорьях около тысячи миллиметров в год осадков выпадает, снега стоят пятиметровые. А как всё это обилие растает, на порушенном колеёю грунте моментом поселяются разные травяные и древесные семена - и вот вроде подобие былой дороги ещё угадывается, но на месте её стоит ровная щёточка осинового или берёзового подроста. Или уже молодой и полнокровный хвойный лес, сменивший отслужившие свой срок осины и берёзы - такая в нашей тайге очерёдность видов.

По области проложено великое множество старых путей-дорог. Они вели к бесчисленному множеству поселений. Это были селения аборигенов - "кузнецких татар". И других аборигенов - пришедших за казаками-первооткрывателями кержаков. Приходила сюда своими дорогами и "золотая лихорадка", её пик пришёлся на середину позапрошлого века.

В советские годы область стали осваивать разведчики-геологи. Это нынче на места разведки геологов возят по воздуху, а когда вертолётов не было, ставили в передовики трактор помощнее, запрягали его санями да так и шли, сшибая бульдозерным ножом лес, к месту назначения, просто точке на карте.

Понятно, много было посёлков, где жили лагерники и ссыльные. Они служили основной рабочей силой геологоразведочных партий - а разведывать в наших местах посейчас много чего можно: тут тебе, знамо дело, уголь, а к нему золото с платиной, тут полиметаллические месторождения, железные и медные руды, бокситы и нефелины, даже уран есть.

Невольники и добровольцы советской власти ещё и лес рубили и сплавляли его по весенней полой воде - шахтам уже освоенного Кузбасса нужна была рудстойка. Они же добывали рудное и россыпное золото, обогащали его на золотоизвлекательных заводах. Занимались охотой и иным таёжных промыслом, обеспечивая сами себя и иногда даже балуя - на мясокомбинате прииска Центральный, к примеру, в копчёные колбасы добавляли к обычной свинине экзотическую лосятину.

Старый кемеровчанин Эдуард Гоберник вспоминает, как жили в таких поселениях в довоенное время. Не только, представьте себе, голодом и холодом, подобно персонажам Шаламова и Солженицына, да под оком конвойника, но и вполне нормальной жизнью: дети в школу ходили, были, кстати, и школы музыкальные, взрослые в клубах Островского и Погодина ставили, на профсоюзных и партийных собраниях разные актуальные разговоры вели насчёт очередных задач советской власти.

В том числе, по-видимому, о строительстве дорог. Причём дорог довольно хороших. Вот сейчас былых посёлков нет: люди ушли и дома раздавило снегом, съело влагой и расплодившимся грибком, только о фундаменты спотыкаешься, - но пути сообщения остались. Иногда такая дорога возникнет лиственничной, не гниющей гатью через болото. Иногда мощённой крупными валунами чуть ли не трассой - такая даже лесом не зарастает, плотно уложен бутовый камень. А некоторые дороги (есть такая дорога от Центрального в самый глухой посёлок области Кундат) отсыпаны золотоносной породой, два грамма металла на тонну, говорят, в Австралии такие породы уже научились разрабатывать…

Конечно, тряско на эдакой булыжной мостовой, зато в вязкой и прилипчивой, как битум, глине не утонешь.

Бывает, что "полевые и лесные" совпадают с очень древними путями. Как в Горной Шории, которая, между прочим, всегда тесно сообщалась с хакасскими степями, это ж рядом, только перевали через Поднебесные зубья - и каждый зуб того Поднебесья культовая гора какого-нибудь хакасского или шорского рода. И такие ж культовые, родные кумандинцам и алтайцам горы Алтая близко - рукой подать вдоль Абаканского хребта.

Через нашу Горную Шорию массы народов прошли и наследили. Вот, к примеру, встретился нам на пути мрасский приток Кубансу. Вам ничего не напоминает это имя?

Да это ж люди племени "куман" тут жили. А потом откочевали дальше, на Алтай, где речку, из которой поили своих лошадей, назвали Кубанак. И в конце концов возникли в южнорусских степях - Кубань была их рекою, а русские называли куманов половцами - "Слово о полку Игореве", надеюсь, читали?

Древними караванными путями хаживали торговцы и завоеватели. В Горной Шории археологи постоянно раскапывают остатки караван-сараев для отдыха путников, охранные посты, поселения мастеровых, тут хоть на каждом речном мысу открывай археологический практикум.

