Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Антарктическая одиссея
Антарктическая одиссея
Автор книги: Реймонд Пристли
Год издания: 1989
Издательство: Л., "Гидрометеоиздат"
Тип материала: книга
Регион: Антарктида
Категория сложности: нет или не указано

В книге Реймонда Пристли рассказывается об открытиях, приключениях и невзгодах, которые испытала Северная партия широко известной второй экспедиции английского полярного исследователя Роберта Скотта (1911— 1914 годы), проводившая свои работы на северном и северовосточном участках побережья Земли Виктории. Эту партию, состоявшую из шести человек, возглавлял лейтенант военно-морского флота В. Кемпбелл. Пристли в этой партии исполнял обязанности геолога и гляциолога.

Автор: Реймонд Пристли

Л., "Гидрометеоиздат", 1989

Содержание

Предисловие;
От автора;
Введение;
Глава I. Первое расставание;
Глава II. В поисках места для лагеря;
Глава III. Высадка на мыс Адэр и строительство зимнего лагеря;
Глава IV. Осень на мысе Адэр;
Глава V. Наш быт и научная работа;
Глава VI. Замерзание моря и великая майская метель;
Глава VII. Середина зимы. подготовка к санным походам;
Глава VIII. Весенние санные походы;
Глава IX. Август на мысе Адэр;
Глава X. Поход на запад для устройства складов;
Глава XI. Второй поход на запад и появление пингвинов Адели;
Глава XII. Два коротких летних похода на санях;
Глава XIII. Идеальное антарктическое лето;
Глава XIV. Летние санные походы;
Глава XV. В ожидании "Терра-Новы";
Глава XVI. Подготовка к зиме;
Глава XVII. Зимний быт;
Глава XVIII. Апрель;
Глава XIX. Исчезновение солнца, или начало настоящей зимы;
Глава XX. В основном о еде;
Глава XXI. В разгар зимы;
Глава XXII. Второй день середины зимы в Антарктике;
Глава XXIII. Август в пещере;
Глава XXIV. Последний месяц заключения;
Глава XXV. Спасение своими силами;
Глава XXVI. С ледника Норденшельда на мыс Эванс;
Глава XXVII. Лето на острове Росса;
Перевод английских мер в метрические;
Комментарии и примечания
Предисловие

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец" class="photo" border="0" align="right">В книге Реймонда Пристли рассказывается об открытиях, приключениях и невзгодах, которые испытала Северная партия широко известной второй экспедиции английского полярного исследователя Роберта Скотта (1911— 1914 годы), проводившая свои работы на северном и северовосточном участках побережья Земли Виктории. Эту партию, состоявшую из шести человек, возглавлял лейтенант военно-морского флота В. Кемпбелл. Пристли в этой партии исполнял обязанности геолога и гляциолога.

Хотя Р. Пристли (1886—1974) в то время было всего лишь 25 лет, он уже имел немалый опыт полярных путешествий и экспедиционных работ в Антарктике: в 1907— 1909 годах он участвовал в качестве геолога и гляциолога в известной экспедиции Э. Шеклтона. До конца своей жизни — а он дожил до почтенного возраста — Пристли оставался верен избранному им поприщу. Он был одним из основателей Полярного института имени Скотта в Кембридже и его первым директором. Совместно с Ч. Райтом Пристли стал основателем современной гляциологии как науки о всех видах природных льдов. С 1959 года он состоял почетным членом Международного гляциологического общества, а в период с 1961 по 1963 год занимал высокий пост президента Королевского географического общества. Его именем в Антарктике названы гора и довольно крупный долинный ледник на Земле Виктории.

Почти два года с их суровыми ураганными зимами и длительными полярными ночами работала Северная партия на Антарктическом побережье вдали от главной базы экспедиции, находившейся на полуострове Росса. Первую зиму шестерка английских полярников провела в сравнительно благоприятных условиях — у них был дом, запас продовольствия и все необходимое для жизни. Но вторая зима оказалась настоящим экзаменом на выживаемость в суровых условиях Антарктического побережья, среди камней и льда. Обстоятельства сложились так, что корабль, с которого они высадились на побережье, за ними не пришел, поэтому с наступлением весны им пришлось самостоятельно, пешком, волоча за собой сани с продовольствием >i лагерным оборудованием, добираться до главной экспедиционной базы. Зима застала их на берегу залива Терра-Нова, в совершенно пустынном месте. На этот раз у них не было ни крыши над головой, ни надежных стен, чтобы укрыться от ураганов и морозов, заканчивалось продовольствие и топливо, почти вышел запас спичек, кончился табак, износилась одежда, не осталось даже соли.

Однако полярники сумели избежать грозной опасности, которая нависла над ними. Для жилья они оборудовали пещеру, вырытую в снегу. Температура в ней не поднималась выше нуля, но жить в ней все же было возможно. Правда, практически все время, свободное от научных наблюдений и хозяйственных работ, ее обитатели проводили в спальных мешках и только дежурные были вынуждены вылезать из них, чтобы приготовить пищу, сделать уборку и т. д. В качестве топлива и для освещения использовался тюлений жир. Основным продуктом питания стало мясо тюленей и пингвинов. Ради экономии скудного запаса спичек приходилось круглосуточно поддерживать огонь, как это делали наши далекие предки — пещерные люди — на заре развития человечества. Вместо соли использовалась морская вода. Полярники сумели запастись достаточным количеством тюленьего и пингвиньего мяса, чтобы им не грозила голодная смерть, однако рацион был крайне однообразен, поэтому немудрено, что пище, ее приготовлению, тоске по нормальной, привычной еде в книге уделяется так много внимания.

При чтении книги не следует забывать, что описываемые события происходили в начале нашего века, более 70 лет тому назад. Прошло менее ста лет со дня открытия Антарктиды русскими мореплавателями Ф. Ф. Беллинсгаузеном и М. П. Лазаревым, и хотя Южную полярную область после этого посетили многие иностранные экспедиции и люди уже не раз оставались на зимовку на ледяном континенте, однако о его природе было известно еще очень мало. Неясны были контуры материка на большем протяжении его побережья, да и в существовании самого материка еще были сомнения. Окончательно они были развеяны только во время Международного геофизического года в середине нашего столетия. Были сделаны еще только первые попытки проникнуть в глубь ледяного континента. Когда группа Кемпбелла после первой зимовки выполняла исследования у мыса Адэр и в заливе Терра-Нова, к Южному полюсу впервые в истории подходили полюсные партии Р. Амундсена и Р. Скотта. В то время еще не существовало науки о природных льдах — гляциологии, не было достаточно четких представлений о глобальной циркуляции атмосферы и т. д. Поэтому объяснения некоторых природных явлений, приведенных в книге, кажутся наивными. Это касается, в частности, объяснения природы сильных ветров на побережье Антарктики, осадки айсбергов, морских льдов.

Техника экспедиционных работ в то время, естественно, сильно отличалась от современной. В экспедиции Скотта не было надежной наземной транспортной техники. Были завезены мотосани, но они оказались мало пригодными для использования в антарктических условиях и вскоре вышли из строя. Не было авиации, которая могла бы обнаружить затерявшуюся полевую партию и быстро оказать необходимую помощь и доставить на главную базу. И, что особенно существенно, в этой экспедиции не было радиосвязи, поэтому партия Кемпбелла, застрявшая на вторую зимовку на берегу залива Терра-Нова, оказалась в полной изоляции и люди на главной базе уже считали, что они погибли.

Радиосвязь в то время уже существовала, и Скотт, отправляясь в свою последнюю экспедицию, намеревался применить ее в Антарктиде, однако это намерение не осуществилось: на экспедиционном корабле не хватило места для сравнительно громоздкого и тяжелого оборудования. Впрочем, и при наличии этого оборудования наладить в то время надежную радиосвязь в Антарктиде, как показал позднее опыт австралийской экспедиции Д. Моусона, было бы не так просто.

Отсутствие радиосвязи, без которой в настоящее время не обходится ни одна, даже самая захудалая, экспедиция, ставила экспедицию Скотта в ряд экспедиций прошлого века, когда корабли, уходя в дальние плавания, надолго теряли связь с родиной. Интересно отметить, что о таком важном событии, как достижение Южного полюса, которое состоялось 16 декабря 1911 года, мир узнал только через три месяца, в марте 1912 года, когда экспедиционный корабль норвежской экспедиции "Фрам" прибыл на остров Тасмания и Амундсен из города Хобарт сообщил по кабельной связи о своей победе и благополучном завершении экспедиции. Почти год мир ничего не знал о трагедии, которой закончился поход к Южному полюсу Скотта. Участникам его экспедиции, находившимся на главной базе на полуострове Росса, стало ясно, что полюсная партия погибла, еще в марте 1912 года, а в Англии и других странах об этом узнали только в феврале 1913 года, когда экспедиционный корабль "Терра-Нова" вернулся из Антарктики. Жена Р. Скотта, Кэтлин, не подозревая о трагедии, отправилась встречать экспедицию на пароходе и только уже вблизи Новой Зеландии узнала, что ее мужа давно нет в живых.

В современных условиях такая "одиссея" на побережье Антарктики маловероятна. Радиосвязь и авиация позволяют быстро связаться с потерпевшими бедствие и при первой же возможности оказать им необходимую помощь. Кроме того, сейчас в Антарктике работают не одна-две экспедиции, как во времена Скотта, а ежегодно больше десяти, и на материке и ближайших островах постоянно действуют около 40 научных станций 13—14 государств.

Действующий с 23 июня 1961 года Договор об Антарктике, узаконивший свободу научных исследований в Южной полярной области и объявивший ее демилитаризованной зоной, предусматривает также взаимопомощь экспедиций различных стран, работающих на ледяном континенте. И это положение свято соблюдается. Можно привести много примеров, когда полярники различных стран выручали друг друга в критических положениях. Так, в 1958 году экипаж советского самолета под командованием В. М. Перова спас от неминуемой гибели группу бельгийских полярников, оказавшихся в безвыходном положении в одном из горных районов Земли Королевы Мод в результате авиационной катастрофы. Не раз советские полярники оказывали экстренную помощь своим соседям — участникам Австралийской антарктической экспедиции и японцам.

Интересно отметить, что в книге упоминаются и русские участники экспедиции Скотта — каюр Дмитрий Горев и конюх Антон Омельченко. Горев по заданию Скотта приобрел собак в Сибири, а затем доставил их через Владивосток и Сидней в Новую Зеландию, в порт Литтелтон, где стояло экспедиционное судно. А. Омельченко приобрел для экспедиции на Дальнем Востоке маньчжурских лошадей и также доставил их на "Терра-Нову". Они оба принимали участие в походах вспомогательных партий, обеспечивших поход Р. Скотта на Южный полюс, а также в походах поисковой партии после гибели Скотта. Пристли упоминает об Антоне Омельченко в эпизоде, где описывается разгрузка лошадей с корабля и доставка их на берег вплавь. Из этого эпизода видно, что Омельченко пользовался уважением среди членов экспедиции. Именем Горева Пристли назвал один из пиков вулкана Эребус (пик Дмитрия), что также свидетельствует об уважении, которое завоевал в этой экспедиции наш соотечественник.

За три четверти века, отделяющие нас от событий, описанных в книге Р. Пристли, многое изменилось. На ледяном континенте появились современные научные поселки с электростанциями и надежными средствами связи. В экспедиционных работах широко применяется авиация (самолеты и вертолеты). Ряд экспедиций, в том числе и Советская, используют для перевозки людей и научного оборудования в Антарктиду тяжелые межконтинентальные воздушные лайнеры, сократившие время поездки на ледяной континент с четырех-пяти недель до нескольких дней. Современные гусеничные снегоходы давно уже вытеснили собачьи упряжки как транспортное средство. Коренным образом изменились и методы экспедиционных работ. Для составления карт применяется аэрофотосъемка, а в последние десятилетия — и спутниковая информация. Современная аппаратура позволяет не только сфотографировать обширные пространства Антарктического материка, но и, измерив толщину мощного ледникового покрова, составить карты его ложа. Спутниковая информация позволяет оперативно следить за изменением ледовой обстановки в Южном океане, за изменением береговой линии, движением айсбергов и погодой на обширных пространствах Антарктики. Не изменилась только суровая природа Южной полярной области. Все так же, как и во время экспедиции Скотта, на побережье Антарктиды бушуют ураганные ветры, беснуются метели, а в глубине материка свирепствуют ужасающие морозы.

В настоящее время в тех местах, где происходили события, описанные в этой книге, ведут исследования экспедиции США и Новой Зеландии. Их базы — Мак-Мёрдо и Скотт — находятся на полуострове Росса, а англичане еще до Международного геофизического года сосредоточили свои усилия на противоположной стороне материка — Антарктическом полуострове и побережье моря Уэдделла, где создали сеть своих научных станций и развернули полевые маршрутные работы. О героях книги Р. Пристли напоминают в этом районе географические названия: кроме уже упоминавшегося ледника Пристли, на карте вы можете найти ледник Кемпбелла, а также горные вершины Дикасон, Браунинг, Левик и Абботт.

Л. И. Дубровин

От автора
Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Начальник Северной партии лейтенант Виктор Кемпбелл

Большинство фотографий, воспроизведенных в этой книге, были сделаны доктором Левиком, который являлся официальным фотографом Северной партии. Автор выражает искреннюю признательность доктору Левику за то, что он разрешил воспользоваться снимками, а также поместить его стихи из "Aurora Australis" и запись о метели 17 и 18 марта 1912 года, сорвавшей палатку его партии. Остальные фотографии принадлежат автору и мистеру Дебенхэму. Автор низко ему кланяется.

Автор приносит глубочайшую благодарность леди Скотт и издательству "Смит, Сын и К°" за разрешение опубликовать эту повесть о наших злоключениях, без которого она не могла бы увидеть свет. Этим же издателям автор обязан предоставлением иллюстраций, уже опубликованных в официальном отчете о последней экспедиции Роберта Скотта. Схемы в тексте выполнены мистером Дебенхэмом по наброскам автора. Рисунок снежной пещеры, ее вида изнутри, сделан леди Скотт по эскизу начальника Северной партии Виктора Кемпбелла. И наконец, книга не была бы написана, не будь на то согласия и поощрения капитана Эванса, не сложись между автором и остальными пятью участниками Северной партии самых сердечных отношений, которые книга, надо надеяться, только укрепит.

Введение

Вокруг Южного полюса раскинулся континент, который по размерам не уступает другим материкам земного шара, а в высоту в значительной своей части достигает 6—10 тысяч футов (Таблицу перевода английских мер в метрические см. на с. 351. Прим. Перев) над уровнем моря. Его исследование стало одной из главных задач современных географов. Два района этого континента изучены уже сравнительно хорошо. Предлагаемая вниманию читателя книга рассказывает о смелом предприятии кучки людей, стремившихся вписать новую главу в этот важный географический труд.

Человеку непосвященному, который не мыслит географическими категориями, трудно представить себе расположение отдаленных частей Антарктического континента, лежащего вокруг полюса и имеющего очертания, близкие к кругу. Для облегчения задачи я посоветовал бы соотносить районы Антарктики с более известными территориями к северу от нее. Этот метод хорош еще и тем, что положение того или иного участка определяется местом отправления исследовавших его экспедиций. Так, суда, совершавшие плавания в Западную Антарктику, базировались в Южной Америке, а те, что исследовали Восточную Антарктику (там находится и Земля Виктории, о которой пойдет речь в нашей книге), имели последние порты приписки в Австралии, Тасмании или Новой Зеландии.

Поэтому о Земле Виктории, являвшейся основной целью английских исследований на крайнем юге, принято говорить, что она принадлежит к австрало-азиатскому сектору Антарктики.

Двадцать пятого сентября 1839 года два небольших парусника, "Эребус" и "Террор", спустились по Темзе и, выйдя в океан, взяли курс на юг. Они намеревались совершить плавание, не уступающее знаменитым путешествиям величайшего английского мореплавателя капитана Кука*. Во главе экспедиции стоял капитан Джеймс Росс, уже прославившийся открытием Северного магнитного полюса. На сей раз перед ним стояла задача определить местонахождение Южного магнитного полюса и, если возможно, достигнуть его. Экспедиция Росса открыла Землю Виктории, и нынешнее оживление полярных исследований можно считать одним из ее отдаленных последствий.

В январе 1841 года, после двухлетнего плавания, насыщенного интересными и важными для науки наблюдениями, когда до Южного магнитного полюса оставалось всего лишь 200—300 миль, путь "Эребусу" и "Террору" преградил берег, где на высоту 12 тысяч футов вздымался горный хребет. В честь покровителей экспедиции Росс назвал его хребтом Адмиралти. Встреченная суша заставила суда изменить курс, несколько дней они шли вдоль берега в южном направлении, но 27 января путешественники, к своему удивлению, увидели прямо над собой "гору высотой 12 400 футов, которая испускала в большом количестве пламя и дым".

Остров*, где находился этот большой вулкан в виде правильного конуса, явился непреодолимым препятствием для дальнейшего продвижения на юг — его берег поворачивал на восток, — и Россу пришлось проститься с надеждой достигнуть Магнитного или географического Южного полюса. Со временем остров, преградивший Россу путь к югу, был назван его именем, действующий вулкан и соседний, потухший, получили наименования судов экспедиции "Эребус" и "Террор", а сравнительно свободное ото льда море было названо морем Росса. Все эти названия будут часто встречаться в нашем рассказе о том, что нам пришлось пережить в 1910—1913 годах.

Капитан Росс оставил гору Эребус по правому борту и пошел на восток. На протяжении более 400 миль он плыл вдоль ледяной стены, не пускавшей его на юг и тянувшейся в чистом от паковых льдов море, сколько хватал глаз, далеко на восток. Стену эту капитан Росс назвал, как нельзя более точно в его положении, "Великий Ледяной Барьер"** и описал в своей книге следующими словами: "Невозможно представить себе более монолитную массу льда; на всем ее протяжении мы не смогли обнаружить ничего похожего на щель или трещину, и, судя по интенсивно яркому небу над ней, она простиралась далеко к югу".

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Зоолог за работой Съемка кромки Барьера с борта "Терра-Новы"

В этом плавании Росс достиг 77°46' южной широты, то есть продвинулся на юг намного дальше всех предшествующих исследователей и поставил рекорд, который в течение последующих пятидесяти лет не мог превзойти никто. Это удалось лишь после того, как на парусниках появились паровые машины, открывшие новую эру в исследовании Антарктики, ибо они несколько уменьшили зависимость судов от капризов паковых льдов. Теперь корабли отваживались приближаться к берегу и стоять на якоре столько времени, сколько было необходимо для выгрузки снаряжения береговых партий и достаточного числа людей.

Дальнейшие исследования Росса, важные сами по себе, не представляют непосредственного интереса для нас, так как поле деятельности нашей экспедиции ограничивалось названными выше местами.

Следующее слово в истории Земли Виктории принадлежит плаванию норвежского китобойца под командой капитана Кристенсена. Шестнадцатого января 1895 года его люди увидели мыс Адэр на северной оконечности Земли Виктории, через два дня "Антарктик", продвинувшись на юг почти на три градуса, достигла острова Позешен и экипаж сошел на берег в том самом пункте, где 55 лет назад Росс водрузил английский флаг и объявил прилежащее побережье английским владением.

На борту "Антарктик" находился молодой австралиец норвежского происхождения по имени Карстенс Борхгревинк, который так страстно желал побывать в Антарктике, что нанялся в рейс простым матросом. Этот смельчак, обуреваемый дерзкими замыслами, возвратившись из плавания, решил сам организовать экспедицию. Прошло несколько лет — и ему удалось увлечь своими планами сэра Джорджа Ньюнса*. Тот финансировал предприятие, и в 1899 году Борхгревинк во главе береговой партии высадился на мысе Адэр, отправил доставившее его судно "Южный крест" обратно в Австралию и перезимовал на Антарктическом континенте, чем положил начало новому этапу полярных исследований. Однако мыс Адэр, выбранный Борхгревинком для высадки случайно, только потому, что он на нем уже бывал, оказался плохой базой для санных вылазок: местность вокруг, как будет видно из нашего рассказа, была почти непроходимой, и это сильно ограничивало работу экспедиции. Тем не менее Борхгревинку принадлежит заслуга новаторства — он применил новую методику экспедиционных работ, и те из нас, кто шел по его следам, убеждены, что сделанное им не оценено по достоинству. Первая зимовка на Антарктическом континенте — дело нешуточное, а ее руководителю, успешно проведшему через это испытание почти всех своих людей, никак нельзя отказать по крайней мере в организаторском таланте.

