Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Пашка из Медвежьего лога
Пашка из Медвежьего лога
Автор книги: Федосеев Г.А.
Год издания: 1967
Издательство: Западно-Сибирское книжное издательство
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано

Еще зима... Тусклые рассветы. Мутное небо. Редко проглянет холодный луч солнца. Под зимним плотным снегом спят корни растений, насекомые, ручейки, реки, цари-медведи. Спят белоствольные березы, угрюмые сосны, ели - вся тайга. Лишь изредка в ней кто-то, точно пробудившись от долгого сна, пробормочет невнятно и смолкнет, уйдя в тишину. В штабе экспедиции затишье

Автор - Федосеев Г.А.

Пашка из Медвежьего лога

Конопатый паренек
Еще зима... Тусклые рассветы. Мутное небо. Редко проглянет холодный луч солнца. Под зимним плотным снегом спят корни растений, насекомые, ручейки, реки, цари-медведи. Спят белоствольные березы, угрюмые сосны, ели - вся тайга. Лишь изредка в ней кто-то, точно пробудившись от долгого сна, пробормочет невнятно и смолкнет, уйдя в тишину. В штабе экспедиции затишье. Полевые подразделения геодезистов уже разводят костры в далекой тайге, ждут не дождутся весны, чтобы начать работу. И только мы с Василием Николаевичем Мищенко, как отставшие в перелете птицы, живем лишь надеждой, что скоро присоединимся к товарищам. А тайга зовет. Мысли давно там, далеко в горах, у бурных потоков, у птичьих озер. То почудится, что ты у ночного костра, и тело пленит привычная усталость от дневного перехода, то вдруг плеснет в лицо смолистым запахом хвойных лесов, отогретых полян, свежестью первой зелени. И, пробудившись, ты с болью поймешь, что это всего лишь обманчивое забытье. День солнечный, теплый. Иду к себе обедать. Из школы высыпали ребята и быстро растеклись по переулкам. Вижу: у широкой витрины магазина сельпо стоят двое парнишек. Тот, который поменьше ростом, - ко мне вполоборота. Лица не видно, только острый кончик носа торчит из-за веснушчатой щеки. Зажав между ног сумку с книжками и перевалившись через перила, парнишка что-то рассматривает за стеклом. Я делаю еще шаг и останавливаюсь. Теперь мне виден чуточку вздернутый нос, тоже запорошенный веснушками, В стиснутых пальцах правой руки парнишка держит ломоть черного хлеба, отхватывает большие, во весь рот, куски и жует, причмокивая губами. Можно подумать, что он, по крайней мере, ест какой-то необыкновенно вкусный торт. Второй мальчуган, и старше, и повыше ростом, стоит рядом, бочком прижавшись к перилам, и с откровенной завистью следит, как приятель уминает хлеб, а сам нет-нет да и пожует пустым ртом. Лицо у него строгое, даже злое. Там, за стеклом, куда так пристально они смотрят, горка жареных гусей. Ближний рассечен вдоль, лежит, вывернутый жирным мясом наружу, сочный, обтянутый подрумяненной коркой. "Вот он соблазн!" - подумал я. И мне вдруг тоже захотелось чего-нибудь пожевать. Вижу, конопатый мальчишка достает из кармана чесночину, натирает ею шероховатую горбушку, откусывает, а сам глаз не отрывает от витрины. До чего же вкусным кажется ему черный хлеб с гусятиной, что лежит за стеклом!
- Хватит тебе, пошли! - досадливо бросает старший, глотая слюну. Конопатый, не поворачиваясь к товарищу, отламывает ему половину горбушки, сует в руку, и они оба, не отрываясь от витрины, жуют. Меньший говорит с сожалением:
- Вчера, Костя, тут и колбаса лежала... Веришь, жирная, вот такая толстущая!.. - И он, растопырив пальцы левой руки, хочет показать ему толщину колбасы, но вдруг оба разом замечают меня, срываются с места. Размахивая сумками, они несутся по улице и исчезают где-то в переулке. Я снимал комнату в доме на одной из самых тихих улиц поселка. Ходил к себе по глухим переулкам. Только подошел к дому, как на улице послышался отчаянный лай, видно, кто-то ударил собачонку. Затем донесся свист. Он повторился трижды и смолк, оставив в уличной тишине какую-то непонятную тревогу. Через соседний двор промчались три паренька. Явно на свист. У них, кажется, не было времени открыть калитку, и они все с легкостью борзых перемахнули через забор. Свист повторился, но более резко, как сигнал бедствия. По дворам залаяли собаки. Вижу, старик собачник поймал сачком Жулика - соседскую собачонку и, перекинув через плечо живой груз, направился к телеге с ящиком. Сбежавшаяся ребятня стеной перегораживает ему путь, орет, машет руками, пытается отнять Жулика.
- Кыш, пузатая пескарня! - кричит собачник, прокладывая себе дорогу. Ребята отскакивают и в нерешительности замирают. На секунду напряженная тишина нависает над улицей. От толпы отделился парнишка в красном шерстяном шарфе, видимо, самый резвый, и стремглав бросился вниз по улице - явно с каким-то поручением. А старик торопливыми шагами подошел к телеге, и через минуту Жулик уже сидел в ящике с двумя грустными псами. Собачник не спеша, по-хозяйски замкнул дверцу ящика. И тогда Жулик вскочил, бросился к решетке, завыл на высокой, жалобной ноте. Ему ответили таким же воем собаки из ближайших дворов. Я решил не вмешиваться до последнего момента: хотелось посмотреть, что за ребята на нашей улице и способны ли они освободить своего четвероногого Друга. А собачник, довольный удачей, достал из кармана кисет и стал закручивать "козью ножку". В это время из дальнего переулка выскочил шустрый паренек в сопровождении мальчишки в красном шарфе.
- Копейкин!.. Копейкин!.. - Толпа мальчишек оживленно загудела. Дед насторожился, не понимая, с чего бы у хлопцев появилась такая радость. Что-то знакомое показалось мне в этом пареньке. Да ведь это тот самый конопатый мальчишка, которого я только что видел у витрины сельпо! Мне запомнились широкая, с чужого плеча, телогрейка защитного цвета и большая лисья шапка. Толпа ликовала. Конопатый паренек каким-то еле уловимым жестом заставил ребят стихнуть. Он деловито обошел телегу с дремавшим под дугою мерином, подозвал к себе рыжего мальчишку и что-то сказал ему на ухо. Тот мгновенно исчез за калиткой ближнего двора. Ребята, смолкнув, ждали. Видно, вся надежда была на конопатого.
- Здорово, дедушка, - любезно, почти басом, приветствовал собачника Копейкин.
- Здорово, внучек, - в тон ему ответил старик.
- Неладно вышло, дедушка, - пожаловался Копейкин. - Вы нашего Жулика поймали.
- На то они и жулики, чтобы их ловить. - Довольный своей остротой, старик засмеялся.
- Я б вам за него двух вот каких кобелей дал. - Копейкин отмерил рукой целый метр от земли.
- Зачем мне двух! Мне и одного хватит, ежели без обмана. Копейкин принял эти слова за согласие. Он отошел в толпу ребят и, хитро подмигнув, стал о чем-то просить двух пареньков. Те одобрительно закивали и, сорвавшись с места, помчались выполнять приказание.
- Да поживее возвращайтесь! - крикнул им вслед кто-то из ребят. Толпа ожила, подступила к старику. Я не мог догадаться, что затеял конопатый паренек, но, судя по поведению ребят, он их чем-то обнадежил. В это время вернулся рыжий. Он держал руки за спиной, видимо, что-то пряча. Копейкин подмигнул ему, и они оба исчезли за телегой. Собачник докурил "козью ножку" и вдруг спохватился.
- Ну и брехуны же вы, хлопцы! - сказал он и начал взбираться на телегу.
- Дедушка, дедушка, ведут, ей-богу, ведут! - пропищал в толпе тоненький голосок, и кто-то захлопал в ладоши. Все повернулись в ту сторону. Двое ребят волокли на толстом обрывке конопляной веревки молодого кобеля. Он отчаянно сопротивлялся, упирался всеми четырьмя лапами, в глазах замер смертельный страх, точно он вдруг узнал собачника.
- Буска... Буска... - прошел по толпе шепот. Это была великолепная зверовая лайка. Никакого сравнения с Жуликом. Старик обрадовался и сразу схватил сачок.
- Сперва Жулика выпускай! - протестующе заорали мальчишки. Но собачник заторопился, накинул на Буску сачок и, не обращая внимания на его яростное сопротивление, впихнул в ящик и захлопнул дверку.
- Жулика!.. Жулика!.. - загудели ребята и стали подступать к телеге.
- Цыц!.. Не подходи!.. - старик угрожающе поднял кнут, заслонив собой ящик. Но тут показался Копейкин, он что-то крикнул, и, словно по мановению волшебной палочки, все стихло. Мальчишки даже подались назад от. телеги и, повернувшись к конопатому пареньку, недоуменно ждали, не веря, что он отдал Буску. Я сошел с крыльца.
- Трогай, дедушка, трогай! - послышался спокойный голос Копейкина. Собачник не торопясь уселся на телегу, все время подозрительно поглядывая в сторону, где стоял конопатый паренек. В последний раз оглянулся на присмиревших, сбитых с толку ребят, дернул вожжи и ременным кнутом стегнул по ребрам мерина. Телега загрохотала по мерзлой дороге. Собаки в ящике все разом завыли, Толпа стояла, все еще не веря случившемуся. И вдруг дружный хохот, точно взрыв, потряс всю улицу: у телеги сошли с осей оба левых колеса. Она сильно наклонилась, и старик, свалившись в снег, замотал в воздухе длинными ногами. Мальчишки торжествовали. Едва отряхнувшись от снега, разъяренный собачник кинулся на толпу с кнутом. Ребят как не бывало - кто куда! Только Копейкин стоял на месте, будто примерзший к дороге, в расстегнутой телогрейке, в сдвинутой на затылок шапке, чуть побледневший и решительный. Старик всем своим гневом обрушился на него, размахнулся, чтобы ударить, да так и замер с высоко поднятым кнутовищем.
- Не надо, дедушка, драться, - сказал спокойно, не без лукавства подросток;
- Я тебе покажу, пескарь, как гайки отвинчивать! Думаешь, не вижу, что ты тут за атамана?!
- Ну, пускай я, - с достоинством ответил Копейкин. - Могу пойти на переговоры.
- Гайки давай, а не переговоры, разбойник!
- Выпускайте всех собак, тогда и гайки получите, а то никуда не уедете. Старик перевел сузившиеся от гнева глаза на осмелевших мальчишек, на свою скособоченную телегу и, трезво оценив обстановку, прошипел:
- У-у-у, змееныш!.. Он долго возился над люком ящика, Наконец дверка распахнулась, и собаки, чуть не передавив друг друга, вырвались на свободу. Ребята неистовствовали, кричали, прыгали, свистели. Они помогли старику надеть колеса, усадили его в. телегу. С каким-то удивительным безразличием к ударам кнута мерин засеменил по дороге. Свернув в переулок, старик оглянулся и угрожающе потряс в воздухе кнутовищем. ...Моя квартирная хозяйка Акимовна - добрейший человек. Она всю жизнь работала на приисках, прожила тяжелую жизнь и до старости сохранила большое трудолюбие. Я не помню ее праздной. Всегда занятая какими-то хлопотами, вечно беспокойная, она находила время заботиться обо мне, и это всегда трогало меня.
- Что же вы так долго не приходили обедать? Щи перепрели, - упрекнула она.
- Виноват, Акимовна! На улице задержался. Собачник поймал соседского Жулика, а ребята не захотели отдать.
- Жулика! - всплеснула руками старушка. - А что же вы смотрели? Табаку бы ему в нос, живодеру! Сроду в поселке собак не ловили, а нынче, вишь, заготпушнина учредила собачника; житья не стало собакам. Ну и что же?
- Смотрел я на ребят, знакомился. Копейкин у них за главного. Чей он сын, не знаете?
- Копейкин?.. Отродясь фамилии такой не слыхивала. Видать, не здешний. Звать-то его как?
- Не знаю, шустрый такой паренек.
- Они, милый, на шкоду все шустрые. Чего учудить - занимать не пойдут, - ответила Акимовна не без гордости. - Наша улица издавна в славе ребятами и без Копейкина. Выдумают же такую фамилию! Обличия какого из себя?.
- Конопатый мальчишка.
- Конопатый?.. Ума не приложу, чей он. Конопатых у нас на улице нет, - твердо заявила старушка.

Голубая тряпочка
Уже все было готово к нашему отлету: упаковано снаряжение, продукты, инструменты, личные вещи, но ледяной аэродром на реке, где нас с Василием Николаевичем должны были высадить, затопила наледь, и теперь там невозможно было посадить самолет. Обещали подыскать другую площадку, а это не так просто, и я с ужасом думаю, как бы нам надолго не задержаться в поселке. Давно меня гнетет тоска по тайге. Она приходит сразу, как только появляются первые признаки весны. Они во всем: и в мягком хрусте снега под ногами, и в сдержанном молчании птиц, и в синеве неба, и даже в шуме леса. Как-то вдруг, без ветра, заволнуется он, зашумит и замрет, точно обескураженный чем-то. Вот тогда-то и становится невмоготу беспечная жизнь в четырехстенной избе. Хочется встретиться с бурей, со зверем, с верстами, с бесконечными верстами непознанного пути. Потянет к вольным, близким сердцу просторам с хвойным воздухом, с лопнувшими почками берез, с птичьим криком и затяжными весенними закатами. Сегодня резко похолодало. На окнах мороз выгравировал замысловатые узоры. С неприветливого серого неба падают невесомые пушинки снега. Они копятся на остывшей земле, сглаживая шероховатую поверхность белизною. Опять зима. Так нередко бывает после теплых, по-настоящему весенних дней: ударит нежданно трескучий мороз, завоет пурга - это зима, собрав остатки сил, напоминает о своем грозном могуществе. Не очень-то радует такая погода. После обеда ко мне зашел Василий Николаевич, мрачный, как грозовая туча. Ему-то, всю жизнь проведшему в тайге и привыкшему в это предвесеннее время уже находиться где-то далеко от поселений, особенно не по душе наша задержка. Мы долго молчим. Я бесцельно гляжу в окно. Василий Николаевич лениво набивает трубку табаком.
- Когда же полетим? - вырывается у него. Я ничего нового сказать не могу и молчу.
- Собакам и то надоело ждать. Утром зашел проведать Бойку и Кучума, они не ласкаются, в глаза не смотрят, будто я виноват, - рассказывает он.
- Хватит, Василий, тут и без твоих разговоров тошно. Еще немного потерпи, найдут новую площадку на реке, часа не задержимся - улетим. В комнату вошла хозяйка с кипящим самоваром.
- К вам дедушка пришел, войти стесняется, может, сами выйдете? - сказала она мне, заваривая чай.
- Кто он? - спросил я.
- Тутошный, дело у него к вам какое-то. В сенях стоял дородный старик, приземистый, на вид лет шестидесяти. Одет он был по-зимнему. Дубленый полушубок, изрядно поношенный, но без единой латки, туго перевязан кумачовым кушаком. На ногах лосевые унты, в двух местах аккуратно перехваченные ремешками. На голове старика глубоко сидела заснеженная самодельная барашковая ушанка. Она обрамляла сверху и с боков приветливое, коричневое от ветра лицо, опушенное снизу окладистой бородою. Он посмотрел на меня со странной детской растерянностью.
- У нас промежду промышленников слушок прошел, будто вы охотой занимаетесь, - начал он крутым баском, переступая от неловкости с ноги на ногу. - Вот я и прибежал из зимовья, что в Медвежьем логу: может, поедете до меня - дюже коза пошла.
- Вы что ж, охотник? - спросил я, обрадовавшись столь приятному гостю.
- Балуюсь, - замялся он и, откашлявшись, вдруг осмелел. - С детства маюсь этой забавой. Еще махонький был - на выстрел бегал, как собачонка, так и затянуло. Должно, до смерти! Секунд пять, не больше, ему хватило на то, чтобы осмотреть меня и Василия Николаевича, и с его лица исчезла растерянность. Затем, немного отогревшись, он уселся на краешек табуретки, сбросил на пол шапку-ушанку, меховые рукавицы и стал сдирать с бороды прилипшие сосульки. А сам нет-нет да и окинет пытливым взглядом комнату. Громко хлопнула наружная ставня.
- Опять завьюжило, - сказал Василий Николаевич, искоса поглядывая на старика.
- По козам самый раз!
- Да вы раздевайтесь, - предложил я.
- Благодарю. Ежели уважите приехать, то я побегу. А коза, не сбрехать бы, вон как пошла - табунами, к хребту жмется; должно, ее со степи волки турнули. Василий Николаевич так и засиял, так и заерзал на стуле.
- Да раздевайтесь же, договориться надо, где это и куда ехать, - сказал он.
- Спасибо, а ехать недалече, за реку. - И дед, осмелев, привычным движением рук сдернул кушак, сбросил на пол полушубок. - Я ведь колхозный смолокур, с детства в тайге пропадаю. Там, видно, и доживать буду. Так уж приезжайте, два-три ложка прогоним и с охотой будем. Сухое, обожженное ветром лицо старика перетягивалось вздувшимися прожилками. Руки тоже жилистые, тяжелые. Умные добрые глаза под широкими бровями и улыбка, изнутри освещающая лицо. На всей его коренастой фигуре, на одежде лежал отпечаток лесного человека.
- Где же мы вас найдем? Тайга большая...
- Сам найдусь, не беспокойтесь. Пашка, внучек, вас тут дождется, пока вы соберетесь, и отсюда на Кудряшке к седловине привезет.
- А Пашка-то где?
- На улице с санями ждет. Не беспокойтесь, довезет. Он, шельма, насчет коз во как разбирается, мое почтенье! Весь в меня, негодник, будет. - И его толстые добродушные губы под усами растянулись в улыбке. - В зыбке еще был, только на ноги становился, и что бы вы думали? Бывало ружжо в руки возьму, так он весь задрожит, ручонками вцепится в меня, хоть бери его с собой на охоту. А малость подрос - ружжо себе смастерил из трубки, порохом начинил его, камешков наложил, как вправдашное... Вот уж и грешно смеяться, да не утерпишь. Бабка белье в это время во дворе стирала. Подобрался он к ней, подпалил порох да как чесанул ее, бабку-то... Она, голубушка, и полетела в корыто, чуть не захлебнулась с перепугу... Так что не беспокойтесь, он насчет охоты разбирается. Где силенкой не дотянет - хитростью возьмет, Говорю, не подведет.
- Ну как, Василий, поедем? - спросил я.
- А как же иначе?!
- Тогда по случаю нашего знакомства, думаю, не откажетесь рюмочку пропустить. Пьете? - спросил я старика. Тот смешно прищелкнул языком и, разглаживая влажную от мороза бороду, хитровато взглянул на меня.
- Случается грех... Не то чтобы часто, а приманивает. Я налил ему полстакана спирта и хотел было развести водою, но он энергично запротестовал:
- Что вы, что вы, зачем добро переводить?.. Старик опрокинул стакан, громко крякнул, вытер губы, а бутерброд переломил пополам и сунул в рукавицу.
- Иди, Василий, собирайся побыстрей.
- Я не задержу. Василий Николаевич вышел вместе со стариком.
- Пашка пусть зайдет погреться! - крикнул я им вслед. Вот, думаю, подвалила удача. К счастью, у меня есть разрешение на отстрел двух козлов. Достаю ружье, осматриваю, начинаю переодеваться. Хорошо поразмяться в тайге! Меня захватывает радость предстоящих охотничьих приключений. Чего только не услышишь, не увидишь в тайге за день! Я истосковался по лесу, по стуку дятла, даже по усталости. Воображение -не замедлило вылепить картину охоты, сбитого удачным выстрелом козла и костер в лесу под кудрявыми соснами... Слышу, приоткрылась дверь, и в комнату просунулся парнишка, закутанный с ног до головы в дорожную доху. Он сбросил ее у порожка, повернулся, и я увидел конопатое лицо.
- Копейкин?! Так это ты и есть Пашка? - Пашка я, из Медвежьего лога. .
- Почти графский титул! Ну, садись! - пригласил я. На нем были та же защитного цвета широченная телогрейка с чужого плеча и большие унты, вероятно, дедушкины обноски. Поверх этого странного костюма, напоминающего водолазный скафандр, торчала на тоненькой шее голова с беспорядочно взбитыми русыми волосами, с острым птичьим носом, обрызганным мелкими веснушками, и с ямочкой на округлом подбородке. Во всей его фигуре было что-то стремительное, как у стрижа в полете. Серые ястребиные глаза -мгновенно пробежали по всем закоулкам комнаты, по всем предметам, но не выдали любопытства, точно ничто их тут не удивило.
- У вас тепло, - сказал он, долго усаживаясь на стуле. - Вы не торопитесь: пока дедушка добежит до лога, мы лучше тут подождем, в тайге враз продует.
- Куда же он побежал? - удивился я.
- Мы-то поедем прямиком, до седловины, а он по Ясненскому логу пугнет на нас коз.
- Пешком и побежал? Пашка улыбнулся, набрав полную грудь воздуха.