Целые народы переселялись древними путями. Не только половцы-куманы, но, к примеру, киргизы, которые нынче живут в горах Тянь-Шаня, были когда-то нашими земляками. Народ, который историки называют "енисейские кыргызы", убежал-откочевал из современной Хакасии (не поладил с агрессивными южными соседями) в дальние страны. Бежала эта масса людей югом Кузнецкой котловины, форсируя Мрассу близ того места, где сегодня стоит посёлок Усть-Кабырза, А потом через алтайские и казахские степи ушли "кыргызы" в дальние края, в нынешнюю заграницу...

Нынче вполне можно проехать, причём не верхом, как в баснословные времена, и таща за собою груз на волокушах, но и на колёсах в Хакасию и на Горный Алтай. Теми же древними путями, вместо которых сегодня на карте-схеме "грунтовые" и "лесные" чёрные ниточки.

Официального сообщения между тем тут никакого нет. И потребность дороги, соединяющей эти места, в официальных кругах только на уровне ощущений, но даже ещё и не проектов. Но проехать, говорю вам, в принципе можно - рисковые новосибирские автотуристы пару-тройку лет тому совершили такой путь, замкнув большой круг: от Новосибирска на юг до монгольской границы Чуйским трактом, оттуда на восток вдоль монгольской границы в Туву, дальше повернув на север федеральным шоссе Абакан-Кызыл в Хакасию и уж из Хакасии таёжными дорогами в Кузбасс - к Междуреченску, где все официальные трассы, кроме рельсовой, идущей вдоль нашей общей речки Томи, кончаются.

По железной той дороге всё ж иногда ездят автомобилями. Где рядом, вдоль Томи, где прямо по рельсам и шпалам, по-браконьерски проскакивая обочь противолавинных стенок и сквозь туннели, пока нет поезда. Это кратчайший автомобильный путь из Кузбасса в Хакасию. Ну, можно ещё через Сензас, что в Таштагольском районе, убродной черневой тайгой, по старым лесовозным колеям. Или через наш Майзас на хакасский Таштып (этим путём, только в обратном направлении пробирались своим автокараваном новосибирские туристы) - ещё более убродно, по шейку в глиняных плывунах.

Кузбасс находится как бы в средостении обжитой Западной Сибири. Беда, однако, что соединяет его с западными, восточными и южными соседями только одна федеральная трасса М-53. Она проходит по северу области, ответвляясь на Томск (томичи дополнительный выход на эту трассу построили - восточнее) и спускаясь транскузбасским шоссе от Кемерова в Новокузнецк.

Нынче благоустроены два автомобильных выхода в сторону Алтайского края. Напрашивается ещё один выход в сторону Красноярья - в дополнение к Транссибирскому шоссе. И требует своих развязок "белое пятно" на юге Кузбасса - Горная Шория, издревле бывшая связующим узлом между Саянами, Алтаем и Средней Азией…

Дорожный фонд своей картой-схемой напомнил о том, что было. Сказав одновременно между строк, что это "было" вновь когда-нибудь будет. Кузнецкий бассейн начинён полезными минералами, как колбасная кишка фаршем. Значит, в разведанные нашими отцами и дедами места придут добытчики. За золотом и углём (между прочим на реке Абакане, близ притока Каирсу, в паре часов хода от заимки Агафьи Лыковой хакасскими гелогами разведано богатое железорудное месторождение - Волковское, но добывать здесь руду удел будущих поколений, нет никакой дороги к руде, кроме как по воздуху).

Придут за платиной и ураном. За бокситами и каолинами. За мрамором и гранитом - для отделки новых городов.

Значит, всё равно понадобятся дороги.

Говорят, что мудрые коммунальные службы дорожки на бульварах не вдруг мостят: сначала посмотрят, где народ их натопчет, пересекая газоны. А потом по самым торным кладут асфальт или плитку.

Повторяю, Кемеровская область такими самостийными стёжками истоптана вдоль и поперек. И по одной из них, возрождённой из праха человеческим трудом, мы тихонько пробираемся на казённом "УАЗе": вдоль рек и ручьёв, мостами и насыпями, взбираясь на перевалы (тутошние кержаки назвают их "разломы") и спускаясь в распадки, - к посёлку Мрассу, где нас ждёт душа-хозяин, глава территориальной администрации Валерий Алексеевич Леонов.