Следующим летом "Южный крест" снял береговую партию и пошел дальше на юг. Люди Борхгревинка высаживались на Барьер и предпринимали небольшие санные вылазки, но поставленный Россом рекорд продвижения на юг превзошли очень ненамного.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
"Фрам" в Китовой бухте Кромка барьера Росса

После того как Борхгревинк с успехом использовал для передвижения сани и на собственном примере доказал, что на Антарктическом континенте можно прожить год и даже больше, стало ясно, что темпы продвижения на юг могут быть существенно ускорены. Это дало новый могучий стимул полярным исследованиям, и непреодолимому для Росса "Барьеру" было суждено превратиться в "Южный тракт".

В 1901 году с территории Европы одновременно отправились три большие научные экспедиции для проведения международной программы научных исследований в Антарктике.* Английская экспедиция на "Дисковери" во главе с покойным капитаном Р. Ф. Скоттом снова избрала полем своей деятельности район Земли Виктории. Во время предварительного летнего плавания англичане обследовали Барьер Росса и благодаря исключительно благоприятному состоянию льдов смогли добраться до его восточного края, где их взорам открылась низменная местность. Капитан Скотт окрестил ее именем короля Эдуарда VII. Паковые льды**, все время затиравшие судно, и плотный туман не давали произвести достаточно обстоятельные наблюдения. Экспедиция Шеклтона впоследствии и вовсе не сумела пробиться в эти места. Вот почему одной из задач нашей экспедиции 1910—1913 годов станет изучение Земли Короля Эдуарда VII.***

Благополучно завершив плавание вдоль ледяного барьера, судно капитана Скотта "Дисковери" прибыло в бухту у юго-западной оконечности острова Росса, здесь вмерзло в лед и прозимовало два года. Отсюда в течение двух сезонов предпринимались дальние санные походы. Наиболее значительными из них были поход на юг Скотта, Шеклтона и Уилсона, достигших 82° 17' южной широты, то есть превысивших прежний рекорд приблизительно на 200 миль, и в следующем году — поход Скотта, Лэшли и Эванса на запад, когда исследователи почти на 300 миль проникли в глубь континента.

Далее попытку завоевать Южный полюс предпринял сэр Эрнест Шеклтон, сопровождавший Скотта в его броске к югу. В экспедиции Шеклтона автор этой книги получил боевое крещение. "Нимрод" вышел из Новой Зеландии 1 января 1908 года, провел в водах Антарктики всего лишь пятнадцать месяцев, но за это время был проделан неправдоподобно большой объем работы. В единственный сезон, допускающий передвижение на санях, все участники экспедиции были разделены на три партии: одна, с четырьмя пони, пробивалась к полюсу, другая, состоящая из тре\ человек, пошла на поиски Южного магнитного полюса. третья — в ее составе был я — занималась геологической разведкой в районе ледника Феррара.

Южной партии в составе Шеклтона, Маршалла, Адамса и Уайлда потребовалось двадцать пять дней, чтобы достигнуть самой южной точки, до которой дошел Скотт. Затем. хотя продвижению вперед мешал горный хребет, о существовании которого они и не подозревали, они приблизились к своей цели еще на шесть градусов широты (360 миль). От полюса их отделяли всего лишь 97 миль. Это было выдающимся достижением, исследователи сделали все что могли в тех условиях, не щадя своих сил и преодолевая большие лишения, достаточно сказать, что в самом конце похода им пришлось два дня идти голодными, пока они не достигли нижнего склада на огромном леднике Бирдмора. Будь погода хуже, их могла бы постичь катастрофа, подобная случившейся в 1912 году, но в экспедиции Шеклтона самое поразительное то, что ей неизменно сопутствовала удача. Когда, в начале марта, участники Южной партии, хотя и не выполнившей свою главную задачу, но поставившей блистательный рекорд, совершенно обессиленные вернулись к месту стоянки "Нимрода", они узнали, что группа профессора Дейвида добилась не меньшего — она таки достигла Южного магнитного полюса. Шестого октября ее участники вышли с мыса Ройдс — главной базы экспедиции на острове Росса,— пересекли пролив Мак-Мёрдо, заложили склад на мысе Баттер и проделали 200 миль вдоль побережья. Отсюда, по их мнению, начинался наиболее прямой путь к их цели. Они повернули в глубь континента, по небольшому выводному леднику поднялись на прибрежный хребет, рышли на плато и направились к полюсу. Если вспомнить, что у них не было иных средств передвижения кроме влекомых людьми саней, нельзя не признать, что их подвиг до сих пор не имеет себе равного в истории современных географических открытий.

Обратный путь, как и у Южной партии, был очень труден: продовольствия оставалось в обрез, одежда плохо защищала от морозов, царящих на плато, и все же они благополучно достигли побережья, хотя и с опозданием на несколько дней, и вскоре взошли на борт "Нимрода".

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Гора Террор Все мы парикмахеры

Между тем капитан Скотт, возвратившись на родину, не переставал думать о новой экспедиции в Антарктику, которая завершила бы его успешное начинание 1901 года. В конце концов ему удалось осуществить свои замыслы: в 1910 году вторая экспедиция Скотта — ее чаще называют последней экспедицией капитана Скотта — покинула берега Англии. Наш руководитель Роберт Скотт был прежде всего ученым, и этому обстоятельству обязана своим существованием в виде самостоятельной группы наша Северная партия. Хотя он с самого начала не скрывал, что его главная цель — достижение Южного полюса, он хотел, чтобы экспедиция принесла как можно больше пользы науке, а для этого были необходимы два отряда. И вот в декабре 1910 года "Терра-Нова" с шестьюдесятью человеками на борту — такого грандиозного предприятия еще не знала история Антарктики — пробивается сквозь паковые льды у входа в море Росса. Пересечение зоны паковых льдов, необычайно сплоченных в том месте, где мы пытались пройти, заняло три-четыре недели, и только 4 января 1911 года мы вышли на открытую воду. Здесь судно взяло курс на мыс Крозир, северо-восточный выступ острова Росса, но, обескураженные сильным прибоем, который затруднил бы высадку, мы произвели разведку берега с одной из наших китобойных шлюпок и медленно двинулись вдоль него, одновременно занимаясь наблюдениями. Удобная зимовочная база могла быть построена дальше, на мысе Ройдс, где базировалась экспедиция Шеклтона, но, обогнув мыс и пройдя дальше в пролив Мак-Мёрдо, мы увидели, что в этот сезон открытой воды было больше обычного и лед отступил намного дальше, чем мы предполагали. Это позволило нам достигнуть другого места на суше — небольшого полуострова сглаженных очертаний, который капитан Скотт назвал в честь своего старшего помощника мысом Эванс. Мы высадили несколько человек, они убедились, что мыс довольно хорошо защищен и есть удобные площадки для дома и станции, и тут же началась переброска грузов на санях по еще сохранившемуся в заливе морскому льду, образовавшему как бы естественный причал, у которого ошвартовалась "Терра-Нова". Высадка и связанные с ней происшествия относятся скорее к истории главной партии, поэтому мое повествование о Северной партии начинается немного позднее, с момента ухода вспомогательной Южной партии, которой предстояло заняться устройством промежуточных складов.

Это краткое введение, где изложена, с момента открытия по сей день, история Земли Виктории (или австрало-азиатского сектора Антарктики), о которой пойдет речь в нашей книге, поможет читателям, не знакомым с предыдущими экспедициями, понять, где находятся географические пункты, называемые в ходе повествования, и лучше представить себе те события, с которыми они связаны.

Глава I. Первое расставание

Прощание с партией по устройству складов.— Расставание.— Историческое место.— Зов Юга.—Собаки и пони рвутся в путь.— Северная партия: планы и люди.

Двадцать шестого января 1911 года небольшая группа людей стояла на морском льду к югу от ледникового языка. Спускаясь в море со склонов Эребуса, он образует нечто вроде огромной естественной дамбы — достойный монумент могущественному морозу, всесильному владыке Антарктики.

По крайней мере шестерым из тех, кто остался в живых, суждено запомнить происходившее до конца своей жизни: здесь мы, участники Северной партии, прощались с нашими товарищами, которым предстоял последний решительный штурм Южного полюса. Хотя никакие мрачные предзнаменования не нарушали безмятежной атмосферы прощания, судьба распорядилась так, что мы больше никогда не увидели пятерых человек, которых с гордостью числили среди своих друзей.

После бурного плавания "Терра-Нова" благополучно достигла берегов острова Росса. Мы помогли главной партии устроиться на удобную зимовку в таком месте, откуда, как мы полагали, открывался благоприятный выход на снежную равнину, по которой путешественникам предстояло пройти первые триста миль на пути к полюсу. Их снаряжение и припасы были выгружены с потерей всего лишь одних моторных саней, и вот теперь они должны сделать первый рывок в атаке на полюс.

Людям из Южной партии не терпится приступить к делу, да и животные — собаки и пони — в лучшем состоянии, чем можно было бы ожидать после столь длительного морского путешествия. Все полны самых радужных надежд. Участники санной партии уверены, что не ударят лицом в грязь, да и все остальные, на чью долю выпала более будничная работа, тоже надеются с ней справиться.

Этот день объявлен выходным, и весь экипаж, кроме тех, кто не мог покинуть свое рабочее место, высыпал на лед пожелать путешественникам счастливого пути. Такого скопления народа, можно сказать толпы, Земля Виктории еще не видела, да, наверное, и нескоро увидит снова. День выдался на славу, погода ясная, и только холодный ветерок напоминает нам, где мы находимся, и не дает нашим мыслям разбегаться в стороны.

Этому участку Антарктики суждено войти в историю — здесь на протяжении всего лишь 20 миль расположены базы трех крупных английских экспедиций, из которых только одной удалось достигнуть конечной цели: водрузить "Юнион Джек" в самой южной точке земного шара. У входа в пролив Мак-Мёрдо находится мыс Ройдс, где базировалась экспедиция Шеклтона 1907—1909 годов. Семью милями южнее — наш лагерь, где большинству присутствовавших предстояло провести следующий год. Еще дальше на юг, приблизительно на расстоянии дневного перехода от мыса Эванс, лежит мыс Хат, где первая экспедиция капитана Скотта поставила хижину для санных партий на случай, если бы "Дисковери" пришлось по какой-либо причине сняться с якоря.

Все три черные площадки скальных выходов, приютившие зимовки, постепенно повышаясь к востоку, переходят в склоны Эребуса, которые милях в десяти от моря резко сближаются на высоте около 5 тысяч футов и венчают гору огромным куполом. На краю континента, закованного в лед, он являет собой беспримерное свидетельство мощи огня.

Из действующего кратера, скрытого в обрушившейся вершине конуса, тянутся на север и запад изящные тонкие перышки дыма. Конус возносится ввысь на 13 тысяч футов, его склоны покрыты ледниками, которые то спокойно спускаются по ровному ложу, то низвергаются ледопадами сераков по пересеченному рельефу. От этого зрелища глаз не оторвать, но с красотой вулкана может поспорить все, что нас окружает.

Если обратить взор на юг и запад, он прежде всего остановится на длинном выступе мыса Хат, сложенном черными и красными базальтами. Те из нас, кто там бывал, живо представляют себе стоящий на мысу одинокий деревянный крест в память человека, отдавшего свою жизнь ради того, чтобы вырвать у природы тайны этой земли. Пройдет немного времени — и рядом встанет другой крест, повыше, в ознаменование гибели уже не одного человека, а пятерых, которые безропотно погибли во имя идеи.* Дальше видны возвышенности и снежная равнина ледника, по которой пролегает дорога на юг, а еще дальше к западу вздымается на высоту 10 тысяч футов совершенно правильным конусом вершина горы Дисковери. За ней во всех направлениях простираются горы, вершина теснится к вершине, складываясь в могучие хребты. Они будут служить! ориентиром нашей партии, когда она вдоль берега устремится на север, и в то же время помогут найти путь к полюсу тем, кто пойдет в южном направлении, хотя, по свидетельству Шеклтона, первопроходца здешних мест, в нескольких сотнях миль к югу горы резко поворачивают и преграждают дорогу покорителям полюса, образуя почти непреодолимое препятствие.

Те, кому посчастливилось любоваться подобным зрелищем, могут — пусть отчасти — понять, что такое "зов Юга", но на самом деле подобные экспедиции привлекают не столько красотами природы, сколько особыми взаимоотношениями между небольшой группой офицеров и остальными участниками. В антарктической экспедиции дисциплина соблюдается строже, чем где бы то ни было, и все же здесь как нигде начальник и подчиненный находятся на равных, и тот и другой должны обладать душевными качествами, необходимыми для успеха дела. В Антарктике люди сближаются как нигде, и их потом до конца жизни влечет край, где возвышение или уничижение зависело только от твоих собственных заслуг и где ты познал нерушимую дружбу.

Сцена старта очень оживленная. Сани с собачьей упряжкой стоят наготове в ожидании сигнала, псы выражают свое нетерпение непрерывным лаем и, чтобы скоротать время и повлиять на ход разговоров, пытаются сбиться в один клубок. На порядочном расстоянии от собак, в недосягаемости от их пагубного воздействия, выстроились конные упряжки. Пони относятся ко всему происходящему куда более равнодушно, и их погонщики, каждый в окружении своих болельщиков, спокойно стоят рядом. Капитан Скотт прощается с руководителем Северной партии Кемпбеллом, дает ему последние напутствия и советы, как лучше устроиться на зимовку.

Больше всего людей окружает — кто стоя, кто сидя на санях с грузом — доктора Уилсона, самого популярного участника экспедиции, которого любовно называют "дядя Билл". За каких-то пару месяцев знакомства все настолько к нему привязались, что разлука с ним воспринимается как трудно восполнимая утрата.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Северная партия на мысе Адэр. Верхний ряд: Абботт, Дикасон, Браунинг; нижний ряд: Пристли, Кемпбелл, Левик

Но вот время, отведенное на прощание, истекло, мы, с шапками в руках, выкрикиваем последние пожелания уже вслед устремившейся на юг партии, и только в наших сердцах продолжают звучать врезавшиеся навсегда в память слова нашего начальника, который каждому пожелал   удачи и поблагодарил за все, что тот успел сделать для успеха экспедиции.

Итак, группа капитана Скотта отбыла, положив начало дроблению нашего немногочисленного отряда на постоянные партии. Нам же теперь предстояло возвратиться на борт судна и приготовиться к расставанию еще с тремя группами товарищей. После этого мы, шестеро участников Северной партии, будем предоставлены самим себе в течение двадцати месяцев, если не считать четырех дней на борту судна в начале января 1912 года.

В этой книге речь пойдет в основном о маршрутах Северной партии и испытаниях, выпавших на ее долю; поэтому пора мне уже познакомить читателей с моими товарищами и представиться самому. Капитан Скотт, еще только замышляя экспедицию, решил, что, хотя ее главной целью будет завоевание Южного полюса, никоим образом нельзя пренебрегать и другими географическими исследованиями. В результате была создана отдельная партия во главе с лейтенантом Кемпбеллом, которая должна была действовать совершенно независимо от Южной партии.

Под началом Кемпбелла находились двое офицеров и трое матросов, в его распоряжение был предоставлен сборный дом и припасы на два года. Вот состав Северной партии:

Лейтенант военно-морского флота Виктор Кемпбелл, начальник.

Реймонд Пристли — геолог и метеоролог.

Военный врач Муррей Левик — врач, зоолог, фотограф.

Унтер-офицер военно-морского флота Джордж Абботт.

Унтер-офицер военно-морского флота Фрэнк Браунинг.

Матрос военно-морского флота Гарри Дикасон.

Глава II. В поисках места для лагеря

Подготовительные работы.— Обеспечение судна водой.— Ледниковый язык.— Высадка Западной партии.— Мыс Баттер.— О складах.— Высадки на мысе Эванс и мысе Ройдс.— В окружении пингвинов Адели.— Вдоль Великого Ледяного Барьера.— Рождение айсбергов.— Невозможность высадки на Земле Короля Эдуарда VII.— Встреча с Амундсеном.— Наши впечатления от норвежской экспедиции.— Собаки.— Возвращение на мыс Эванс.— Отправка пони на берег.— К мысу Адэр.— Семь дней шторма.— Мыс Адэр.

До ухода Южной партии по устройству складов все мы были заняты тем, что строили на мысе Эванс хижину для основной партии, выгружали припасы и всячески улучшали зимовочную базу, обеспечивая ее всем необходимым на год-два и даже больше. Вдруг судно не сможет вернуться за это время!

Целых три недели мы трудились из всех сил, но зато, как показало время, сделали все на совесть. Теперь "Терра-Нове" оставалось лишь найти место для зимовки нашей партии, после чего она покинет Антарктику и направится в Новую Зеландию; за зиму она подремонтируется и пополнит свои запасы к следующему сезону.

Вечером 26 января мы дружно "поили" корабль. Естественный ледяной причал, о котором я уже упоминал, был образован одним из самых активных ледников, спускавшихся со склонов Эребуса. Подобные ледники окаймляют почти весь берег острова Росса. Наш "причал" получал от ледника столь обильное питание, что его конец выдвигался в море быстрее, чем его успевали разъесть и уничтожить набегавшие волны. И вот возник характерный для Антарктики плавучий выступ льда, какие известны под названием ледниковых языков. Первым мы окрестили так наш "причал", наиболее типичный в своем роде.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Лето на мысе Эванс

Ясно, что ледниковый язык, состоявший из пресного льда, как нельзя лучше подходил для того, чтобы наполнить водой судовые цистерны, тем более что он был сравнительно невысок, почти вровень с леером. "Терра-Нова" еще раньше пришвартовалась к нему — иначе бы не выгрузить сани и провиант для партии по устройству складов, и, попрощавшись с Южной партией, мы перекинули с палубы на лед широкие сходни, сбросили лопаты и ломы — и работа закипела. Одни сгребали лед и складывали в огромные цинковые баки или же выламывали большие ледяные глыбы и по сходням скатывали на палубу, другие перетаскивали лед в цистерны, примыкавшие к машинам. Здесь он таял, превращался в воду, которую ведрами уносили в носовые цистерны. Еще одна группа в это время возила на санях корм и сухари для собак — мы оставляли здесь большой склад. Работа и тут, и там спорилась, и утром 27 января мы окончательно покинули ледниковый язык. Осенью того же, 1911 года, язык, который, судя по всем признакам, не изменялся с 1901 года, стал короче на три-четыре мили из-за того, что его конец оторвался и в виде огромного айсберга поплыл вдоль западного побережья. Здесь его видела в сентябре санная партия капитана Скотта, но когда в 1912 году наша группа совершала по берегу переход на санях, айсберга уже и в помине не было.

На сей раз "Терра-Нове" предстояло высадить геологическую партию под руководством Гриффиса Тейлора как можно ближе к леднику Феррар на западном берегу пролива Мак-Мёрдо. Спустя несколько часов мы уже бросили якорь у кромки припая, еще покрывавшего бухту у выхода ледника. Левик с несколькими матросами пошел охотиться на тюленей, нежившихся на льду, а Кемпбелл, Дебенхэм и я поднялись к подножию ледника напротив гор, что к югу от Феррара, чтобы осмотреть старый склад экспедиции Шеклтона. Склад был цел и невредим, и мы без труда нашли его по бамбуковому шесту и вылинявшим лохмотьям, в которые метели превратили наш черный флаг над складом.