- Дедушка у нас все пешком, сроду такой. До Медвежьего лога, где наше зимовье, двенадцать километров, а за тридцать лет, что живет дедушка там, он на лошади ни разу туда не ездил. Когда Кудряшка была молодой, следом за ней бегал. А теперь она задыхается в хомуте, спотыкаться стала. Так он пустит ее по дороге, а сам вперед рысцой до зимовья. Она не поспевает за ним.
- А как зовут твоего дедушку?
- Не могу выговорить правильно, сами спросите. Его все Гурьянычем по отцу величают. Сказывают, он будто был одиннадцатым сыном, родители все имена использовали, ему и досталось самое что ни на есть трудное. Ниподест, что ли!
- Анемподест?
- Да, да... Он у вас ничего не просил? - вдруг осведомился Пашка.
- Нет.
- А ведь ехал с намерением. Значит, помешкал... У нас на смолокурке все к краю подходит: зимовье на подпорках, бабушка старенькая, да и Кудряшка тоже. А Жучка совсем на исходе, даже не лает... Так мы с дедушкой хотели щенка раздобыть. Говорят, у вас собаки настоящей породы. - И паренек испытующе посмотрел мне в глаза.
- Собаки-то есть, Пашка, но когда будут щенки, не знаю. Да и будут ли?
- Бу-у-дут, - убежденно ответил Пашка. - К примеру, наша Жучка каждый год выводит щенят, да кому они нужны! Хочется породистого. Мы уже и будку ему сделали и имя придумали: Смелый!.. Значит, еще неизвестно?
- А зачем тебе собака?
- Как же в тайге без нее?
- Ты ходишь в тайгу?
- Каждую осень промышляем белку, когда и колонка добудем, ну и птицу боровую. А в прошлом году росомаха попалась. - Последнее слово он произнес не без гордости. - Уж намаялись с ней.
- А сколько тебе лет?
- Тринадцать. Я по тайге сызмальства хожу. Пока он рассказывал о своей жизни, я переоделся.
- Чаю со мной выпьешь?
- С сахаром? - оживился он. - А что это у вас, дядя, за коробка нарядная?
- С монпансье.
- Знаю: кисленькие леденцы, - Он громко прищелкнул языком.
- Могу тебе подарить.
- С коробкой?
- Да.
- Что вы, ни-ни! - вдруг спохватился он. - Дедушка постоянно говорит, что я за конфетку и портки свои продам. Брать не велит. А чаю с монпансье выпью... Какие у вас маленькие чашки! - заключил он неожиданно. Пил Пашка из блюдца долго, вольготно, даже вспотел и все время шмыгал носом. А беспокойные глаза продолжали шарить по комнате.
- У вас, видать, настоящая дробовка? Наверно, тыщу стоит? - И, покосившись на мое ружье, затяжно вздохнул. - А дедушка с пистонкой промышляет. Она еще дедом его с турецкой войны привезена, кремневкой была, потом ее на пистонку переделали. Старая она у нас, к тому же еще и грозой ее чесануло: ствол сбоку продырявило и ложу расщепило. И стреляет смешно: сначала пистон треснет, потом захарчит, тут уж держись покрепче и голову нужно отворачивать - может глаза огнем вышибить... Нашей пистонке трудно запалиться, а уж как стрельнет - любого зверя сразу сшибает.
- И ты с ней охотишься?
- Стреляю, но редко. Я только припасы таскаю, да если где зайца раненого догнать или утку из воды вытащить. Бывает, и белка зависнет на дереве. Дедушка говорит: "Вот уж как ты, Пашка, научишься во всех лесных делах разбираться, тогда пистонка будет твоя".
- Ну и как же?
- Стараюсь.
- Знаешь, Пашка, с таким ружьем недолго и беды нажить! Новое нужно купить.
- Край как нужно! - оживился парнишка. - Да что поделаешь с бабушкой: она не согласна насчет покупки ружья, денег не дает, а то бы мы с дедушкой давно купили. В магазин часто заходим, дедушка все ружья пересмотрит, выберет и скажет: "Ну хороша же, Пашка, дробовка!". С тем и уйдем.
- Почему бабушка против покупки?
- Говорит, что я тогда из тайги вылезать не буду, школу брошу. Лицо его вдруг стало грустным. Он смотрел в угол, где стояла моя двустволка, а воображение, вероятно, рисовало заманчивую картину, как он с настоящим ружьем бродит по тайге, стреляет рябчиков, косачей и как, нагрузившись дичью, возвращается к бабушке в зимовье... Кажется, я своими расспросами коснулся больного места. Он наскоро допил чай, отблагодарил Акимовну и смолк. Вернулся Василий Николаевич в полном охотничьем обмундировании: в унтах, шерстью наружу, в телогрейке из плащ-палатки, подбитой беличьим мехом, в легких шерстяных варежках.
- Акимовна! - окликнул он хозяйку. - Ты говорила, что козлятину хорошо нашпиговать свиным салом с чесноком? Приготовься!
- Как же, вкусней нет блюда. Только надо сначала добыть козла, а потом шпиговать. Ни пуха ни пера вам! Мы распрощались. За воротами дремала тощая грязно-серой масти старенькая лошаденка, запряженная в розвальни.
- Ну-ка, Кудряшка, прокати! - ласково крикнул Пашка. Он отвязал вожжи, усадил нас в задок на пахучее сено, а сам занял кучерское место. Кудряшка качнулась влево, взмахнула облезлым хвостом и, сдвинув примерзшие к земле розвальни, лениво потащила их по незнакомым нам переулкам.
- Надо бы торопиться, солнце низко, - посоветовал Василий Николаевич.
- Да ее не раскачать, а собаки на улице попадутся - совсем станет. Только уж не беспокойтесь, я дедушку не подведу: вовремя приедем. Ну ты, Кудряшка, шевелись! За поселком лошаденка будто пробудилась, сама, без понуканий, побежала мелкой рысцой. В животе у нее все время екало в такт бегу.
- Селезенка играет, - пояснил Пашка. - Кудряшка у нас подслеповатая, думает, что впереди дед бежит, вот и торопится. Иной раз даже заржет, только голос у нее тонкий стал, как у жеребенка. Колхоз давно друго коня давал, да дедушка говорит: нам торопиться некуда. У нас с ним все ведь распланировано: в это лето зимовье новое сложим, осенью ловушки в тайге подновим, а Кудряшка с нами останется до самой смерти... И правда, верни ее в колхоз - там в первый же день ей хана. А тут она, вишь, как трусит ногами? Мыто ее не обижаем...
- А как твои дела в школе? - спросил его вдруг Василий Николаевич. Пашка бросил на него недобрый взгляд, дернул вожжой и, продув громко нос, заерзал ногами по сену.
- Вон в тех колках, ну и косачей - тьма! -сказал он, показывая кнутом вправо на залесенные холмы. - У нас там с дедушкой шалаш налажен. Скоро птица играть начнет, слетится да как зачуфыкает, закурлыкает, аж дух захватывает. А дерутся по-настоящему, Иную в кровь заклюют...
- Со школой, спрашиваю, у тебя как?
- Со школой?.. - Пашкино лицо вдруг вытянулось, помрачнело. - С математикой не ладится, - процедил он сквозь зубы чуть слышно. - Пока примеры были, понимал что к чему, а как пошли задачи - вот тут-то и прижало меня. Дедушка сказывает, что у нас во всем потомстве считать сроду не умели, вся надежда, мол, на тебя, внучек! Сам, говорит, видишь, что делается на этом свете: всякие машины, самолеты, спутники, в космос люди летают, без математики теперь жить нельзя, сзади окажемся. Видите, куда он клонит! Значит, я должен за весь свой род ответ держать?!
- Дед правильно говорит. А ты как думаешь?
- Конечно, жалко мне свой род, - снисходительным тоном ответил Пашка. - Придется подналечь... За рекою дорога свернула влево, прорезала степь и глубокой бороздою, виляя по береговым перелескам, вывела нас на водораздельный перевал. Дальше узкой прорезью начиналась лощина. Она, раздвинув холмы, уходила в глубину лиственничной тайги широкой падью. Необозримый простор, завороженный тишиною, ожидал нас там. По синеющему небу плыли легкие облака, облитые золотистыми лучами заходящего солнца. Навстречу лениво летели вереницы ворон. Вечерело. У холмов Пашка подъехал к стогу сена, остановился.
- Тут мне велено дожидаться. Дедушка теперь в ельничке у ключа передохнет и до заката солнца стукнет. Коза сразу пойдет, не задержится - чуткая она, далеко хватает. А вам на этих седловинах ждать; ее ход тут, - с серьезностью опытного егеря объяснил нам Пашка. Мы с Василием Николаевичем помогли ему распрячь лошадь, развести костер и стали собираться.
- Ты что, Пашка, приуныл?
- Охота с вами сходить. Дедушкину бы пистонку мне, - с искренней грустью сказал он.
- И что тогда?
- Уж я бы тут козла сшиб... Не верите?
- Конечно, нет.
- Никто не верит...
- Возраст у тебя ненадежный. Уж так и быть, пойдем вдвоем на седловину.
- Возьмете? - И он от радости запрыгал, но тут же опомнился - Дедушка сказал, от Кудряшки не отходить, волки по лесу бродят. Огонь буду держать, а то бы пошел... Мы с Василием Николаевичем взяли ружья, выразили сочувствие Пашке и разошлись по седловинам. Я поднялся на левую. Осмотрелся. За седловиной, врезанной меж двух холмов, лежал широкий лог, покрытый редким лиственничным лесом, и дальше - серебристая степь, прочерченная темными полосами ельников. "Козьи места, светлые, кормистые", - подумал я с радостью. У старого толстого пня я разбросал снег, чтобы он не скрипел под ногами, проверил ружье и замер в ожидании. Василий Николаевич был справа, на соседней седловине. Тихо догорал холодный пасмурный день. Солнце, вырвавшись из-за нависших туч, облило прощальными лучами холмы, на какое-то мгновение осветило лежавшую позади равнину и потухло, разлив по небу багряный свет. Минуты потянулись медленно. Все тише становилось в лесу. И уже не верилось, что кто-то живет в этой тишине, что нас ждет тут удача. Да если и есть в бору козы, то старик Гурьяныч может до темноты не успеть пугнуть их на нас или они пройдут стороною, минуя седловины, где мы подкарауливаем их. Чем дольше жду, тем безнадежнее. Единственное утешение - кругом лес. Ох, как хорошо вдохнуть свежий воздух, почувствовать, как мороз приятно щекочет тело под настывшей одеждой! Жаль Гурьяныча... Сколько хлопот принесет ему эта охота. Вдруг далеко-далеко, где-то в глубине лога, точно вскрикнул кто-то и смолк. "Кажется, гонит", - мелькнуло в голове, и приятный холодок пробежал по всему телу. Я посмотрел вниз, прислушался. Ничего не видно, не слышно, но каким-то скрытым чутьем чувствую, что кто-то появился в лесу, несется на меня, и сердце начинает биться в нетерпеливом ожидании. Холодной волной дохнул ветерок, освежая лицо. Закладываю патроны в стволы ружья. Жду, напряженно всматриваясь в густеющий сумрак. Гаснет у горизонта заря. Темнеет лог, и где-то на холме ударил последний раз дятел. Вдруг, словно в пустую бочку, кто-то ухнул - заревел козел. Далеко внизу мелькнул табун коз и остановился, как бы выбирая направление. Гляжу, идут на меня. С какой легкостью они несутся по лесу и, точно охваченные недобрым предчувствием, бросаются из стороны в сторону, перепрыгивают через кусты, рытвины, валежник! Но на бегу козы забирают левее и проходят мимо меня, к соседней седловине. Еще не смолк шелест пробежавшего по снегу табуна - вижу, оттуда же, из глубины лога, невероятно быстрыми прыжками несется одинокий козел. Быстро мелькает он по лесу, приближается ко мне. Руки сжимают ружье. Почти невозможно попасть в козла на таком бешеном скаку. Вот он уже рядом. Три прыжка - и мы столкнемся. Палец касается спуска, еще одно мгновение... Козел неожиданно замер в последнем прыжке возле меня, глубоко засадив все четыре ноги в снег. Он стоит в профиль, всего лишь в двадцати метрах, смело повернув ко мне голову и показывая всего себя: дескать, посмотри, полюбуйся, каков я вблизи! Я поражен его красотой. Забыл про ружье, про выстрел, про охотничий пыл. Какая точность линий, словно точеные ножки, мордочка - весь литой! И какая удивительная симметричность во всей его окраске. Кажется, ни одной шерстинки на нем нет лишней и ничего нельзя добавить, чтобы не испортить красоты. Большие черные глаза светятся непонятной доверчивостью. Он осматривает меня спокойно, вероятно приняв за Пень. "Если бы ты знал, какой страшный враг стоит перед тобой!" - подумал я, не двигаясь с места и не отрывая глаз от него. Потом козел вдруг поднял голову и, не трогаясь с места, посмотрел в глубину лога, медленно шевеля настороженными ушами. Тревога оказалась напрасной. Козел, не обращая на меня внимания, вытянул голову и принялся срывать листья сухой травы... "Что это?!" - чуть ли не вскрикнул я. Его шея повязана голубой тряпочкой. Не верю себе. Протираю глаза... Да, голубой тряпочкой!
- У-ю-ю-ю... - Из лога доносится голос Гурьяныча. Козел сделал прыжок, второй, мелькнул белым фартуком и исчез за стволами лиственниц, как видение. А я продолжал стоять, пораженный этой необычной встречей, не в силах разобраться в том, что видел. Кто привязал козлу голубую тряпочку? Чья рука касалась его пышного наряда? И, наконец, как случилось, что я не выстрелил! Вдруг справа и ниже седловины щелкнуло два выстрела. Они, точно удары хлыста, болью отозвались во мне. Неужели убит? А может, ранен и его удастся спасти. Я не задумываясь бросился по его следу...

Ночные костры на лыжне
Хмурые тучи нависли над холмами. Ночь в тайге наступает быстро. Не успеет солнце скрыться за горизонтом, как в лесу сразу становится сумрачно и тесно. Тьма незаметно окутывает землю. Иду, тороплюсь, с трудом различая след козла, который привел меня не на седловину, к Василию Николаевичу, а к глубокому ключу. Совсем стемнело, и я потерял след козла. На небе не осталось ни единой звездочки, не видно стало и холмов на горизонте. В темноте исчезли ориентиры. А места мне тут незнакомые. Куда идти? Надо бы возвращаться на стоянку своим следом, так нет, почему-то решаю идти напрямик, по ключу. Иду по глубокому снегу. Валежник, кочки, местами непролазная чаща. Сразу обнаружилось, что я давно не ходил по лесу, - быстро устал. Но хочу верить, что где-то близко наши. Ключ неожиданно раздвоился. Да что это за напасть! Не знаю, куда идти. Сворачиваю вправо. Ничего не понимаю, где я; кажется, заблудился. Жалею, что из дома не взял лыж, на них идти было бы куда легче. Но кто же знал, что такое случится. Далеко послышался выстрел. Он гулом прокатился по ложкам, ушел за холм и там смолк в ночной темноте. Это наши подавали сигнал, и совсем не оттуда, куда я шел. Пришлось повернуть назад. Иду долго. Знаю, что меня ищут, мне кричат, но я брожу где-то по незнакомой кочковатой равнине, по-прежнему тороплюсь и в этой спешке больше запутываюсь. Ноги быстро устают, плохо повинуются. Все чаще останавливаюсь, чтобы передохнуть. Никакой седловины поблизости нет. Мною окончательно овладевает чувство одиночества. Я поднимаю ружье и стреляю в темноту. Кто-то огромный, точно разбуженный внезапным взрывом, рванулся и настороженно замер. Прокричала испуганно птица, и стало невыносимо жутко в наступившем молчании. Из-за туч проглянула луна и щедро залила холодным светом все вокруг меня. Лес раздвинулся. Ко мне вернулась бодрость духа. Теперь я шел на север незнакомыми местами, но верил, что найду своих. Вижу впереди взбитый снег. Подхожу ближе - это лыжня. Наклоняюсь, ощупываю рукой край - он рыхлый: человек только что прошел. Мы бы встретились, поспей я всего на две-три минуты раньше. Кто это еще тут бродит ночью по лесу? Но не все ли равно мне сейчас, свой или чужой? Надо догнать. Ему, вероятно, знакома эта местность, и он, возможно, поможет мне выбраться из заколдованного круга. Я кричу из всей силы. Еще и еще. Голос глохнет в корявых дебрях непробудной тайги. Надо торопиться. Определяю направление лыжни и набираю темп. ...Время перевалило за полночь. Луна скрылась. Черное от туч небо опять стало казаться кровлей, Погода быстро менялась. Холодный ветер принес снег. И вдруг набросило дымком. Я остановился. Еще и еще глотнул воздуха. Сомнений не было: где-то близко, за косой сеткой снегопада, - костер. Ноги несут меня во всю прыть, боюсь, как бы незнакомец не ушел. На опушке леса лыжня оборвалась, снег притоптали сапоги. Еще десяток шагов - и я увидел толстую сухую сосну, сваленную ветром и подожженную у корней. Припадаю к огню, дую на него и с минуту, забыв обо всем на свете, отогреваю закоченевшие руки, жадно глотаю тепло. И тут соображаю: ведь человек, идущий впереди, развел огонь, но, не дав ему как следует разгореться, ушел дальше. Что могло помешать ему погреться? Снова иду, мну обессилевшими ногами свежий снег и все больше устаю. Обнадеживаю себя тем, что лыжня неизменно приведет меня к людям. Мне представилось, что слева, где-то недалеко, должна быть колхозная заимка, а справа - прииск, до которого и сотня километров наберется. Ветер налетает холодным шквалом, потрясает гулом бор. Опять пахнуло дымком. Подхожу к костру. Та же картина: подпаленная толстая сосна, но человек и на этот раз ушел от огня раньше, чем он разгорелся. Ничего не могу понять. Незнакомец, видимо, устал, поджигает толстый валежник, хочет заночевать, но слышит мои шаги на своем следу и убегает. Иначе зачем ему разжигать костры, если он ими не пользуется? У меня пропадает желание догонять его. Иду не торопясь. Чертовски устаю, но лыжню не бросаю. По-настоящему разыгралась вьюга. Воет, свистит порывистый ветер, бросая в лицо колючие хлопья снега. И тут я начинаю понимать, какая страшная сила заключена в буране и как легко человеку погибнуть. Решаюсь развести костер, бросить бесполезное мытарство по лесу. И в поисках подходящего места неожиданно выхожу на дорогу и тут же сквозь буран во тьме вижу манящий огонек. Унимаю шаги. Как рысь, бесшумно крадусь к костру. Хочу врасплох застать незнакомца. Вот уж близко. Всматриваюсь и приятно поражаюсь: передо мною, как в сказке, вырастает маленькая избушка-зимовье, старенькая, низкая, вросшая в землю и сильно покосившаяся к косогору. В узеньком окошке - свет. Я с трудом раскрыл дверь, постучался.
- Заходи, чего мерзнешь, - ответил женский голос, - я тебя жду.
- Меня? - удивился я, пролезая в узкую дверь.
- Ну да. Только что Пашка ушел.
- Куда?
- Искать тебя. Костры на лыжне разводит, боится, что у тебя спичек нет, замерзнешь.
- Выходит, я его следом шел?
- Так, наверно. "Вот ты какой, Пашка, ни пурги, ни ночи не побоялся..." - удивился я. Керосиновая лампа освещала внутренность избушки. Слева стоял стол, заставленный посудой, возле него - две сосновые чурки вместо табуреток. У порога лежала убитая рысь, прикрытая полой суконной однорядки (* Однорядка - суконная верхняя мужская одежда без воротника). Там же было и несколько свежих беличьих тушек. На бревенчатой стенке висели капканы, ремни, ружья, веники и связки пушнины. В углу, на оленьих шкурах, под ватным одеялом лежала женщина с ребенком.
- Однако, замерз? Клади в печку дров, грейся! - сказала она спокойно, будто мое появление не вызвало у нее любопытства. Это была эвенка лет тридцати пяти, с плоским, скуластым и дочерна смуглым лицом.
- Вы одна не боитесь в тайге? - заговорил я, немного отогревшись.
- Привычные. Охотой живем... Ты раньше, видно, тайга не ходил? - вдруг спросила она, пронизывая меня взглядом.
- Ходил, а вот видишь - заблудился. Хорошо, что вышел на дорогу и увидел огонек.
- А то бы мог замерзнуть. В кастрюле бери чай. Сахар и чашка на столе, - сказала она, отвернувшись к ребенку, но вдруг приподнялась: - Еще кто-то идет! До слуха донесся скрип лыж. Дверь открылась и снаружи просунулась заиндевевшая голова Гурьяныча. Вот уж обрадовал он меня своим появлением! Старик беспокойно оглядел помещение, широко улыбнулся и втиснулся всей своей мощной фигурой в зимовье, наполнив его свежим сосновым воздухом. Бросив у входа на пол рукавицы, старик протер запорошенные снегом глаза, расчесал пятерней заиндевевшую бороду.
- Слава богу! - сказал он с явным облегчением. - Чего только не передумал! Давно пришли?
- Только что, Пашкиным следом.