Про сибирские территории принято говорить, сравнивая наши комариные просторы с густо населёнными, обжитыми и вылизанными до квадратного метра западноевропейскими странами. Мол, территория Таштагольского района вместит, ну, скажем, полБельгии. Или сколько-то Люксембургов. В крайнем случае полтора-два суверенного княжества Монако под руку Валерия Алексеевича уместятся. Глава Мрасской администрации принимает это как должное, границы подвластной ему территории суть границы сразу с двумя субъектами Федерации - на юге и востоке с Хакассией, на западе - с Республикой Алтай.

Местные рыбаки и охотники стреляют белку, ловят норку на Абаканском хребте и вываживают на воздух злых тайменей в притоках Абакана, за которым - западный Саян, в сущности другая горная страна, там горы молодые, остроглавые, а наши стёрты временем и круглы - на некоторые можно самолётами садиться.

Мрасские кержаки - кровная родня Агафье Лыковой, двоюродная и троюродная, вместе жили на берегах абаканского плёса Тиши (до нижней оконечности плёса из Мрассу идёт набитая тропа) и она, говорят, не столь давно гостила в Килинске, местном староверском поселении, а к ней ходили пожить молодухи с заимки Заячьей - испытать себя перед принятием монашьего сана.

Валерий Алексеевич доволен кержаками. С ними, не пьющими водку, не курящими табак, не падкими на цивилизационные соблазны типа видеоужастиков и компьютерной игры "Крутой Сэм", у него хлопот нет. И с теми шорцами, что устояли в старых обычаях, тоже нет. Кто трезв, того берут работать в лес, на драги - это серьёзный и добропорядочный народ.

Со всеми остальными - масса хлопот. Пьют самогонку или привозной технический спирт и бездельничают. Хотя в деревне, даже таёжной, любая безработица - нонсенс: вокруг тайга с кедрачами, горы с ягодниками, клюквенные болота, полно пастбищ и пашенной земли на месте оставленных деревень. (Это беда территории: вслед за уходом "каторжанцев"-лесорубов с их невольничьими поселениями, упали и кормившиеся при них вольные сёла: Адыяксы обезлюдела, Ивановский нежилой, Таймет зияет глазницами окон, а в добром десятке бывших посёлков даже строений не осталось и на старые заимки никто не ходит, гуляет земля и пустует тайга).

Как может, борется глава территории с пьянством. Ведь шорцы (а чем пьющие русские лучше?) как загуляют, так и про всё на свете забудут - сенокос не сенокос, шишкобой не шишкобой, рыбалка и охота побоку. Только едва прижмёт глава территории спиртоносов, как начинают полыхать поставленные им для собственной скотины стога сена. Дескать "молонья" ударила. Но удар-то по главе администрации.

Он удар держит и всё равно любит свою землю, куда занесло его с далёкой Кубани - встречь землякам-половцам кочевал Алексеич, бывший моряк рыболовного флота, пошатавшийся и по югам, и по северам. Кстати, нет-нет да и промелькнёт в его речи характерное для моряцкой речи словцо: то тельняшку, вывешенную "опытным" проветрить от пота, фамильярно обзовёт "рябчиком", то кусок капронового троса, в простонародье называемый "верёвочка", поименует непонятным именем "шкертик".

Перед задержавшимся отъездом (ладно, пускай будет по-морскому - отходом) он ещё раз навестил непутёвый наш лагерь, посидел под навесом из горбыликов (заставил лесников построить - специально для туристов), угостил молоком собственного удоя (сливки четверть банки заняли) и посетовал на туристическую малолюдность: обидно, что такие места пустуют, вы нынче первые…

Невдалеке от точки нашего старта вдоль по пойме Мрассу вытянулось озеро. Вот бы рыбацкий домик там построить, мечтает глава администрации, рыбы там полно да денег у посёлка нет. Вы подскажите каким-нибудь знакомым бизнесменам, просит Валерий Алексеевич, может, заинтересуются?

Вот и подсказываю. Только без особой надежды. Наш бизнес без прицела на скорую прибыль пальцем не шевельнёт. Наш бизнес только ругает власть и в то же время ждёт, когда изруганная та власть создаст ему условия для процветания…

Ах, да будет про них про всех. Вот река. Вот её перекаты и шиверы. Вот обливные камни, заласканные быстрой водой. Вот берега, вставшие до неба. Вот стремительно врывающиеся чистой водой притоки. И вот мы сами: слева я на красном баллоне катамарана, справа Володя на синем, между нами серебряная вода, а всё вместе - вполне патриотично смотрится цветами российского флага.