Мыс Баттер (Баттер (Butter) — "масло" (англ.).— Прим. Перев) — так называл его капитан Скотт — также слывет местом историческим. Сюда прибывали все партии, направлявшиеся на ледник Феррар или через него на плато. В 1902 и 1903 годах и Скотт, и Армитедж прошли через мыс на пути к западному проходу. Своим названием он обязан банке с маслом из первого склада на склоне мыса. Предполагалось, что на обратном пути санная партия, соскучившаяся за много месяцев по свежей пище, поджарит на нем мясо тюленя. Здесь же несколько лет спустя заложила свой первый склад группа профессора Дейвида из экспедиции Шеклтона — они оставили на мысу все, без чего могли обойтись в походе к Южному магнитному полюсу. Двумя месяцами позднее участники Западной группы, в числе которых был и я, нашли на мысе Баттер письмо профессора Дейвида. Следуя его рекомендациям и указаниям нашего начальника, мы провели близ мыса много Дней, хотя и томились бездействием: однажды, сонными, были унесены на льдине и целые сутки болтались в море. Когда по нашему сигналу пришел "Нимрод", мы оставили на мысу недоеденные продукты и лишние вещи, которые могли понадобиться партии Дейвида. Вот этот-то склад мы и осматривали теперь.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Их дерзость беспредельна Хижина Шеклтона на мысе Ройдс "Западный тракт"

Провизия оказалась в хорошем состоянии, и большую ее часть мы положили обратно — для партии Тейлора, чей обратный путь пролегал через мыс Баттер. Я же взял кое-что из своей одежды, и пару лет спустя она оказалась весьма ценным подспорьем к моему снаряжению. Кроме того, матросы вынули из склада пачку сигарет, припрятанную для заядлого курильщика Маккая (Маккай — участник экспедиции Шеклтона 1907—1909 гг.— Прим перев), и разделили между собой — как сувениры.

Пока мы осматривали склад, с "Терра-Новы" подоспели и ящики с провиантом для Западной партии, мы показали Дебенхэму, куда их поместим, и он, попрощавшись, ушел — к своей партии. Мы тем временем закопали ящики, как следует укрыли склад, поставили над ним новый черный флаг и возвратились на судно. К этому времени санная партия уже была в нескольких сотнях ярдов от берега и быстро двигалась к долине ледника. Эта величественная впадина, прямая как римская дорога, тянется на 30 миль между утесами высотой в несколько тысяч футов, и, вглядываясь в ее дали, я думал, какие сюрпризы она готовит путешественникам. Я чуть ли не завидовал моим товарищам. Ведь они направлялись в самое сердце этого живописного континента, где два года назад был и я в составе летней санной партии. Дел тогда, притом интереснейших, оыло по горло, и эти шесть-семь недель оставили у меня самые приятные воспоминания.

Несколько минут спустя меня вывел из раздумья грохот поднимаемых ледовых якорей. Следующей нашей целью оыл мыс Эванс, где высаживались Нельсон и Понтинг. И эта операция прошла без сучка, без задоринки, мы снова прощались, и снова "Терра-Нова" покидала берег, как многим из нас казалось — навсегда.

Затем мы взяли курс на мыс Ройдс, где находился зимний лагерь Шеклтона и где в третью неделю января Кемпбелл, Левик и я закопали собранные поблизости геологические образцы. Примерно через час "Терра-Нова" приблизилась к мысу Флагшток — выдвинутому в море выступу полуострова с флагштоком на нем, спустили лодку, и Кемпбелл с несколькими людьми погреб к берегу. Высадились они легко — прибой в бухточке у птичьего базара был несильный, склад тоже нашли и отрыли быстро, труднее всего оказалось изгнать из лодки пингвинов. Мы поставили ее вдоль кромки льда, преградив таким образом доступ к гнездовьям, но это, по-видимому, ничуть не смутило птиц. Они как ни в чем не бывало выходили из воды в нескольких ярдах от нас, но, заметив лодку, которую несомненно принимали за приблудшую льдину, тут же исчезали. Я-то по опыту прошлых лет знал, что последует дальше, и с интересом ждал развязки, но матрос, помогавший мне грузить образцы, не был знаком с причудами пингвинов Адели. Не берусь судить, кто больше удивился, — он или пингвины, когда те начали шестерками пикировать на дно лодки. Поняв, что попали впросак, они рассвирепели не на шутку и с яростью набросились на беднягу, он же изо всех сил отбивался и сбрасывал птиц в море. Помню аналогичный случай: пингвин выпрыгнул из воды и, приняв сидевшего на корме рулевого за удобную для отдыха глыбу льда, уселся к нему на колени. Тут он взглянул человеку в лицо, издал истерический вопль ужаса и бросился обратно в воду. Заснять бы этот эпизод, получился бы бесценный документ для изучения мимики: никогда, ни прежде, ни потом, я не видел такого беспредельного удивления, как на лице у нашего уважаемого рулевого, разве что у самого пингвина.

Мы поймали и убили несколько птиц для стола, одного или даже, кажется, двух птенцов взяли для коллекции, в дополнение к пингвиньим трупикам и геологическим образцам прихватили с собой два комплекта "Скетча" в переплетах, попавших сюда в 1909 году с "Нимрода". Как мы и предполагали, они явились достойным дополнением к нашей библиотеке, небогатой иллюстрированными изданиями.

Едва прошел час после спуска лодки на воду, а мы уже поднялись с трофеями на борт, и судно пошло к Земле Короля Эдуарда VII. Берега острова Росса постепенно исчезли из поля зрения, и многие думали, что не увидят его во всяком случае год.

Несколько дней мы двигались вдоль Барьера, следуя всем его изгибам и нанося их на карту, чтобы проверить, не изменилось ли их положение с тех пор, как было в последний раз зафиксировано офицерами "Нимрода". Плавание всем доставляло удовольствие. Погода стояла вполне сносная, море было довольно спокойным, и хотя мало что нарушало монотонность будней, ее скрашивало то, что все с утра до позднего вечера трудились. Людей на борту сильно убавилось, стало намного просторнее, и это имело двоякие последствия: мы могли больше заниматься физической работой и не теряли потому формы, приобретенной за время выгрузки на мысе Эванс, а кроме того, ели теперь с большими удобствами. В кают-компании "Терра-Новы" свободно размещалось до двенадцати человек, но когда экспедиция еще была в полном составе и к столу являлось чуть ли не в два раза больше офицеров, они по необходимости жались друг к другу как сельди в бочке. Кемпбелл воспользовался высвободившимся помещением, чтобы переместить наши припасы и снаряжение поближе к выходу, и мы целый день перетаскивали вещи с места на место, отвлекаясь от этого занятия лишь когда надо было помочь тянуть канат, поколоть часок-другой уголь или покачать насос.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Следы бывших обитателей хижины Фураж для Северной партии

Положение Барьера в основном не изменилось по сравнению с прошлым разом, хотя даже за три-четыре дня плавания мы по многим признакам убедились в том, что он все время находится в процессе преобразования. Не раз мы видели, как от него откалывались небольшие айсберги. Вода непрестанно подмывает Барьер, под напором волн от него время от времени отделяется кусок и с грохотом, я напоминающим гром при грозе, падает в воду, вздымая на сотни ярдов брызги и обломки льда.

Мы не особенно старались высмотреть на стене место для высадки, так как Кемпбелл предпочитал сойти на берег прямо на Земле Короля Эдуарда VII, но это оказалось невозможным: мыс Колбек мы прошли по необычно большому участку открытой воды, но как только обогнули его, паковые льды снова сомкнулись вокруг корабля и в конце концов заставили нас повернуть обратно. До этого же мы видели лишь неприступную стену, сколько ни вглядывались в ледяные утесы, окаймляющие землю.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
"Фрам"

Слово "земля" безусловно неправильно в применении к Земле Короля Эдуарда VII. Одно название этого острова* немедленно воскрешает в памяти голые скальные выходы вперемежку со льдом. С палубы нашего судна были видны  только ровные ледяные склоны высотой приблизительно от 700 до 1000 футов, кое-где разорванные трещинами. О том, что под ледяным покровом есть земля, можно было только догадываться по его высоте и по трещинам: они убеждали нас в том, что он лежит непосредственно на неровной поверхности.

Плотные паковые льды, делавшие продвижение на восток от мыса Колбек слишком рискованным, заставили Кемпбелла и Пеннелла изменить курс. В конце концов мы могли высадиться где угодно. "Терра-Нова" повернула на сто восемьдесят градусов и пошла обратно вдоль Барьера, мы же внимательнее, чем прежде, вглядывались в берег в поисках доступного места.

Вот так мы продвигались на запад, вечером 3 февраля обогнули восточный мыс Китовой бухты и вдруг увидели в бухте корабль, к нашему величайшему удивлению. И было чему удивляться! Суда не так уж часто посещали море Росса, чтобы можно было ожидать случайной встречи, а в то время на борту "Терра-Новы" скорее всего никто и не подозревал, что у нас есть соперники в этой части Антарктики, хотя большинство слышало о намерении Амундсена достигнуть полюса.

Мы немедленно отдали ледовый якорь недалеко от незнакомца, в котором многие теперь узнали известный по книгам Нансена или виденный ими "Фрам", самый знаменитый полярный корабль. Сначала он не подавал никаких признаков жизни, но потом на палубе появился человек, и Кемпбелл направился к нему. Вахтенный — ибо это оказался вахтенный, оставленный сторожить корабль,— сообщил, что Амундсен расположился поблизости на зимовье и с минуты на минуту должен появиться. И в самом деле, вскоре подоспели норвежские исследователи и пригласили Кемпбелла, Пеннелла и Левика позавтракать с ними на следующий день и осмотреть "Фрам".

Приняли их очень любезно, и в тот же день Амундсен, Нильсен и еще один лейтенант, имени которого никто не запомнил, пришли к нам на ленч.

После ленча все, кто был свободен, пошли с гостями осматривать "Фрам", а двое наших остались на борту и показали "Терра-Нову" людям с "Фрама". Когда обмен любезностями закончился, "Терра-Нова" подняла якоря и, продолжая попутное траление, медленно поплыла из бухты. Встреча с Амундсеном заставила нас задуматься и коренным образом изменить наши планы. Впечатление, которое она произвела на меня да, наверное, и на всех моих товарищей, лучше всего передает запись в моем дневнике:

"Итак, мы расстались с норвежцами, но все время думаем, вернее, не можем не думать о них. Все они показались мне людьми с яркой индивидуальностью, упорными, не пасующими, конечно, перед трудностями и неутомимыми в ходьбе, легкими в общении, с чувством юмора. Сочетание всех этих достоинств делает их опасными соперниками... Мы узнали новости, неприятные и для нас, и для Южной партии, но весь остальной мир будет, конечно, с напряженным интересом следить за гонкой к полюсу, которая может иметь любой исход. Зависит он и от случая, и от упорных усилий, которые приложат обе стороны... Если норвежцы перезимуют благополучно, то в числе их преимуществ будут собаки, которых у них много, энергия нации того же северного типа, что и наша, опыт путешествии по снегу, не имеющий равного себе на земле. Остается ледник. Смогут ли их собаки преодолеть его, а если смогут, то кто же пройдет его первым?

Одно я знаю твердо: наша Южная партия сделает все возможное и невозможное, лишь бы не уступить первенства, и мне представляется, что скорее всего в будущем году полюса достигнут обе партии, но кто окажется первым, известно одному господу богу".

Главным козырем норвежцев несомненно были их великолепные собаки, и мы даже тогда хорошо понимали, что если Амундсен выиграет гонку, то в значительной мере именно благодаря им. На что способны их упряжки, мы видели, когда Амундсен приехал к нам с визитом. Его собаки бежали хорошо, и он их не подгонял, пока не поравнялся с судном. Здесь он свистнул, и вся упряжка остановилась как вкопанная, разом, словно это был один пес. Затем по его команде собаки развернули сани, он же поднялся к нам и оставил их без присмотра; и они ожидали его возвращения на этом самом месте. Это все были сильные зверюги, отлично вымуштрованные, а как известно, в полярных условиях нет лучшего тяглового животного, чем хорошая собака.

Как только мы покинули бухту, офицеры собрались в кают-компании на совещание, и Кемпбелл с Пеннеллом приняли решение немедленно возвратиться на мыс Эванс и известить Южную партию о прибытии Амундсена. Оно нашло единодушную поддержку, и уже вечером восьмого февраля мы сидели в хижине и рассказывали о встрече с норвежцами.

В свое время капитан Скотт оставил нам двух пони, которые были бы очень нужны при работе на Земле Короля Эдуарда VII, где нет больших возвышенностей и преобладает покрытая льдом равнина. Но теперь, когда мы отказались от попытки достичь Земли Короля Эдуарда VII и взяли курс дальше на север, на Землю Виктории, что нам было проку от лошадей среди ее крутых гор, ледников, ощетинившихся неприступными ледопадами и почти вертикальными спусками к морю, даже просто на подходах к Земле Виктории по припаю, усеянному высокими торосами, непроходимыми для этих животных? Иное дело ровная заснеженная местность, простирающаяся к югу от острова Росса на несколько сотен миль, здесь пони могли принести большую пользу Южной партии. И Кемпбелл решил выгрузить их и таким образом содействовать планам завоевателей полюса.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Спуск пони в воду

К моменту прибытия на мыс Эванс залив очистился от припая, служившего нам естественным причалом. Мы стояли перед выбором — оставить пони у себя или доставить их до берега вплавь. Кемпбелл выбрал второе, благо было не очень холодно. Приготовили канат, завязанный в виде петли, на воду спустили китобойную лодку с гребцами. Первую лошадь подвели под лебедку с канатом, петлю пропустили ей под брюхо. Оба конца каната зацепили за крюк лебедки, канат натянулся, оторвал лошадь от палубы и перенес за борт в целости и сохранности, хотя она отчаянно сопротивлялась всеми четырьмя. Лебедка погрузила лошадь по шею в воду, рулевой обхватил ее голову руками, а другой матрос снял с нее петлю для следующей операции. Лодка отвалила и потащила пони к берегу.

Там уже ждал конюх, русский парень по имени Антон*. Он до упаду гонял несчастного пони по пляжу, пока тот не согрелся как следует, затем обтер почти досуха, влил ему в глотку полбутылки бренди и лишь тогда стреножил. Первая лошадь, слишком ленивая для каких-либо действий, безучастно дала протащить себя к берегу, вторая же, видно умница, хотя и доставила нам при спуске с палубы много хлопот, в воде храбро размахивала всеми конечностями и вообще по мере своих сил и возможностей помогала команде.

К этому времени от мыса Хат возвратились те, кто доставлял для Скотта весть о встрече с Амундсеном, и "Терра-Нова" немедленно двинулась в путь, теперь на север. Надо было найти место для зимовки нашей партии, прежде чем иссякнут запасы угля, иначе нам пришлось бы возвращаться в Новую Зеландию. Угля и без того оставалось мало, а тут еще как на грех, не успели мы пройти и двухсот миль на север от мыса Эванс, как непогода сделала наше положение и вовсе критическим. Двенадцатого с юга налетел шторм, и через пару часов корабль тяжело перекатывался в бурном море с борта на борт. Мы легли в дрейф под грот-марселем, но ветер все равно день за днем медленно, но упорно гнал судно на север. Когда же он стих настолько, что мы могли бы ему сопротивляться, нас уже отнесло на 96 миль к северу от мыса Адэр. Облегченный к этому времени корабль утратил остойчивость, и многие на борту испытывали не только беспокойство, но и физические страдания. Одним словом, эти четыре дня принесли нам одни неприятности.

Наконец шестнадцатого буря утихомирилась, мы смогли идти своим ходом и взяли курс на берег. Подошли к нему в районе бухты Смит, милях в пятидесяти к северу от мыса Адэр — ближе нас не подпускал плотный пак и штормовой прибой, с силой швырявший льдины о борт корабля и грозивший ему пробоинами.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
"Терра-Нова"

Хочешь не хочешь, пришлось из бухты Смит повернуть на юг, в залив Робертсон. Медленно шли мы вдоль берега, обшаривая его глазами: нельзя ли где высадиться, но увы! ничего подходящего не было. Скалы круто обрывались с большой высоты в море, даже ледники отгораживались от него вертикальными стенами, уходившими далеко вверх, самые низкие футов на пятьдесят, не меньше.

Берег изменялся только в тыловой части залива Робертсон: понижение на леднике Дагдейла около острова Дьюк-оф-Йорк казалось как будто более гостеприимным. Кемпбелл, однако, подумав, преодолел искушение и решил здесь не высаживаться. И слава богу. Та часть ледника, которую мы было облюбовали для своего пристанища, несколько месяцев спустя весело проплыла мимо нашего лагеря на мысе Адэр по направлению к более теплым широтам.

Нам решительно не везло, и в конце концов остались только две возможности. Выбор между ними Кемпбелл предоставил Левику и мне.

Итак: мы можем, конечно, высадиться на мысе Адэр, хотя там нет ни достаточно удобного места для лагеря, ни необходимого простора для санных вылазок. Если нет, то нам остается пойти в бухту Вуд или попытаться сойти на сушу поблизости от острова Коулмен, но если мы не найдем стоянки за два-три дня, придется возвращаться в Новую Зеландию. Нужно ли говорить, что мы остановились на первом варианте, и таким образом наша судьба была наконец решена. Восемнадцатого февраля в 3 часа утра "Терра-Нова" пристала к берегу у мыса Адэр, и наши странствия на время закончились.

Погода была для высадки прекрасная, и в этот день мы убедились в том, что если Южная партия ступила на землю в самом известном месте Восточной Антарктиды, то мы обоснуемся в самом красивом. Сразу же за бухтой прибрежные скалы вздымаются до высоты 4 тысяч футов, на фоне составляющих их черных и красных базальтов резко выделяются белые пласты снега, избороздившие вершины и склоны гор. Перед нами возвышается хребет Адмиралти, красотой не уступающий хребту Ройал-Сосайети напротив горы Эребус, а может, даже соперничающий с ним. Горы Сабин, Минто и Адам тянутся ввысь на 12 тысяч футов, а между ближайшими вершинами круто стекают в море изрезанные трещинами ледники. Почти полная луна, которая светит намного ярче, чем у нас в Англии в полнолуние накануне осеннего равноденствия, отбрасывает золотую дорожку на тихую гладь воды к северу от нас, а на юге гор уже касаются первые лучи восходящего солнца. Повсюду разлит покой, воздух прозрачен.

Все говорило о том, что это место изобилует животными, которые водятся в наиболее благоприятных районах Антарктики. Вокруг корабля резвилась стая косаток, над нами кружили любопытные поморники, пролетали гигантские буревестники, изредка стремительно проносился грациозный силуэт снежного буревестника, а с птичьего базара на берегу доносились своеобразные, ни на что не похожие звуки, издаваемые пингвинами Адели. Казалось, счастье наконец повернулось к нам лицом.

Глава III. Высадка на мыс Адэр и строительство зимнего лагеря

Выгрузка.— Возведение каркаса хижины.— Уход "Терра-Новы".— Первый шторм.— Постройка хижины.— Трудности плотников-любителей.— Мы гордимся своей работой.— Укрепление дома.— Хлорная известь против гуано.— Противоядие опаснее самого яда.— Строительство холодильника.— Охота на пингвинов.— Можно обходиться без свежего мяса из Новой Зеландии.— Наступление моря.

Пеннеллу надо было не теряя времени уходить на север, да и сезон надежной погоды неуклонно близился к концу,— и было решено произвести высадку как можно быстрее.

Прежде всего высадили нашу шестерку зимовщиков и судового плотника Дэвиса. Под его началом Абботт и Браунинг, едва ступив на берег, начали копать котлован под фундамент для дома. Кемпбелл, Левик и я разгружали лодки, а Дикасон принялся колдовать над старой печкой, оставленной в полуразобранной хижине Борхгревинка. На борту "Терра-Новы" команда работала, как всегда, вахтами, одна выносила грузы из трюма и твиндека, другая принимала их в лодках. Не прошло и получаса, как первый руз прибыл на берег.