- Он уж был тут? - удивился старик.
- Был и ушел.
- Эко отмахал каку даль! Здравствуй, Марфа. Ты чего это чужих стала впускать к себе? - уже повеселев, обратился он к хозяйке.
- Сам идет. Окошко сделали нарошно к дороге, огонь ночью не гасим: кто заблудится, так скорее зимовье найдет.
- Эх, до чего же вы славный народ, эвенки! Гурьяныч сел на чурбак, огляделся.
- Однако, устал?
- Немножко. А Тешка где? - спросил старик.
- Ушел ловушки закрывать, скоро промысел кончается.
- Борьки тоже нет? - И старик, подумав, сказал серьезно: - Зря его отпускаешь.
- Он большой, сам как хочет живет.
- Оно-то так, да долго ли до греха!
- Раздевайся, Гурьяныч.
- Спасибо, Марфа, побегу, отдыхать не стану. Мы ведь условились в полночь сойтись у стога, а уж скоро рассвет. Беспокоиться будут.
- Чай попей, еще успеешь.
- За чай спасибо, а от хлеба не откажусь, если он есть у тебя. На ходу пожую.
- Бери, сколько надо, на столе под полотенцем. Гурьяныч достал лепешку, приложил ее к носу, громко потянул в себя воздух.
- Ты, Марфа, мастерица насчет хлеба, ароматный-то какой!
- А я в прошлый раз у вас пробовала бабушкин хлеб - куда с добром, весь день во рту держалась его сладость, - ответила Марфа.
- Бывает и у моей старушки удача. Гурьяныч положил на горячую печку лепешку, повернулся ко мне и, пряча в усах улыбку, неодобрительно закачал головою.
- Думал, беда случилась, ан нет, обошлось.
- А где Василий Николаевич? - спросил я.
- Там, на сопке, костер держит, кричит да стреляет - знак подает.
- Сколько беспокойства наделал! - произнес я вслух, досадуя на себя.
- Ничего, бывает. Я вот сколько лет живу в зимовье на смолокурке, а иной раз встанешь ночью выйти по надобности и дверь не найдешь: блукаешь в четырех стенах за мое почтенье! А тут ведь тайга. Так что спите, утром раненько Пашка на Кудряшке прибежит за вами. И он заторопился. Разломив пополам горячую лепешку, сунул ее за пазуху. Скрипнула дверь, и в темной, растревоженной ветром тайге шаги старика смолкли. А мне уже трудно было отвести мысли от Гурьяныча. Старик как-то весь открылся мне в этой встрече в зимовье. Все у него от леса, где он родился и утверждал свое право на жизнь, на хлеб, на теплый угол. Лес одинаково наложил отпечаток и на его внешность и на характер. У него и фигура, и походка, и заячья шапка, и однорядка, и шомполка составляют одно целое. К тому же старик обладает необыкновенной обаятельностью, которая обнаруживается с первых его слов. Весь он открыт, как лес в солнечный день. Природа в Гурьяныче, кажется, показала, какими отличными качествами она награждает людей за их привязанность к ней. В избе от накалившейся докрасна печки стало жарко. Я прилег на шкуру и, засыпая, подумал: "Какой вкусной покажется старику горячая лепешка на холодном смолевом воздухе". А снег все шел и шел. Шумели, баюкая сон, старые сосны... Меня разбудил запах распаренной сохатины и лука. В углу, плача, тихо всхлипывал трехлетний мальчишка.
- Чем он недоволен? - спросил я Марфу, занятую приготовлением завтрака.
- Петро-то? Должен был Борька прийти, да чего-то задержался. Вот он и ревет. Да и я беспокоюсь... Снаружи послышались торопливые шаги по снегу и легкий стук в дверь. Петро сразу смолк и, вытирая рукавом мутные слезы, заулыбался, а Марфа распахнула дверь. Вместе со струей холодного воздуха в зимовье ворвался козел. Это было так неожиданно, что я буквально оторопел. В следующее мгновенье я увидел у него на шее голубую тряпочку, Тяжелое дыханье выдавало усталость - видно, издалека бежал к зимовью.
- Пришел, Боренька, хороший мой, - нараспев ласково заговорила Марфа, приседая. Тот бросился к ней, лижит лицо, руки, а Петька гогочет от восторга, виснет на Борьке, обнимает его. Я встаю, невольно взволнованный этой трогательной картиной и той привязанностью, что сроднила эти три существа, живущие в ветхом зимовье на краю старого бора. Какой-то необыкновенной теплотой наполнилась избушка. Сколько радости принесла всем им эта встреча! И мне вдруг стало страшно при одной мысли, что я мог убить Борьку. Ласкаясь, Борька косит свои черные глаза на стол, Марфа ревниво отварачивает его голову, ласково прижимает к себе и что-то шепчет, но тот вырывается. В дальний угол кувырком летит с него Петро и, стиснув от боли пухлые губы, молчит, а слезы вот-вот брызнут из глаз. На столе Борьку ждет завтрак - хлебные крошки. Он поднимает голову и, ловко работая языком, собирает их в рот. Затем бросается в угол к чашке. Петька преграждает ему путь. Борька бьет его грудью, отталкивает. Припав к чашке, козел с жадностью пьет соленую воду, фыркает, обдавая брызгами мальчишку.
- Иссе, иссе... - кричит Петька, захлебываясь от смеха. После завтрака Борька становится вялым, им начинает овладевать какое-то безразличие.
- Еще вчера до заката ушел, всю ночь с табуном проходил, может, волки гоняли, устал. Утрами в это время он привычен спать. Мать ловит Петьку, одевает в меховую дошку и выталкивает за дверь.
- Иначе не даст уснуть Борьке, - говорит она, подбрасывая в печку дров. А козел крутится посреди зимовья. Он ищет место для отдыха, бьет по полу копытцами, отгребает ногами воображаемый снег и падает. Ему кажется, что он лег в лунку, сделанную им на земле. Это у коз врожденное. Они никогда не ложатся на снег или на траву. Мы выходим из зимовья. Неведомо куда исчезли тучи. Над тайгою взошло солнце, и на заснеженную землю легли замысловатые тени старых сосен. Каким величественным кажется лес после ночного снегопада! Все принарядилось, посвежело.
- Мы из стойбища Селикан, - затоварила Марфа, - не бывал там?.. Сюда только зимою промышлять приезжаем. Борька маленький прибежал к нам прошлой весной. Вышла как-то я из зимовья, слышу, кто-то кричит, совсем как ребенок. Смотрю, бежит ко мне козленок маленький, только что родился, мать зовет. Проклятые волки тут, на увале, ее разорвали. Поймала я козленка и оставила у себя. Так он и прижился. Ласковый вырос, мимо человека не пройдет, а не понимает, что опасно, могут по ошибке, а то и с намерением убить... Люди разные, иной так и норовит нашкодить.
- А вы не пускайте его из зимовья, - посоветовал я, вспомнив свою вчерашнюю встречу с Борькой.
- Что ты! Без тайги зверю - неволя. Нельзя не пускать. Вечерами Борька уходит в лес к диким козам, кормится, играет, а утром обязательно прибежит. Видишь, дыра в обшивке двери, это он копытом пробил" всегда в одно место стучится. Утром так и ждем этот стук, Петька ревет, и сама думаю: "Придет ли?"
- Колокольчик надо повесить на шею, тогда каждый догадается, что он домашний.
- Что ты, колокольчик совсем вешать нельзя, все козы от него убегать будут. Куда годится! Может, лучше пусть уходит совсем с табуном, научится бояться людей, дольше проживет. Ты как думаешь?
- А Петька? Да и сама ты кого ждать утрами будешь?
- Поплачем и привыкнем. Хуже будет, если люди убьют... - И она отвернулась от меня, дрогнули ее плечи.
- Напрасно расстраиваешься, Марфа, может, все обойдется, - пытаюсь я успокоить ее.
- Нет, я знаю, половина месяца назад Борька пришел в крови, кто-то в него ружье разрядил. Два дня не выходил из зимовья, думала, пропадет. Но скоро забыл, опять ластится к людям в тайге, мимо не проходит, а то не знает, что убить могут, - твердо сказала она. "А ведь это могло случиться вчера", - с ужасом подумал я, и у меня не нашлось слов разубедить ее.
- Скажи, что надо сделать, чтобы уберечь Борьку? Правду говорю тебе: он хороший, ласковый к людям. Я подумал что это невозможно. Во многих людях еще живет беспощадность к дикому зверю.
- Кто-то едет, - вместо ответа сказал я, повернувшись к дороге. Между сосен ползла длинная тень. Вот она появилась в широком просвете леса. Это Кудряшка тянула розвальни. Позади шел Пашка. Лошадь широко раздувая от одышки бока, понуро брела по чуть заметной, запорошенной снегом колее. - Т-р-р-р! - крикнул Пашка, останавливая Кудряшку. - Здравствуйте, тетя Марфа!
- Ты чего так рано? - ответила та.
- За дядей приехал, дедушка просил поторопиться.
- Успеешь, распрягай лошадь, поставь к сену. Петька, посмотри, кто приехал! - крикнула вдруг Марфа, заглянув за избушку. Оттуда показался Петька, весь в снегу.
- Паска! Паска! - закричал он, бросаясь навстречу.
- Здорово, мужик! - басит Пашка, подражая Гурьянычу. - Где твой козел? Убежал? Дверь в избе неожиданно распахнулась, и на пороге появился Борька. Он не сводит глаз с Пашки, чего-то ждет. Парнишка отбрасывает полу дошки, не торопясь, с явным удовольствием запускает руку в глубокий карман штанов, достает жменю овса. Два прыжка - и Борька возле него, хватает овес, долго жует, взбивая губами пену. Потом тычется влажным носом в карман, требует остатки.
- Балует он Борьку, - говорит Марфа, кивнув на Пашку. - Без гостинца не приезжает. И тот издали узнает его, встречает. Пашка приседает на снег, обнимает козла: он тоже рад этой встрече. Они начинают играть, бегать. Чувствуется, что и у Борьки к этому парнишке большая привязанность. Потом Пашка, точно вспомнив про ночь, поворачивается ко мне:
- Я так и знал, что заблудитесь.
- Почему? - удивился я.
- Место тут плохое: холмы да лога. Я и то иной раз ошибаюсь, а городской и подавно.
- Что и говорить, место однообразное. Но ты, прямо скажу, молодец, Пашка. Спасибо тебе за лыжню, за костры, иначе я и сейчас ходил бы по лесу.
- За что спасибо? - живо возразил он. - С каждым может беда случиться. А насчет костров - не надеялся, что у вас спички есть, разводил под колодами - так они дольше горят, да и знал, что на лыжню непременно наткнетесь. Все возвращаемся в избушку. Наскоро завтракаем. Борька опять бьет копытцем о пол, разгребает воображаемый снег, падает и быстро засыпает. Наступают минуты расставания. Что сказать Марфе на прощанье? Чем отблагодарить ее за приют, за неизгладимое впечатление, что оставило у меня старенькое, покосившееся зимовье на краю соснового бора, с ночным огоньком, зовущим уставшего путника. Какими словами рассеять в ней тревогу за судьбу любимца Борьки?.. Не нахожу слов. Говорю просто, от души:
- Спасибо, Марфа. Я непременно еще приеду к вам.
- Приезжай. Кудряшка лениво шагает по занесенной ночным снегопадом дороге. В морозном воздухе тихо; точно зачарованный, стоит бор, облитый радужным светом уже поднявшегося солнца. В углу широкой прогалины на вершине сосны-исполина, о чем-то мечтая, сидит мрачный, с вытянутой шеей и печальным взглядом, коршун.
- Поторопился прилететь, ишь как его мороз скрючил, - показывает на птицу Пашка, явно вызывая меня на разговор, - Василий Николаевич вчера здоровенного козла сшиб, - еле стащили с седловины. А вы, значит, не попали в козла?.. Дедушка, если промажет, начинает хитрить: дескать, мелкая дробь или веточка выцелить не дала... Я думал о другом: о лесной избушке с ночным огоньком, о тетке Марфе, о Борьке, об их привязанности друг к другу. Никакая удача на охоте не могла бы доставить мне столько радости, породить столько раздумий... А костры на лыжне! Они заставили иначе посмотреть на Пашку, озорного деревенского паренька, как будто сроднили меня с ним. Удивительное ощущение испытываешь, вернувшись домой из тайги, побыв там хотя бы день и вволю нахлебавшись хвойного воздуха. В доме все кажется обновленным; все, что еще вчера надоедало, как будто радо твоему появлению. Но этой радости хватило всего лишь на несколько минут. На столе меня ждала радиограмма из тайги, куда мы с Василием Николаевичем должны лететь, - в ней сообщалось, что ледяной аэродром окончательно вышел из строя и что по всей реке идет наледь. Опять задержка... Теперь, после вчерашней разминки, жизнь в поселке невмоготу. Переодеваюсь и иду в штаб. Единственный выход - отправиться в одно из геодезических подразделений, работающих поблизости от поселка, посмотреть, как разворачиваются дела, а за это время наледь на реке сойдет - и мы улетим.

Непокоренный
Южные ветры слизывают с крутых увалов снег, поднимают ржавые болота. По широким падям стелются ленивые туманы. Все дольше задерживается солнце; в его ослепительных лучах синеют громады лесов; все доступнее становятся потеплевшие дали, и кажется, никогда они так не манили к себе, как в эту весну. Выйдешь из дома взглянуть на зарю; вскинешь голову к небу и долго ждешь: не закурлыкают ли журавли?! Но зима не сдается. Нет-нет да и завьюжит непогодица по горам, по лесам, и снова спеленает землю белым саваном. Вершина зимы - самое обманчивое время. Мы с Василием Николаевичем возвращаемся из лагеря геодезистов, расположенного под одной из главных вершин Сетлинского хребта, в шестидесяти километрах от поселка. Идем после бурана безлесным отрогом. Всюду на необозримом пространстве лежат заснеженные горы, окаймленные по склонам - черной границей леса. Белизна будто скрадывает бугры, крутые ложки и шероховатую поверхность отрогов; все кажется гладким, ровным. Мы торопимся. Идем без отдыха. Хочется к вечеру добраться до верховья речки Кннгаш и там заночевать. Лыжи легко скользят по отполированной поверхности надува. Встречный ветер обжигает лицо, стынут руки, и мы с трудом отогреваемся на ходу. За последним подъемом показалась кннгашская тайга. Мы прибавили шагу и через час уже скатывались к реке. По северным склонам еще нерушимо лежала зима в легком румянце заката. На ровном снегу легкие вмятины - следы белок, соболей, горностаев. Сам же лес в непробудном покое, в синеве угасающего дня. У реки нас встретила густая кедровая тайга мощными стволами в густом сумраке и сказочной тишиною. С трудом пробираемся по еле заметным просветам. В такой тайге приют найти не трудно. Почти под каждым старым кедром можно укрыться от непогоды. Мы уже развели костер, нарубили хвои для постелей, сделали заслон от ветра, как вдруг снизу послышался стук топора. Василий Николаевич долго и внимательно прислушивался.
- Однако, люди близко, что им тут надо? - сказал он и, немного подумав, добавил: - Пошли ночевать к ним, веселее ночь пройдет. Мы потушили костер, вскинули на плечи котомки и пошли вниз по Кингашу. В сумерках проступали лишь самые темные предметы. Теснее становилось в тайге. В лиловую муть уходил горизонт, становилось холодно и грустно среди кедрового безмолвия. Идем долго. Торопимся, как бы не опередила ночь. Снова стукнул топор, но уже рядом, и тотчас же пахнуло дымом. На небольшой поляне мы увидели примостившуюся между двух елей палатку. Там же рядом, у саней, кормилась лошадь.
- Да ведь это Кудряшка! Ей-богу, она! Гурьяныч, принимай гостей! - обрадованно кричит Василий Николаевич.
- Кого бог послал? - слышим знакомый голос старика. Видим, как вздрогнула палатка, как распахнулся вход, и в образовавшееся отверстие показались сразу головы Пашки и Гурьяныча.
- Откуда вас вынесло? - удивляется старик и, выбравшись наружу, что-то в спешке дожевывает, вытирает полой однорядки влажные губы. - Здравствуйте, милости прошу к нашему шалашу!
- Вот уж неожиданная встреча! На курорт приехали? - спрашиваю я, безмерно обрадованный, увидев Гурьяныча и Пашку.
- Кости старые размять решил. Пашка, подражая Гурьянычу, тоже протягивает нам свою руку, и радостная улыбка не сходит с его лица.
- Подбил председатель колхоза. Мне бы на печке сидеть, а я поддался, взялся не за свое дело, - жалуется Гурьяныч.
- Что за дело? - спрашиваю я, сбрасывая котомку и сбивая снег с унтов.
- Об этом потом. Забирайтесь в палатку, места хватит. И похлебка готова. Мы только сели ужинать, как услышали говор. - И, повернувшись к внуку, строго наказывает: - Натай снега для чая, да поживей! Пашка, улучив момент, таинственно, шепотком хвастается мне:
- Зверей живьем ловим с дедушкой!
- Ну и как? - У спрашиваю я тоже шепотом. Парнишка безнадежно машет рукой и исчезает. В палатке тепло и уютно. Больше, кажется, ничего и не нужно. Сбрасываем обледеневшие телогрейки. Нежный запах отогретой кедровой хвои, смешанный с запахом оттаявшей земли, напоминает весну. Она как будто с нами вошла в палатку. В железной печке буйствует огонь. На колышке, вбитом в землю, стоит зажженная свеча. Приятный полумрак.
- Ишь как славно вызвездило, к утру непременно корку снежную натянет, - говорит Гурьяныч, протискиваясь через низкое отверстие внутрь палатки. - Чайку горячего или с супа начнем?
- А вы не беспокойтесь, у нас тоже кое-что есть.
- Гости сыздавна на хозяйских харчах, - заявляет старик, ставя на раскаленную печь котелок с супом. Вваливается Пашка с ведром снега. Он застегивает вход, и мы отгораживаемся от зимы полотняной стеною. С минуту молчим. Всем хорошо. С каждым глотком горячего воздуха возвращаются силы, и ты будто начинаешь чувствовать всего себя, каждый сустав, каждую косточку. Какая благодать - тепло!
- А для чего вам, Гурьяныч, понадобились живые звери? - спрашиваю я.
- Уже доложил, везде поспел! - Старик косится на внука. - Да на днях вызывали меня в колхоз, председатель говорит: "Выручай, Гурьяныч, в маральник заскочили волки, нашкодили, окаянные, трех зверей зарезали. Надо из тайги пополнить поголовье". Я, конечно, отказываюсь: дескать, какой из меня теперь зверолов! А он напирает, говорит: "Государственное дело, помоги, некому больше". Раньше-то я лавливал и маралов, и коз, и медведей, а теперь мне не сезон. А он свое: "Отлови хоть одного!" Уговорил. Отпросил я в школе Пашку на два дня, поехал сюда, да, видно, зря... - Голос старика безнадежно смолкает.
- В ваши годы, Гурьяныч, зверя поймать, конечно, трудно.
- Не в том дело. Поймать - не большая хитрость, справились бы вдвоем с внуком. - Старик тяжело поднял на меня глаза. - В тайге марала не стало - ловить некого. Сегодня все ключи пониже стоянки с Пашкой обшарил, следа в глаза не видали, будто вымерло все. На что это годится?!
- Куда же звери девались? В горле Гурьяныча громко хлюпнул глоток. Дрожащей рукой старик снял с печки суп, сказал обвиняюще:
- Истребили! Без надобности истребили! С каждым годом зверь на убыль идет.
- Может, маралы перекочевали в другие места, тайга тут обширная, - пытался я успокоить его.
- Нет, извели. Тут ли зверю не жить зимой?! Нечего греха таить: браконьерство развелось, один перед другим, все с ружьями... Матка ли попалась на глаза или теленок - все под выстрел! Где уж тут живности быть...
- К ответу надо их, Гурьяныч, - говорит Василий Николаевич.
- Была бы моя власть... А председатель сельсовета отворачивается от разбоя, Закон об охране зверя под сукном держит, закрывает глаза. А надо бы привлечь все хамово племя!
- Дедушка, не волнуйся, опять с сердцем плохо будет... - вмешивается Пашка.
- Не перебивай, дай сказать. - Старик ставит котелок с супом снова на печь. - Никто не хочет ударить по рукам браконьеров, вроде как бы до природы никому нет дела. Куда годится такое!.. Лет пятнадцать назад тут же, на Кингаше, я с бригадой отлавливал для маральника зверя. В какой бы ключ ни ткнулся - маралы, сохатые. А велико ли время - пятнадцать лет, и почти ничего не осталось! Какое сердце умолчит? Но и от того, что говоришь, проку никакого: власть на местах будто оглохла. Вот и истребили.
- Завтра собираетесь домой? - спрашиваю я, пытаясь отвлечь старика от горестных мыслей.
- Ума не приложу, что делать. С пустыми руками негоже мне возвращаться, слово дал председателю, а где найти зверя - не знаю. Вам не попадались?
- Видели следы, но далеко и несвежие.
- Может, задержитесь на денек, вместе поищем?! Нам только бы след найти, а уж поймать-то поймаем - это точно. Мы переглянулись с Василием Николаевичем и без сговора решили остаться помочь Гурьянычу в его беде. Да и кто бы отказался принять участие в столь интересном промысле.