День проходит в работе. Вода высокая, но речка пока что мелкая, маломощная. То и дело тащим плот по галечным косам. То и дело катамаран занудно ноет, бороздя своими двумя днищами по камням. И вечер приходит избавлением: вон рыбацкая стоянка на высоком берегу с таганком под вековым кедром. Стоим.

Место, кстати сказать, клещевое. Только зашли, я из-за уха одного шустрого снял, а другой - самочка с оранжевой спинкой - заползла по босой ноге в штаны. И тут самое время порассуждать о страшных энцефалитных клещах и экологии здешних мест.

РАССУЖДЕНИЕ ПРО ЭКОЛОГИЮ КУЗБАССА. Клещ - это вовсе не только наша беда. Горная Шория - одна из многих местностей на земле, где буйствует энцефалитная зараза. Представьте, альпийская держава Австрия страдает от заразного клеща не меньше, чем Сибирь. А также Италия и Швейцария. И скандинавские страны. И бывшие союзники по Варшавскому пакту - Германия, Польша, Чехия со Словакией.

В России наиболее неблагополучными местностями считаются Предуралье (Удмуртия) и Зауралье. Много заразы в Томской области. Мы находимся где-то за Свердловской, Тюменской областями, Красноярским краем, рядом с республиками Алтай и Хакасия, у нас процент заболевших клещевым энцефалитом меньше, но почти такой же, как в Новосибирской области.

Вообще-то клещ человеку не враг, просто случайная пожива. Равно, я бы сказал, и по отношению к другому зверю, начиная с зайца. Клещ главный хищник по отношению к мелким грызунам - всяким там мышкам-полёвкам, бурозубкам, сеноставкам. Коли была зима благополучной для них и расплодилось этого незаметного в лесу зверья видимо-невидимо, то клещевая опасность быстро уходит - все аппетиты бывают утолены сразу с наступлением тепла. А коли нет, то кидается "клещюган" на кого попало, включая домашних животных и человека.

Нынче по-видимому трудные времена для всяческого таёжного населения настали и потому активен клещ до осени: рассказывают, что случаи заболеваний клещевым энцефалитом бывали и в сентябре. Признаться, меня тоже однажды укусил клещ на исходе августа. Это было на Абакане, невдалеке от заимки Агафьи Лыковой, где, вроде бы, клещи безопасны.

Наша компания спасалась от клеща по-всякому. "Опытный" загодя сделал прививки. Володя принимал йодантипирин. Мы с Артёмом держали про запас имунноглобулин. Ему, впрочем, вкололи содержимое ампулы уже на второй день сплава. А я свою дозу использовал уже дома, когда, моясь под душем, обнаружил на бедре только-только всосавшегося недруга.

Клещ не боится никаких противомоскитных препаратов (так же, впрочем, как и мошка). Разве что безумно вонючего дихлофоса, отшибающего напрочь памороки даже у человека. Уберечься от клеща почти невозможно - только "заковаться" в непроницаемый капрон с ног до головы. Вон фотограф Николай Фёдорович Карев за одну лесную съёмку (сам говорил) снимает с себя до полусотни клещей - ему, чтоб выбрать эффектный ракурс, надо то в траву залечь, то в чащобу залезть. Ну, говорит, только и делаю, что раздеваюсь и осматриваюсь и пока Бог миловал от заразы.

Говорят, что энцефалитом человек расплачивается за агрессию в природу. Возможно, это так. Но давайте посмотрим на наши "злодеяния" и с другой стороны. Ведь человек тоже часть природы. Притом самая активная её часть, так сказать, венец творения. Человек создаёт свою собственную среду обитания. И он в естественном антагонизме с природой. Даже распаханный под жито участок степи - это, в сущности, жёсткий, чреватый последствиями (эрозия почвы, изгнание степных обитателей прочь и т.д.) конфликт с естественной средой.

Но кушать-то хочется…

И дальше. Мы, вооружённые всяческими машинами и механизмами, просвещённые Интернетом, совсем забыли, что взаимодействовать с природой нелегко. Что она отнюдь не ласкова к пришельцу, что наша тайга, где девять месяцев под елями снег, не субтропический банановый остров, где почивал в тепле и неге смельчак Робинзон Крузо.