Среди первых грузов преобладали деревянные детали для дома. Строители перенесли их к котловану и установили с такой быстротой, что несколько часов спустя, к радости работавших на льду, перед их глазами вырос собранный каркас — скелет будущего дома. Дэвис и его помощники трудились, не покладая рук, так что внешние стены были готовы еще до конца рабочего дня 19 февраля. Теперь нам был не страшен никакой буран: имея хоть какую-то крышу над головой, мы даже в непогоду сможем отделывать свое жилище изнутри.

Пока же, занятые разгрузкой лодок, мы не очень-то могли любоваться чужой работой.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
"Терра-Нова" среди льдов

Судовая партия непрерывно нагружала обе шлюпки — китобойную и спасательную. Каждая вмещала от трех четвертей до одной тонны, и мы из сил выбивались, чтобы успеть разгрузить одну до прихода другой. Восемнадцатого февраля мы впервые разогнули спины в 2 часа дня, и то лишь потому, что паковый лед не дал шлюпкам подойти к берегу. Впрочем, и эту передышку мы использовали для переноски грузов за пределы досягаемости прибоя. Едва мы с ней справились, как отливная волна отжала лед от берега, и шлюпки смогли, сделав крюк, снова достигнуть берега. Последний рейс был сделай около половины двенадцатого ночи, но переброску снаряжения в безопасное место мы закончили только через два часа, когда уже валились с ног от усталости.

Этот день стал для меня самым тяжелым с начала экспедиции. Мы были на ногах с трех утра, за двадцать два с половиной часа перенесли на берег 30 тонн грузов — и это при малоблагоприятных условиях. Труднее всего было даже не поднимать ящики, а все время напряженно следить за шлюпками. Несмотря на все старания команды, они могли в любой момент совершить неожиданный поворот — и тогда горе тому, кого бортом прижало бы к краю припая. Мы бы наверняка лишились пары рабочих рук.

К счастью, погода была сравнительно теплая. Мы застали сильный прибой, который за день не стих, и нам приходилось разгружать шлюпки, подчас стоя по пояс в холодной воде. Даже высокие сапоги не спасали от нее. Чаще всего волны перехлестывали через их верх, и за несколько минут они превращались в резервуарчики ледяной воды. Единственная польза от сапог была та, что в них ноги омывались все же более теплой водой, чем остальные части тела.

Несмотря на тяжелую работу — а может, именно благодаря ей,— все были в отличном настроении. Дикасон, который, по-моему, сумел бы высечь огонь даже из куска льда, к завтраку починил старую печку Борхгревинка. На ней сварили горы еды и котел какао, все наелись до отвала и согрелись после ледяной морской ванны.

Спальные мешки были, естественно, в числе первоочередных вещей, прибывших с "Терра-Новы". После всех тягот первого дня на суше мы разместились на ночь в обоих домах, неважно, что один был полуразрушен, а второй — недостроен.

На следующий день в 7.15 уже приступили к работе. Наш багаж почти весь находился на берегу, и вместо привычных ящиков шлюпки доставили сильную рабочую бригаду. С ее помощью мы до наступления темноты сделали невероятно много. Все строительные материалы были перенесены к каркасу дома и сложены в нескольких ярдах от него, продукты спрятаны в небольшие склады вдали от берега, пять тонн брикетного топлива сгружены на берег и размещены вдоль припая — тогда нам казалось что волны не достигнут их здесь даже в бурю.

Днем тяжелые паковые льды заставили капитана Пеннелла вывести судно из залива в западном направлении, "Терра-Нова" не вернулась и к ночи, и наши товарищи ночевали у нас, завернувшись в первые попавшиеся под руку одеяла и мешки. Хилд и я просидели всю ночь у печки в хижине Борхгревинка, поджидая "Терра-Нову". Около 4 часов утра судно появилось вблизи берега, а через полчаса за людьми из судовой партии пришла шлюпка. Мне не удалось присутствовать при прощании — именно в этот момент я вступил в отчаянное единоборство с засорившимся дымоходом, — но, судя по доносившемуся шуму, оно прошло весьма оживленно.

Трудно переоценить усилия, которые прилагал каждый из участников экспедиции в последние два дня. Ну, наше рвение, положим, было вполне естественным — хотелось поскорее обосноваться на берегу, — но что сказать о людях с "Терра-Новы", которые, не имея таких стимулов, тем не менее работали, не разгибаясь, вот уж действительно — не щадя своих сил, как если бы речь шла об их собственных удобствах.

Мы с искренней грустью следили за тем, как корабль, многие месяцы служивший нам домом, исчезает за горизонтом, хотя к чувству грусти безусловно примешивалась радость от того, что нас на нем нет и мы не плывем в Новую Зеландию.

До тех пор удерживалась тихая погода, но, провожая глазами все уменьшающийся силуэт корабля, мы услышали первые вздохи южного ветра и забеспокоились, что, впрочем, не помешало нам влезть обратно в спальники. И в самом деле, когда мы утром неохотно поднялись после короткого сна, дул, правда умеренной силы, ветер. Кемпбелл приказал всем подняться на крышу и закрепить ее на время вместо опор проволочными тросами.

Шторм, к счастью не очень сильный, продолжался весь день, но опоры выдержали, и хотя меня один раз сдуло с крыши над крыльцом, вполне можно было работать под открытым небом.

Небольшой этот шторм был даже в какой-то мере нужен — он выявил наши слабые места, но любезно дал возможность их устранить. К исходу дня наше недостроенное жилище было надежно укреплено, все, что могло быть сдвинуто с места ветром, убрано в заветренные места около домов, а над лишенной крыши частью хижины Борхгревинка Кемпбелл укрепил брезент для защиты спальников и мешков с одеждой. Дикасон, взявший на себя временно обязанности кока, вымел многолетний мусор, и нежилое помещение приобрело очень уютный вид. Там мы жили до 4 марта, пока не перебрались в собственный дом.

Последующие несколько дней мы были целиком поглощены его строительством. Результаты делают нам честь, особенно если вспомнить, в какой обстановке мы работали.

Конечно, в обычных условиях, находясь в удобной позе и имея под рукой настоящий плотницкий молоток, вбить гвоздь сумеет каждый. Иное дело правильно его вогнать, когда вы стоите на стремянке, откинувшись на 60 градусов, обе ваши руки заняты — одна гвоздем, другая — двух- или трехфунтовым геологическим молотком, одной ногой вы упираетесь в ступеньку стремянки, а другая просунута между двумя другими ступеньками и для верности упирается в стропила каркаса. Я даже сегодня со стыдом вспоминаю, сколько напортачил в своей части крыши. Руки мои две-три недели были в ссадинах — геологический молоток предназначен для ударов по породе, а не по рукам. Как справедливо заметил кто-то из моих товарищей, "Северная партия превратилась в общество по приданию гвоздям S-образной формы".

Но хуже всего в нашей хижине было то, что никак не удавалось наложить шпунтовые сваи на слой Гибсоновской изоляции (мешковина, набитая морскими водорослями). Как мы ни старались, выход был один — срезать со сваи большую часть шпунта. Гибсоновский слой впоследствии оказался прекрасным изоляционным материалом, но в тот момент он не вызывал у нас особого восторга. Стоило разок, другой приложиться к мешковине ножом, и уже почти не отличить, где у него острие, а где тупая сторона. Тут надо было с невиннейшим выражением лица попросить нож у соседа. Успех предприятия полностью зависел от того, достаточно ли безмятежно выглядела ваша физиономия и был ли уже хозяин ножа лично знаком с прослойкой. Если был, то он с готовностью ссужал свой ножик — почему бы, мол, не дать,— и подходил поближе, чтобы лучше слышать, какие слова вы произнесете при попытке его использовать.

И все же, несмотря на трудности, а главное — нашу неопытность, работа неуклонно продвигалась вперед. Природа нам благоприятствовала: после первой бури две недели стояла необычайно теплая для этого времени года погода, и к 1 марта хижина была готова. Оставались мелкие недоделки, например сложить печь, настелить линолеум и еще кое-что в этом роде.

Мы были очень горды своей работой и, как показало будущее, имели на то все основания. Кое-где, правда, хижина получилась кривоватая, но зато она мужественно выдержала даже такие штормы, каких я прежде не видала и уступила им только три-четыре доски из обшивку с наветренной стороны.

А как было приятно обойти вокруг готового дома и полюбоваться творением своих рук! Тщеславие плотников-любителей зашло столь далеко, что, прислушиваясь до наступления зимних бурь к постаныванию и покрякиванию дома под порывами ветра, мы позволяли себе усомниться только в прочности каркаса, вышедшего из рук профессионалов. Правда, стоило взглянуть на дом с определенной точки, откуда его кривизна особенно бросалась в глаза, как на лице невольно появлялась улыбка, но к концу года мы сами почти уверовали в то, что сделали эту линию кривой нарочно, якобы для красоты.

Приступая к работе над крышей, мы, конечно, сняли временные опоры, но, покончив с внешней отделкой, не только водрузили их обратно, но и дополнили новыми. Всего мы наложили на крышу три ряда проволочных тросов — один вертикальный и два горизонтальных. Вертикальный трос был привязан одним концом к якорю, тому самому, который Борхгревинк использовал для такой же цели в своей хижине, другим — к огромной бочке с рапсовым маслом, врытой в гравий и залитой сверху водой. Вода быстро замерзла и образовала нечто вроде необычайно прочного цемента. Горизонтальные же тросы мы по обеим сторонам дома обвили вокруг стропильной балки, позади крыши связали их, а концы крепко соединили с якорями, опущенными в "цемент" из песка и воды.

Мало того, мы подперли подветренную сторону дома прибитым к ней намертво здоровенным бревном, а основные наши припасы уложили в штабель с наветренной стороны, оставив между ним и стеной проход шириной в два ярда. Этот штабель и так служил прекрасным заслоном от ветра, но мы не поленились еще перекрыть сверху проход досками, подымавшимися к крыше. Получился хороший навес, направлявший поток воздуха вверх.

Выгороженный таким образом тамбур образовал очень удобную кладовую для наших продуктов, откуда кок и интендант могли доставать их без особого труда даже в самые суровые метели.

Эти предосторожности могут показаться излишними тому, кто не знаком с яростными антарктическими ветрами, но мы-то испытали уже их силу на собственной шкуре. Крыша, сорванная с хижины Борхгревинка, и отчеты об экспедиции на судне "Южный крест" также служили нам грозным предупреждением. В последующие два года изредка случались такие ураганы, что, не имей я реальных доказательств их мощи, многие не поверили бы, ко такое бывает. Да и мы время от времени начинали спасаться за прочность нашего жилища — после всех-то принятых мер! Это ли не самое убедительное доказательство необходимости опор и подпорок?

Строительство дома было омрачено одним неприятным эпизодом. Известно, что если из-под пола дует, топи, не топи, в доме все равно будет холодно, поэтому Кемпбелл решил вырыть около хижины ров глубиной в несколько дюймов и вынутой из него землей заложить основания стен. Работа эта была пренеприятная, так как грунт состоял из базальтовой гальки вперемешку с гуано и разложившимися трупами пингвинов. Вонь от них поднялась такая, что, прежде чем настилать полы, Левик щедро посыпал землю хлорной известью. Ее запах вскоре перебил более неприятные ароматы, но увы! лекарство оказалось хуже самой болезни.

Первым проявлением этого был сильный кашель, напавший на тех, кто работал в доме. Кашель и сопровождавшая его боль в горле вскоре прошли, но в тот же день Левик лишился дара речи, а затем его глаза так опухли, что он перестал видеть. Прошло два дня, прежде чем он полностью оправился от воздействия газа.

Первые две недели были почти целиком посвящены строительству дома, но когда оно в основном было завершено, один, а то и два человека могли заниматься и другими важными делами.

Приближалось лето, снега на берегу становилось все меньше, и очень скоро мы поняли, что нам будет чрезвычайно трудно сохранить наши запасы свежего мяса. Эту задачу Кемпбелл поручил решить мне.

Я выбрал место на склоне большой горы у подошвы припая и довольно высоко над уровнем моря вырубил во льду пещеру, которая должна была служить нам ледником.

Однако стремительное наступление моря вскоре подмыло пещеру, и мне пришлось чуть ли не вплавь спасать те несколько пингвиньих тушек, что я успел заготовить. Значит, подошве припая доверять нельзя, а надежный сугроб ближе чем в полумиле от нашего лагеря не найти. Оставалось только самим соорудить ледник.

Мы собрали пустые ящики — наследие экспедиции Борхгревинка, — уложили их по периметру квадрата и заполнили льдом, выбитым из айсбергов и льдин у подошвы припая. Три ряда ящиков, поставленных один на другой, составили стену высотой в пять футов — и холодильник был готов. Внутри мы уложили на землю, вернее на гравий, слой льда толщиной в несколько дюймов, а на него — первую партию свежего мяса. Сверху его плотно накрыли осколками льда. По мере того как мы добывали животных, мы наращивали новые слои, пока наше хранилище не заполнилось до отказа.

В первый месяц солнце стояло еще довольно высоко, так что приходилось следить за состоянием льда и время от времени возобновлять его запасы. Но зато мясо сохранялось прекрасно, особенно после того как первые зимние ветры намели у подветренной и наветренной стен ледяного дома плотные сугробы.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Пингвины Адели у воды

Теперь, когда ледник был готов, остановка была за малым: надо было наполнить его большим количеством мяса, притом свежего. Кемпбелл и Левик день или два спустя после высадки забраковали нашу баранину, и мы всю ее выбросили в море. Пока осенняя непогода не заставила птиц покинуть эти края, мы должны были запасти вдоволь пингвиньего мяса. Иными словами, предстояло уничтожить несколько сот пингвинов — операция необходимая, но крайне неприятная. Спору нет, путешественник должен уметь охотиться, иначе он не путешественник, но отвратительное избиение пингвинов Адели и охотой-то не назовешь.

Несчастные птицы так доверчивы, что на них не поднимается рука, а тут еще не всегда удается уложить их одним ударом — так сильна в них жажда жизни. Но что поделаешь — свежее мясо было необходимо для нашего здоровья, и за несколько дней мы убили, ощипали и положили на лед несколько сот птиц. С тюлениной нам повезло меньше: до осени, когда станет лед, тюлени на побережье — редкость, но мы все же ухитрялись добывать их и лишь изредка дополняли рацион пингвинами.

Опыт этого года убедил нас всех в том, что экспедициям необязательно и даже излишне тратить энергию на то, чтобы запастись новозеландским мясом. По своим качествам мясо пингвинов Адели и тюленей ничуть не уступает баранине и говядине, пахнет пингвинятина не хуже любой другой дичи, а тюленина вполне съедобна, хотя довольно безвкусна.

Как я уже говорил, волны все время размывали подошву припая, окаймлявшего южный берег мыса Адэр. За первые десять дней нашего пребывания на нем море местами продвинулось до двадцати ярдов. Как только выдавалась свободная минутка, мы кидались спасать наши вещи, стремясь оттащить их в глубь от берега, подальше от прибоя.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Хижина Борхгревинка на мысе Адэр

Тем не менее некоторые вещи из нашего багажа, виденные однажды кем-то на берегу, впоследствии уже не смог увидеть никто, и в их исчезновении бесспорно повинно только море. Серьезные потери случились лишь в самые первые дни, ибо мы очень скоро поняли, какая опасность угрожает нашим припасам. Но ведь мы в это время переносили оборудование, то есть перетаскивали тонны груза на несколько ярдов от берега, а это требовало много времени и сил.

Если бы те две недели, что мы строили для себя дом, нам пришлось ночевать под открытым небом, мы бы, наверное, гораздо лучше прочувствовали, каким недостатком является его сложная конструкция. Мы, однако, с первого же дня расположились со всеми удобствами в покинутой хижине Борхгревинка, а Кемпбелл и Левик — большие любители свежего воздуха — предпочли устроиться в бывшем складе, натянув над головой вместо сорванной крыши брезент. Но они с самого начала не были там безраздельными хозяевами. Еще выметая мусор, мы потревожили и выгнали пингвина, который облюбовал это уединенное место для линьки. Он вернулся, его снова выдворили, и так продолжалось до тех пор, пока, из уважения к его отваге и упорным попыткам выжить новых соседей, мы не заключили с пингвином перемирие и не позволили ему делить жилье с нами. Он, конечно, не мог не видеть, что мы убили и бросили в холодильник десятки его сородичей. приходивших к нему с визитом, но не придавал этому значения и больше двух недель ни на шаг не отходил от дома.

Мы прозвали его Перси. Иногда казалось, что пингвин реагирует на свое прозвище, что не мешало ему, хотя он никогда не спускался к морю за едой, упорно отказываться от нашей пищи, даже когда мы соблазняли его сардинами. Какая его постигла участь — неизвестно, боюсь, после того как он кончил линять и появился в новом обличье, мы его не узнали и убили. Так или иначе, он исчез, и несколько дней нам очень не хватало этого растрепанного чудака с забавной физиономией и неизменным пучком перьев в клюве.

Глава IV. Осень на мысе Адэр

Восхождение на скалу.— Следы, оставленные пингвинами.— Эрратические валуны и их значение.— Могила Хансена.— Признаки приближения зимы.— Образование новой подошвы припая.— Осеннее море.— Пингвины, покалеченные прибоем.— Внутреннее убранство нашей хижины.— Ее размеры.— Кабинки.— Порядок мытья и стирки.— Исчезновение пингвинов.— Первый настоящий осенний буран.— Потеря палатки.— Фотографирование в Антарктике.— Снежные горы и айсберги.

Теперь, когда у нас была крыша над головой и хоть немного налажен быт, не грех было выкроить время для осмотра ближайших окрестностей.

До сих пор мы не выходили за пределы низкого берега — очень небольшой территории, как видно из фотографий,— на котором стоял наш дом. Но вот в воскресенье 5 марта, после краткой утренней молитвы, Кемпбелл, Левик, Абботт и я взобрались на скалу, венчающую мыс Адэр, и достигли ее восточной оконечности, откуда открывается прекрасный вид на море Росса.

Подъем был крутой, до высоты 850 футов, но вид с вершины щедро вознаградил нас за труды. Карабкаясь вверх, мы обратили внимание на то, что вся земля вокруг усеяна гуано и трупами пингвинов, значит, летом они обитают даже на такой крутизне. Некоторые еще и сейчас сидели в своих гнездах — скорее всего это были молодые особи выводка этого года, еще не кончившие линять. Честь и хвала их родителям, у которых хватило энергии высидеть и выкормить птенцов на высоте около тысячи футов над уровнем моря. Смертность здесь была, вероятно, чудовищная — на скале валялось в среднем гораздо больше тел пингвинов, чем мы встречали внизу на птичьем базаре, так что, по-видимому, только скученность тамошней популяции могла заставить несчастных гнездиться так высоко.

Поднимались мы легко, если не считать одного-двух снежников, где неплохо было бы иметь кошки. Кроме того, раза два мы попадали на мелкие осыпи, которые ползли у нас под ногами. Неприступную с первого взгляда крутизну мы преодолевали без особого труда только благодаря пингвинам, превратившим путь наверх в твердую дорогу.

Не доходя вершины мы заметили несколько гранитных и кварцитовых глыб, которые, очевидно из-за быстрого выветривания базальтового слоя под ними, скатились вниз по склону. Сама вершина, довольно плоская, была усыпана этими чужеродными камнями. "Эрратические валуны" — так их называют геологи — на фоне черной вулканической породы резко бросались в глаза. Они имеют для науки неизмеримое значение, ибо красноречиво, как если бы мы собственными глазами видели лед, свидетельствуют о том, что некогда из глубин континента надвинулся гигантский ледник толщиной во много тысяч футов, несший на поверхности огромные куски гранита и другие камни с больших горных хребтов. Когда видишь отложения, оставленные этим могучим потоком льда, начинаешь понимать, почему здесь полностью отсутствуют наземные животные и растения, если не считать мелких видов, занесенных, вероятно, ветром из северных краев с более благоприятными условиями жизни.* Именно оледенение — главная причина скудости видов, характерной для Антарктического континента.