- Значит, согласны? Утром раньше тронемся, надо успеть по насту обежать ложки ближе к предгорью. Может, там зверь будет. А внучек останется на таборе. У Пашки лицо искажается от огорчения. Он пытается возразить старику, но не может разомкнуть челюсти.
- Останешься без разговоров, - строго повторяет Гурьяныч. - Всем там делать нечего. Пашка берет свою чашку с супом, захватывает жменю сухарей, отворачивается от нас. Ужинаем молча. Голод действительно лучший повар. Суп, сваренный в тайге из кусочка мяса, картошки и одной луковицы, без какой-либо поварской хитрости - объеденье! В нем - и тончайший лесной аромат, и свежесть воздуха, и необыкновенный привкус, будто кто-то незаметно подбросил в суп таинственных корешков. Ешь и не можешь наесться! Перед сном выхожу из палатки. Трепетно и робко мерцают звезды. Луна в голубоватом тумане выбирается из-за лохматых кедров, окутанных морозной мглою. Воздух чистый, звонкий, ни единого шороха... Все спит. В молчании - величие таежной ночи. Неужели никто не живет в этой лесной тиши? Гаснет свеча. В палатке полумрак. Тихо потрескивают дрова в печке. Пашка сдержанно всхлипывает под одеялом. Остальные спят или делают вид, что спят. Слышу шепот Василия Николаевича:
- Пашка, перестань хныкать, утром я заболею, останусь в палатке, а ты пойдешь за меня. Пашка стихает. Гурьяныч поворачивается на другой бок, начинает похрапывать. Под полотняную крышу входит ночь. Только Кудряшка не спит, лениво пережевывая хрусткое сено. Еще до рассвета нас будит Гурьяныч. Дятел громко вестит утро. Чуть слышно шумит лес. Быстро одеваемся, выбираемся из палатки. Освежаемся студеной водой. Немного движения, несколько глотков холодного воздуха - и сонливость пропадает. Я весь захвачен предстоящими таежными приключениями...
- Ты что же, Василий Николаевич, в самом деле захворал? - спрашивает Гурьяныч с усмешкой за завтраком.
- Я за него пойду, - опережает Пашка.
- Выплакал! Может, человеку охота была самому пойти, так ты встрял, - мягко говорит старик. Сборы не долги. Пашка набрасывает на плечи джутовый куль с полувыделанной сохатиной шкурой, огромный, но легкий. С ним он ходил вчера. У меня котомка с веревками, с продуктами и посудой. А Гурьяныч берет аркан, мягкие лосевые ремни и лоскуты выделанной овчины. За кушаком у него топор. Становимся на лыжи.
- Разве ружья не возьмем? - спрашиваю Гурьяныча.
- К чему лишняя тяжесть?! Гурьяныч поворачивается к заре, только что появившейся в просветах заиндевевших кедрачей. Долго стоит, приминая в раздумье угловатыми пальцами бороду.
- Благословен путь! - наконец говорит он и шагает навстречу утру.
- Ни пуха ни пера! - кричит вслед Василий Николаевич. Гурьяныча не узнать. Куда девалась его старость! Как только он почувствовал под ногами лыжи, сразу исчезла сгорбленность, он стал легким, подвижным, и мы с Пашкой еле поспеваем за ним. Лес в морозной мгле, в дремотной лени, обласканный утренним светом. Из глубины его, обжигая лицо, тянет сиверок. А вдали, куда ведет нас Гурьяныч, дымятся сиреневатые скалы в темных хвойных папахах. Изредка в застойную тишину наступающего дня врывается стук дятла или стон уставшей стоять в строю старой лесины. Пробегаем первый ложок. Всюду нерушимая белизна зимнего покрова. На вывернутых корнях, на валежнике, на пнях причудливые надстрой из снега. С деревьев свисают ватные гирлянды. Под буграми дотлевает сумрак ночи. Лес тишиной встречает нарождающийся день. Старик не таится, идет шумно и на ходу то стукнет подожком (* Подожок.- палка, дубинка, трость) о сушину, то свистнет, а сам, как коршун, вертит головою, шарит по просветам. На каждом пригорке задерживается.
- У-ю-ю! - кричит зверолов громко, и взбудораженное эхо уносит тревожный звук в недра старой тайги и! долго не стихает.
- Видно, и тут нет зверя, опустела тайга, а уж где, как не в этих местах, ему быть! - сокрушается Гурьяныч и торопится дальше. В глаза бьет яркий луч восхода. Встают пирамиды! елей, Пылают сугробы. Куда бы ни глянул - величие пробуждающейся дикой природы. Навстречу дню летят разрозненные стайки кедровок, В вышине ровно шумит ветер. Гурьяныч подходит к сваленному бурей кедру, останавливается. Дерево опирается на нижние сломанные сучья, а мохнатую голову трогательно держат на своих гибких стволах три березки-сестры, К ним на помощь тянется осинка.
- Как живые, - говорит старик, показывая подожком на березки, - Вроде как бы жалко им, что умирает такой красавец. Но вот что-то приковывает его внимание. Он варежкой протирает глаза, смотрит с пригорка вниз.
- Кажись, след! - И Гурьяныч ныряет под навес старых кедрачей. Мы - за ним. Старик уже далеко и, мелькая между стволов, скрывается за изломом. Там, где он дожидается нас, я вижу на снегу глубокие вмятины - следы зверей. Они огибают пригорок и теряются в глубине сыролесья. Старик пальцами ощупывает рассыпчатый снег, и вдруг веселеет, добреет его лицо.
- Недавно прошли два взрослых зверя, может, матка с быком, вишь, как широко вышагивали, - поясняет он, обращаясь к Пашке. - И с ними прошлогодний теленок. У этого, глянь, поуже шаг. - И Гурьяныч, заслонив ладонями свет солнца, долго смотрит на стежки следов, хорошо заметные по волнистому снежному покрову. - Теперь бы не оплошать! Мы подтянули юксы на лыжах. Гурьяныч перевязал потуже кушак и подоткнул повыше полы однорядки. Пашка стянул ремешком на груди лямки.
- Готовы? - спросил, не оглядываясь, старик и, стронув лыжи, стал быстро отмерять расстояние. Окрыленные надеждой, мы с первого шага почувствовали в себе необыкновенную легкость. Теперь нам все казалось доступным, возможным. Я верил в опыт Гурьяныча, умышленно не расспрашивал его о подробностях этого промысла: хотелось, чтобы все было неожиданностью. Звери шли густым кедрачом по глубокому снегу и, кормясь на ходу, срезали острыми зубами молодые побеги берез, тальника; местами разгребали копытами снег и срывали нежные верхушки бледно-желтого ягеля. Мы быстро подвигались их следом. Меня удивляло странное поведение Гурьяныча. Он по-прежнему громко разговаривал; иногда сбивая с лыж снег, стучал о стволы деревьев, тогда как, мне казалось, это не способствовало нашему успеху, и я втайне даже досадовал на старика. От первой разложины звери пошли крупными прыжками - видимо, услышали нас. Пашку какие-то силы вынесли вперед, но старик повелительно крикнул:
- Не смей! Назад! У кедра Гурьяныч сошел с лыж, сбросил котомку. Подошел обиженный Пашка.
- Куда поскакал, еще намаешься! Живо разводи костер! - И, повернувшись ко мне, пояснил: - Негоже по насту гонять зверей, ноги могут до кости разодрать. Переждем, пока потеплеет.
- Но маралы могут далеко уйти, - возразил я.
- От своего следа никуда не уйдут. Солнце встало над тайгою. Не осталось блеска в сугробах. Потухли фонарики. Зима под солнцем лежала одряхлевшая, усталая. Но в воздухе - удивительная свежесть и смутное предчувствие пробуждающейся жизни. Быстро разгорается костер. На лес сходит теплынь. Пашка сидит на валежнике, обхватив руками колени, и наблюдает, как пламя жадно пожирает сушняк. Гурьяныч переобувается. Я весь поглощен чудесным днем, могуществом природы, мыслями о том, что все прекрасное в ней принадлежит человеку. Каким он должен быть счастливым! Откуда-то прикатил заяц. Увидев нас, он затормозил бег, хотел встать на задние лапы, но провалился в снег и долго выбирался на кромку уже размякшего наста.
- Пора! - сказал Гурьяныч. И мы тронулись. Под лыжами мякнет податливый снег. Идем не торопясь. Гурьяныч, видимо, бережет силы. Километра через два натыкаемся на лежку - звери отдыхали после утренней кормежки. Гурьяныч не задерживается, не глядит на лунки, не говорит ни слова, уходит дальше все тем же ровным, спокойным шагом. Меня же мучит мысль: как можно поймать этих быстроногих и пугливых маралов? День в полном разливе. Солнце наводит порядок. Лес стоит над потускневшими снегами весь обновленный, в хвойном бархате. К полудню по ложкам загудели подспудно ручьи - начало весеннего буйства. "З-з-з" - робко заводит разбуженный солнцем комар. Каким приятным кажется этот унылый звук в предвесеннем воздухе! Первый паук на снегу, первая птичья песня в лесу, первый караван журавлей - как это дорого человеческому сердцу! И хотя все это ежегодно повторяется в одно и то же время, никогда не надоест. Всегда с нетерпением ждешь этих вестников великого перелома в природе. Маралы, почуяв опасность, удирают по глубокому снегу, в страхе бросаются то вправо, то влево, ищут спасения в чаще и не могут уйти от опасности, от приближающегося к ним шороха. Гурьяныч и теперь не прибавляет шагу - удивительная уверенность в его фигуре, в спокойствии, даже в молчании. Только Пашке не терпится. Он нет-нет да и сойдет с лыжни, метнется вперед, но окрик старика неизменно возвращает его на место. Проходим гарь. Солнце палит по-настоящему. Миллиарды каких-то малюсеньких, еле заметных глазу сороконожек ползут по снегу к источнику тепла. В лунках звериных следов они кишат чернотой, скапливаются на освещенной стороне сугробов, ползут дальше, неизвестно куда и зачем. Мир пробуждается. Разгреби снег, разбей трухлявый пень, отдери на сушине кору - и можно убедиться, что ростки травы, личинки насекомых, жучки, даже почки уже пробудились, но еще таятся, будто дожидаясь, когда зашумит по-весеннему лес. У спуска в ложок Гурьяныч на минуту задерживается, показывает подожком вперед, кричит;
- Вот они!.. По ельнику мелькнула, утопая в глубоком снегу, серая тень, затем вторая, третья. Гурьяныч свернул влево от следа, оттолкнулся и быстро скатился по склону, пошел наперерез зверям. Мы - за ним. "Начинается!" - мелькнуло в голове. Маралы быстро обнаруживают нас, бросаются вправо к белогорью, круто спадающему к краю тайги.
- Там еще глубже снег, - поясняет старик и переходит на спокойный шаг. Зверей не видно. Они идут одним следом, прокладывая себе дорогу по дну ложка. Гурьяныч то кашлянет, то крикнет - пугает, не дает маралам передышки. Но животные, кажется, начинают понимать, что впереди их поджидает еще большая опасность: она таится в снежной белизне, в глубоких сугробах, в крепких надувах. Они бросаются в сторону к склону, пытаются прорваться к низине, где мельче снег, но на пути встает опасный шорох человека, и звери послушно идут дальше, куда их направляет Гурьяныч. Чем круче становится подъем, тем глубже снег и тем медленнее идут маралы. Солнце минует полдень. Тайга редеет, мельчает. Все чаще слышится голосистый перебор зимующих птиц - для них наступает пора отлета на север. Звери выбрались к краю леса, задержались. Мы увидели их на расстоянии не более ста метров. Сбившись в кучу, они со страхом наблюдают за нами. Позади стоит крупный бык. Его голова украшена толстыми черными вздутиями рогов. Он, как изваяние, стоит неподвижно, весь поглощенный нашим появлением. Раздувая гневно ноздри, бык угрожающе бьет по снегу копытами. Рядом с быком самка высоко подняла настороженную голову со сломленными ушами - признак усталости. Из открытого рта свисает длинный язык. Она топчется на месте, вот-вот упадет. Из-за ее спины выглядывает теленок. Помахивая маленькой головой, он, кажется, больше всех возмущается нашим преследованием. Гурьяныч крикнул, махнул рукой. Бык огромным прыжком рванулся вперед, замелькал желтым фартучком, прикрывающим зад. Следом бросились остальные. Мы с минуту передохнули, сбили снег с лыж, поправили котомки и двинулись дальше. За краем леса, за низкими дупляными кедрами, растущими по склонам в одиночку или небольшими стайками, начинается подъем к гольцу, прикрытый пологом сверкающих на солнце снегов. Тут зима - ни единой проталины, ни единого пятнышка. Идут звери от нас на расстоянии не более чем двести метров. Мы видим, как, утопая почти до полбока, бык расклинивает грудью снег. Он горячится, прыгает, падает, но тотчас же вскакивает, поворачивается к нам, угрожает головой. Иногда, охваченная страхом, вперед пробивается самка; тогда еще медленнее идут звери. Бык злится, бьет ее передними ногами, а если это не помогает, отталкивает, выскакивает вперед. Но вот звери, как будто поняв, что дальше еще труднее будет уйти от врага, все разом повернули назад и замерли. Мы подошли ближе и тоже остановились. Это была незабываемая минута поединка. В застывших позах животных, в их напряженном ожидании и особенно в бычином взгляде чувствовалась звериная решимость сопротивляться до конца. У меня по телу пробежал холодок. Пашка стоял с открытым ртом, обескураженный увиденным. А Гурьяныч, опершись грудью на подожок, ласково смотрел на маралов.
- Устали, голубки? - приглушая одышку, ласково спросил он. В ответ теленок потряс головою.
- Ишь ты, храбрец какой! Тогда - пошел! - крикнул старик. Бык метнулся в сторону от следа, провалился в сугроб, за ним - самка. Мы подождали, пока они поднялись, отряхнулись и запрыгали по снежным буграм. Теперь в их движениях не было прежней ловкости, силы; они, казалось, уже не пугались ни крика, ни нашего присутствия. У границы крутого излома лег теленок. Звери остановились.
- Хватит! - говорит Гурьяныч, задерживаясь. Я с тревогой поглядываю на низкое солнце - дня остается немного. Не расспрашиваю старика - с нетерпением жду, что будет дальше. Гурьяныч подтягивает размокшие юксы на лыжах, застегивает на груди однорядку, готовится к последней атаке, но и теперь на его лице несокрушимое спокойствие, уверенность. Мы с Пашкой тоже поправляем юксы, сосредоточиваемся. Старик подает команду обойти зверей с двух сторон. Маралы встревожены, но не трогаются с места. Теленок с трудом встает. Мы поднимаемся по склону, минуем маралов, и как только оказываемся выше их, Гурьяныч кричит:
- Пошел!..
- Пошел!.. - басит Пашка охрипшим голосом. И мы разом несемся на маралов. Звери, точно почуяв свободу, рванулись вниз и крупными прыжками стали уходить своим следом. Теперь под гору, по готовой борозде, бежать им было легче. Животные быстро удалялись. Мы старались не отставать. Казалось, к маралам вернулась сила, и теперь они вне опасности.
- Дедушка, разреши побежать вперед, - пристает к старику Пашка.
- Еще чего вздумал!
- Дедушка, милый, охота прокатиться. Я стороной!
- Ну, разве стороной... Айда, валяй! Пашка мигом перемахнул через сугроб, стремглав понесся вниз, прямо на зверей. Мы остановились, не понимая, что он задумал.
- Так я и знал, нашкодит! - сокрушается старик и кричит во весь голос: - Пашка, не смей! Но уже поздно... Парнишка в диком азарте настигает бегущего позади быка. Мы видим, как тот в смертельном страхе наскакивает на телка с самкой. Но тех тоже пугает шорох быстро приближающейся опасности, и они несутся быстрее. По сторонам целина метрового снега, теперь уже недоступная для животных. Они сходят с борозды. Мы останавливаемся в ожидании: что будет? Пашка, широко расставив лыжи, со всего разбега навалился на быка, утопающего в снегу. Взбудораженный зверь огромным прыжком попытался сбросить его со спины, метнулся в сторону, упал, вскочил, а парнишка будто прилип. Мы бросились на помощь. Вдруг бык подкинул высоко зад, и вместе со снежной пылью в воздухе мелькнули шапка, руки, скрюченное тело Пашки. И... все исчезло в белизне. На поверхности остались только болтающиеся ноги с лыжами. Быстро скатываемся к нему. Помогаем подняться. Он весь в снегу. Смеется - доволен проделкой.
- Твое счастье, Пашка, что некогда: сострунил бы тебя за такое дело, ослушник!
- Дедушка, я же хотел стороною, а оно, вишь, накинуло прямо на зверя, - лукавит парнишка.
- Ладно, "накинуло"!.. - строго перебивает его Гурьяныч. - Отряхнись и догоняй, а мы пошли. - И он, кивнув мне, покатился вниз. Звери быстро сваливаются в лощину. У кромки леса они замедляют ход. Бежавший впереди бык пошел шагом, затем остановился.
- У-ю-ю! - кричит на них Гурьяныч и угрожающе поднимает подожок. Маралы тронулись, тяжело переставляя ноги. Бока у них ввалились, шерсть на спинах поднялась, уши упали, из открытых ртов свисают красные языки. А страх, видно, пропал, и они кое-как бегут по снегу. Мы идем рядом. На землю падают косые лучи солнца. Синие тени уже окантовывают гребни гор, копятся в ложках, ложатся по сугробам. Внизу тайга. За ней равнина, усеянная стылыми блюдцами озер, В спокойном небе пара воронов. Кругом тишина. Нас нагоняет Пашка. Он прихрамывает, на щеке багровый синяк, а сам бесконечно доволен. В глазах еще не погас азарт, Гурьяныч окидывает его строгим взглядом.
- Я те, подожди, покатаюсь, шкодник. Долго ли зверей запалить! На что годится!
- Дедушка, не сердись; говорю: нанесло на быка, а то бы я не посмел. - И он подстраивается в ряд со стариком. Лицо Гурьяныча светлеет. Я нет-нет да и посмотрю на раскрасневшегося от удачи Пашку. В его движениях, в том, как он твердо шагает по снегу, - торжество. Какой должен быть у парнишки прилив восторга от одной лишь мысли, что он катался верхом на диком звере! Идем редколесьем. Никто не торопится. На ночевку в глубь тайги летят кедровки. Теленок стал отставать. Вот он с трудом добрался до старого кедра, стал жадно хватать открытым ртом снег, потоптался и, не взглянув на нас, точно подкошенный, рухнул на землю - сдался. Гурьяныч скинул котомку, достал два лоскута овчины и, подавая их мне, сказал:
- Обмотайте ноги и свяжите веревкой, а ты, Пашка, - он бросил внуку топор, - наруби ему под бок хвои, чтобы не простыл на снегу. И догоняйте меня. Это десятимесячная самочка. У нее раздуваются бока. Она прерывисто дышит и недоуменно следит за нами высохшими от усталости глазами. Мы с Пашкой наваливаемся на нее. Она вмиг оживает, пытается вскочить, бьет ногами и со стоном теряет последние силы. Мы связываем ее, подстилаем под бок хвою и спешим дальше. Минуем первую полосу чащи, видим любопытную картину: у края небольшой поляны на толстой валежине сидит Гурьяныч, лениво жует сухарь. На мокром от пота лице все то же спокойствие, А рядом, метрах в двадцати от него, лежит самка. Услышав шорох приближающихся шагов, она вся напряглась, встала, рванулась напролом по снежной целине, уже не видя куда, наскакивая, как пьяная, на деревья. И вдруг повернулась к нам, шагнула вперед, готовая сопротивляться, а ноги не устояли, подломились, и самка безвольно свалилась на податливый снег. По вечереющему лесу тревожным гулом расползся ее протяжный стон. И тут же послышался торжествующий крик чубатой кукши. Хищная птица будто тайно следила за нашим поединком и, увидев упавшую маралуху, видимо, решила, что тут будет пожива: стала созывать на пир подружек. Они уже услышали и подают свои голоса, Гурьяныч взглянул на солнце, перестал жевать.
- Теперь можно и поторопиться, - сказал он, вставая на лыжи и направляясь к самке. Та поднимается, с трудом удерживаясь на ногах. Из раскрытого рта вместе с горячим паром вырывается угрожающий звук.
- Дуреха, перестань, тебе же будет лучше, - говорит задушевным тоном Гурьяныч и, протянув вперед руки, осторожно шагает к ней. Самка фыркает, бросается на старика, пытается ударить его передними ногами и со стоном падает на снег. Мы все трое наваливаемся на нее. Я крепко прижимаю ее шею к земле - в таком положении она не может подняться. А сам не свожу глаз с Гурьяныча. Тут есть на что посмотреть и даже позавидовать, Как ловко и привычно он управляется со зверем! Самка отчаянно сопротивляется, бьется головою, ногами, но через двадцать минут уже лежит связанная, обессилевшая и как будто уже ко всему безразличная, А в горячих, негаснущих глазах бушует звериный протест.