В Горной Шории надо много работать, чтобы выжить, да чтоб просто жить. Надо построить дом. Надо запастись дровами - в морозные дни дрова вылетают в трубу целыми кубометрами. Плюс баня - хотя бы разок в неделю. А всё вместе это добрая деляна спелого хвойного леса, кто ж дрова готовит из осины, а сколько такого леса надо на целую деревню? Или такой посёлок, как Мрассу.

А ведь ещё надо поставить околицу вокруг деревни - чтоб скотина не уходила в тайгу. Огородить пашню и сенокос - иначе зверь потравит все припасы, особенно если они находятся близко от троп его естественной сезонной миграции. Ну, эдак вплоть до сбора ягод и грибов. Да вы почитайте позапрошловековую книжку "Уолдо или Жизнь в лесу" старины Генри Торо и многое поймёте "за жизнь", которая вроде бы должна проистекать в единении с природой…

А потом надо построить дорогу, пересекая мостами и насыпями естественный ход ручьёв и рек. Надо в конце концов её заасфальтировать, чтоб было комфортно ехать в быстром автомобиле. И приезжать в город, где тебя ждут всяческие коммунальные блага, например, тёплая вода в кране.

А чтоб та вода была, надо копать уголь в глубоких забоях разреза "Кедровского", оставляя после добычи "лунный пейзаж" на месте былой дремучей тайги. И это есть поддержание человеческого существования. Кстати, вы видели борцов за экологическое благополучие, которые жили бы на лесной заимке в изоляции от себе подобных двуногих? Я - не видел. "Зелёные", как правило, насельники больших городов, где можно рассчитывать на зарубежный "грант" для прожитья, где разношёрстная публика, готовая на всё, в том числе и готовая посочувствовать самым "крутым" идеям, и где легко развернуться с агитацией и пропагандой, давно ставшей, в сущности, прикладной партийно-политической, где в прицеле власть и ещё раз власть.

Теперь появляется уже и контрагитация - вон Новосибирск родил "антиэкологическое движение", ехидно задумавшееся: а чего это "зелёные" всегда ратуют за то, что выгодно нашим глобальным экономическим конкурентам. К примеру, спор о дороге через заповедное плато Укок в Китай. Дескать, не надо транснациональное шоссе строить - загадим последнее ненаселённое место в России.

Может и загадим. Если не будем за собой грязь и пластиковые бутылки убирать и вообще вести себя прилично, образно говоря, "не чавкая за столом". Но для чего дорога? Хотя бы для того, что традиционно бедный восточный Китай примет наши промышленные товары, которые не выдерживают сравнения с европейскими, потому что у них только одно несомненное достоинство - дешевизна. И если не мы, то Казахстан ту дорогу проведёт.

…Журналюга Артём чуть не вошёл в транс при виде плавающей в грязной луже, заглатывающей живую землю и потом изливающей из непонятных недр своих мутную жижу драге - самом жутком (это моё впечатление) агрегате, какой только может быть рождён человеком, "Терминатор" рядом с ней сущий ребёнок.

Артём вдохновился. Мол, надо писать как уничтожается природа, сказал он. А я потрогал цепочку "жёлтого металла" на его шее. Из чего этот красивый "жёлтый металл"?

Ещё раз скажу: хватит жалеть природу, надо просто научиться жить рядом с ней, не губя то, что можно не губить. Умерять аппетиты. На сей счёт есть немало добрых идей у разработчиков концепции "устойчивого развития", сознающих, что человеческие конфронтации с естественной средой - это норма. Надо, однако, планку той нормы держать ниже границы сомовосстановления природы.

А сама-то природа, если ей не мешать и помогать чуть-чуть, умеет восстанавливаться, как хороший спортсмен после изнурительного матча. В местах, вдоль которых мы тихо (не всегда, впрочем, тихо, иногда только берега мелькают) плывём, когда-то интенсивно велась рубка леса. Я помню эти времена - горные склоны были лысыми, как колено, отдельные деревья, оставленные для осеменения вырубок, только подчёркивали унылость пейзажа.