На мысе Адэр скончался норвежский биолог из экспедиции Борхгревинка. Исполняя последнюю волю доктора Хансена, его тело подняли на вершину скалы и здесь предали земле. В этот раз нам не удалось найти могильный крест, но впоследствии мы его отыскали. На следующее лето Дикасон, прожив несколько дней на вершине, расчистил могилу, выровнял ее и на гладкой черной базальтовой пластинке выцарапал осколком кварца надпись. Она хорошо видна на снимке.

Температура начала упорно падать, да и другие признаки говорили о приближении зимы. Несильные штормы, налетавшие время от времени, приносили с собой снег, но он таял, как только стихал ветер, теперь же с подветренной стороны дома и холодильника образовались прочные сугробы, которые сильно увеличивали безопасность одного и эффективность другого. Вдобавок к этому, охлаждались и суша, и море; и оно уже не разъедало прошлогодний припай, а напротив, наращивало его новыми отложениями льда.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Могила Хансена на мысе Адэр

Следить за постепенным образованием новой подошвы припая было чрезвычайно интересно. Эта часть антарктического побережья выступает на север почти до области Зияния мощных западных ветров, свирепствующих между сороковыми и шестидесятыми южными широтами по всему Умному шару.** Они бушуют почти без перерыва круглый год и составляют главную опасность для путешествий в Антарктику. И не только потому, что дуют с необыкновенным упорством и силой: не встречая никаких препятствий в виде суши, они разгоняют на этих широтах гигантские волны, каких больше нигде в мире те увидеть.

У северных берегов нашего мыса, имевшего форму треугольника, постоянно неистовствовал могучий прибой. Зрелище было замечательное. Колоссальные величественные валы, увенчанные на гребне осколками льдин, непрерывно катились к берегу, вздыбливаясь на десять и даже двадцать футов перед тем, как удариться в него. Здесь они закручивались и водоворотами белой пены разбивались о гальку, обрушивая на нее куски льда, пронесенные на много ярдов выше нормального уровня воды, и катапультируя льдышки размером с крокетный шар через наши головы на каменный пляж, где они разлетались ледяными брызгами. О размерах наиболее крупных ледяных глыб дает представление фотография и то обстоятельство, что три-четыре таких глыбы обеспечили нас на целый год пресной водой для мытья и нужд кухни.

Расхаживая по берегу и любуясь грозными волнами, мы обратили внимание на несколько темно-красных пятен. Они оказались кровью пингвинов. Мы присмотрелись к нескольким птицам, еще остававшимся на берегу, и поняли, чго они сильно изранены. Это, несомненно, было последствием ударов: пингвины при всей их необычайной подвижности в воде не могли совладать с сильным прибоем, перемалывавшим хаос крупных и мелких кусков льда. День или два спустя, когда прибой был намного слабее, я наблюдал за пингвинами, которые пытались усесться на проплывавшую мимо берега льдину. Их усилия очень забавляли меня, но нетрудно было себе представить, что будь море чуть беспокойнее — и действия пингвинов уже казались бы не смешными, а трагичными, и многие из них, как говорится, "пали бы смертью храбрых". Да и в этот раз, при относительно тихой погоде, один пингвин едва успел вскарабкаться на льдину, как прибой его сбросил и засосал, хотя он изо всех сил старался удержаться, отчаянно работая когтями, крыльями и даже клювом.

Добыть на мысе Адэр пресную воду было нелегкой задачей. Ураганы, обычные для холодного времени года, под конец чаще всего бесснежные, почти начисто смели снег с берегов. Уцелевшие же на суше сугробы настолько пропитались пылью гуано, что снег из них не годился для приготовления пищи.

В конце концов нам пришлось воспользоваться глыбами льда из подошвы припая. Большинство из них были образованы морским льдом и насыщены морской водой, но в начале зимы мы отыскали две глыбы с сердцевиной из глетчерного льда. После того как мы стесали с них верхнюю оболочку, мы получили лед превосходного качества. Позднее мы убедились, что из ледяных глыб, бесспорно морского происхождения, соль постепенно выходит и лед сохраняет лишь едва заметный солоноватый привкус.

К концу марта наша хижина выглядела внутри вполне обжитой. Все повесили у себя над койками фотографии и санные вымпелы, расставили книги по полкам. Кроме того. Браунинг смастерил несколько полок для общей библиотеки.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Глыбы льда, выброшенные прибоем на берег

Камбуз тоже имел опрятный вид. Печь работала довольно хорошо, и в относительно спокойную погоду мы поддерживали в помещении температуру между 50 и 60°.* При сильных буранах, однако, по нашему дому гулял ветер, и во время метелей частенько бывало, что верх печи и первые несколько футов дымохода раскалялись докрасна, а в комнате было ниже нуля.

При подготовке к экспедиции я предполагал, что каждый из нас выгородит себе занавеской как бы кабинку длиною в шесть футов, свои личные, так сказать, владения, и закупил для этой цели очень красивую ткань. Но со временем выяснилось, что никто не испытывает потребности в таком уединении, и материя была использована для других нужд. Каждый мог расставить предметы обстановки и украсить свой угол, как хотел, но поскольку наши вкусы совпали, достаточно описать мою кабинку — и можно представить себе их все.

Официальными границами, отделявшими меня от соседей справа и слева, считались две карандашные отметку на стене. Воображаемые прямые линии длиною в шесть футов от них к центру комнаты определяли предел моей территории. Одну линию я сразу отметил, поставив вдоль нее койку, но зона между Кемпбеллом и мной осталась разграниченной условно, так что я с полным правом пользовался столиком для морских карт, вторгавшимся на мой участок. Койка занимала добрую половину моей площади, а под ней в деревянных ящиках лежали геологическое снаряжение, смена одежды и образцы пород, над которыми я иногда работал. Таким образом, ни один дюйм пространства не пропадал зря. Но это имело и отрицательные последствия - панцирная сетка не казалась мне таким уж благом. На койке, составленной из ящиков, какую я имел в экспедиции Шеклтона, спать было не хуже, чем на панцирной сетке, которой упиравшиеся в нее рукоятки геологических молотков и ледорубов, а также края различных консервных банок придавали очертания, сильно смахивавшие на пересеченный рельеф Вест-Кантри в Англии.

Рядом с койкой на ящике из-под муки размещались подсвечник и книги, скрасившие мне многие часы досуга. Вот и вся обстановка.

На стене над изголовьем койки висели три полки — мой дамоклов меч на протяжении всей зимы. Они были забиты книгами по геологии и другой литературой и всевозможными геологическими приборами, притом бьющимися. К счастью, и здесь качество наших столярных изделий было намного лучше их внешнего вида, и если наша хижина сохранилась до сих пор, то скорее всего и полки целы. Под ними располагалась картинная галерея в миниатюре, а еще дальше я прибил к стене — исключительно для уюта — красочную карту Антарктики. На нескольких гвоздях висели вещи, которые я надевал каждые два часа, чтобы выйти наружу и произвести метеорологические наблюдения.

В нашей жилой комнате было двести квадратных футов, и после выделения кабинок — шесть на шесть футов каждая — еще оставалось вполне достаточно места для общего пользования, так что нам никогда не приходилось тесниться. Сравнительно большие размеры дома сослужили нам во многом хорошую службу, это следует помнить при возведении жилья всем экспедициям, которые ставят перед собой серьезные научные задачи. Благодаря просторному помещению и наличию хижины Борхгревинка мы могли в основном работать у себя дома, а это куда приятнее, чем под открытым небом. Но вот большая высота дома была явным недостатком. Из-за нее строительство потребовало значительно больше времени и материалов, она же лишь делала его более уязвимым для ветров.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Абботт в своей кабинке

Из плана видно, что кабинки матросов и камбуз pacполагались на одной стороне комнаты, а кабинки офицеров и хронометр в футляре, находившийся в ведении Кемпбелла,— на другой. Печь нарочно поставили как можно ближе к двери — чтобы легче было подносить к ней топливо и лед,— и трубу дымохода пришлось сделать довольно длинной. Впрочем, это было скорее преимуществом, чем недостатком, так как она давала больше тепла, а опасность пожара уменьшалась. Обеденный стол расположили как можно дальше от окон.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Дикасон в своей кабинке

Важнейшей деталью нашей обстановки была бельевая веревка, протянутая от центральной балки к гвоздю над дверью. Поскольку нас было шестеро, установить очередность мытья и стирки не составляло труда. Каждому, отвели для банно-прачечных дел один день недели, и если он не менялся с товарищем, то в этот день стирал что хотел и при желании мылся сам. Предварительно требовалось лишь принести ведро льда, вырубленного из подошвы припая. Таким образом, хотя мы мылись не чаще раза в неделю, а то и реже, воздух был всегда насыщен водяными и мыльными парами. Если кто-нибудь из-за работы отказывался от мытья, он по крайней мере имел удовольствие наблюдать между делом, как моется другой, что почти так же приятно. Но вот стирку одежды, особенно антарктического снаряжения, уже не назовешь удовольствием, это скорее прекраснее силовое упражнение. Однажды я стал свидетелем того, как четверо здоровых мужчин выжимали свитер. Они вкладывали в свое занятие столько усилий, что с моих уст невольно сорвалась моряцкая припевка, какой мы подбадривали себя на "Терра-Нове" при особенно тяжелых работах.

Последние пингвины ушли с мыса Адэр лишь в конце марта, когда зима окончательно заключила нас в свои объятия. Они кончили линять за неделю или десять дней до этого, но, пока море не начало замерзать, оттягивали, по-видимому, свой уход, стараясь задержаться на берегу, где было вдоволь пищи. Ухудшение погоды заставило их поторопиться. Вслед за ними улетели и поморники, в рационе которых значительное место занимают пингвины. Нам даже казалось, что поморники покинули бы мыс намного раньше, если бы мы их время от времени не подкармливали, когда пополняли свой холодильник. Поморники отличаются поразительной прожорливостью. Недолго до их отлета Браунинг заметил поморника со странным отростком, торчавшим из клюва, и пристрелил его: участникам экспедиции было строго-настрого приказано доставлять в лагерь все необычные живые существа и неорганические образования. В желудке поморника нашли полупереваренную вильсонову качурку. Ее лапы и были тем странным отростком. Тем не менее, презрев неудобства, поморник энергично клевал выброшенную на помойку баранью лопатку.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
План хижины Северной партии на мысе Адэр

Девятнадцатого марта мы впервые поняли, что таков близзарды мыса Адэр. Успокоенные месяцем затишья мы были застигнуты во время сна врасплох и дорогое за это поплатились. Кемпбелл и я установили на берегу для магнитных наблюдений одну из наших походных палаток и за неимением снега закрепили ее базальтовым гравием. Покидая палатку накануне шторма, мы решили" что она выстоит против любого ветра, а если даже остов сломается, то гравий не даст ей улететь. Но мы решали без хозяина — и утром палатки на месте не оказалось, больше мы ее не видели. О том, что произошло, нам поведали прерывистые глубокие борозды на пляжном гравии между местом, где она стояла, и морем. Ветер несколькими рывками буквально протащил ее по берегу и унес в воды Тихого океана, другие потери были незначительными. Больше всего мы боялись за дом, получавший боевое крещение. Он дрожал и сотрясался, словно живое существо, посуда градом сыпалась с полок. Я понял в ту ночь, чем это мне угрожает, когда рядом с моей головой приземлился тяжеленный немецкий словарь, а за ним последовали неиссякаемым потоком бутылки с чернилами, карандаши, ручки, книги... Потом-то, сравнивая этот близзард с некоторыми другими штормами, мы поняли, что это был детский лепет, но в то время он показался нам очень сильным, и я, увидев на анемометре 84 мили в час, не успокоился, пока не обошел вокруг дома и не убедился, что в нем нет трещин.

Теперь солнце каждую ночь скрывалось на несколько часов за горизонт, и стало ясно, что если мы хотим успеть сфотографировать окрестности, то это надо делать немедленно: весной нам будет не до того: санные вылазки займут почти все время. Левик и я сделали десятки снимков, и некоторые из них понравились бы самому Понтингу. Снимали мы в основном различные формы льда, встречающиеся на подошве припая.

Фотографировать в Антарктике хорошо профессионалу, но для такого любителя, как я, располагающего очень скудным оборудованием, эта работа сопряжена с большими трудностями. В старом хламе из хижины Борхгревинка и у нас в мусоре я раскопал три банки — из-под соли, с "Южного креста", из-под сливочного джема и от наших якорных сетей — и приспособил их в качестве бачков для промывания пленок.

Вначале мы были вынуждены обрабатывать снимки в нежилом доме Борхгревинка, а работать с проявителем и водой в помещении, где температура градусов на десять ниже точки замерзания, крайне неудобно.

"Начинаешь, как и дома, с того, что подготавливаешь растворитель, заворачиваешь пленку в апрон и погружаешь в раствор. Растворитель должен быть как можно более горячим, но в то же время не чрезмерно, иначе он вызовет отслаивание эмульсии. Поскольку раствор быстро охлаждается, оставляешь пленку в растворителе значительно Дольше, чем рекомендовано инструкцией.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Браунинг в своей кабинке Камбуз Вид на север с мыса Адэр

Не имея при наших приспособлениях достаточно воды для промывания пленки на этой стадии, приходится опускать ее в кислый фиксаж плохо очищенной от проявителя. Но и фиксажа у нас нет в нужных количествах, один и тот же растворитель используешь многократно, пока он не становится бесполезным. Одновременно заворачиваешь следующую пленку в еще влажный апрон (Апрон (apron) — водонепроницаемая ткань для проявки пленки. - Прим. перев), и. чтобы он не успел замерзнуть, как можно быстрее погружаешь в свежий растворитель. Бывали, однако, случаи, когда мне приходилось заворачивать пленку в апрон, покрывшийся льдом после первого же промывания.

После того как в фиксаже пленка становится почти прозрачной, разрезаешь ее ножницами на полоски, чтобы раствор покрывал ее более равномерно. Когда надо освободить место для очередной порции, пленку вынимаешь и кладешь в воду для первой промывки примерно на полчаса. Затем перекладываешь ее в банку из-под джема для второй промывки и добавляешь туда раствор перманганата калия, пока в воде не появляются красные пятна нерастворившейся марганцовки. Тут вынимаешь пленки и кладешь в третью воду".

Этот процесс имел тот недостаток, что никак не удавалось удалить с пленок коричневые пятнышки от окисления марганцовки. После нескольких попыток я от нее отказался, предпочитая оставлять пленки на ночь во второй воде.

Наконец, надо было высушить пленку — и это в лачуге, где даже при несильном ветре температура падала ночью ниже точки замерзания. Мы разрешили эту проблему с помощью спирта. Погруженная в него на несколько минут, пленка высыхала за полчаса, спирт же ничего не терял от своих качеств и по-прежнему был годен для сохранения биологических образцов. Позднее мы приспособились проявлять и печатать снимки у себя дома, и тогда многие трудности отпали сами собой.

Пока море не покрылось припаем, пак все время дрейфовал вместе с отливами и приливами. Иногда мимо мыска, названного нами Спит (Спит (Spit) — плевок.— Прим. перев), проплывали большие айсберги, некоторые из них садились на прибрежную мель и обламывали свое основание. Столообразная форма айсбергов, отколовшихся от Барьера, произвела на исследователей Антарктики столь сильное впечатление, что стала — и по праву — символом антарктических айсбергов. Не следует, однако, забывать, что во многих районах Антарктики, и в том числе в районе мыса Адэр, встречаются айсберги обычных очертаний, притом во множестве и в большом разнообразии форм. Если у нас выдавалась свободная минутка, то не было лучше развлечения, чем отправиться на мыс Спит и полюбоваться оттуда "южными дредноутами".

Глава V. Наш быт и научная работа

Распорядок дня.— Граммофон.— Состязания в стрельбе.— Субботняя уборка.— Зимовка в Антарктике уже не страшна.— Ацетиленовая установка.— Научные занятия.— Моряки-ученые.— Метеорология и биология.— Вылазки на плоскодонке.— Только общие усилия приносят успех в работе.

Как только мы перебрались в свой дом, у нас установился твердый распорядок дня, которого мы придерживались всю зиму, вернее, до первого санного похода. Достаточно поэтому описать один день, чтобы составилось представление о том, как мы провели зиму.

Пока мы не ввели ночную вахту, завтрак, боюсь, не всегда начинался точно в назначенное время. В нашем багаже не было будильника, и мы зависели от случайности — авось кто-нибудь проснется в половине восьмого и разбудит кока. К счастью, у моряков вырабатывается привычка просыпаться в определенное время, и Дикасона очень редко приходилось будить, да и все остальные только раз или два намного проспали время подъема.

Проснувшись сам или будучи разбужен в половине восьмого, кок прежде всего раздувал огонь в печи. Ложившийся накануне последним закладывал в нее большие куски брикетного топлива, и они потихоньку тлели, так что разводить огонь заново обычно не приходилось. Затем кок варил овсяную кашу и жарил на беконе бифштексы из мяса пингвина или тюленины — почти неизменный наш завтрак — и без десяти восемь объявлял побудку. Все без сожаления покидали уютную постель, мигом вскакивали и бежали умываться. Умывание состояло в том, что каждый набирал горсть снега из сугроба с подветренной стороны дома, энергично обтирал им лицо и шею, а затем не менее энергично вытирался насухо полотенцем. Опыт показал, что снег растворяет грязь, а полотенце впитывает большую ее часть. Можете не сомневаться, эта водная процедура освежала хорошо, даже слишком хорошо, и, наверное, только дух подражания и нежелание отстать от Кемпбелла вставляли меня всю зиму скрести свою физиономию таким образом.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Каждый стирает по-своему

Завтрак состоял, как я уже сказал, из тарелки овсяной каши и жареного мяса — лучшего меню не придумаешь. В Антарктике никто не страдает отсутствием аппетита, к тому же пингвинья грудка в приготовлении Дикасона или Браунинга была деликатесом, ради которого стоило совершить такое далекое путешествие. Чаще всего мы расправлялись с едой меньше чем за полчаса, но каждая трапеза все равно растягивалась на час, как то и предусмотрено морским уставом.

После завтрака все садились на койки или располагались вокруг печи и выслушивали распоряжения Кемпбелла на день.

От завтрака до ленча, который бывал в час дня, все были заняты на общих работах — носили лед для кухни, раскапывали очередной склад, мастерили или ремонтировали что-нибудь из оборудования,— дел всем было по горло. Кемпбелл в девять часов утра заводил хронометры, после чего до вечера занимался картами. Я каждые два часа производил метеорологические наблюдения, ставил эксперименты со льдом и проверял результаты. Левик же занимался складами, а улучив свободную минуту, фотографировал.

В час дня в дверях дома появлялся кок и свистел в свисток. Его вопль "Ле-е-е-нч!" неизменно вызывал живейший отклик. От работы на морозном воздухе в осенние и зимние месяцы развивается чудовищный аппетит, и задолго до приближения следующей еды все мы были голодны как волки. Тем не менее мы спешили к обеденному столу еще и для того, чтобы пообщаться друг с другом. Ленч обычно состоял из хлеба с сыром, джема или меда, иногда нескольких ломтиков вареного мяса, холодной тюленины или же половины жареного поморника — мы старались побольше налегать на местные продукты. Мясо поморника, даже хорошо зажаренное, жестковато и имеет специфический запах, но мне и в условиях цивилизации доводилось есть бифштексы пожестче, что же до запаха, то поморнику наверняка далеко до некоторых видов английской дичи.

За ленчем следовало "Переку-у-уур!", после чего все опять расходились по своим рабочим местам. В четыре часа пили чай с гренками или с печеньем. На этом рабочий день считался законченным, каждый мог делать что хотел — отдыхать, работать, гулять...

Иногда мы брали лыжи и шли кататься на подветренную сторону мыса, где, в глубине залива, склоны занесло снегом, но его было мало для настоящего катания и, пожалуй, больше удовольствия доставляли просто пешие прогулки к берегу и обратно. Но и тут, пока в начале зимы море не замерзло, маршруты ограничивались узкой полосой пляжа — это было одним из недостатков нашего зимовья.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Комфорт в Антарктике Свет и тени в паковых льдах

В семь часов вечера — обед, последняя наша еда, состоявшая из двух блюд: мяса с овощами и нехитрого десерта. На десерт подавались консервированные фрукты или столь дорогой сердцу моряка пудинг — с нутряным салом или со сливами. Он, как, впрочем, и остальные кушанья, был хорошо приготовлен и обед достойно венчал дневные хлопоты нашего кока.