- Успокойся, милая, - говорит старик, приглаживая узловатыми пальцами шерсть на голове пленницы. - В обиде не будешь, а с тайгою прощайся. Я смотрю на измученную погоней, спеленатую веревками маралуху, и думаю, что не гулять ей больше по лесным просторам, не бродить по хребтам, не видеть с вершин закатов, не отдыхать в прохладе горных цирков. Ее жизнь будет отгорожена от всего этого высокой изгородью. Ненужными станут приспособленность, инстинкт, чутье, слух - все будет приглушено неволей. Гурьяныч, точно угадав мои мысли, говорит Пашке:
- Не было бы браконьерства, тут бы по всей тайге маральнику быть, чего лучше. Мы неволим зверя, в загородках держим, а лес пустовать будет, На что годится. Старик сделал, из веревок узду, надел на голову самки и крепко подтянул к ногам.
- Иначе снега нахватается - пропадет, да и голову может в кровь разбить... Чего доброго, ослепнет, - говорит он назидательно, по-прежнему обращаясь к внуку.
- Дедушка, а для чего овчинкой ноги обмотал? - спрашивает тот.
- Чтобы их не порезать веревками. Говорю, зверю тоже больно бывает. Надо с любовью, с заботой... Мы расстелили шерстью вниз сохатиную шкуру, что нес Пашка, уложили на нее маралуху и только теперь почувствовали, как устали, как хочется есть. Красное солнце у горизонта. Снег в багровых подтеках. В лесной тиши печаль уходящего дня.
- Пашка, ты на выдумки горазд, како имя дадим маралухе? - спрашивает старик, отрезая нам по ломтю хлеба.
- Кедровка. Лань. А той, - парнишка кивает в сторону телки, - Дочка.
- Вы за како имя? - обращается ко мне Гурьяныч.
- Лань - не плохо, да и Дочка - тоже.
- А быка назовем Непокоренный, - говорит Пашка.
- Это почему же Непокоренный?
- Его нам теперь не догнать - ушел.
- Уйти ему некуда, внучек, - спокойно возражает старик. Мы быстро съедаем по куску хлеба с маслом, набрасываем котомки, возвращаемся с Гурьянычем к телке.
- Дедушка, у нас остается одна шкура под быка, а как же Дочку потащим? - спрашивает Пашка.
- Что-нибудь придумаем. Подойдя к телке, Гурьяныч сошел с лыж, сбросил котомку. Его доброе лицо осенила какая-то радостная мысль. Он внимательно осмотрел бьющуюся в припадке гнева самочку, ощупал бока, как бы проверяя дыхание, и улыбнулся во весь рот:
- Тебе бы, Дочка, радоваться, а ты ишь что делаешь! Подержите-ка ее, - просит он. Гурьяныч быстро развязывает телке ноги, и та вскакивает, отбросив нас всех в сторону, выбегает на свой след, скачет по снежному полю, затем переходит на шаг; не оглядываясь, не останавливаясь, обиженной, одинокой уходит к кромке леса. У Пашки опускаются руки, глаза и рот широко раскрыты от удивления.
- Дедушка, зачем же отпустил? - возмущается Пашка. Да и мне это непонятно. А Гурьяныч как будто не слышит внука, стаскивает с головы шапку, машет ею в сторону удаляющейся Дочки, ласковыми глазами провожает счастливицу.
- Выходит, зря связывали телку, - обиженно продолжает Пашка.
- Нечего, внучек, жадничать, всего не заберешь. Нам и двоих хватит, управиться бы!.. А связывали не зря: снегу сгоряча нахваталась бы - и хана ей. Понял? А теперь, отдохнувши, ничего ей не страшно. Жить будет... Да и на приплод надо оставлять, иначе как можно! Подумай-ка об этом... Мы видим, как за верхним краем кедрачей скрывается Дочка. Да, ей повезло, она попала в руки Гурьяныча.
- Счастливого пути! - кричит ей вслед парнишка. Через несколько минут мы уже тащим на сохатиной шкуре связанную маралуху вниз по логу. Метров через двести от борозды, проложенной еще в полдень зверями, бык свернул влево, мерным шагом ушел в боковой распадок.
- Надо до темноты управиться и с ним, - говорит Гурьяныч, сбрасывая с плеч лямку. Мы оставили самку у сворота, а сами, набирая скорость, тронулись по следу быка. От лога марал поднялся на выступ, окруженный с трех сторон отвесными скалами и соединенный с отрогом узким перешейком. Там он, видимо считая себя вне опасности, лег под старым кедром. Услышав шаги, зверь вскочил, рванулся к проходу, но наткнулся на нас, осадил назад и стал грудью весь на виду - могучий, непримиримый. Его большие, круглые глазка, в которых отражался отблеск закатного солнца, были полны звериного гнева. Из раскрасневшихся ноздрей вырывались клубы горячего пара. В этот решающий момент поединка он, как никогда, был собран, уверен в себе.
- Смиришься, неправда!.. - говорит Гурьяныч, не отрывая взгляда от марала. Он подает нам знак идти вперед. Осторожно все выходим к выступу, окончательно захватываем пути отступления зверя. Тот, кажется, понимает, что попал в западню, на какую-то долю минуты замирает и вдруг в стремительном броске вперед налетает на кедр, за которым едва успевает скрыться Гурьяныч. Рог от удара о ствол лопается, кровь брызжет на снег тугими струями, заливает морду. Бык отступает, пятясь задом, и мы видим, как он снова наливается силой.
- Этого не взять! - думаю я вслух.
- Надо поаккуратнее: зверь в опасности во много раз сильнее, - говорит Гурьяныч, не отрывая взгляда от быка. А Пашка ни жив ни мертв, прижавшись к березе, пугливо выглядывает из-за ствола. Гурьяныч, не торопясь и все время с опасением следя за быком, достает волосяной аркан, набирает его большими кругами в руку. Выходит из-за кедра. Человек и зверь стоят в пяти метрах друг против друга. Я с замиранием сердца, с какой-то боязнью за Гурьяныча, слежу за этим немым поединком. Бык, не трогаясь с места, чуточку приседает и, горбя спину, уже готов обрушиться всей своей силой на врага, но в воздухе слышится свист аркана, Старик ловким броском заарканивает его и конец захлестывает за ствол кедра. Марал вздыбился, рванулся вправо, влево, до хрипоты затянул на шее петлю и замер, упершись всеми четырьмя ногами в землю. Он взглянул на нас обезумевшими глазами, в которых не осталось и капельки страха, и бросился в пропасть. Аркан лопнул - и бык исчез за скалой. Снизу донесся грохот камней и треск сломанных деревьев. Пашка так и остался стоять, еще сильнее прижавшись к березке. На лице Гурьяныча и отчаяние, и виноватость, Я не могу прийти в себя от случившегося. Инстинкт жизни - самый могучий инстинкт - в последний момент толкнул зверя искать спасения в смертельном прыжке... Мы подходим к краю обрыва, заглядываем вниз, но из-за карнизов не видно основания скал, куда упал бык. День угасает на лохматых вершинах старых кедрачей, в морозном румянце заката. Дали прячутся в тумане. Неумолимая темень сползает с гор, окутывает дремучее царство хвойных лесов... На душе тяжелое чувство вины. Спускаемся под утес. Зверь лежит шершистым комком, заваленный сучьями и снегом. В его помутневшем взгляде теперь нет ни гнева, ни беспокойства. Он умирает. Его дыхание становится все реже, глаза перестают закрываться, и мы видим, как угасает в них жизнь.
- Не покорился!.. - говорит с болью Гурьяныч и начинает снимать с шеи зверя обрывок аркана. Потом поворачивается к внуку, долго молчит и пристально смотрит ему в глаза. - Уважать надо такое! Не смотри, что зверь, а геройски погиб за волю. Пашка утвердительно кивает головой. Еще с минуту мы стоим молча, охваченные чувством гордости за зверя.
- Пашка, айда на стоянку! Пусть Василий Николаевич запрягает Кудряшку и едет навстречу, а мы потихоньку потащим маралуху. Поторопись, внучек!
- Я, дедушка, вмиг добегу! - кричит Пашка, и в кедраче смолкает шорох его лыж. Месяц огненным бубном виснет над темными кудрями сосен. Чуть посветлело в лесу. Вот и закончился долгий и трудный день. Отбивает поздний час дятел. Настывает снежная корка. Только высоко в небе чуть заметный отблеск давно скрывшегося солнца. В одиннадцать часов, уставшие, измученные, мы наконец добрались с живым грузом до палатки. Гурьяныч и Василий Николаевич еще долго возились возле маралухи: надо было сменить на ногах мокрые веревки, овчину и подостлать под бок побольше хвои. В палатке жарко от накалившейся печки. В тепле еще больше обнаруживается усталость. Ужинать не захотели. Выпили по кружке чая - и спать. Сон был единственной наградой за дневные дела. В печке гаснет пламя. Над полотняной крышей ночь, И засыпая, я думаю о том, какая разная судьба у этих трех маралов... Потом вспоминаю Пашку: ему повезло. Сколько впечатлений, сколько свежих мыслей, загадок! Все, что парнишка видел сегодня в природе, что пережил, несомненно осядет добрым слоем в его еще детской душе, Природа не терпит фальши, она воспитывает смелых, честных, сильных духом людей. Ее благотворное влияние на человека безгранично, и очень жаль, что мы порой недооцениваем этого. С этим я засыпаю, но слышу рядом шорох и шепот:
- Дедушка, почему он прыгнул в пропасть?
- Говорю, страх перед неволей у него сильнее смерти.
- А-а... - и парнишка отползает, еще долго ворочается, вздыхает, не спит. Гурьяныч поднимает нас рано, торопит в путь. Слышно, как стонет маралуха. Выхожу из палатки. Над заиндевевшими кедрачами голубеет ласковое небо, политое нежным светом наступающего утра. Занимается светлая зорька. За темным краем леса встают гранитные утесы, слитые воедино с кедрами. После завтрака общими усилиями поворачиваем Лань на другой бок, и она успокаивается. Гурьяныч с Василием Николаевичем опять перевязывают ей ноги: старик боится, как бы они не затекли у нее. Затем вливают ей в горло несколько кружек теплой воды и начинают делать из хвои настил на санях. Я свертываю палатку, постели, а Пашка занялся печкой. Он высыпает из нее на снег красные грудки жара.
- Гляньте, трава! - кричит парнишка, показывая на оттаявшую под печкой землю, покрытую густой щетиной яркой зелени.
- Ишь, какое нетерпение! - удивился я.
- Значит, пора, - говорит Гурьяныч, склоняясь над зеленой лункой в снегу. - Мне вон сколько лет, а весну жду, как исцеления. Все на твоих глазах народится, встанет, запоет, и ты помолодеешь. Весна, что и говорить, - не шуточное дело, начало жизни! От нее и год начинается. Как-то странно смотреть на зеленое пятно, глубоко вдавленное в снег. На наших глазах гибкие ростки травы опушаются изморозью, никнут и, припадая к земле, умирают, обманутые случайным теплом. Вот и солнце. Горы уж не в силах заслонить его. Лучи ярким светом бьют в лесные просветы, гонят прочь остатки ночи. Слышатся птичьи переклички. А там, куда лежит наш путь, серебрится рыжий туман.

Охотник за паутиной
Вот и пришла весна, дружная, звонкая, многоголосая. Потекла чернота по увалам. Зазеленели холмы на равнинах. Лес забурел. С каждым днем становилось светлее. Выйдешь на улицу и пьянеешь от свежего воздуха. Наконец-то настал и для нас с Василием Николаевичем долгожданный отъезд. Теперь, казалось, уж ничто нас не задержит. Машина загружена. Через два часа самолет высадит нас за сотни километров от населенных мест. Прощаемся с провожающими. В последний момент, когда мы уж сели в самолет и оставалось только захлопнуть дверь, увидели бегущего к нам Пашку. Он размахивал руками, что-то кричал. Я вспомнил, что не попрощался с ним, спустился на землю.
- Вас вызывают на радиостанцию! - выпалил он запыхавшись.
- Зачем?
- Не знаю. Меня за вами радист послал. Пришлось отложить на час вылет и поехать в штаб. Захожу в аппаратную.
- В подразделении инженера Макаровой какая-то неприятность. Начальник партии ждет у микрофона, - встречает меня радист.
- Алло, алло, здравствуйте, Владимир Афанасьевич! Что у вас случилось?
- Позавчера приехал к Евдокии Ивановне Макаровой. Она стоит лагерем на вершине Усмунского гольца. Неприятность у нее получилась: нити паутиновые провисли в большом теодолите, пришлось приостановить работу. Запасная паутина оказалась некачественной, видимо старая. Третий день бригада охотится за пауком-крестовиком. Всю тайгу обшарили - ни одного не нашли.
- Напрасный труд, - перебиваю его. - Ведь для инструмента нужна паутина от кокона крестовика. Попробуйте подогреть электролампой провисшие нити в инструменте; если они не натянутся, тогда организуйте более энергичные поиски кокона. Используйте эвенков-проводников. Другого выхода пока я не вижу. Обещать же вам помощь в ближайшие дни затрудняюсь. А что вы предлагаете?
- Никто из нас не знает, где прячет самка паука свой кокон. Тайга большая - разве найдешь. А проводники у нас молодежь, еще не опытные, Сейчас попробуем подогреть нити, может, натянутся. Вдруг в трубку врывается возбужденный женский голос:
- Паутину нам не найти. Здесь на горах еще снег. Неужели не поможете?!
- Здравствуйте, Евдокия Ивановна! Я понимаю вашу тревогу, но как помочь, не знаю. У нас нет запасной паутины, ее раздали наблюдателям, а их сейчас в тайге и днем с огнем не разыщешь. Да и как доставить ее? Не попутным же ветром? В районе нет ни одной посадочной площадки.
- Но ведь если в ближайшее время не закончим наблюдений, сорвем проектирование.
- Учитываю. Потерпите немного, Я сейчас соберу людей, будем решать, что делать.
- Когда нам явиться на связь?
- Через два часа... Так сегодня и не сбылась мечта улететь в тайгу. Задержка в работе инженера Макаровой, которая ведет геодезические работы в районе крупного рудного месторождения, действительно чревата неприятными последствиями. Проектировщики давно ждут карту, и мы не должны подвести их.
- Что это за паутина в инструменте? Неужели без нее нельзя обойтись? - интересуется радист.
- Ты когда-нибудь смотрел в трубу обычного теодолита? Видел в нем перпендикулярно пересекающиеся нити? - спрашиваю я.
- Видел.
- Так вот, в обычном теодолите эти линии нарезаются на стекле, а в высокоточном, скажем, в двухсекундном, как у Макаровой, с большим оптическим увеличением, нарезать нельзя - будет слишком грубо. Линии заменяют паутиной, натянутой на специальную рамку. Паутину же берут из кокона, в котором паук-крестовик откладывает яйца. Всего-то для инструмента и надо дециметра два паутины.
- А разве шелковая нитка не годится?
- Она лохматая, не дает четкой линии. Нужна именно паутина. Скрепя сердце отдаю распоряжение разгрузить самолет и послать его выполнять другое задание. Придется заняться паутиной. Прежде всего надо организовать поиски в поселке. Обычно крестовики обитают на чердаках, в кладовых, под соломенными крышами и под тяжелой мебелью в квартирах. Но никто не знает, где самка прячет свой кокон. Тут же возникает вопрос: предположим, нам повезет с паутиной, но как ее доставить Макаровой на голец, чуть ли не за двести километров от поселка, да еще в кратчайший срок? Вечером мы снова связались с начальником партии. Он сообщил, что нити в теодолите после нагрева их электролампами не натянулись и что нет никакой надежды отыскать там паутиновый кокон. Наши попытки найти в поселке паутину тоже безуспешны, хотя этим делом и занимался большой отряд пионеров. Они добросовестно обшарили нежилые помещения, чердаки, каждый у себя дома просмотрел все закоулки. И чем меньше оставалось надежды помочь Макаровой, тем больше росла тревога за наши обязательства перед проектировщиками. В тот же день, как бы в подтверждение срочности дела, мы получили письмо от проектной организации с напоминанием о том, что материал должен быть сдан нами вовремя. Поздно вечером пришел я домой. Только разделся, как раздался стук в дверь.
- Заходите! Дверь тихо скрипнула, и в образовавшуюся щель просунулась нога, обутая в унт. Затем я увидел двух косачей, заткнутых за пояс головами, и сразу догадался: пришел Пашка.
- Проходи, чего остановился!
- За гвоздь, однако, зацепился, - послышался за стеной ломкий мальчишеский голос, но сам Пашка не показывается, а лишь трясет косачами - явно дразнит. Я хотел было втащить его, но парень, опередив меня, уже стоял на пороге в позе гордого охотника: дескать, взгляни, на что я способен, неужто не позавидуешь?!
- Где же это тебя угораздило, да еще двух? - сказал я, с напускной завистью рассматривая птиц. Пашка доволен, улыбается во весь рот. Стащив с головы ушанку, растирает ею грязный пот на лице.
- Из дедушкиной шомполки стрелял. Там же, по Ясненскому, где коз гоняли. Поедете? Страсть как играют! Иной такие фигуры выписывать начнет! - И, склонив набок голову, растопырив руки, он задергал плечами, пытаясь изобразить разыгравшегося на току косача. - Как зачуфыкают да закурлыкают, аж дух замирает. Другие обзарятся - по-кошачьему кричат... Эх, и хорошо сейчас в тайге!
- Не соблазняй. Дела, Пашка, не пускают. Не до косачей. Парнишка помрачнел. Неловко переступая с ноги на ногу, он выдернул из-за пояса косачей и равнодушно бросил их к порогу.
- Еще и не здоровался, а уж обиделся. Раздевайся, - предложил я ему.
- Значит, зря я вам скрадки налаживал на токах, - буркнул он, отворачивая голову. - Думал, поедете, заночевали бы у костра, похлебку сварили из косача. Ну и вкусна же! В кухне зашумел самовар, и Акимовна загремела посудой.
- Пить охота, - сказал Пашка. - Я только нынче со своей кружкой пришел. У вас чашечки маленькие, из них не напьешься. Он достал из кармана эмалированную кружку и уселся за стол.
- Ты где пропадал, Пашка, все эти дни?
- Каждый день после школы бегал в Медвежий лог на смолокурку, помогал дедушке. Мы с ним пни корчевали, а бабушка их на Кудряшке возила. Позавчера только управились. Школу кончу и будем смолу гнать: дедушке одному не управиться.
- Когда же ты уроки учил?
- Вечерами да рано утром, до школы... Я хочу у вас что-то спросить... Только дедушке не сказывайте, рассердится, а мне обижать его неохота. Можно мне в экспедицию поступить работать? - И, не дожидаясь ответа, продолжал: - Я в тайге не хуже большого - любую птицу поймаю. А рыбу - на обманку, за мое почтенье! Петли на зайцев умею ставить. В прошлое воскресенье водил в тайгу городских ребят. Смешно: они, как телята, след глухариный с беличьим путают, ель от пихты отличить не могут. А я даже на днях дедушку пикулькой подманил вместо рябчика, Ох, уж он обиделся! Говорит: "Ежели ты, Пашка, кому-нибудь об этом расскажешь, портки спущу и по-настоящему высеку!"
- Ну, это уж привираешь... Как же ты мог дедушку-таежника обмануть? - вызываю его на откровенность.
- Вам расскажу, только чтоб дедушке ни слова, - сказал он серьезно, подвигаясь ко мне и опасливо косясь на дверь. - Вчера прибежал ночевать в зимовье к дедушке, да запоздал. Ушел он в лес, косачей караулить. Ну, и я туда же, его следом. Места знакомые. Подхожу к перелеску, где ток косачиный, и думаю: дай-ка подшучу над дедушкой. Подкрался незаметно к валежине, достал пикульку и пропел рябчиком, а сам выглядываю. Ухо у дедушки острое, далеко берег. Вижу: он выползает из шалаша, шомполку в мою сторону налаживает, торопится, в рот свою пикульку засовывает и поет: тии-ти-ти-тии. Я ему в ответ потихоньку: тии-ти-ти-тии... Он припал на снег, подкрадывается ко мне, а сам ружье-то, ружье толкает вперед, глаза варежкой протирает, смотрит вверх. Это он на ветках рябчика ищет. Я опять: тии-ти-ти-тии. Метров на двадцать подполз он ко мне и вдруг ружье приподнял да как бухнет по сучку. Я и рассмеялся. Вот уж он осерчал, с лица сменился; думал, выдерет. "Для этого, говорит, я тебя, негодник, учил пикать, чтобы ты деда обманывал?" И пошел, и пошел... Так что возьмите в экспедицию... - вдруг взмолился Пашка, меняя тон.
- Хорошо, что ты любишь природу, но, чтобы стать путешественником, нужно учиться и учиться. А у тебя с математикой нелады... У Пашки сразу на лбу выступил пот. Парень отвернулся и торопливо допил чай.
- Что же ты молчишь? Или неправда?
- Вчера с дедушкой вместе решали задачу насчет автомашин с хлебом. Он говорит: "Умом я тут не соображу, мне нужно натурально, а пальцев-то на руках не хватает для счета - машин много". Он спички разложил и гоняет их по столу взад-вперед. Вспотел даже, разгорячился. Бабушка и говорит ему: "Ты бы, Гурьяныч, огурешного рассольцу хлебнул, может, легше будет, к автомашинам же ты непривыкший". Даже богу стала молиться, чтобы задача у нас с дедушкой сошлась.