Сегодня мрасская тайга - живая и весёлая. Вырубки затягивает подрост. Кое-где уже хвойный, пришедший на смену осине и берёзе. Лес поёт птицами и дышит туманами и каждый речной поворот таит в себе нечто, с одной стороны, хорошо знакомое и родное, но в то же время - загадочное и неведомое…

…Вот мы уже почти дома. И напоследок хочу повторить уже не однажды сказанное: надо время от времени оторваться от дневных забот и заглянуть за горизонт. Надо это делать хотя бы раз в год. Жаль тех людей, которые жизнь проживут в необъятном загазованном машинными выхлопами городе (или даже в селе, не выходя за пределы очерченного земными заботами круга), не ведая? что где-то подпирают небеса горы, украшенные снежниками ясной белизны, что где-то журчат ручьи с живой водой и заполошные птицы дают бесплатные полунощные концерты.

Нынче в моде всяческие экстремальные путешествия. Если сплав, то по рекам заоблачного Непала. Или хотя бы по крутейшим "шестёркам" Алтая. Если отдых, то чтоб экзотика светила в окна. Ну, не Канары, это только богатому меньшинству по карману, хотя бы Сочи или приобретающая "пятизвёздочный" лоск Белокуриха. Федеральное телевидение всячески нас настраивает на это, показывая то "Путешествия натуралиста" (люблю, впрочем, эту передачу за, скажем так, "хорошее отношение к лошадям"), то "Непутёвые заметки" (а эту не люблю за чрезмерное сладкозвучие), и всё вместе - не про нас.

А мне хочется, чтобы про нас, про Кузбасс, про Сибирь - родную и заповедную. Про Сибирь неисчерпаемую для познания. Вот уж целую жизнь плыву по ней, по её синим водам и не наплаваюсь никак.

…Мы заканчиваем своё путешествие близ посёлка Усть-Кабырза. Надо бы дальше. Но решаем оставить остальную часть реки до лучших времён (как всегда, поджимает фактор времени и занятости - а всё потому, что долго сидели на старте, раскачиваясь и примериваясь). Ну, впрочем, я Мрассу несколько раз проходил. И "опытный" тут бывал, за шишками на кедры лазил и рыбачил. А "салаги" (уже, правду сказать, и не "салаги", научились весло в руках держать и костёр в дождь ставить) ещё побывают.

В Усть-Кабырзе ловлю попутку до Таштагола. Дальше - поезд. И вот мы дома. И странно слышать из-за открытого окна не ночной соловьиный посвист, а гудки машин и разухабистое пение разгулявшихся соотечественников.

2003 год.

ВНИЗ ПО РЕЧКЕ ПО НАЗВАНИЮ "РЕКА"

1. ЛЮДИ НА ДОРОГАХ

На Кемеровском вокзале мне, непонятливому, объяснили, что на поезд в сторону Красноярска есть всего один билет, что кругом лето и надо было беспокоиться раньше. "Один - это мало", - сказал я кассирше и позвонил доктору Петрову: "Может, отложим отъезд до следующего четного числа?". Но доктор Петров был против. И мы выехали немедленно. И это было в понедельник, жарким днем 20 июня.

СПРАВКА. Доктор Петров - в миру рентгенолог железнодорожной больницы Александр Яковлевич Петров. По туризму прозвищем "Искандер". Если не "турист в законе", то, по крайней мере, "авторитет" - на его счету десятки пеше-водных путешествий, от маршрута Кемерово-Крапивино по шоссе за 20 часов до водных "шестерок", самая знаменитая из которых, пожалуй, сплав по грозной реке Чулышман, который в Горном Алтае. Благосклонно согласился прокатиться со мной на реку Усу. Чтоб в дальнейшем обошлось без недоразумений, скажу: слово доктора Петрова - закон, обсуждению и обжалованию не подлежит.

Мы выехали электричкой из Кемерова в Тайгу и сразу же начали встречать хороших людей. Начала эти встречи прекрасная блондинка с золотыми зубами. Она читала книжку про любовь и никак не хотела знакомиться.

Но мы сломили ее сопротивление и узнали все: профессию, возраст, количество замужеств. Мы обещали ей писать письма и слать телеграммы. Если, разумеется, вернемся живыми со страшных порогов бешеной реки Усы (вторая категория сложности из возможных шести - это замечание для тех, кто понимает).

А когда мы распрощались с золотозубой златовлаской на перроне станции Тайга, к нам подошли двое крепких ребят, заинтересованно посмотрели на рюкзаки и попросили кружку. При наполнении кружки упала и разбилась бутылка с красивой наклейкой. Вокруг приятно запахло, но ребята огорчились. "Эх, - сказали они, - хотели угостить". Тогда угостили мы их, потому что алюминиевые фляжки нипочем не разбиваются.