После обеда читали или слушали граммофон, в десять часов ложились спать.

Тем, кто слушает граммофон у себя дома, трудно представить, какую роль играет такой инструмент в жизни людей, находящихся вдали от цивилизации. Человек с хорошим музыкальным вкусом предпочитает слушать, конечно, скрипку или рояль, но Северная партия, хотя и не лишенная музыкальности, в целом больше склонялась к популярному жанру, чем к классике, граммофон же имел то огромное преимущество, что позволял по желанию аудитории ставить попеременно то инструментальную музыку, то вокал, удовлетворяя таким образом все вкусы. Этой зимой мы устраивали концерты каждый вечер, и хотя некоторые любимые пластинки повторялись без конца, никто на это не жаловался. Единственное, что плохо, — трудно было найти желающего менять пластинки, особенно зимой. Ведь для этого надо было каждые несколько минут отрываться от работы или книги, то ставить пластинку, то снимать, то крутить ручку... Куда приятнее было читать, развалившись на постели и дожидаясь своей любимой пластинки, чтобы для разнообразия послушать ее. Меня с самого начала освободили от этой повинности, так как вечерами мне приходилось записывать результаты наблюдений, но боюсь, что я несколько преувеличивал свою занятость.

К концу зимы положение стало критическим, одно время даже казалось, что концерты и вовсе прекратятся, но тут кому-то пришла в голову гениальная мысль. У нас было маленькое ружье, и те, кто считал себя хорошим стрелком, все время состязались в стрельбе. Было предложено, чтобы показавший наихудшие результаты ставил на протяжении недели двадцать пластинок. После этого мы уже не знали никаких забот с граммофоном, а вскоре даже пришлось скостить штрафникам часть задолженности из опасения, как бы они не стали запускать граммофон в свою ночную вахту. Но если говорить серьезно, ничто, наверное, не доставляло нам в эту зиму столько радости, как граммофон. И что самое забавное — в нашем репертуаре были песни, откликавшиеся почти на все происходящие события, буквально на тему дня.

Систематическое отступление от режима происходило только в субботу утром, когда каждый втаскивал все вещи с пола на койку и трое матросов старательно скребли пол хижины. Нас, офицеров, в любую погоду выставляли из дому, и мы развлекались как могли, в погожие дни — под открытым небом, во время бурь — в тамбуре, служившем складом. Сколько раз, топая в нем ногами, чтобы согреться, я проклинал пристрастие моряков к чистоте! Тем не менее все мы, и в первую очередь те, кто убирал, гордились тем, что Кемпбелл содержал дом в такой чистоте.

Для меня субботние утра были связаны с особыми переживаниями. На время уборки я взгромождал на койку сотни фунтов геологических образцов и оборудования, рискуя тем, что по возвращении найду ее обрушившейся, а под ней — одного из наших людей со сломанной спиной.

Из моего описания видно, что зима на мысе Адэр была для нас ничуть не страшна. И в самом деле, трудно себе представить более благоприятные условия. Да и вообще то время, когда полярная зима — при нормальных обстоятельствах — таила в себе ужасы для исследователей, отошло, по-видимому, в прошлое. Современное снаряжение восторжествовало над темнотой и морозом, а главное — над смертельным врагом путешественников — цингой. Лишений можно ожидать лишь в те месяцы, когда полярник покидает свою хижину, имея при себе, минимальное снаряжение, мало чем отличающееся от того, каким столетия назад пользовались аборигенные народы Дальнего Севера.

Упоминание о темноте, которая в прошлом отравляла существование всем полярным экспедициям, естественно вызвало в моей памяти наши осветительные средства. В качестве газа мы пользовались ацетиленом, который с большим успехом применялся двумя предшествующими экспедициями. У Шеклтона весь газ поступал из генераторов в общий резервуар, помещенный в специальный стояк внутри дома, у самого входа, чтобы вода, с помощью которой образуется газ, не замерзала. У нас каждая горелка имела свой небольшой генератор, а общего резервуара вообще не было. Это, конечно, экономило много места, но было связано с некоторыми недостатками, которые нам так и не удалось устранить до конца. Но виной тому только отсутствие у нас опыта, а никак не авторы идеи.

Хуже всего было то, что из-за отсутствия резервуара установка требовала постоянного наблюдения. Как только давление внутри генератора превышало некий предел, пузырьки газа поднимались сквозь воду, окружавшую газгольдер с карбидом кальция, и выходили наружу. Одно было спасение в таких случаях — вынести генератор за дверь и дать ему замерзнуть. Эта же причина вызывала засорение горелок продуктами сгорания карбида кальция, которые сильный поток газа выносил по трубке из генератора. Если бы газ поступал из генераторов через воду в резервуар, а уже оттуда — в газопроводы, мы бы не знали этих неприятностей.

Тем не менее когда установка действовала, у нас было вполне сносное освещение, не требовавшее к тому же особых усилий с нашей стороны. Оно бесспорно было очень экономичным — ведь карбид кальция фактически не расходовался. Зимой свет зажигали, как только вставал кок, а вечером генератор вынимали из воды и свет постепенно угасал. Бывало, однако, что он упорно не желал тухнуть, никак не давая нам заснуть. Об этом красноречиво рассказывает выдержка из моего дневника:

"Не так давно благодаря ацетилену появился новый и весьма изощренный способ пытки. Как правило, граммофонный сигнал будит в 4 часа утра, кроме намеченной жертвы, еще несколько человек, и именно в это время газ, который увы! невозможно выключить, начинает медленно умирать. Трубопроводы забиваются сажей, и при пониженном давлении газу сквозь нее не пройти. Из-за этого он то и дело производит шум, больше всего напоминающий грохот мотоцикла, который где-то очень далеко мчится по шоссе со скоростью 30 миль в час. Однако мотоциклист, проехав, больше не возвращается, а в четыре часа утра даже на главных магистралях Англии мотоциклы не идут сплошным потоком. Газ проявляет куда большее усердие. Вот прошел один мотоцикл, ты изрыгаешь проклятия, завертываешься поплотнее в одеяло и закрываешь глаза, но не тут-то было. Появляется вторая машина, она идет на той же скорости, что и первая, но, как ни странно, остается в пределах слышимости в семь раз дольше. Снова интервал — на этот раз выезжает целая стая машин, скорее всего это клуб мотоциклистов на Утренней тренировке. Иногда кто-нибудь один вдруг резко тормозит — нарвался, наверное, на полицейскую засаду. Минут этак через тридцать ты чувствуешь, что близок к помешательству, тебя так и подмывает вытащить из-под койки что-нибудь потяжелее и запустить в горелку. к счастью, до этого еще не дошло, но в один прекрасный день наше терпение лопнет и газ потухнет навсегда".

Нам никогда не казалось, что время тянется чересчур медленно,— мы были слишком заняты. В такой немногочисленной партии, как наша, каждому приходится следить за двумя-тремя статьями снаряжения. Кроме этих повседневных обязанностей, все свободное время поглощала научная работа, которой было очень много, честно говоря, намного больше, чем мы предполагали.

О моральном состоянии любой экспедиции лучше всего говорит то, как ее участники выполняют работу, не представляющую для них прямого личного интереса. В нашей экспедиции в момент прощания с Новой Зеландией только одного из шести членов Северной партии можно было назвать человеком науки. В первые несколько месяцев плавания "Терра-Новы" наука, представленная береговыми партиями, не была на борту судна в особом почете, и научные работники обеих партий могли проявить свои способности только в мореходстве. Как и всю судовую команду, их разделили на вахты, и они наравне со всеми принимали деятельное участие в жизни корабля: кололи уголь, качали насосы, разворачивали реи и т. д. Со стороны Северная партия могла показаться командой военно-морского флота: в нее входили один офицер, один военный хирург, три унтер-офицера и только один участник не поднялся выше простого матроса. Однако теперь, когда мы осели на берегу, все изменилось, и человеку непосвященному только привычная манера выражаться лаконично и резковато выдала бы профессиональную принадлежность большинства зимовщиков. В одиночку невозможно было верно служить даже одной науке, мы же должны были добиться хороших результатов в трех отраслях знания или расписаться в собственной несостоятельности. Поэтому к научной работе были привлечены все. Офицеры и матросы на равных вели по очереди наблюдения, и записи, сделанные в судовом журнале учеными наблюдателями из кубрика, отличались от остальных только чрезмерной аккуратностью и излишней полнотой.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Затопляемая приливом полоса на мысе Адэр Глыбы на припае у мыса Адэр

Как только мы закончили высадку и установили метеорологическую будку, мы приступили к двухчасовым наблюдениям. За год, проведенный на мысе Адэр, мы прерывали их лишь дважды: один раз — на три дня, другой — на четыре, когда все шестеро ушли в санный поход. Чтобы вести наблюдения, около хижины постоянно должен был находиться человек. Тем не менее мы почти ничего не упустили, особенно после того как Дикасон и Браунинг деливший с ним обязанности кока, научились правильно считывать показания термометров и барометров.

В хорошую погоду производить наблюдения не так уж сложно, но в метель... Случалось, и не раз, что наблюдатель просто чудом успевал уклониться от подхваченного могучим порывом ветра деревянного ящика или бревна, которые убили бы его наповал. Ножки метеорологической будки мы прикрепили к ящику, наполненному камнями, и поместили в 80—100 ярдах от хижины, чтобы она не влияла на показания термометров и не мешала правильно определять направление ветра. Всякий раз на пути к экрану приходилось преодолевать это расстояние, а чтобы наблюдатель в метель не потерял ориентировку, между хижиной и наблюдательным пунктом мы натянули леер. В самые яростные вьюги у наблюдателя иногда уходило на дорогу десять, а то и пятнадцать минут, иногда же он вообще только благодаря лееру мог найти свой дом.

Наши труды на ниве геологии также были вознаграждены богатым научным урожаем, чего никак нельзя сказать о биологии моря. Вот уж где было редкостное несоответствие между вложенным трудом и полученными результатами! Мы располагали, конечно, лишь самым примитивным снаряжением, но главной причиной плохих уловов было, наверное, не оно, а сильные приливо-отливные течения. Они, что ни день, проносили мимо берега множество айсбергов различной величины, и на мелководье эти чудовища давно соскребли со дня моря все живое. Так или иначе, но за двенадцать раз, что мы опускали драгу, мы вытащили одного морского ежа, одного многощетинкового червя и одного морского паука, после чего отказались от надежды добиться от моря чего-нибудь путного с нашим скудным снаряжением. Мы продолжали выходить в море на единственном нашем суденышке — норвежской плоскодонке, но эти вылазки, интересные, иногда даже захватывающие, не приносили плодов, а выходы в море были сопряжены с большими трудностями. Представление о них дает выдержка из моего дневника от 28 марта:

"Когда мы спустили плоскодонку, было около 18°, и спокойное море замерзало прямо у нас на глазах. Не прошло и двух часов, как на совершенно чистой недавно поверхности воды образовались длинные полосы льда толщиною около трех четвертей дюйма. Сформировавшись, то есть достигнув определенной толщины и размера, они попадали во власть течения, которое подхватывало их и несло навстречу плоскодонке. Нам оставалось продираться сквозь них или уходить дальше от берега, но тогда на обратном пути пришлось бы преодолевать несколько сот ярдов прибрежного льда. Риск был слишком велик. Ведь столкновение даже с небольшой полоской льда отнимало у нас полчаса времени и все рабочие руки, каждые несколько ярдов приходилось отвлекаться от драгирования и проталкивать лодку. Соприкоснувшись со льдиной, мы подтягивали к себе драгу и лески, один из нас подгребал на корме веслом, другой следил за лесками, третий, перегнувшись через нос, отталкивал льдину деревянной лопатой, оставленной Борхгревинком, или, на тонком льду, старался ею грести. Последнее требовало больших усилий, которые, к тому же, все время приходилось соразмерять с действиями других, чтобы не сломать весло или не превысить нагрузку на среднюю часть судна. Вскоре я убедился, что в поединке с более толстыми льдинами, которые не поддавались лопате, лучше пользоваться деревянным ковшом для наших трофеев — им легче разбивать лед".

Чем больше неблагодарной работы мы делали, тем выше я ценил троих моих верных помощников. Кемпбелл готов был предоставить в мое распоряжение любого из людей, а если понадобится — то и всех сразу, но я никогда не изменял принципу добровольности. По опыту я знал, что совсем нетрудно привлечь людей к работе, которая незамедлительно приносит интересные результаты — выявляет, например, новые виды животных, неизвестные каменные породы, что-нибудь красивое. Но если ты раз за разом не получаешь вообще никаких результатов или во всяком случае результатов ощутимых, то найти для такого дела помощников чаще всего очень непросто. Мне же необычайно повезло с товарищами — они всегда сами вызывались производить систематические наблюдения и нередко жертвовали обедом, орудуя киркой и лопатой или вытягивая драгу. И та, и другая работа, как правило, бывала бесплодной, тем не менее никто не унывал и не бросал ее, пока я сам не приходил в отчаяние от морской биологии и всего, что с ней связано, и не отправлялся решительно к дому, хотя кому-кому, а мне уж никак не подобало первому падать духом. Поэтому достижения в этой и других областях науки в значительной мере заслуга Абботта, Браунинга и Дикасона. Не будет преувеличением сказать, что Северная партия, которая по прибытии в Антарктику состояла из пяти офицеров и унтер-офицеров военно-морского флота и одного матроса, к моменту возвращения спустя год насчитывала шесть научных работников. И каждый из них внес в науку свой вклад в виде оригинальной работы.

Глава VI. Замерзание моря и великая майская метель

Несмотря на ветры, море замерзает.— Блинчатый лед:— Мы расширяем наши прогулки.— Один из складов Борхгревинка.— Его склад угля и провизии — важное подспорье для нас.— Драже с лимонным соком и "джемоклей".— Начало метели.— Каменные ливни.— Муки метеоролога.— Незначительные потери.— За водой для мытья.— Что опаснее — порывы ветра или внезапное затишье? — Работа в стенах дома.— Буря испытывает наше терпение.— "Карузофон".— Гимн ночного дежурного.— Восходы солнца.— Горная пещера.— Случай с порошком магния.— Граммофон, как всегда, откликается на происшествие.— Лучшее полярное сияние из виденных нами.

Замерзание моря в Антарктике — всегда захватывающее зрелище, но, пожалуй, нигде мы не увидели бы его в такой полноте, как на мысе Адэр в бурную осень 1911 года. Как только мороз крепчает, на поверхности воды при первой же благоприятной возможности появляются кристаллы льда, которые вскоре образуют ледяное сало. Сначала этот процесс происходит медленно, любой мало-мальски сильный ветер отгоняет сало, но чем ниже опускается ртуть на градуснике, тем быстрее оно формируется, и в конце концов даже после самого свирепого шторма море остается открытым не больше нескольких минут.

Только наблюдая эту картину и своими глазами видя, как быстро лед усмиряет и даже убивает прибой, проникаешься сознанием всесилия мороза.

Девятнадцатого апреля бушевавший несколько часов шторм отогнал лед, сковавший залив в последние дни. Проснувшись на следующее утро, мы услышали, как сильные порывы ветра то и дело сотрясают хижину. Залив превратился в котел бурлящей белой воды, близ берега верхушки волн разбивались о подошву припая и мириадами брызг разлетались в стороны. Смельчака, подходившего к берегу на расстояние нескольких ярдов, они окатывали с головы до пят и замерзали на нем. Судя по морозному воздуху и быстроте, с какой у подошвы припая брызги превращались в ледяные гирлянды, мы решили, что температура очень низкая, но прошло совсем немного времени — и мы получили зримые доказательства этого. Полюбовавшись заливом, посмотрев на прибой чуть дальше к югу, мы пошли завтракать, а когда после еды отважились выйти снова, нашим глазам предстала совсем иная картина. Белых гребешков как не бывало, только кое-где у самой подошвы припая изредка вскипала белая пена да остатки прибоя тяжело дышали под покровом ледяных- кристаллов и вздымали его.

Со смотровой точки на склонах мыса, с высоты нескольких сот футов над уровнем моря, залив под косыми лучами солнца выглядел точь-в-точь как пашня, запущенная после многолетней обработки под пастбище, с той разницей, что неподвижные на поле борозды ожили и непрестанно двигались на север.

Прибой становился все тише и тише, и наконец его вздохи совсем ослабли. Но даже эти еле заметные движения были невыносимы для льда, который затвердевал и утолщался. Они разбивали его на небольшие остроугольные куски диаметром в один-два фута. От слабого трения друг о друга их углы стачивались, края загибались кверху, одним словом, на наших глазах происходило образование блинчатого льда, этого чуда полярных морей, давно известного путешественникам. Все эти метаморфозы со льдом произошли в течение одного дня, ночью же прибой затих совсем, отдельные "блины" срослись воедино, море снова покрыл сплошной лед, только местами прошитый трещинами, идущими от одного заблудшего айсберга к другому или соединяющими два выступа близ берега.

Таким образом, мы воочию убедились, что высокие широты земного шара большую часть года находятся во власти всемогущего мороза, который способен сковать и обессилить даже моря, по праву считающиеся самыми бурными в мире. У них, однако, есть союзник, никогда не смиряющийся с поражением, и, как будет видно из последующего рассказа, зимний ветер время от времени взламывает лед и относит его на север, предоставляя воде долгожданную свободу, которой она пользуется, пока длится шторм.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Замерзание моря. Блинчатый лед
Нагромождение льда на припае

Около берега лед удержался, несколько дней постепенно рос в толщину, и 25 апреля мы убедились, что он выдерживает вес человека, хотя за пределами залива Робертсон приносимый приливом пак то и дело разбивал ледяной покров. Наконец-то мы могли покинуть наш пятачок на мысу! Только тот, кто многие месяцы был ограничен в своем передвижении тесным пространством, способен понять, какое чувство облегчения мы испытали. Ведь к этому времени мы уже исходили окрестности зимовки вдоль и поперек, изучили каждый дюйм земли поблизости, естественно, что теперь мы кинулись осматривать побережье к югу от нас. Наши маршруты удлинились на

несколько миль. Мы с радостью продолжали эти прогулки и в последующие дни, сожалея лишь о том, что у нас мало свободного времени и мы не можем забраться еще дальше. И вот тогда-то, проходя вдоль скалистого берега залива, я наткнулся на склад, оставленный экспедицией на "Южном кресте" у подножия мыса,— наверное, на тот случай, если приливная волна снесет хижину и все вокруг. Склад, очевидно, сильно пострадал от ветров и обвалов со скал, но многие продукты сохранились вполне хорошо. У нас не было надобности его распечатывать, но многими вещами с "Южного креста" мы воспользовались с большой благодарностью в тот год, который провели на его зимовке. Нам, например, очень пригодились остатки каменного угля, пощаженные бурями, а два-три ящика древесного угля в виде брикетов, привезенного, вероятно, для какой-то специальной печи, оказались незаменимыми для поддержания огня ночью. Древесный уголь горит очень медленно, и если перед сном положить несколько пластов на раскаленные угли, кок утром наверняка застанет в золе непогасшие искры. Из продуктов экспедиции на "Южном кресте" самые приятные воспоминания оставили у участников Северной партии несколько тысяч шоколадных драже из хижины Борхгревинка, обильно пропитанных лимонным соком, которыми мы утоляли жажду во время летних переходов на санях, и твердый коричневый мармелад в глиняных банках, имевший вкус солода и слив. Никто из нас никак не мог припомнить название этого лакомства, и мы единодушно окрестили его джемоклеем, что очень к нему подходило — это в один голос подтвердят все, кому посчастливилось его испробовать. Он пользовался у нас большой популярностью и весьма успешно конкурировал с вареньями из наших собственных запасов.