- Ну что же, решил он?
- Нет, умаялся, да так за столом и уснул. А бабушка поутру баню истопила, говорит: "Еще, чего доброго, от твоих задач дед захворает, всю ночь бредил машинами".
- Это уж ты выдумываешь.
- Не верите? - И Пашка рассмеялся.
- А сам-то ты решил?
- Решил... Только неверно...
- Слушай, Пашка, ты сегодня не ходил с отрядом пионеров паутину искать?
- Нет. А зачем она вам? Я подробно объяснил Пашке, в чем дело.
- Надо искать в тайге, там уж наверняка крестовик живет. Надежда на тебя, выручай!
- А какой он, крестовик?
- У него по спине две темных полосы, напоминающие крест.
- А если я паука не найду, тогда совсем приостановится работа? - вдруг спросил он.
- Да, работы остановятся, но до этого допускать нельзя, - ответил я. - Так уж ты не подводи меня, постарайся... Пашка вдруг весь загорелся, точно обожгла его какая-то мысль. Он вскочил, схватил шапку и, застегивая на ходу телогрейку, выбежал во двор.
- Косачей, косачей возьми!
- Я к дедушке побежал в зимовье, - крикнул он в окно и скрылся в сумраке... ...Прошел в бесполезных поисках и следующий день, Не было надежды и на Пашку, Что делать?.. В штабе уже заканчивался рабочий день. Вдруг слышу, кто-то ломится в помещение, не обращая внимания на окрик вахтера. Широко раскрывается дверь - на пороге кабинета появляется Гурьяныч с Пашкой. Оба раскрасневшиеся от быстрой ходьбы, возбужденные.
- Здравствуйте! К вам с удачей! - говорит старик и поворачивается к Пашке. - Выкладывай! Пашка запускает обе руки в карманы телогрейки, достает спичечные коробки, а сам не сводит с меня сияющих глаз.
- Вот в этих коробочках по три кокона, - объявляет Гурьяныч.
- Куда столько!
- Это еще не все: принесли и живых крестовиков. - И Пашка достает из-за пазухи несколько коробок, перевязанных цветными лоскутками. - Все, как один, крупные. Вот этот - из дупла лиственницы, этот - из дровяника, этого поймал в остатке стога сена. Всех рассадил по разным коробкам, может, не одинаковая у них паутина.
- Молодец, Пашка, прямо скажу - не ожидал!
- Прыткий он у нас, на все руки! - И Гурьяныч, распахнув однорядку, присаживается в угол на пол. Парнишка пристраивается рядом.
- Спасибо, Пашка, выручил. Паутины этой хватит на тысячу инструментов. Как рассчитываться будем с тобой? Старик с душевной снисходительностью смотрит на внука, потом спрашивает с улыбкой:
- Разбогатеешь, чего покупать будешь?
- Ружье, Ты же говорил, как деньги будут, непременно купим. Старик не отвечает, поворачивается ко мне.
- С паутиной что собираетесь делать, да и с пауками?
- Пауков выпустим, а паутину надо срочно доставить в тайгу.
- Это куда же?
- На Усмунский хребет.
- Не бывал там. Видать, далеко... Как же вы ее туда доставите?
- Будем искать проводника.
- Туда проводника в поселке не найти. Километров за сто я хаживал, не дальше, а другие и того меньше. Нет ли у вас карты - взглянуть, где он. Усмун, какие там речки?.. Может, советом помогу. - И старик встает, подходит к столу. Пашка точно прилип к нему, вижу, у него созрел какой-то план. Я разворачиваю перед Гурьянычем фотосхему местности, показываю расположение на ней поселка и линию хребта. Старик достает из внутреннего кармана очки, внимательно смотрит сквозь стекла на схему, водит по ней загрубевшим пальцем. Обращается к внуку:
- Кака это речка, читай!
- Порожная.
- Так-так... А эта как зовется?
- Кедровый ключ.
- Знаю, левый приток Порожной. Бывал там, но давненько.
- Скажите, Гурьяныч, как легче добраться до Кедрового ключа?
- Упаси бог, не посылайте людей речкой, не пройдут - скалы, завалы, прижимы. Надо напрямик резать тайгою, через озера, а дальше звериной тропою через отрог и угодишь в вершину Кедрового.
- Дедушка, - вдруг обрывает его Пашка. - Кроме тебя, туда никто не проведет, берись проводником, и я с тобою.
- Ты с ума спятил, что придумал! Будь мне пятьдесят, слова не сказал бы, а теперь какой из меня проводник.
- Гурьяныч, а ведь Пашка дельное предлагает. Возьмитесь доставить паутину на Усмун. До Кедрового ключа места знакомые, а дальше по карте пойдете, тропою геодезистов. Тайга вас не подведет.
- Нет, нет, не уговаривайте. На себя теперь не надеюсь: ноги в коленках слабые и память может обмануть, не туда заведу, а дело требует срочности. Да и по новым местам мне уже не ходить.
- А что, если я попрошу Макарову выслать кого-нибудь до Кедрового ключа, вы подойдете отсюда и передадите ему паутину? Соглашайтесь. Вы не представляете, Гурьяныч, из какой беды выручите нас.
- Дедушка, берись, и я с тобою пойду, - умоляет его Пашка. Гурьяныч задумывается. Он, видимо, вспоминает этот далекий и трудный путь сквозь тайгу, по болотам, по кочковатым марям. Что-то серьезно пугает старика, туманится его лицо. Но вот он трясет головою, как бы отгоняя от себя какие-то мысли, говорит, волнуясь:
- Толкаете вы меня оба на великий грех. Я не должен браться за такое срочное дело. Но уж коль некому - пойду. Только до Кедрового ключа, не дальше. А насчет тебя, Пашка, с бабушкой посоветуемся, как она.
- С тобою пустит. - И парнишка от неожиданной радости, кажется, готов плясать.
- Вот и договорились, Гурьяныч! Пойдете не один - дадим человека, может, Василий Николаевич согласится. И завтра - в путь. Гурьяныч ушел озабоченный. Конечно, шестьдесят лет - это многовато для такого похода. Но он, видимо, не счел возможным для себя отказать нам. Макарова обрадовалась моему сообщению относительно паутины. Мы договорились, что утром она отправит своего проводника-эвенка на оленях до Кедрового. Местом встречи будет слияние двух верхних истоков ключа там, где Макарова стояла лагерем три недели назад. Но оказалось, что Василий Николаевич не может идти С Гурьянычем - загрипповал. В штабе не нашлось подходящей кандидатуры, опытные парни были в тайге, на работе, и я решил сам идти со стариком. Дело серьезное, и тут не должно быть никаких ошибок. К тому же я не мог отказать себе в таком маршруте по тайге, да еще с таким таежником, как Гурьяныч. Поздно возвращаюсь из штаба. Горы, точно чудовища, стоят на горизонте, закутавшись туманом. Из-за них, с востока, неслышно крадется прозрачная майская ночь с тусклыми, как бы подернутыми дымкой звездами. Странной, загадочной кажется тишина уснувшего поселка. На порожке моей квартиры сидит Пашка. Замерз, дрожит, как бесприютная собачонка на холоде, но не уходит.
- Я к вам, - обрадованно встречает он меня. - Дедушка послал сказать, что мы можем завтра с обеда идти.
- Кто это "мы"?
- Я и дедушка.
- А бабушка тебя отпускает?
- Отпускает. Мы и Кудряшку берем с собой... Вы бы отпросили меня в школе, скажите, что без меня работа сорвется.
- Уж как-нибудь я найду, что сказать. Но, если твои дела в школе плохи, не возьму, даже если отпустят. Пашка вдруг вскакивает, хватает мою руку и, вскинув в небо голову, замирает...
- Не слышите? - спрашивает он таинственным шепотом - Гуси!.. С места мне не сойти, гуси!.. Снимите шапку. Из бездонной тьмы падает на землю усталый гусиный шепот. Он точно ножом полоснул по сердцу. Впервые я слышу его в эту весну. В нем вольность посильнее ветра, радость возвращения, сладость жизни.
- Эх, с ними бы, а?! - горестно вздыхает парнишка. Где-то высоко в звездах глохнут взбудоражившие нас звуки. Пашка тоже не отрывает глаз от темного неба. Ночной крик гусей, кажется, пробудил в нем еще никогда не испытанное желание лететь с птицами в неведомые страны, и он, может быть, понял, что это новое чувство пленило всего его и что теперь уж ни за что не освободиться от мечты побывать в неведомых странах.
- Пошли в комнату, - говорю я, открывая дверь и пропуская мальчишку вперед. В комнате жарко. Пашка отказывается раздеться, говорит, на минутку забежал. Сидит хмурый, сдвинув брови.
- Чего, Пашка, молчишь? - спрашиваю я.
- Неохота бабушку и дедушку обижать, а то бы махнул следом за гусями.
- Куда? Он молчит.
- Подожди, пусть оперятся у тебя крылышки.
- То-то и беда! - серьезно соглашается парнишка. - Вот ружье бы, тогда можно и подождать.
- О ружье потом. Бабушка, видно, права: ты слишком увлекаешься охотой.
- Какая там охота - вместо собачонки бегаю. Самому же пальнуть дедушка часто не дает; говорит, ружье наше вот-вот должно разорвать - ненадежное. А насчет охоты я не хуже других.
- Охотником, Пашка, назовешься, когда будешь разбираться в следах зверей и птиц, будешь знать их повадки. Ты должен научиться сшибать на бегу козла, снимать летящую птицу. Не достигнешь этого - нечего тебе делать в тайге с ружьем.
- Что вы, что вы! Да я в тайге любую пташку назову - дедушка мне все объясняет, а козла на бегу или птицу влет сшибу, ей-богу, сшибу.
- Ну, насчет козла это ты...
- Не верите?!
- Нет. А вот относительно ружья не знаю, что с тобой делать. Его будто оса ужалила. - Дадите?! - вскрикнул он, весь загораясь.
- На эти дни, может быть, и дам. Пашка вскакивает, хватает со стула свою шапку и мигом исчезает за дверью, точно боясь, что я могу раздумать. Потом он громко барабанит в ставню:
- Спокойной ночи, я к дедушке в Медвежий лог побегу сказать насчет ружья!
- Ты с ума сошел - ночью! Не смей! В ответ хлопает калитка, и на тихой улице смолкают торопливые шаги Пашки. "С чего это я ружье пообещал? Не наделал бы глупостей!" - запоздало думаю я. Но, видно, этот вопрос для меня давно решен.
- Что это парнишка зачастил к вам? - спрашивает Акимовна, заглянув в комнату. - Заметили, глаза у него шустрые, так и нижут, так и шарят...
- Это же Копейкин, Акимовна!
- Копейкин?.. - удивилась она. - То-то, я вижу, конопатый, не с нашей улицы. У нас или рыжие, или черные, а таких нет. Спрашивала у соседки про Копейкина, та сказывала: в задах на квартире живет. Настоящая фамилия его Рублев, а это уж ребята прилепили ему - Копейкин. Мальчишка ничего, палец в рот не клади...
- Бойкий и смышленый, - перебил я ее.
- Ну уж и бойкий! Сидит, носом шмыгает.
- Это у него, Акимовна, возрастное.
- Ну, разве что... - примирилась старушка. БОЛЬ СТАРОГО ТАЕЖНИКА Утром я, как обычно, проснулся рано. Выхожу во двор. Еще темно. Спит поселок, окутанный черным мраком. Над ним безмолвной тундрой стелется небо с далекими звездами. Морозный воздух сух и звонок - верная примета: к ведру. Слышу на улице хруст настывшего за ночь ледка под чьими-то торопливыми шагами. Из трубы соседского дома, словно сигнал, взвивается дым, и тотчас же на востоке в полоске появившегося света возникают крутые отроги. Радостно шепчу:
- Утро, утро! А шаги на улице все ближе и неожиданно обрываются у нашей калитки. Слышу заговорщический шепот. Кто бы это йог быть так рано? Стою жду. Чья-то рука осторожно касается щеколды, но калитка заперта изнутри.
- Кто там? - кричу. Тишина. Подхожу к калитке, открываю:
- Гурьяныч?..
- С добрым утром. - Старик неловко протискивается в калитку. - Мы насчет вчерашнего разговора. Не раздумали?
- Что вы, Гурьяныч, конечно, пойдем. Сразу же после двенадцати отправимся. У меня все готово.
- Я вовремя буду тут. А как насчет Пашки? Из-за спины Гурьяныча высовывается улыбающаяся физиономия.
- Это уж ваше дело.
- Оно, конечно, ну, а вы как?
- Я, Гурьяныч, схожу в школу. Если он подтянулся, отпрошу его.
- Точно, - подтверждает старик. - А как пойдет, за кашевара или самостоятельно?
- Обещал я ему ружье.
- Ну и как же, достали?
- "Ижевку" одноствольную дам. Пашка встрепенулся.
- Пойдем, дедушка, слышишь, пойдем, дядя сказал: "Дам", - значит, даст. И он утащил старика в предутренний сумрак еще спящего поселка. Утром я зашел в школу. Была первая перемена, В учительской меня встретила Мария Елизаровна, руководительница 6-го класса, где учился Пашка. Стоило мне назвать его имя, как на лице учительницы сразу вспыхнуло беспокойство. Но узнав, что я пришел осведомиться о делах парнишки, она успокоилась.
- Я думала - не случилось ли что с ним. Очень боюсь за него. В нем столько энергии, вечно он что-то придумывает, куда-то спешит.
- А учится как? - спросил я ее.
- Пашка способный мальчик, может учиться на отлично, но срывается.
- Он говорит, что по математике не успевает, решать задачи ему помогает дедушка.
- При желании он и сам справляется с математикой. А насчет дедушки - это его фантазия. Мы знаем другое: когда в нем зреют какие-то таежные замыслы - учеба отодвигается на второй план и тогда неизбежны провалы.
- Я хочу отпросить его на неделю с собой в тайгу, С нами пойдет и его дедушка. Как вы на это смотрите?
- Нельзя ли обойтись без него?
- Конечно, можно. Какой из Пашки еще помощник, но дело в том, что мы с Гурьянычем допустили оплошность, посвятили его в свои планы, и теперь он захвачен ими. Признаться, мы боимся, если уйдем без него - он сбежит самовольно. Как бы хуже не получилось, Заблудится!..
- Зря, конечно, вы посвятили его в свои дела. Но если он уже настроился, знаю, его не удержать. Вы поставьте все же перед ним непременное условие - нагнать пропущенное, и пусть дедушка зайдет ко мне, как только вернетесь. - И, подумав, добавила: - Я отпускаю его еще и потому, что для ребят такие прогулки и общение с природой очень полезны. Прошлый раз Пашка ездил с дедушкой ловить маралов. Мы попросили его рассказать одноклассникам об этой необычной охоте. И знаете, он очень хорошо справился, было интересно слушать даже нам, педагогам. И Пашка как-то повзрослел после этой поездки в тайгу.
- Значит, благословляете?
- Пусть идет, но, повторяю, при условии, если он ликвидирует пробел в учебе и вы проследите за этим. Я поблагодарил учительницу. Во втором часу мы уже шествовали по улице в полном походном облачении. Какими легкими казались первые шаги от людской суеты, от бревенчатых изб, от назойливых звуков! На душе простор, свобода, В эти минуты ты добрейший человек в мире. Наш караван представляет странное зрелище. Впереди Гурьяныч в суконной однорядке, туго перехваченной кушаком, в легких юфтовых ичигах. Он успел утром сбегать в баню, посвежел, как дуб, сполоснутый первым весенним дождиком. Тяжелыми шагами старик приминает отогревшуюся землю. В его фигуре, в каждом движении - опыт прожитых лет, и так же, как и у меня, желание скорее попасть в тайгу, насладиться весенним буйством природы. За ним, безнадежно понурив голову, бережными шагами идет Кудряшка, завьюченная, что называется, от ушей до хвоста. Объемистые кожаные сумы с продуктами, какие-то свертки, котел, чайник, мешок с овсом, топор, палатка - все это лежит на ней копною, перевязанное веревкой. Нижняя губа лошади отвисла, уши врозь, спина под тяжестью вьюка прогнулась, ноги в коленках плохо сгибаются: видно, Кудряшка действительно "на исходе". Следом шагает Пашка. У него за плечами поблескивает длинным стволом "ижевка". Телогрейку перехватывает тяжелый патронташ, наполненный заряженными патронами. Идет он ровным, воинственным шагом. В его фигуре стремительность сапсана. Позади него бежит на ремешке Жулик. После случая с собачником хозяйка охотно отдала его Пашке в тайгу. Собачонка то забегает вперед и, повернув голову, сверлит Пашку любопытными глазами, пытаясь угадать, куда ее ведут, то вдруг на ее морде появляется растерянность, она отстает, прячет свой не ахти какой хвост глубоко между ног, тянется на поводке, пытаясь вырваться. Пашку провожают завистливыми глазами мальчишки: рыжие, черные и веснушчатые. Он понимает, какая важная роль досталась ему, - идет бодро, будто направляется в Африку за львами. И Кудряшка в эти минуты, вероятно, кажется парнишке слоном, прокладывающим путь в джунглях. Вижу, один малец отрывается от толпы, быстро нагоняет Пашку, поворачивает к нему свою морденку, измазанную брусничным соком, не может оторвать глаз от "ижевки".
- Вот это да-а!.. Правдашняя? - поражается он. Пашка выпрямляется, не чувствует земли, шагает широко.
- Смотри, Копейкин, как бы штаны не лопнули! - иронически замечает малыш, но с лица его не сходит зависть. Пот ручьями заливает лицо Пашки, слепит глаза, копится соленой влагой на губах, но он крепится, ни единым жестом не выдает, что ему тяжело, идет геройски, как в строю. И только когда свернули в переулок и исчезла с глаз подавленная завистью неподвижная ватага ребят, он стащил с головы лисью шапку и с облегчением стал вытирать ею лицо. Драгоценный груз - паутиновый кокон - я несу в боковом кармане. За поселком небольшая степушка. От тепла земля набухла, как на дрожжах, почернела: по ней потекла зеленой щетиной свежая майская травка. Тяжело переваливаясь с боку на бок, ходят по грязной дороге грачи. Стайка мелких птиц молча, торопливо проносится мимо нас, и хочется крикнуть ей: "Счастливого пути!" У речушки нас встречает веселый хоровод берез, умытых теплыми дождями. Рядом благоухает багульник, выбросивший свои ярко-зеленые липкие листочки. А ниже, у крутого берега и по буграм на солнцепеке, - подснежники, первые дары весны. Дорога, пробежав ветхий мостик, раздвоилась. Гурьяныч остановился, дождался меня.
- Нам влево, - сказал он, показывая на северо-восток, - С краю хорошо пойдем, дальше - чаща, местами бурелом. А за ним озера. На них и заночуем. Сейчас на озерах пролетная птица - утка, гусь, можно за мое почтенье побаловаться охотой. Подходим к лесу. Гурьяныч задерживается и, склонив перед ним голову, ласково говорит:
- Прими нас, матушка тайга, мы к тебе с поклоном, - и входит в лес. Меня всегда тянет в темные дебри тайги, в сумрачную синеву, где в вековом покое только ровный шум столетних сосен. Как это с годами становится все ближе, все ценнее! Гурьяныч неожиданно замедляет шаг. Выпрямляется. Расстегивает на груди однорядку. Тоже, видно, не может надышаться свежестью леса.
- Дух-то хмельной, того и гляди, с ног сшибет. Пашка! - кричит он, не оглядываясь. - Рассупонь грудь, дыши во все меха - набирайся сил! Пашке не до этого. Он весь мокрый, как дикий неезженный конь, взнузданный табунщиком. Гурьяныч, несмотря на свои годы, оказался хорошим ходоком. В нем достаточно и проворства и поспешности. Он легок в движениях, шаги его тверды, уверенны. Голову Гурьяныч держит слегка откинутой назад. С таким человеком хорошо ходить по лесной тропе, и если свернешь в сторону и отстанешь, сразу почувствуешь его опыт, его преимущество. У широкой прогалины дорога теряется. Гурьяныч останавливается, привязывает повод к седлу и ласково смотрит в потускневшие глаза Кудряшки.
- Иди сама, тропу знаешь. - И тут же поясняет мне: - У лошадей память дай бог, как у зверя, где раз-два пройдет - запомнит до смерти. Он подтыкает за пояс полы однорядки, расправляет окладистую бороду и шагает дальше.