В поезде, на коротком перегоне до Анжерки мы познакомились с беженцами из Таджикистана. С целым семейством Глава семейства Лидия (просила по отчеству не называть) рассказала много всяких ужасов про гражданскую войну. Чтоб успокоиться, нам вновь пришлось прибегнуть к помощи фляги. Потом мы помогли Лидии и ее семейству, обретшему сибирскую родину, выгрузиться. Выгрузившись, залегли на полки, порадововшись, что у Лидии в Анжеро-Судженске будет работа, что обещают жилье и что хотя вообще-то жить в Сибири холоднее, чем в Душанбе, но зато стреляют несравненно меньше.

В Ачинске, куда добрались с рассветом, предполагалось сидеть весь день, дожидаясь поезда до станции Шира. Потом еще ночь ехать, а следующим утром ловить транспорт на прииск Коммунар (по-ранешнему, дореволюционному - Богом подаренному прииску), а уж от Коммунара путь лежал в верховья реки Усы.

Лично я был готов ждать. Но доктор Петров ознакомился с Ачинским вокзалом и нашел, что противнее места не встречал. Особенно ему не понравилась милиция, ведшая, по его разумению, себя некорректно, а именно попросившая для проверки документы. И через полчаса мы сидели в вагоне пригородного поезда, катившего в город Ужур. Весь состав был из трех вагонов - два пассажирских, а один то ли почтовый, то ли "столыпин", который, как известно, служит для перевозки заключенных.

В нашем и близлежащих купе сетовали, что туристов стало совсем мало и тщательно расписывали весь последующий маршрут.

"С Ужура вам надо до Копьевой", - говорил бородатый дедок, присевший на боковой лавочке и твердо отвергший приглашение к фляжке. "Как раз половина до Шира будет", - поддерживал его здоровяк Саша, выложивший на столик свежий, чемпионского размера огурец. Мы оценили подарок - в Ачинск тепличную зелень завозят аж из Красноярска, а в Ужур, где у Саши двое "короедов", вообще не завозят - вклад в меню был просто царский.

СПРАВКА. Шира - знаменитый курорт в Хакасии, где масса горько-соленых озер и целебных грязей. Слово "Шира" на территории Красноярского края по падежам не спрягается. Аномалию отечественной грамматики прояснить не удалось, потому на сем справку завершу.

Удобно расположившись вокруг огурца и фляжки, мы добрались до Ужура. Оттуда, не менее удачно устроившись на рюкзаках близ задней двери "Икаруса" (ни мест, ни билетов не было, но шофер оказался хорошим человеком - посадил и лишнего не взял), домчали до свертка на Копьево (село это, к сожалению, так и осталось для нас неизведанной землей). Отдохнули несколько минут рядом с сельским кладбищем, подняли на спину рюкзаки и побрели к мосту через реку Чулым - тихую, вовсе, кажется, без течения и с абсолютно безлесными берегами.

У въезда на мост рядом с нами осадил желтенький "Москвич". Пообщались с водителем. "До Коммунара, пожалуй, не доброшу, меня люди в Шира ждут. А до Шира - пожалуйста", - сказал водитель и открыл багажник.

Не предполагал, что старый, еще 412-й "Москвич" может мчаться с такой скоростью. Не менее 100 км в час выжимал наш отважный "драйвер". Если, конечно, не соврал спидометр, 75 километров мы преодолели минут за сорок. Это была гонка! Правда, дорога тут отличная и почти без встречных машин. А вокруг нашего "Москвича" стремительно раскручивалась хакасская степь с неправдоподобно красивыми холмами и там и сям вздымающимися в поле родовыми погребальными курганами...

"Вот дорога на Коммунар", - сказал водитель. Не жеманясь и не торгуясь, взял деньги за проезд и тут же исчез за верстовым столбом с надписью "Шира. 5 км".

С тракта на Коммунар уже стали синеться предгорья. И даже деревья тут уже росли - измученные зноем чернокожие лиственницы. По карте отсюда до прииска еще километров 70. Мы попили водички из пластиковой бутылки, доели Сашин огурец. Я было расположился подремать в жидкой лиственничной тени. Но доктор Петров был против. "Не уходи далеко", - сказал он.