Кое-что из наследия предыдущей экспедиции долго вызывало у нас величайшее недоумение. Ну зачем, к примеру, им были нужны, да еще в таком огромном количестве, боевые патроны, лежавшие в ящиках около хижины? Но поразмыслив, я решил, что людей Борхгревинка можно понять. Они были пионерами Антарктики, первыми перезимовали на материке. Мы-то теперь хорошо знаем, что главная особенность здешних животных — их полная безобидность, но ведь всего несколько лет назад Антарктика была совершенно неизведанным краем, и, как ни трудно нам это сейчас себе представить, вполне естественным было предполагать, что ее ледовые просторы могут быть населены кровожадными зверьми, такими же, какие обитают на уже известных материках, а то и более страшными.

Очень скоро нам представилась возможность убедиться в том, что рассказы Борхгревинка и его спутников о погоде в Антарктике никоим образом не были преувеличением. До сих пор на нас обрушивались бури не сильнее тех, что я наблюдал в течение года около мыса Ройдс, и, признаюсь, я уже стал подумывать скептически о сообщениях наших предшественников, будто во время ураганов ветер избивал их взметенными в воздух камнями. Но после того, что нам пришлось пережить, я могу только задним числом извиниться за то, что хоть на минуту усомнился в правдивости людей с "Южного креста". Близзард, который я опишу ниже, перевернул все мои представления. Надеюсь, что мои читатели окажутся более доверчивыми, чем я.

Итак, близзард, который мы прозвали десятидневным ураганом, начался в ночь на 5 мая. В 4 часа утра меня разбудил шум ветра. Несмотря на то что вся наша хижина трещала и стонала и в унисон ей бились о стены висевшие на них вещи, я отчетливо различал отдельные порывы ветра, очевидно страшной силы, сопровождавшиеся грохотом. Я сразу вспомнил рассказ Борхгревинка о каменных ливнях, а когда в восемь часов утра пошел производить очередные наблюдения, у меня уже не осталось ни капли сомнений в его правдивости. Должен заметить в свое оправдание, что у меня хватило мужества мысленно извиниться перед ним, даже когда я, стоя спиной к ветру, был озабочен одним — как бы вдохнуть поглубже. Небольшая прогулка, ярдов так на сто, к метеорологической будке, впервые дала мне почувствовать на собственной шкуре, какие метели бывают на мысе Адэр. Для полноты впечатления меня в относительном затишке за хижиной подхватил ветер, ноги мои подкосились, и ярдов двадцать я проехал на пятой точке. В этот момент я поверил бы любой небылице. Сказали бы мне, когда я висел всем телом на леере, выплевывая гравий и проклиная ветер, что его скорость — тысяча миль в час, я бы даже подумал, что больше. Мне казалось, что я и сам превратился в несомый ветром обледеневший камень, весь в бороздах от скольжения по земле.

Остальную часть пути я проделал более успешно, так как понял, что в такую бурю передвигаться можно, только всей тяжестью повисая на леере, а главное — повернувшись лицом к ветру, тогда он шаг за шагом относит тебя к цели, ты же в промежутках между его порывами делаешь глубокий вдох, а затем стараешься задержать дыхание, чтобы он не продул твои легкие насквозь. Достигнув будки, я и вовсе возгордился, убедившись, что всю дорогу судорожно сжимал в руке блокнот и карандаш, так что мне теперь не надо возвращаться и начинать путешествие сызнова. Обратный путь дался мне трудно, но обошелся без особых происшествий — все, что могло быть сдвинуто с места, давно уже было унесено в море, и я благодаря этому избежал главной опасности, которая угрожает наблюдателю в начале бури. Счастье наше, что этому необычайно сильному бурану предшествовало несколько штормов послабее и покороче: наученные горьким опытом, мы на сей раз не лишились ничего более или менее нужного. Осмотр окрестностей после утреннего выхода к экрану показал, что наши потери ограничиваются наполовину обработанной тюленьей шкурой, которую отнесло на несколько ярдов за хижину, частью тамбура и меховой варежкой, оторвавшейся от тесемки, когда я упал.

Утром седьмого мая ветер на несколько часов немного стих, и я, следя за его порывами и пригибаясь под ними, сумел сойти к подошве припая. Оттуда открывался прекрасный обзор в сторону юга, и мне сразу бросилось в глаза, что буран повернул часы на двадцать дней назад. Запись в моем дневнике о состоянии моря 19 апреля как нельзя лучше подходила к нему сейчас. Нигде ни льдинки, весь залив — в хаотическом нагромождении белопенных волн, которые словно догоняют и никак не догонят острые жала брызг, срывающихся с их гребешков.

Назавтра буря скорее усилилась, но снегопад полностью прекратился, и мы, хотя и с большим трудом, выходили из дому. Был мой банный день, я же и так не мылся на той неделе, а потому отважился отправиться с ведром на мыс Спит за льдом. Но игра не стоила свеч. Я это понял задолго до того, как мне удалось благополучно доставить в хижину ведро с теми жалкими остатками льда, что не успел отнять у меня ветер. Будь ведро для нас меньшей ценностью, будь их у нас побольше, не миновать бы ему плыть на север и в конце концов успокоиться на дне морском.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Бритье с удобствами Мыс Адэр и хижина Северной партии

В такую погоду трудно решить, что опаснее — порывы ветра или неожиданное затишье. Вот ты всеми силами напрягаешься, чтобы выстоять против ветра,— и вдруг он прекращается; удержаться на ногах невозможно. Но и внезапный порыв швыряет тебя оземь с такой силой, что только кости трещат. Каждые два часа мы обогащались новыми синяками и шишками. Высовываешься из тамбура, ветер тебя подхватывает и несет к метеорологической будке если не вполне со скоростью метеора, то уж во всяком случае намного быстрее, чем нужно для твоего удовольствия.

И все же мы свыклись с ветром и почти не обращали внимания на завывания в вентиляторе. Большую часть времени приходилось, конечно, проводить в стенах дома, но каждому было чем занять себя. Левик, весь в муках творчества, рожал эпическую поэму в стиле легенд, Кемпбелл заканчивал карту побережья, Абботт и Браунинг смастерили нечто вроде затычки для вентилятора на время метелей, Дикасон по обыкновению стряпал и пек хлеб (никакая погода не могла поколебать наши аппетиты). Я же — последний по счету, но не по важности (с моей точки зрения, во всяком случае), — руководствуясь антарктическим эквивалентом принципа "коси, коса, пока роса", приводил в порядок записи в журнале.

Девятого буря не ослабевала, она уже надоела нам дальше некуда, и записи за этот период в метеорологическом журнале отражают отчаяние наблюдателей. В графе "Замечания" то и дело появляются прилагательные, казавшиеся единственно уместными в той обстановке. К ней вполне применимо Дантово описание ада, надо только слово "души" заменить на "метеорологи":

И словно воет глубина морская,
Когда двух вихрей злобствует вражда.
То адский ветер, отдыха не зная,
Мчит сонмы душ среди окрестной мглы
И мучит их, крутя и истязая.

Вечером ветер достиг своего апогея и, хотя продолжался до тринадцатого, потом уже не проявлял такого неистовства. Но, теряя постепенно силу, он изменил направление, подступился к нам с юга, и теперь брызги прибоя, не ограничиваясь более кромкой берега, осыпали его целиком. Вскоре появились гирлянды заледеневшей водяной пыли, имевшие близ моря два-три фута в длину. Местами она проникала в глубь суши на сто и более ярдов, мы, например, если выходили на наветренную сторону хижины, непременно попадали под ледяной душ. Замерзшие брызги остались воспоминанием о буре даже на скалах, и потому во всех выемках и сугробах на берегу снег приобрел солоноватый вкус.

За всю свою жизнь я не видел такой бури. С ней может сравниться разве что шторм, в который едва не погиб "Нимрод" во время первого плавания из Новой Зеландии в 1908 году, но и то не силой и упорством ветра, а произведенным впечатлением. Непреходящим ощущением опасности, нависшей над судном, этот первый антарктический шторм врезался в память навсегда и затмил остальные пережитые бури.

Теперь мы убедились в том, что наша хижина с честью выдержала испытание на прочность, и в дальнейшем нам пришлось поволноваться за нее лишь однажды. Выявилось, однако, одно неудобство — в бури трудно было открыть входную дверь. Дело в том, что, когда дом был готов, мы увидели, что дверь находится на наветренной стороне, и чтобы ветер не дул прямо в нее, вывели стенку тамбура за наветренную сторону так, что преобладающее направление ветра было перпендикулярно его выходному отверстию.

Это превосходное решение проблемы имело, однако, тот недостаток, что в буран стремительный поток воздуха, устремлявшийся мимо входа в тамбур, внутри него создавал разрежение, а это в свою очередь во много раз увеличивало давление на внутреннюю сторону двери. Поэтому, чтобы раскрыть дверь, надо было налечь на нее как следует, а когда она наконец раскрывалась, усиленный грохот ветра был так страшен, что трудно было преодолеть искушение сделать шаг назад и возвратиться под кров дома.

Из метеорологического журнала экспедиции на "Южном кресте" я узнал, что в зимние месяцы наши предшественники ввели ночные дежурства. Мне хотелось, чтобы наши наблюдения были по возможности такими же полными, хотя при немногочисленности Северной партии это было нелегко. Тем не менее Кемпбелл с готовностью откликнулся на мое предложение, и с 16 мая мы установили ночные вахты — по два часа каждая. Первая ночь прошла вполне благополучно, вторая — тоже, но все сильно недосыпали,— хватит ли нас так надолго? И тут Кемпбелл обещал приз за лучшую систему сигнализации взамен забытого на родине будильника.

Моряк, лишенный изобретательности,— это не моряк, и приз в тот же день был присужден Браунингу. Он уверял, что его "карузофон" — приспособление безотказное. На одном конце доски длиной около трех футов он укрепил вертикальную стойку, на другом — бамбуковую палочку, заменявшую пружину. Посередине между ними поместил подставку со свечой, некоторой пробуравил сквозь воск и фитиль отверстия. Интервалы между ними он определил экспериментальным путем — каждый соответствовал двум часам горения. К вертикальной стойке Браунинг привязал кусок веревки, пропустил его через верхнее отверстие в свече и накрепко прикрутил другим концом к туго натянутой палке-пружине. Другой веревкой он подсоединил ее к спусковому устройству граммофона. Оставалось только завести его до предела, поставить иголку в положение наготове — и вот она, сигнальная система!

В полночь последний дневной дежурный, придя с обхода, зажигал свечу в карузофоне. Пока она тихо и мирно горела положенные два часа, мы спали сном праведников. В два часа ночи отмеренный кусок свечи прогорал, огонь прожигал веревку, она отпускала соединенную с ней бамбуковую пружину, та расслаблялась и высвобождала иголку граммофона. Пластинка начинала вращаться, постепенно наращивая скорость, под аккомпанемент адского шума, который, казалось, и мертвого поднял бы на ноги. На тот случай, если она все же не разбудит привыкшего к шумовым эффектам дежурного, мы выбрали для этой почетной миссии арию Хосе из "Кармен" в исполнении синьора Карузо. Нами руководило отнюдь не пристрастие к классической музыке — просто это была самая громогласная из имевшихся пластинок. Потому-то мы и окрестили будильник карузофоном. Сие совершенное изобретение не сработало один-единственный раз, когда в бурную ночь гулявший по хижине сквозняк задул свечу, и не было случая, чтобы оно не подняло на ноги ночного дежурного. Правда, на первых порах, судя по раздававшимся комментариям, вместе с ним просыпались все, но мы были так горды нововведением, что высказывались довольно сдержанно, а спустя неделю-другую он уже только создавал шумовой фон для наших сновидений.

Благодаря карузофону ночные дежурства стали менее обременительными, их тяготы почти целиком легли на плечи тех, кто испытывал особый интерес к погоде. Кемпбелл, Левик и Абботт вызвались поочередно бодрствовать до полуночи и зажигать свечу карузофона. В два часа ночи по сигналу вставал я, снимал показания приборов, возвратившись домой, читал у огня или стирал, в четыре часа снова снимал показания, после чего заводил карузофон, поворачивал граммофон рупором к следующей Жертве и ложился спать. В шесть часов утра сигнал поднимал Браунинга, который стал моим постоянным помощником. Он делал шестичасовой обход, заносил данные в журнал, а затем разводил огонь. В семь часов утра он будил Дикасона, так что ночные дежурства имели еще и то преимущество, что, когда кок точно в семь вставал, печь уже пылала вовсю и завтрак появлялся на столе своевременно.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Следы реликтовой растительности Оконечность мыса Адэр и море Росса Материалы для строительства дома Сугробы с подветренной стороны хижины на мысе Адэр

Ночной дежурный, по сигналу вскакивавший с койки и выходивший в бурную ночь, крайне нуждался в отдушине для выражения своих чувств. Ею явилась наша излюбленная песня, немного переделанная. Во второй год пребывания в Антарктике на острове Инекспрессибл я часто старался представить себе выражение лица Симпсона, читающего этот эпиграф к метеорологическому журналу:

Я слышал твой призыв;
Был ветра вой страшней твоих рулад,
И перед тем, как выйти в этот ад,
Я подошел к тебе и от души
Пихнул разок,
Жестокой мести рад.

Я слышал твой призыв;
Журнал заветный взяв и наугад
Одевшись, я побрел, вцепясь в канат,
Вернулся: щеки — в корке ледяной
И на усах
Висят сосульки в ряд.

(Здесь и далее перевод стихов выполнен Д. С. Шнеерсоном)

Мы придерживались такого расписания до конца июля, и благодаря ему в течение всех этих месяцев могли круглые сутки не только изучать погоду, но и систематически наблюдать полярные сияния. Южное полярное сияние чаще всего являет собой жалкое зрелище по сравнению со своим северным собратом, и я, хорошо помня малоинтересные свечения неба около мыса Ройдс с преобладанием серовато-зеленых тонов, только изредка разбавляемых малиновым у самого основания лучей, уже начал сомневаться в том, бывают ли на юге вообще полярные сияния, достойные этого названия.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Замерзшая водяная пыль на стене каменной пещеры

Однако в описаниях путешествий Уилкса и Дюмон Д'Юрвиля в западную часть Антарктики* прямо говорится, что на северной оконечности континента, где находилось наше зимовье, в сравнительной близости к Южному магнитному полюсу, полярные сияния могут быть более красочными. Вскоре мы убедились, что это действительно так.

Всю зиму, ночь за ночью, час за часом, мы были свидетелями таких полярных сияний, которые, безусловно, очень немногим уступают знаменитым сияниям Севера. Правда, преобладали опять же цвета зеленый и темно-желтый золотистого тона, но они были необычайно яркими, сочными, к ним часто добавлялись другие краски, среди которых особенно выделялись ярко-малиновая и фиолетовая. Описать сияние трудно, так же как невозможно зарисовать или сфотографировать дрожание лучей, составляющее главную его прелесть, но оно производит сильнейшее впечатление, и тот, кому довелось пережить темное время года в Антарктике, никогда его не забудет.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Пещера в айсберге

"Последнюю неделю в ночные часы постоянно светила яркая луна,— писал я в своем дневнике,— и сегодняшняя ночь была так же прекрасна. Несомненно, нет другого края, где природа так красива, как в Антарктике, но и нигде эта красавица не проявляет столь явно свой суровый и строптивый нрав. Представьте себе: тихий вечер, ни ветерка, мороз 40°, воздух совершенно сухой, на сине-фиолетовом небе ярко выделяется луна в ореоле гало, которое дважды повторяет все цвета радуги, а свет луны отражается от каждой точки каждого снежного и ледяного кристалла.

Сначала луна царствует на небе безраздельно, но вдруг с севера вспыхивают зеленые и золотые лучи полярного сияния, ярко-малиновые на конце, и с невероятной скоростью устремляются к зениту. Когда головная часть достигает зенита, хвост только-только появляется над горизонтом, и полудуга спиралью поворачивает на юго-восток и исчезает за мысом Адэр, освещая оттуда небо словно лучами прожектора. Сияние появилось, прошло и исчезло в течение нескольких секунд, оставив, однако, яркий след в памяти того, кто его видел. Едва его не стало, как на юге так же внезапно возникает светящееся кольцо, быстро движется на восток и в свою очередь исчезает за темной громадой мыса, и тут же по небосводу мелькают одна за другой дуги в направлении с севера и северо-запада на восток, там меркнут, распадаются на отдельные занавесы и скрываются за мысом. И снова луна единовластно царит на небе.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Хребет Адмиралти Подошва припая у мыса Адэр

Температура понижается, и с западной части небосклона к мысу Адэр и дальше наплывает пушистый слой перистых облаков, окутывающий землю тонким покрывалом переливчатого опалового оттенка от лунного света. Все вокруг становится еще красивее. Но заволакивание неба облаками предвещает приближение легкого бриза, который пронизывает метеоролога до. мозга костей и заставляет его поспешить домой, где ему еще предстоит закончить массу дел, прежде чем он со спокойной совестью сможет лечь спать".

Вскоре после метели, о которой шла речь выше, образовался лед, который уже удерживался всю зиму, благо она выдалась необычайно спокойной, и мы еще больше расширили радиус прогулок. Эти вылазки под ясным зимним небом, время от времени освещавшимся прекрасными полярными сияниями, относятся к нашим лучшим воспоминаниям о зиме. Экскурсии обычно преследовали определенную цель, мы избирали маршруты поочередно то в южном, то в северном направлении, стараясь подробно осмотреть скалы, подошву припая, возвышенности, разбросанные на прибрежной отмели. Перед уходом запасались порошком магния, чтобы иметь возможность фотографировать в красивых гротах, которыми изобиловали наиболее изъеденные штормами айсберги. Из-за этого у нас произошел инцидент, один из тех, что внесли если не приятное, то все же разнообразие в нашу жизнь, впрочем, и так не слишком монотонную.

Прежде всего мы обследовали айсберг, сидевший на мели в нескольких сотнях ярдов к западу от мыса Спит. Внутри он представлял собой одну огромную залу с несколькими выходами. Подобной красоты я видел в своей жизни немного, да и то больше в детских мечтах о волшебных замках. Изнутри открывался вид сразу через три входных отверстия, и в каждом нежно-фиолетовым цветом светилось небо, гармонично сочетавшееся с темно-синими нишами самой ледяной пещеры. Пещера имела верных двадцать ярдов в длину и пятнадцать в ширину, один из ее колодцев уходил вглубь не меньше чем на сорок футов, одним словом — идеальный объект для фотографирования со вспышкой магния.

При первой же возможности мы снова отправились к айсбергу, вооруженные на сей раз фотоаппаратами. Установили штатив, нашли выгодную позицию для бачкас магнием, подсоединили к нему фитиль. Я поджег его, но вспышки не последовало. Ждал, ждал, наконец мое терпение лопнуло, я наклонился к фитилю, проверить, не случилось ли с ним чего,— и именно в этот миг весь фейерверк взлетел мне в лицо. Он сильно ожег его, опалил мне брови и ресницы, на какое-то время я даже ослеп, но вскоре зрение частично вернулось ко мне, и мы с грехом пополам доковыляли по морскому льду до хижины. Однако во влажной атмосфере нашей комнаты утихшая было на морозе боль стала просто невыносимой. Левик тут же промыл ожоги раствором борной кислоты, дал мне болеутоляющее, и через несколько минут только следы ожогов напоминали о неприятном происшествии. Остаток дня мне пришлось, разумеется, провести дома, но это было даже к лучшему, так как у меня накопилось очень много вещей для починки, да на две пары сапог надо было срочно поставить подметки.

Как я уже писал, в нашей коллекции пластинок можно было найти песни на все случаи жизни. В этот вечер, когда я забивал последний гвоздь в сапог. Браунинг — по-моему, решительно безо всякой задней мысли — начал концерт граммофонной записи со своей любимой пластинки "Завет любви". Первая фраза — "О, нет очей, чей лучезарный пламень не омрачали б слезы тихие страданий", пришлась очень к месту и вызвала бурное веселье, хотя только свидетельские показания Левика заставили всех поверить, что пролитые мною утром слезы были и в самом деле тихими.