- Надо поспешать, захватить утку на вечернем перелете. Ты, Пашка, не отставай. Идем дремучим лесом. Под ногами еле заметный пунктир забытой, давно не хоженной тропки. Кудряшка плетется следом. Куда ни посмотришь - колонны великолепных лиственниц, подпирающих свод из сквозных крон. Они спокойно, как пророки, следят за нами с высоты. Только иногда мелькнет березка, или мрачной тенью встанет перед тобою ель. Тут все таинственно, непостижимо, а ты шагаешь все дальше и дальше в сумрак, не чувствуя ног, оглушенный черемуховым духом. И не можешь понять, отчего в лесу так легко, отчего и шаги, и шелест прошлогодней травы, и пугливый взлет птиц кажутся музыкой? Так бы и шел вечно... Я родился и вырос в могучих кавказских лесах, у подножия ледниковых вершин. Там, еще в детстве, под сводом чинар, у костра пробудилась дерзкая мечта познать неведомое, проникнуть в недоступное. Там впервые я услышал чудесную музыку живой природы. Ее пели ночные грозы, снежные обвалы, гремящие реки, ветры, птицы, а осенью - олени... На всю жизнь врезалась она в память. С тех пор много раз я слышал эту музыку по сибирским лесам, и всегда вспоминались кавказские чинары и детство, беспечное, милое детство, не обманувшее меня своей мечтою. И сегодня в тайге та же музыка, только весенняя, первозданная, зовущая. Неожиданно впереди в чаще зашуршало что-то, послышалось звонкое хлопанье крыльев - какая-то птица поднялась, вспугнутая нашими шагами. Пашка мгновенно вскидывает ружье.
- Рябок... - шепчет Гурьяныч и пронизывает внука грозным взглядом. - Я те дам... С зимы заприметил парочку тут в березняке, не тронул; пусть, думаю, плодятся: нынче негусто стало этой птицы. А сам достает из кармана однорядки тоненькую металлическую трубку - пикульку, манит меня пальцем:
- Я сейчас подзову рябка, а ты полюбуйся: забавная птица. - И он начинает пикать. Позади дребезжащим дискантом заржала Кудряшка. Рябчик отзывается далеко, потом ближе, ближе, но без полета, видимо, пешком идет в нашу сторону. Я глаз не свожу с чащи, откуда доносится мелодичный посвист, и в то же время мне очень хочется взглянуть на Пашку, посмотреть, какое у него выражение лица. Быстро оборачиваюсь: парнишка бледный сидит на корточках, весь устремленный вперед, навстречу приближающемуся звуку. Гурьяныч свистит все тише, протяжнее, жалобнее. Рябчик более не выдерживает этого манящего призыва самки, громко взлетает, несется по просветам к нам и вдруг бесследно исчезает с глаз.
- Вот он, вот... - шепчет взволнованно Гурьяныч и показывает пальцем на лиственничную заросль. Нет, не вижу, досадую на себя.
- Левее глядите... в развилках шевелится, - подсказывает Пашка. - Ишь ты, как насторожился... Весь напрягаюсь. Осматриваю каждую веточку, излом, развилки - не вижу. Гурьяныч, прикрыв рот с пикулькой сложенными ладонями, свистнул еще раз. Рябчик вспорхнул, сразу весь обозначился в воздухе, полетел на нас, но вдруг испуганно взвился, повернул в сторону, второпях задел ветку и, быстро-быстро работая крыльями, исчез в лесном сумраке.
- Ишь ты, баловник! - ласково бросает ему вслед Гурьяныч. Пришла Кудряшка. Я поправил сбившийся набок вьюк, и мы тронулись дальше. Впереди лес и лес - ни конца ни края. Тропка стала чаще исчезать. Гурьяныч ведет нас по приметам, известным ему одному. Местами под ногами мягкий ковер из влажного мха. Обходим одряхлевшие деревья, порушенные временем, пробираемся сквозь молодую хвойную поросль.
- Глянь, перышки рябка, - останавливается Гурьяныч. - Колонок порешил самочку, обжабиться бы ему, окаянному!.. Я-то зимою не тронул, думал расплодятся... - сокрушается старик.
- То-то, рябок давеча как свисту обрадовался, думал - она зовет, прибежал, - добавляет Пашка. За мокрой болотистой лощиной пошел смешанный лес. Комелистые ели, великаны лиственницы, березы заполнили мир. Сквозь них, по просветам, бежал яркими полосами солнечный свет.
- Пашка! - кричит Гурьяныч, задерживаясь. - Глянь, на елке гайно, осенью его вроде не было, новое. Видать, белка тут зимовала. - И старик, не задерживаясь, перешагивает валежник и идет дальше. Ветерок доносит до слуха шум лесного ручейка.
- А вот и грибок на сучке, славно подсушенный с осени, - обращается ко мне старик, и голос его резко падает. - Видать, не попользовалась белка своей заготовкой - убили. Это Юдины тут промышляли, жадюги, не оставили на приплод, все подчистую!.. А вот еще грибок, и вон, на березке, - значит, убили.
- Дедушка, скоро дойдем? - спрашивает уставшим голосом Пашка.
- Поторопимся, так скоро, - отвечает старик. Парнишка идет без шапки, ружье ненужным грузом болтается на правом плече, патронташ сполз на бедро. Но в глазах мальчишеский задор, да в воображении, наверное, немыслимые подвиги. Сквозь густые кроны резными лоскутами голубеет небо. Изредка в лесной тиши промелькнет вспугнутый нашим внезапным появлением бурундучок. Вскочив на пень или взобравшись на лесину, он испуганными глазенками провожает нас. Иногда вспорхнет стайка пролетных птиц, задержавшаяся покормиться, или где-то в стороне послышится внезапный треск. Мы своим присутствием нарушаем веками установленный ритм жизни леса.
- Кажись, сохатый кормился! - кричит сзади Пашка. - Неужто я прошел?.. - спохватывается Гурьяныч, возвращаясь к внуку. - Так и есть, не заметил сломки, - говорит он, показывая на тальник со свежесломанной и объеденной веткой. - Вот березку обглодал - на ходу, видать...
- Дедушка, он не один прошел, - перебивает Пашка, тыча пальцем на отпечатки копыт. Гурьяныч наклоняется к земле, не разгибаясь идет по следу.
- Самка с прошлогодним бычком наследила. Смотри, Пашка, вот этот, острый, - след самки, а вот этот, тупой, - бычка. Запомни, не ошибешься. Мы вступаем в темный ельник. Как же он захламлен, как сыро и неприветливо в нем! Всюду на земле гниющие деревья, преграждающие нам путь, и полосы топей, замаскированных зеленым мхом. Гурьяныч ведет нас напрямик, на шум ручья. Кудряшка плетется следом... Вот и ручей в просвете. Гудит мутный поток, как оглашенный несется мимо. На повороте, споткнувшись о камень, он вдруг вздымается гейзером. Какой вольностью наградила его весна! Мы переходим ручей по бревну, перекинутому с бережка на бережок. Гурьяныч спускается к воде, становится перед ней на колени. Гнет спину в поклоне. Пригубляется, мочит бороду. Пьет не спеша, с передышкой.
- Благословенная водичка! До чего же она хрусткая! - говорит он. Мы с Пашкой тоже наклоняемся, припадаем к ручью, жадно пьем студеную воду и чувствуем, как она разливается по всему телу живительной влагой. Проходим еще метров двести. Гурьяныч вспоминает про Кудряшку.
- Чего-то нет ее! Может, вьюк упал, - думает он вслух. Возвращаемся со стариком к ручью. Кудряшка передними ногами спустилась в воду да так и застыла в страхе, боясь, что не преодолеет потока.
- Оробела, на ноги не надеется, а бывало и сам, чтобы не мочить обутки, взберусь на вьюк, а она, голубушка, как ласточка перемахнет, - рассказывает старик. Он натягивает выше колен голенища ичигов, подбирает полы однорядки, спускается в воду. Поводок в руки не берет, идет вброд, опираясь на посох. Вода обдает его горой брызг. Кудряшка поднимает голову, безразличным взглядом окидывает старика и, не задумываясь, шагает за ним. Лошадь осторожно нащупывает копытом место, куда ступить, так же, не торопясь, ставит вторую ногу и подает вперед туловище. В следующем шаге передняя нога не находит опоры, и лошадь, заспотыкавшись, валится, сбивает старика.
- Ну ты, слепая, смотри под ноги! - беззлобно упрекает Гурьяныч Кудряшку. И оба мокрые выбираются на берег. Мы помогаем Гурьянычу раздеться и отжать воду из одежды. За ельником попадаем в непролазные дебри таежных завалов. Гурьяныч достает топор и приказывает Пашке вести лошадь в поводу. Долго петляем, ищем проход, пробираемся узким коридором между колючих сухих и острых сучьев... Затем опять нас окружают живые колонны стволов, чаща первобытной тайги. Старик находит свои затески, и они уводят нас в глубину сыролесья, в лесной покой, где только шелест деревьев и шепот хвои. Минут через пятнадцать тайга начинает редеть. Просторнее становится под ее крышей, над встречают широкие просветы. За ними неожиданно лес обрывается стеною. Глазам открывается печальная картина: от хребтов до заболоченной равнины голая земля. Только пни, бесконечные пни, тысячи тысяч пней, и ни одной живой веточки. Нас останавливает это чудовищное зрелище оголенной земли, контраст жизни и смерти. У Гурьяныча деревенеет лицо. Он мокрой полой однорядки протирает глаза и тяжело, точно внезапно схваченный недугом, опускается на сгнивший комель. Я присаживаюсь рядом. Пашка мостится у ног старика. Долго молчим, потрясенные этим кладбищенским зрелищем. Шальная тучка прикрыла солнце, и пейзаж стал еще более мрачным. Стайка за стайкой проносятся мимо лесные птицы, спеша миновать безжизненное пространство. Налетевший ветерок качнул позади нас темные ели, прошумел по вершинам и как бы подчеркнул зловещую тишину мертвого царства пней. Гурьяныч стаскивает с седой головы шапку, бросает под ноги.
- Какая тайга была, - кондовая, не деревья, а свечи стояли. Зайдешь, бывало, в ней - что в храме, а теперь, погляди, что стало: деревца живого не оставили, молодняк уничтожили, сучья, как водится после порубки, сразу не убрали. Осенью пришел пожар - и все подчистую... - Задержав дыхание, он показывает размочаленным концом посоха на трещину в земле. - Видишь, лопается после огня, от бесплодия старится. А что бы она дала, если бы ее не оголили. Рубишь дерево, так умей и вырастить замену, иначе глумление получается над землей. Пашка вскакивает, кладет руку на его плечо, говорит просящим голосом:
- Дедушка, ты не расстраивайся, пойдем, уже поздно... Гурьяныч не слышит его, смотрит на меня сердито, долго.
- Вековой кедрач тут стоял вместе с пихтой, неспроста его у нас материнским деревом зовут - кормилицей. И его под топор! А ведь законом запрещено рубить его. У всех на глазах беззаконие творят лесорубы... Ты говоришь, польза от сплошных вырубок наукой доказана? Вот оно како на месте, доказательство!
- Но ведь лес, Гурьяныч, вырубили для наших строек.
- Об этом я и болею. Дальше-то его побольше потребуется, а где возьмем, ежели так хозяйничать будем? О завтрашнем дне не думаем, В этом деле человек нужен с материнской заботой, с любовью к лесу, А ведь можем, разрази меня гром, можем с любовью... Вон за тем синим хребтом, - старик показал подожком на северо-восток, - делянка другого леспромхоза. Завтра увидишь... Там тоже сплошные вырубки, но делались по-хозяйски: кедрач не тронули, оставили по всей площади сосны-матки для обсеменения, сберегли больше половины молодняка, и сейчас любо посмотреть - что твоя рожь, поднимается хвойный лес. Там люди о будущих стройках думали, а этим главное - план, а после них хоть трава не расти!.. Стар я, а то бы всю свою боль привел в ярость на этих пакостников.
- Конечно, надо было и тут оставить матки-деревья, на вырубках сохранить молодняк, сразу сделать посадку. Это упущение леспромхозов, что и говорить!
- "Упущение"!.. - передразнивает меня старик. - Скажи прямо - преступление! И наука в ответе. Она должна за всем следить, она перед народом в ответе, и особенно за кедрач. А сколько тут было зверя, птицы, ягод! Все пропало! Остались только след, пух да пустое гнездо. Спохватимся - убей меня гром! - спохватимся, а время, - старик дунул на ладони, - улетит.
- Дедушка, не надо волноваться, опять сердце защемит.
- А ты, внучек, слушай и не перебивай. Это тебя больше всех касается. Тебе придется долго наши прорехи латать, ответ держать перед землею и за лес, и за всякую живность. Она спросит... Смотри вон и учись, как не надо делать.
- Опять Пашка виноват, - со всей серьезностью перебивает его парнишка. - В роду считать не умели - я должен за всех арифметику учить; лес порубили - Пашка держи ответ...
- А кому же еще? Ты - законный наследник, твое все это! Сызмальства приучайся беречь природу.
- Вина, Гурьяныч, большая и ученых, и всех нас. Но теперь, кажется, хватились. Нынче и говорят, и пишут об этом много. Скоро все обернется, станет на свое место.
- Говорят, а толк какой?! Уши всем заложило, оглохли.
- Дедушка, успокойся... Пойдемте, уж скоро вечер. - Пашка берет его за руку, помогает встать.
- Говорят, и к боли можно привыкнуть, нет - в могилу ее унесу за лес, за зверя, - говорит старик на ходу. Гурьяныч торопится, шагает широко, точно хочет поскорее избавиться от тяжелых мыслей, навеянных исчезнувшим лесом.
- Глянь, осинник лезет, места захватывает, значит, не скоро хвойному лесу быть, а кедрачу после пожара совсем не расти тут. Упустили время, разбойники, не оставили молодняк, не посадили что надо... - говорит старик все с той же болью и, не задерживаясь, шагает дальше. Солнце висит над горизонтом, над белыми весенними облачками причудливых очертаний. От них веет покоем уходящего дня. Наш путь идет вкось по пустынному склону к равнине, исписанной замысловатыми узорами болот. За ними ельники, прорезанные узкими полосками озер. А дальше синева леса, накинутая на отроги высоких гор. Оттуда бежит непрерывными струями легкий ветерок. Он сушит волосы, пробирается под телогрейку, приятно щекочет тело. В нем холод снегов, и шепот курумов. Вечер быстро надвигается. По ясному небу плывет молчаливый караван казарок. У холма Гурьяныч останавливается, теребит узловатыми пальцами бороду, что-то вспоминает.
- Кажись, тут глухариный ток был, птицы слеталось тьма. Бывало, утрами как заведут тары-бары на всю округу... Ну да, тут был ток, вот и перышки свежие от глухаря. Видать, наведываются... А тут, глянь, крылом черкнул. - Потом он вдруг спохватывается, смотрит на низкое солнце. - Надо поспешать, а то и в самом деле перелет не захватим... Есть, говоришь, Пашка, захотел? Там, на озерах, пожуем...
- Ногу маленько растер, дедушка, - жалуется тот.
- А ты перемотай пoртнкy, теперь скоро дойдем. Может, жирного селезня добудем - на ночь жирком намажу, - отвечает он на ходу. Мы прибавляем шагу. Нас опережают плотные стайки уток и одинокие, видимо, отставшие от своих табунов, болотные птицы. Журавли расклинивают небесную синь. Над ними сдержанно плывут два беркута. Журавли начеку, отклоняются то вправо, то влево, но хищники не отстают - сторожат момент. Так, в напряженном поединке, они и растворяются вдали. Болота начинаются сразу, как только мы спускаемся к равнине. Гурьяныч ведет нас напрямик к ельнику. Ноги проваливаются в оттаявшую грязь чуть ли не по колено. Долго петляем, обходя рытвины, залитые водою.
- Дьявол попутал, надо бы перелесками - там суше, - сокрушается старик, но не сворачивает, продолжает шлепать по воде уставшими ногами. У ельника обходим последнее болотце. Наконец-то!.. И вдруг потрясающий гул, беспорядочное хлопанье крыльев, гортанный крик! Мы останавливаемся. Кудряшка поднимает голову. Два старых беркута, вспугнутые нашим появлением, поднимаются в воздух, оставив на земле серый бесформенный холмик. Мы подходим к нему. Добрые глаза Гурьяныча вспыхивают гневом.
- Сбили, окаянные! - Он угрожающе трясет посохом в сторону удаляющихся хищников. На твердой земле между кочек лежит растерзанный журавль: бесформенные куски мяса, сломанное крыло, перья... Солнце у горизонта. Медлить нельзя. Торопимся вдоль опушки леса. Слева доносится журавлиный крик. В нем и тревога, и призыв, и какая-то безнадежность - это самец отбился от стаи, ищет подругу. Он медленно ходит по болоту, высоко поднимает голову, слушает, зовет... Гурьяныч, не задерживаясь, сворачивает в лес, но вдруг останавливается, вытянув вперед руку. "Янг,.. янг... янг..." - где-то трубят лебеди. Ближе, яснее. И уже рядом звуки мешаются с плеском воды - стихают. Стволы елей, корявый валежник преграждают путь, теснят нас вправо к чуть заметному просвету, но Гурьяныч, покряхтывая, лезет по-медвежьему напролом, выводит нас к охотничьему балагану. И тут, мы обнаруживаем, что Пашки с нами нет.
- Убег! Я ведь знал он, шельмец, убегет, надо было привязать.
- Куда же он убежал? - удивляюсь я. Гурьяныч машет в сторону озер и, весь повернувшись ко мне, говорит:
- На озера, конечно. Неспроста убег, чего-нибудь надумает. С ним ухо востро держи! Подошла усталая Кудряшка. Пока развьючиваем ее, Гурьяныч торопится рассказать мне какую-то историю.
- Ты послушай меня, - говорит он, развязывая веревку. - В прошлую осень мы с ним тут вот из этого ельника вытыкаемся, а на той вон дальней мочажине медведь пасется. Обрадовался. Думаю: давно я с тобой не баловался. Ружжо с сошками выдергиваю из вьюка, а он, внучек, увидел медведя и к нему. Другой бы оробел. Поймал я его, достал сыромятный ремень, одним концом перевил ему шею, другим приторочил, голубчика, повыше к елке, иначе не дал бы стрелять. Крадусь это я к мочажине. Зверь ничего не знает, кормится на троелисте. Подкрадываюсь я к нему незаметно, уж и стрелять можно. А он, криволапый, вздыбился, весь насторожился, бельмы свои пялит куда-то правее меня. Ну, думаю, сейчас я тебя начиню свинцом, - и пальнул. Зверь вгорячах махнул через болото, но не перебежал, упал в воду. Гляжу - справа Пашка. Никак из земли вырос?! Не черт ли, думаю, надо мной потешается? Протер глаза. Ан нет, вижу, петля на шее у него болтается, значит, перегрыз ремень. Окликнуть хотел, а он в чем был возьми да и завались в болото, налег на медведя. Зверь уж мертвый, но еще лапами водит, пасть оскалил, а Пашка схватил его за зад, тащит по воде к берегу, что телка, не боится. Жаль, внука нет, а то бы он подтвердил. Так что его тут и соструненным не удержишь. А что надумал - не отступится... Боюсь, обведет он нынче нас с тобою. Даром, что мал. А уж обстрелять ему ништо. Волю не надо давать.
- Да что вы, Гурьяныч, как это - обстреляет, какой из него еще охотник?!
- Обстреляет и глазом не моргнет. Он теперь о ружьем хоть куда пролезет. Я-то знаю, ловок, чертенок! - не без гордости за внука закончил он и, немного подумав, продолжал: - Возраст у него в самый раз, все хочет знать, все на себе испытать, всюду быть первым, а часто не туда гнет линию. Но повзрослеет - поймет, что к чему, рассудит, деда не подведет. Ни-ни, это я знаю.
- Вы правы, Гурьяныч, он же мальчишка. Сами были такими. Потом все уляжется в нем, и ваши заветы станут для него законом.
- Этого я и добиваюсь... А вам бы поторопиться, ишь как завечерело.
- Вы разве не пойдете на озеро?
- Не-ет, балаган поправлю, иначе холодно спать будет, дровишек припасу, ночь тут на озерах завсегда длинная. А ты все вот этой обмежкой, по ельничку, обойдешь первое озерко, оно не кормистое, птицы на нем не бывает, дальше увидишь Горловое - озеро узкое, серпом изогнулось, далеко ушло. Там и садись. Да не мешкай, не прохлаждайся; слышишь, птица ревет - дело к ночи.
- Иду, иду...
- А что Пашка обстреляет нас, не беспокойтесь.

Птичий переполох
Легкой вечерней тишиною дышат озера. Крики и драки водоплавающих птиц не нарушают, а как бы сгущают этот покой весеннего дня. Великим покоем веет даже от хищников, озирающих с высоты пространство озер. Миную мелкое болото - благодатный приют голенастых. Тороплюсь выйти за ельник. Как быстро гаснет небо, рушатся в облаках огненные скалы, тухнет в пропастях закат, и чернота накрывает притомившийся под закатом лес. В ельнике обитают пучеглазые совы. Ждут ночь, а пока что восседают на сучьях, на пнях, рассматривают меня желтыми огромными глазами. Впереди видна мутная сталь воды. Это - Горловое. Посередине зеленый троелистовый островок. Всюду ржавая ветошь осоки, грязные отмели, истоптанные куличками, да дерущиеся в воздухе селезни. Вижу, слева старенький охотничий скрадок. Беззвучными шагами пробираюсь к нему. Вдруг воздух потрясает тревожный голос крякового.