И только он это сказал - к нам подтарахтел мотоцикл. Плотный мужик, закованный, несмотря на жару, в прорезиненную "химзащитовскую" куртку, спросил, не проезжал ли в сторону прииска грузовик с вещами. "Урал", - уточнил он.

Никто не проезжал. Ни туда, ни обратно. Это мы могли засвидетельствовать с точностью. Стали ждать втроем. Мужик рассказал, что сам живет в Коммунаре и перевозит тестя из Ширы (пардон, из Шира) - бабка у него умерла и старику стало невмочь одному, попросился к внукам.

Через несколько минут приревел трехосный "Урал". Рюкзаки полетели на кучу скарба в кузове, а мы уселись в просторной кабине. Так и поехали кильватерной колонной - впереди быстрый мотоциклист, за ним тяжелый всепроходимый "Урал"...

Дорога все приближала и приближала горы. Из далеких и синих они стали желтыми и коричневыми, там и сям поросшими лесом. Постепенно горы становились выше и выше, уже не достать взглядом из кабины до вершин. Появились ручьи с ослепительно прозрачной водой. У одного мы остановились, попили горсткой, набрали свеженькой в бутылку.

Дальше дорога пронырнула сквозь горы к реке. Это был Белый Июс. Вместе со своим братом Черным Июсом они текут с Кузнецкого Алатау, с его Канымского хребта и образуют Чулым. Река была уже вполне горной - блестела рябью течения, белела бурунами у валунов, торчащих в потоке. Заволновалось сердце и я толкнул локтем Петрова. Но он не отреагировал. Доктор Петров спал.

Потом мы стали забираться куда-то вверх. И там нас облило внезапным, сверкающим дождем. Затем как-то вдруг начали появляться огороженные покосы, дорога пошла вниз по склону и в конце концов мы тихо въехали в Богом подаренный приисковый поселок Коммунар. В большую-большую скалистую чашу с зазубренными краями. По внутренности той чаши лепились улицы, улочки и просто дома, как ласточкины гнезда, а по верху бродили едва различимые отсюда крохотки овец. Внизу тихонько дымила котельная. А еще ниже пошумливала речка.

Нас высадили около магазина, в котором продавали хлеб, "сайру натуральную", водку из Канска и лопаты-штыковки. Я купил четыре буханки прекрасного хлеба, узнал у продавщицы Раи, что магазин государственный, но в поселке есть и много частников, и вернулся к доктору Петрову, комфортно разлегшемуся у дыроватого забора.

На часах было семь вечера. За 24 часа, мы, нигде не останавливаясь более, чем на два часа, преодолели что-то около тысячи километров. Мы намного опередили график своего движения и доктор Петров был доволен и благодушен. Мы пожевали хлеба с салом и луком. Не пренебрегли еще разок содержимым фляги. После всего перебрались на веранду полуразрушенного деревянного строения (таких, даже на первый беглый взгляд, в Коммунаре много, причем некоторые из них непривычного архитектурного вида - приисковому поселку уже больше сотни лет), занавесили палаткой дверной проем от сквозняка и решили сегодня уже никуда не рыпаться. Спим...

2. СОБАКА - ЭТО СОВСЕМ НЕ ТО, О ЧЕМ ВЫ ПОДУМАЛИ

Пробуждение было ранним. Что-то около пяти утра где-то близко загомонили, засморкали, заматерились мужики. Приехала машина - оранжевая "вахтовка". Проплыла над забором и остановилась. Захлопали дверцы, застучали сапоги. Мотор поворковал на малых оборотах, потом заревел медведем и степенно удалился, отзываясь эхом в дальних распадках.

Стали слышны птички. Парочка трясогузок-плисточек прилетела к нам и забегала по куче мусора, оглядывая чужеземцев и что-то вопрошая.

А небо над развалинами, в которых мы ночевали, распахнулось далеко-далеко, и редкие облачка на нем были белые-белые. Совсем не такие, как в родной Кузнецкой котловине, продымленной вширь, ввысь и вглубь. И мы обрадовались жизни. Не смотри, что ночевали на грязной веранде.

Тут некто зашебаршился у забора. В дыру просунулась измученная жестоким похмельем физиономия. "Спичечку, мужички", - униженно попросил зазаборный человек. Доктор Петров подошел с коробком. "Зажги, будь другом", - опять попросил зазаборный и спрятал за спину трясущиеся руки. Доктор Петров помог прикурить.

"Отошьем?" - грубо спросил я. Но доктор Петро