Из-за несчастного случая мы, конечно, ушли с айсберга, что называется не солоно хлебавши, но день-два спустя повторили попытку сделать на нем несколько снимков, на этот раз с большим успехом. Вот тогда-то нам посчастливилось увидеть самое красивое за зиму полярное сияние, которое во всех отношениях могло поспорить с сияниями, описанными Нансеном и другими известными путешественниками в Арктику:

"Сегодняшнее полярное сияние, хотя и не такое обширное, как некоторые из виденных мною раньше, было изумительно окрашено. В нем были представлены кроме синего все цвета радуги и некоторые сложные цвета, например лиловый, пурпурный, розовый, яркий золотисто-зеленый. Они сменялись с невероятной быстротой, сливаясь почти незаметно для глаза, и не только концы лучей, но и занавесы становились целиком то темно-малиновыми, то ярко-розовыми, то фиолетовыми, причем временами дуги казались как бы расчерченными на квадраты — ярко-зеленые и желтые, красные и розовые. Я бы назвал это сияние переливающимся. Парад красок длился минут десять, затем сияние приняло свой обычный зеленоватый цвет с добавлением красного у основания лучей и, хотя оно и тогда было необычайно красивым, показалось нам тусклым после того, что мы видели".

Глава VII. Середина зимы. подготовка к санным походам

Книги, шахматы, карты.— Бокс при температуре ниже нуля.— Болезнь Браунинга.— Ветер уносит инструменты.— Картошка — в тазу, сухари — на койках.— Праздник Дня середины зимы.— Замороженное шампанское.— Подготовка к санным походам.— Упряжь. Мешки для продуктов.— Продукты.— Да здравствует личная инициатива! — Чтение литературы об Антарктике.— Наш рацион на время санных походов.— Кухня.— Загрузка саней.

К началу июня все свыклись с ночными дежурствами, и новый распорядок дня внес лишь то изменение, что мне больше, чем когда-либо, хотелось по утрам поваляться в постели, вместо того чтобы вскакивать к завтраку, и урвать час-другой сна после бессонной ночи. Время шло незаметно, всю зиму работы хватало на полный день, вечера же мы коротали самыми разными способами. Как принято в подобных экспедициях, у нас была хорошая библиотека, а когда еще, как не на зимовке, читать классическую литературу? Мне, например, в обычной обстановке трудно выкроить время, чтобы не спеша, в свое удовольствие, насладиться Скоттом, Диккенсом, Теккереем, но за две зимы в Антарктике я прочитал полные собрания сочинений этих авторов и много других классических книг, более трудных для восприятия. Особенно-популярной у участников нашей партии была книга Маркуса Кларка "Вся его жизнь". Впечатление от нее очень точно воспроизвел Абботт, сказавший о герое: "Бедняге повезло один-единственный раз в жизни — когда он утонул". Против этого уничтожающего вывода нечего было возразить.

А вот играми мы почему-то не увлекались. Правда, Кемпбелл и Левик время от времени сражались в шахматы, воскресный же белот Браунинга и Дикасона стал событием недели, за результаты которого "болели" все. Абботт предпочитал развлечения с большей физической нагрузкой. Каждый день после чая он уходил в старую хижину Борхгревинка и при мерцающем свете свечи проделывал цикл гимнастических упражнений по шведской системе. Изредка, когда мне удавалось урвать время от наблюдений и записей, я присоединялся к нему, и в таких случаях мы разнообразили программу. У нас была боксерская груша с "Терра-Новы", и одно время мы много с ней работали, но с наступлением морозов ее резиновая оболочка стала ломкой и вскоре лопнула. Чинить ее было бессмысленно, и мы сделали единственно разумную в тех условиях вещь: набили ее водорослями из обшивки Гиб-сона, и она, хоть и совершенно теперь безжизненная, gee же еще послужила нам. Кроме того, теми же водорослями мы набили несколько шерстяных рукавиц, внутрь вшили рукавицы, надевавшиеся прямо на руку,— получились две пары боксерских перчаток. За зиму мы провели несколько встреч. К сожалению, рукавицы были связаны из очень грубой шерсти и при ударе сдирали с носа добрую часть кожи. Эти ссадины не доставляли мне удовольствия, когда я ночью в ветреную погоду ходил снимать показания метеорологических приборов.

Двое мужчин в старой заброшенной хижине, раздевшиеся до фуфаек и тузящие друг друга кулаками при свете двух-трех огарков свечи, закрепленных по верху комнаты, — зрелище, наверное, довольно комичное. Больше всего мне запомнилось острое чувство удивления и обиды, вызванное обилием углов в хижине. Температура была намного ниже нуля, от наших разгоряченных тел подымались облака пара, и к концу трехминутного раунда мы уже не видели друг друга. Приходилось устраивать тайм-аут и, прислонившись к краю нар, тянувшихся по стенам дома, выжидать, пока воздух очистится и станет видно хотя бы куда бить. Не раз случалось, что я, различив сквозь туман лицо Абботта и с радостью убедившись, что оно не защищено, спешил нанести удар, вкладывая в него по советам моего тренера вес всего моего тела, — и с силой обрушивал кулак на сотрясавшуюся от удара дверь или опору нар. И все же, несмотря на все эти неприятности, напряженные встречи скрасили нам не один вечер и только возросший объем работы заставил отказаться от них.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Замороженное шампанское

Пятнадцатого июня Браунинг заставил нас поволноваться: с трудом переступив порог дома, он сообщил, к нашему ужасу, что плохо себя чувствует, и тут же потерял сознание. Уложили его в постель, установили около него круглосуточное дежурство, и на следующий день ему стало лучше. По-видимому, у него было отравление угарным газом, правда, не очень сильное: он весь день проработал в хижине Борхгревинка, раз-другой, по его словам, освещавшие помещение свечи гасли, но он, не придавая этому особого значения, зажигал их снова. Газ образовался при горении древесного угля, которым обогревалась хижина, когда в ней работали. Браунинг распахнул для проветривания дверь, окно же оставалось закрытым. Погода как на грех была совершенно тихая, сквозняка не получилось, а Браунинг ушел нескоро. Счастье его, что он не потерял сознания на месте: один, он мог бы там просто умереть.

Нам повезло: июнь и июль за одним-двумя исключениями выдались безветренные, иначе участь ночного наблюдателя-метеоролога была бы весьма незавидной. Как трудно ночью единоборствовать с метелями, воочию доказал буран 19 июня, за несколько минут превративший работу метеоролога в пытку. Метель началась в тот самый момент, когда Кемпбелл снимал показания приборов, и его пальцы так онемели, что он разбил максимальный термометр. Не ожидая ветра, он вышел без шлема и меховых рукавиц, нос и пальцы у него мгновенно окоченели и руки перестали повиноваться. Увы, он был не первым — при сходных обстоятельствах Браунинг разбил минимальный термометр, а я — максимальный. Ветер продолжал дуть в течение обеих моих вахт — в 2 и 4 часа утра, я промерз до мозга костей, а вернувшись домой — был вынужден еще и обороняться от падающих с полок вещей. Пакет сухой картошки угодил в стирку Браунинга, коробки с сыром и сухарями попадали на койку Дикасона, мне же, пока я пытался восстановить порядок, на затылок приземлился едва начатый пятифунтовый) сливовый пудинг. Придя с обхода, я застал в комната температуру 13°, но между четырьмя и шестью часами ночи наше отопление заглохло окончательно, и она упала до 9°. Дом так стонал и скрипел под напором ветра, что я расхаживал по комнате и подбирал вещи. не рискуя никого разбудить. Буря стоила нам нескольких кусков обшивки с наветренной стороны, которые мы заменили запасными.

В Антарктике большим праздником считается день зимнего солнцестояния. Рождество, конечно, тоже отмечают, но оно приходится на середину лета, самый разгар пригодного для санных экспедиций сезона, поэтому отпраздновать его как подобает обычно не удается. Этот пробел восполняется в какой-то мере торжествами по случаю зимнего солнцестояния. Мы начали к нему готовиться заранее. Извлекали и рассматривали подарки, приготовленные для этого случая родственниками и друзьями на родине, обдумывали ужин, а Кемпбелл даже рисовал карточки с меню и пригласительные билеты, развешивали украшения, вытащили наконец на свет божий наши запасы шампанского. Давно признано, что алкоголь не только бесполезен, но и вреден в холодных широтах, но экспедиции все же берут с собой некоторое количество спиртного для торжественных случаев, и наша партия не была исключением из этого правила. Мы нарушили сухой закон, чтобы отпраздновать День середины зимы (день зимнего солнцестояния), щедрая порция вина выдавалась каждому в дни рождения, а по субботам мы, следуя морской традиции, выпивали по стакану портвейна или хереса (Традиционный рождественский подарок в Англии.— Прим. перев.) за здоровье наших жен и любимых.

День середины зимы был объявлен выходным, мы отметили его очень вкусным обедом, за ним последовал более или менее музыкальный вечер, на котором каждый был обязан исполнить хотя бы одну песню. Нам впервые удалось уговорить Кемпбелла спеть куплет из "Корабельной батареи". Впоследствии он исполнялся на всех наших концертах в санных экспедициях и навсегда остался в нашей памяти связанным с Кемпбеллом.

После обеда мы фотографировались за праздничным столом, потом разыгрывали красивые крышки от коробок из-под печенья. Бочонок с отрубями от леди Скотт оказался наполненным приятными и полезными вещами — например, очень нужными карандашами и красками. Особенно благодарно за пополнение ресурсов было метеорологическое бюро, страдавшее от рассеянности метеорологов-любителей. Браунингу предназначалась палитра с красками, пригодившаяся всем нашим "художникам", а сладости из бочонка радовали нас несколько недель.

После праздника все наши помыслы были направлены на подготовку к весенней санной экспедиции: шили упряжь, чинили сани, готовили мешки для еды, взвешивали и упаковывали продукты. Трудоемкая эта работа отнимала почти все время на протяжении целого месяца.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Торжественный обед в День середины зимы

Помимо этих общих дел, каждый занимался своими личными вещами, стараясь одновременно внести те или иные изменения в общепринятое экспедиционное снаряжение. Благодаря подобным изменениям — если только они не сопряжены с радикальными переделками,— походное снаряжение постепенно совершенствуется. Если обратить внимание, как каждый участник партии воплощает в личном багаже свой идеал рационального снаряжения в начале санного сезона, а после его окончания снова встретиться с этой же партией, то нетрудно убедиться в том, что наиболее разумные идеи в основном восприняты всеми. Изменения к лучшему выдерживают проверку временем и остаются в снаряжении, изменения в худшую сторону просто отбрасываются, таким образом каждая экспедиция — через посредство литературы или из уст в уста — передает свой опыт последующим исследователям.

Приведу типичный пример подобных стихийных изменений, внесенных в самом начале подготовительных работ. У Абботта, Левика, Дикасона, в меньшей мере у Кемпбелла нос был весьма уязвимым местом. И вот в один прекрасный июньский день Абботт, несколько часов подряд шивший что-то в своем углу, вышел из него в шлеме с попе-Речной полосой спереди, ниже глаз, закрывавшей щеки и нос. Сначала он пришил эту маску к шлему с обоих концов, но, по моему предложению, с одной стороны отпорол ее и снабдил пуговицей: хочешь — ходи с ней, не хочешь — можешь расстегнуть и откинуть с лица.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
На блинчатом льду "Наносник" в действии

Наносник оказался очень удобным и стал обязательной частью нашей экипировки в весеннем санном сезоне. Между тем, такое простое приспособление несомненно применялось и раньше, но мы о нем не слыхали. Это доказывает как важно, чтобы каждая экспедиция публиковала — не обязательно в популярных изданиях — сведения о всех предметах своего снаряжения и о внесенных в них усовершенствованиях.

Санный сезон был на носу — недаром офицеры и матросы прилежно изучали литературу об Арктике и Антарктике. К сожалению, ее у нас было маловато — как-никак наша партия являлась вспомогательной,— но даже из немногих имевшихся книг мы ухитрились почерпнуть много ценной информации. "Антарктический справочник", например, содержал подробные выдержки из описаний путешествий Уилкса и Д'Юрвиля, чьи маршруты пролегали немного западнее нас, а также других полярников, действовавших в иных районах Антарктики. Только прочитав в порядке подготовки к санному сезону 1908 года судовые журналы Джона Биско и Баллени, ясностью и точностью не уступающие достоинствам самих плаваний, я понял, что исследование Антарктики очень многим обязано таким фирмам, как Эндерби, и командам их китобойцев. Раньше я этого и не подозревал. Остается сожалеть, что из-за незначительных коммерческих результатов подобные предприятия прекратились.*

В начале июля Абботт и Браунинг получили задание подготовить упряжь для людей и сани для первого нашего похода втроем. Спустя несколько дней все было готово, и мы занялись развешиванием продуктов. Упряжь мы точно скопировали с той, что применялась в экспедиции Шеклтона 1907—1909 годов. Она представляла собой широкий нагрудный корсет из двойной парусины, сзади с петлей, в которую вдевалась постромка из альпийской веревки. Поскольку основная нагрузка приходилась на корсет, его поддерживали на плечах лямки из кожи и парусины, крепившиеся к пряжкам главного пояса. Заканчивалась постромка прочной петлей, которая подсоединялась к основной санной постромке с помощью клеванта. Зная, что скорее всего нам придется все время передвигаться по пересеченной местности, мы усилили пояс корсета и постромку запасной петлей и тяжем из альпийской веревки.

При определении нормы питания на время санных вылазок с мыса Адэр мы исходили в основном из данных Шеклтона, скорректированных профессором Дейвидом при походе к Южному магнитному полюсу. Вот эти нормы.

ДНЕВНОЙ РАЦИОН НА ОДНОГО ЧЕЛОВЕКА
В БЕРЕГОВОМ САННОМ ПОХОДЕ КЕМПБЕЛЛА

Сухари 16 унций
Пеммикан 8 униций
Сыр 1,5 унции
Изюм 1,5 унции
Шоколад 2,14 унции
Сахар 3,14 унции
Молотые сухари 1,14 унции
Какао 0,7 унции
Чай, соль, перец  
Итого: 34,1 унции

От рациона Южной партии при переходе через Барьер и плато наш отличался тем, что сухарей мы взяли больше, а пеммикана меньше. Оно и понятно: мы рассчитывали на то, что, передвигаясь вдоль побережья, сможем в случае необходимости добывать мясо, которое с лихвой восполнит недостаток пеммикана.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Приведение записей в порядок Вечерние швейные работы

После того как рацион был установлен, не составляло особого труда подобрать из наших запасов продукты для двухнедельной рекогносцировочной поездки. Сложнее всего оказалось размельчить сухари. Попробовали разбивать их геологическими молотками в ящике, получалось хорошо, но это занятие требовало слишком много времени. Тогда мы обратились к мясорубке. Она прекрасно выдержала испытание, перемалывала кусочки сухарей не хуже, чем мясо, и с приличной скоростью. Мне часто приходилось слышать плохие отзывы об экспедиционных сухарях, они, мол, и твердые, и несъедобные, но я, испробовав теперь и специальные сухари для антарктических экспедиций, и сухари из неприкосновенного пайка, пришел к выводу, что твердые-то они твердые, но на вкус вполне приятные. Впоследствии мы считали их твердость величайшим достоинством, но это время еще не наступило, а в весенний сезон, о котором идет речь, большинство из нас, наверное, предпочли бы что-нибудь помягче.

Экспедиция Скотта пользовалась для приготовления пищи приспособлением, мало чем отличавшимся от тех, что использовались в других английских экспедициях, а именно последним, улучшенным, вариантом кухни Нансена. Она состояла из пяти частей: поддона, на котором помещало* примус; двух котлов для нагревания воды и варки пищи, причем внешний кольцом охватывал внутренний котел-крышки из тонкого листового алюминия на оба котла и наконец, внешнего колпака, который для большей теплоизоляции насаживали осторожно на всю верхнюю часть прибора. Все это было сделано из алюминия. Для перевозки на санях кухня складывалась так, что одна часть входила в другую, и сверху накрывалась большой крышкой.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Кухня и кружка для санных походов

Во внутреннем котле помещались четыре двойные кружки, помеченные инициалами их владельцев. Каждая состояла из двух совмещавшихся частей: одна, побольше,— для похлебки из пеммикана, другая — для какао или чая. Ложки и ситечки для чая — иной утвари у нас не было — мы держали в кольцеобразном сосуде.

Покончив с этими делами, мы за несколько дней до выхода в путь снесли сани на припай и уложили на них весь груз, чтобы проверить, не забыто ли что-нибудь необходимое из снаряжения. Тут уместно рассказать, как были загружены сани.

По ширине саней крепился прямоугольный ящик из легкого, но прочного материала, разделенный на два неравных отсека. В один ставили кухню со всеми запасными частями, в другой — все хрупкие приборы, теодолиты например, фотокамеры и т. д., а также спички и спирт для разжигания примуса.

Ящик был намертво принайтовлен к каркасу саней. к его крышке были проделаны пазы, в которые свободно оставлялось дно кухни. Кроме того, ее обвязывали брезентовыми ремнями и крепили ко дну ящика. За ящиком ставился большой контейнер из зеленой парусины, заполненный мешками с продуктами. Его также крепили к каркасу саней. Далее, привязывали две длинные жестяные коробки, каждая с 42 фунтами сухарей, то есть с двухнедельным рационом на троих. Связанные легкой веревкой, они лежали вдоль саней. На коробки укладывали еще один зеленый контейнер с инструментами и небольшие полотняные мешки с запасом личной одежды не тяжелее 10 фунтов, который каждому участнику похода разрешалось нести на спине. В хвосте, закрепленные на легком деревянном поддоне, помещались галлонные банки с запасом керосина на весь поход.

Продукты тоже были разложены по полотняным мешкам, в каждом — недельный рацион на три-четыре человека, а запас для повседневного потребления хранился в небольшом зеленом же мешке. Его, палатку, стойки для нее, лопату и ледорубы — ими пользовались при разбивке лагеря — грузили на сани поверх остальных вещей, стараясь, чтобы все нужное было под рукой и в то же время нигде ничего не торчало. Чрезвычайно важно было наиболее весомую часть груза разместить посередине саней. Мы старались класть в центр продукты — самую компактную нашу поклажу. В геологических санных походах, а большинство наших вылазок и преследовали геологические цели, мешки из-под провизии по мере их опорожнения заполняли образцами горных пород и складывали обратно в контейнер, так что центр тяжести не смещался.

Солнце должно было возвратиться 28 июля, и Кемпбелл решил, что мы, не мешкая, уже на следующий день выступим в пробный поход за пределы залива Робертсон. С Кемпбеллом отправлялись Абботт и я, уходили мы дня на четыре, и последние дни на мысе Адэр я без устали наставлял Браунинга: ему предстояло вести метеорологические наблюдения вместо меня не только в следующую неделю, но и всегда в мое отсутствие.

Кроме того, я был занят изготовлением санного вымпела. У каждого участника партии был небольшой шелковый флажок, который он вывешивал в особых случаях, — единственная бесполезная вещь во всем снаряжении. Присоединившись к экспедиции в последний момент, я не успел обзавестись флажком дома, но теперь, не желая отставать от других, взял у Левика белый шелковый платок, разрезал его на две части, сшил их, а затем обрезал по форме. Два куска широкой красной тесьмы, споротой с собачьих попонок из хижины Борхгревинка, я приляпал в виде креста Св. Георга. Издали это выглядело вполне пристойно. флажок так мне понравился, что я не рискнул портить его каким-нибудь изречением или узором. При внимательном рассмотрении вымпела некоторые стежки казались сделанными не иглой, а топором, но могу сказать в свое оправдание, что мне пришлось шить при очень плохом освещении и в спешке — весь день я был занят тем, что раскладывал и взвешивал продукты.

Антарктическая одиссея на сервере Скиталец Антарктическая одиссея на сервере Скиталец
Айсберг, вмерзший в лед близ нашей зимовки Урок геологии

Солнце приближалось с каждым днем, и небо выглядело так, словно оно беспрестанно озарялось восходами и заходами. Погода день за днем стояла тихая и ясная, н