- Фу, ты, дьявол, прозевал! - с укором бросаю ему вслед. Быстро подновляю скрадок, прячусь в нем от зорких глаз пугливых табунов. Из-за озера, из темных еловых перелесков, выплывают орлы. Они выкраиваются грозными силуэтами на фоне закатного солнца. Испуганный их внезапным появлением, замирает весь пернатый мир. Прекращают драку селезни. Стаи уток кучатся, прижимаются к травянистым берегам. Смолкает лебединая перекличка. Все стихает под распластанными крыльями хищников. Орлы дозором облетают озера. В их полете, в размахе крыльев, в величавом спокойствии - могущество пернатых царей. Они, сужая круг, спиралью уходят выше и выше. Что вынесло их в поднебесье? Тесна, неуютна для них тайга в весенние вечера. Они оставляют далеко под собою леса и озера, суетливый мир, ищут в глубине синевы простор и свободу. И я завидую их силе, их высоте. Солнце уже за горизонтом. Темнеют ельники. Болота покрываются прозрачным багрянцем. Неожиданный выстрел вырывает меня из раздумья. Проходит долгая минута молчания. И вдруг доносится далекий гусиный шепот. Это Пашка, ей-богу, он пальнул. Шепот переходит в крик, его несут птицы на быстрых крыльях к Горловому. Я это больше чувствую, нежели слышу. "Скорее, скорее!.." - поторапливаю я птиц. А крик рядом. От напряжения у меня обрывается дыхание. Из-за елей в полосу светлого неба вырываются беспорядочным табуном гуси. Несутся очертя голову серыми, огромными лоскутами на меня, обжигая криком слух и сладко будоража предчувствием удачи. "Спокойнее, спокойнее! Пусть подлетят..." Вскидываю ружье. Гуси сразу обнаруживают опасность. На какое-то мгновение виснут неподвижно в воздухе, вывернув на ребро крылья, и почти вертикально берут высоту. Небо точно застыло надо мною в немом ожидании. Секунды бесконечны. Сажаю на мушку крупного гуся. Тяну гашетку. Тугой выстрел раскалывает тишину сумрака. Подбитая птица турманом падает в воду. Табун вздрогнул, скучился. С ураганной быстротой понеслись птицы от опасности, от огненного взрыва, даже не окликнув упавшего товарища. Следом за гусями, тоже с молчаливым протестом, улетели в ночь три пары белоснежных лебедей, напуганных выстрелами. В их медлительном полете, в мерном взмахе крыльев, в этой девственной белизне - непримиримый укор человеку. С Пашкиной стороны еще доносятся выстрелы. Первым не выдерживает напряженный чибис. На высокой ноте он посылает свою жалобу миру. С невероятной быстротою уносятся в мутное пространство стаи уток. Я выбираюсь из скрадка, иду к берегу. На воде серым комом маячит сбитый гусь. Услышав мои шаги, он трудно выпрямляет непослушную ему теперь шею. Дико смотрит на меня, торопится к зеленому островку посредине Горлового. Долго взбирается на него и уже не оглядывается - равнодушен к опасности. Я стою у кромки озера с опущенным ружьем. Вижу, гусь топчется на жестком троелисте, как видно, хочет поудобнее устроить свою последнюю сидку на этой беспокойной земле. Потом вдруг вытягивает шею, прислушивается, кричит в потемневшее небо еще и еще и, падая, роняет краеноклювую голову на спину. Стихает прощальный шелест троелиста. И только теперь с непростительным опозданием с высокого неба падает на остров ответный крик, но он, кажется, уже не задевает слуха убитого гуся. Его подруга носится над озером. Вытянув шею, она всматривается в потемневшую гладь воды, все зовет и зовет... Вдруг справа раздается свист. Живо поворачиваюсь, приседаю. Из-за кривуна наплывает знакомый чирочий разговор, и я снова во власти охотничьего азарта. Стая летит высоко над водою. Вот она уже рядом. Стреляю. Мгновенный свет на какую-то долю секунды выхватывает из темноты рыжие космы осоки, опустевшую отмель. Чирок тяжелым комочком падает у моих ног. Я не кричу в экстазе "есть!", не восторгаюсь удачей - минутный порыв охотничьей страсти с выстрелом гаснет, как выключенный свет. Поднимаю убитого селезня. Чирок в брачном наряде. Какое сочетание красок! Какие нежные переходы от одного цвета к другому. И все в меру, скупо, расчетливо. Вот уж поистине великая созидательница природа.
- Дядя, дождитесь меня! - доносится голос Пашки. Я слышу, как он вдалеке торопливо шлепает по болоту. У меня еще забота - достать гуся. Озеро глубокое, только вплавь можно добраться до островка. Но вода ледяная. Что же делать. Не бросать же его на съедение хищникам? Решаю дождаться Пашку. Он ведь, как говорит дедушка, на все горазд: может, и сейчас что-нибудь придумает, посмотрим. Увял багровый румянец зари. Сразу похолодало. Легкие, как дым, седые клочья тумана протянулись над потной равниной, окутывая болота и озера сизоватым покровом. За Горловым, над темными восточными хребтами, радостно блеснула первая звездочка. Где-то за лесом упал токующий бекас, оставив в воздухе дребезжащий звук. Стою жду. На озерах тягостная тишина, мертвая, долгая. Все улетело, убежало, затаилось в страхе, посеянном выстрелами! Хотя бы кулик крикнул!
- Ты что-то, Пашка, долго идешь. Тяжело несешь, что ли? - спрашиваю я и быстрым взглядом окидываю фигуру парнишки. - Стрелял вроде много, а где же утки?
- Пустой, близко не подпускают, а далеко я не могу выделить. Зря патроны извел...
- Плохи твои дела! - сочувственно говорю ему.
- А вы убили? - Пашка начинает обыскивать меня острым, испытующим взглядом. Заметив чирка, он всплескивает от удивления руками, приседает перед ним на корточки, обращается к Жулику:
- Глянь, кака крупна утка!
- Это у тебя, Пашка, от зависти зрачки расширились... - говорю я. - Впрочем, у тебя и такой нет.
- Ружье-то фальшивит, видать, не туда дробь бросает, или легкоранное: бью, бью - ни пуха, ни пера! Пашка поднимается, и тут я замечаю какой-то подвох на его хитрющей физиономии. "Неужели обманул?!" - обжигает меня мысль Так и есть! Вижу, сзади, между широко расставленных ног, свисает до земли пара гусиных лап.
- А ну повернись!
- Гусенок так себе, маленький, на похлебку. Пашка стоит невозмутимый, но выдают глаза. В них - торжество. Парнишка не спеша запускает правую руку под ватник, долго отвязывает от пояса птицу, перекинутую длинной шеей через левое плечо, поворачивается ко мне спиною, и из-под телогрейки вываливается на землю огромный гусь-гуменник.
- Вот это да!.. - вырывается у меня искренне. - Где же это тебе дурница попалась?
- Из табуна влет выбил! - не без бахвальства говорит он.
- Так уж и влет!.. Пашка делает вид, что не слышит моих слов, берет чирка, кладет рядом с гусем. В сравнении с гуменником он кажется крошечным, жалким трофеем.
- Из двух птиц похлебка будет куда с добром!
- Если не хватит, у меня еще гусь есть. Этого Пашка никак не ожидал. Он испытующе смотрит на меня - не верит.
- Да, да, гусь и, пожалуй, покрупнее твоего. Так что ты не очень-то задирай нос.
- А где он?
- Пока на острове. Видишь серый ком? - Ах, на острове... - Парнишке как будто сразу полегчало. - Его еще надо достать, тогда считать гусем.
- А ты помоги. Пашка деловито подходит к берегу, всматривается в густой сумрак, пробует пальцем воду.
- Ты не вздумай в озеро лезть!
- Нет надобности. Жулик мигом достанет, - уверенно отвечает Пашка. Он отстегивает на собаке ошейник, бросает в сторону острова небольшую палку, кричит на оторопевшую собачонку, впервые попавшую на охоту.
- Жулик, возьми!.. Пиль!
- Жулик умоляюще смотрит на него. Чего бы он ни отдал сейчас, чтобы не лезть в холодную воду. Но Пашка проявляет упорство. Еще бросает палку, угрожающе кричит на собачонку. У той нет выхода: она осторожно, как балерина, переступает ногами, пробует войти в озеро, но тотчас же отскакивает назад. Ее начинает трясти.
- Жулик, хороший песик... - ласково начинает "дрессировщик" и, бросая палку к островку, кричит: - Возьми!.. Пиль!.. Я кому говорю!.. Жулик ложится на спину, поднимает лапы, сдается. На морде страх и унижение. Пашка ставит его на ноги, еще что-то бросает в озеро и сталкивает Жулика в воду. Тут уж ничего не поделаешь, и собачонка плывет к островку, прикрытому мраком ночи. Стоим ждем. Втайне я, как мальчишка, радуюсь, что обстрелял Пашку: один к двум в мою пользу. Конечно, чирок не велика птица, но при данной ситуации - козырь. И страшно хочется, чтобы мой гусь оказался крупнее, тогда Пашка прикусит язык... И тут я краснею за свои мысли. Внезапно, будто сигналя об опасности, слева кричит большой кулик, а позади за темной полоской ельника осторожно курлыкают журавли. Опять томительная тишина... До слуха долетает долгожданный шелест троелиста, тяжелое сопение, возня. Пашка облегченно вздыхает.
- Жулик, назад! - кричит он повелевающим тоном. Вместо ответа с острова доносится хруст костей. Парнишка поворачивает ко мне лицо, искаженное недоумением, и, угрожая кулаком в сторону острова, кричит сколько есть силы:
- Жулик, назад!
- Назад! Назад!.. - кричим мы почти одновременно, но наши угрозы безнадежно молкнут в темноте. Пашка вскидывает ружье, стреляет в воздух. Жулик в ответ лакает воду и опять принимается за гуся... "Вот и обстрелял!" - с горьким сожалением думаю я.
- Оно, конечно... - начинает Пашка оправдываться. - Если бы я за каждую подноску давал Жулику сахар, как в цирке, он бы и не подвел. Но бабушка не согласна, говорит: "Нечего собак приучать, лучше сами лишний стакан сладкого чая выпьем". Вот и получилось...
- Прямо надо сказать, Пашка, скверно получилось. Зря извели гуся.
- Ничего, - успокаивает меня парнишка и, копируя дедушку, продолжает: - Завтра за мое почтение настреляем.
- Где тут настрелять! Видишь, не успели мы появиться, как с озера птицу будто ветром сдуло. Ей отдохнуть надо, а мы ее свинцом угощаем. Лет бы на пять отобрать у охотников ружья, пусть птица успокоится, расплодится... Пашка растерянно молчит. С озер доносится крик одинокой птицы. Нас окутывает холодом широкая таежная ночь. Ее влажные туманы накрывают опустевшие озера. И земля, на которой мы стоим с Пашкой, кажется где-то далеко-далеко от людей, на краю материка. Меня пугает ее отчужденность, ее безмолвие. Молча шлепаем по заболоченному перелеску. В лужах зажглись небесные светлячки. Пашка озорно топчет их латаными сапогами, ломает вдрызг зеркальную гладь воды, как будто шагает по звездам. С такой добычей ему теперь хоть куда! В жуткой темени исчезает старый беспокойный мир. Черное небо чертят огнистые метеориты, да сквозь ночь костер зазывно моргает, зовет... Какая притягательная сила в этом ночном огоньке! Человека всегда тянет к нему, и жизнь его в лесу была бы безрадостной, если бы он потерял такого чудесного спутника, как костер. Из тьмы обозначилась стоянка. На огне бушует чайник, гремя крышкой.
- Чего задержались?.. - со вздохом облегчения встречает нас Гурьяныч. - Думал, не пойти ли помочь донести уток, да услышал шаги. А сам ощупывает меня любопытным взглядом, и на его лице вдруг появляется обидное разочарование. Но вот он видит за Пашкиной спиной гуся, радостно поднимает брови.
- Вот это да!.. Пашка не торопясь сбрасывает на освещенную костром землю добычу, отступает на два шага и, подбоченившись, ждет окончательной оценки.
- Скрадом? - спрашивает его обрадованный Гурьяныч.
- Влет! Будь второй ствол, еще бы сбил одного. Да, совсем забыл... - Он как бы между прочим запускает за пазуху руку, вытаскивает крупного шилохвоста и бросает его к гусю.
- Тоже влет? Пашка не отвечает - достает из кармана гоголя.
- Маловато, дедушка, стало утчонки, видать, и правда извелась, - серьезно, как взрослый, рассуждает парнишка. А я стою с чирком в левой руке и не знаю, что с ним делать. Бросить в общую кучу - Пашка не замедлит что-нибудь сострить...
- Вы присаживайтесь, в ногах правды нет. Сейчас ужинать будем, а уток сварим утром, - спохватывается Гурьяныч.
- Да, да, давайте ужинать. - И, направляясь к шалашу, я незаметно роняю своего чирка в Пашкину кучу. Старик укрепляет на тагане котелок с каким-то варевом, сильно пахнущим перцем и чесноком, пододвигает к огню чайник и только теперь поднимает тяжелого гуся.
- Жирен! Поросенок, чистый поросенок!
- Это что! Дядя убил пожирнее, да Жулик съел, - перебивает его Пашка.
- И вы гуся убили?! - удивляется Гурьяныч и строго спрашивает у внука: - Что же ты смотрел?!
- Самому плыть боязно, ноги сведет.
- Так ты Жулика послал? Пашка молчит.
- А где он?
- На Горловом, гуся доедает. - Эка беда, како добро стравили собаке! - Старик долго не может успокоиться. Пашка - именинник. Еще не было у него такого длинного, такого утомительного и счастливого дня. Он усаживается между толстых корней ели и оттуда молча следит за всем, что творится на таборе. Но я замечаю, что-то беспокоит его, каким-то виноватым взглядом парнишка следит за Гурьянычем.
- Чего присмирел, намаялся? - спрашивает тот.
- Дедушка, - голос Пашки дрожит, - я нечаянно уточку убил... - И он, поднявшись, протягивает старику серый комочек.
- Как эта - нечаянно?.. - строго спрашивает Гурьяныч. - Тебе говорено: стрелять только селезней. Ежели не можешь, неча ружжо брать в руки. Она бы к лету сама десятой была, а ты ее убил. На что годится!.. В наказание утром на охоту не пойдешь, кашеварить будешь. У Пашки, как от боли, морщится все лицо. Парнишка ловит мой взгляд, ждет защиты. Я неодобрительно качаю головою и, чтобы закончить этот неприятный разговор, бросаю на сырую землю спальный мешок, приваливаюсь к огню. Тепло костра приятно нежит усталость. Гурьяныч поправляет огонь, разливает по чашкам варево и отрезает всем по ломтю хлеба. После утомительного перехода, после стольких впечатлений ужин у костра под охраной дремлющих елей кажется самым желанным. Ярче и сильнее разгорается костер, заполняя синим светом все большее и большее пространство вокруг. А дальше, за освещенными елями, еще гуще, еще плотнее встает тьма и пеленает мраком оживший после долгой зимней спячки лес. Холодный ветер пробежал по ельнику, тревожа темные кудри старых сосен. Пробежал и смолк. А деревья еще долго качаются над нами. Гурьяныч прислушивается.
- Неправда, что лес шумит одинаково, - неожиданно говорит он. - У каждой породы - своя песня. К примеру сказать, сосны, они не любят тесноты, вот и шумят разноголосо. Ты только прислушайся. Налетит ураган, ну и запоют каждая в свою дудку. Жутко бывает в ветреную ночь в бору... - И старик опасливо окидывает ночной сумрак. - Другое дело ельник, ничего плохого не скажешь. В нем ветру тесно - нет разгона, ни свиста, ни воя у него не получается. Шумит ельник всегда ровно, что слаженная песня... Любо спать в нем в непогоду, за мое почтенье убаюкает.
- А у осины тоже своя песня? - спрашивает Пашка, внимательно слушая деда.
- Как же, внучек, совсем отменная. Осина больше растет на лесных кладбищах, на старых гарях. Она первая непогоду чует. И уж как залепечет листва, будто ребенок ручонками захлопает, так и знай - к ненастью. В бурю такого наплетет, такого нагородит, что и лешему не придумать, а ночью того пуще, до смерти напугает, адово дерево, будь оно проклято! Лучше не связываться с ней. Опять ветерок растревожил сонный покой ельника. И опять долго прислушивается к шелесту крон старик. А я думал о том, как велик и разнообразен мир природы, окружающий человека, как плохо мы знаем его и как мало используем на благо свое, чтобы богаче, прекраснее было жить на земле... Спать устраиваемся у костра, подостлав пахучие и мягкие ветки ели. Пашку сразу не стало слышно, будто провалился в пустоту. Гурьяныч положил на огонь концы толстых бревен, высушил портянки и уже хотел забраться под однорядку, как послышался шелест сухой травы под чьими-то осторожными шагами. Мы оба разом поворачиваемся на звук. Две яркие фары смотрят на нас из густого мрака ночи. Они приближаются вместе с шорохом, то гаснут за стволами елей, то снова упрямо надвигаются на нас. Это Жулик крадется к стоянке. Пламя огня отражается в его глазах пучком синего света. Жулик осторожно появляется из-за толстой валежины, весь освещенный костром. Морда виноватая, спина провисла под тяжестью переполненного брюха, на губах гусиный пух, мокрый хвост висит обрубком.
- Обжабиться, лопнуть бы тебе на месте! - строго кричит старик и зло толкает ногою головешку в огонь. Собака в испуге отскакивает за пень, уходит в темноту и оттуда долго смотрит на нас двумя синими глазами...

Лопаются почки берез
Тихо плывет звездная ночь над уснувшими озерами. Деревья у стоянки теперь кажутся выше и стройнее. Все больше синеют потемки лесной чащи. Я забираюсь в спальный мешок и с твердой надеждой на завтрашний день засыпаю. Но это необыкновенно короткий сон. Внезапно просыпаюсь. Лежу с открытыми глазами. Темные вершины елей озарены фосфорическим светом луны. До слуха доносятся едва уловимые звуки теплой ночи. Тут и шепот, и вздохи, и ласковый бег ветерка. Сон не идет. Не уснуть в эту первую для меня весеннюю ночь в тайге. Встаю, подновляю костер. Вспыхнувшее пламя отбрасывает прочь от стоянки тьму, освещает ельник. А где же Пашка? Его постель уже занята Жуликом. Куда он мог уйти? Неужели на озеро? Нет, сейчас первый час - самое глухое время ночи. Нечего ему там делать в это время. Шарю глазами по просветам - нигде его не видно.
- Пашка!.. - сдержанно зову парнишку.
- Тсс!.. - слышу его предупреждение. Тихо шагаю на звук. Пашка стоит, прислонившись спиною к толстому стволу лиственницы, щедро залитой лунным светом. Он предупреждает меня пальцем, дескать, иди осторожнее! И я безропотно подчиняюсь ему. Унимаю шаги, бесшумно переставляю ноги. Подхожу к лиственнице, прислоняюсь рядом. Пашка не оглядывается, не слышит моего приближения - он весь поглощен каким-то ожиданием. Я внимательно осматриваю открытую марь, болото за перелеском, прислушиваюсь и ничего не могу понять: чего он ждет тут в полночь один? У меня под ногою сучок, стоять на нем неудобно. Надо бы сдвинуть сапог вправо, но боюсь нарушить тишину. А Пашка касается своей горячей ладонью моей руки, крепко сжимает ее. Чуть слышный короткий звук раздается где-то близко, будто ребенок во сне чмокнул губами.
- О!.. - вскрикивает обрадованный Пашка и показывает на березку. Затем медленно поворачивает голову ко мне, смотрит удивленно в глаза. - Почка лопнула! - шепчет он. Я улыбаюсь. Теперь мы вдвоем, прижавшись друг к другу, караулим дразнящую тишину. Оба молчим. Нужна огромная напряженность слуха, чтобы в этой ночной тишине обнаружить жизнь. Какой-то странный звук возник и растаял: птичка ли отозвалась во сне, пискнула ли жертва в лапах хищника или кто-то народился? Слышно, как облегченно вздыхает земля, обласканная теплыми ветрами, как поднимаются первые ростки зелени под прошлогодними листьями, как дышит лес - старый великан, и невольно чувствуешь, как он весь молодеет, наливается соком, будто хмельной брагой. Где-то в стороне поет вода. Чего только она вам не нашепчет, не наобещает ночью! И вдруг справа доносится какой-то загадочный звук, должно быть, эхо. Оно зародилось где-то у кромки тенистого перелеска. Мы смотрим туда, ждем, не обнаружится ли там еще что-нибудь. Ждем долго. Но вот что-то бесформенное появилось в ночном сумраке под елями, шагнуло вперед, и сразу обозначилась рогастая голова, широкая грудь и приземисто-длинное туловище.
- Сокжой! - шепчу я Пашке. Чуткий зверь уловил мой шепот. Он замирает в полушаге, весь напрягается, точно стальная пружина, и, раздувая ноздри, шумно втягивает в себя воздух. А мы, забыв про все, смотрим на него привороженными глазами. В лунном свете на фоне сумрачных лиственниц сокжой кажется каким-то сказочным видением, явившимся порадовать нас своею красотой. Зверь так и не разгадал, насколько опасен был донесшийся до него короткий звук. Он медленно шагнул передней ногою, вытащил из тины заднюю, переставил ее и подал вперед весь корпус. Еще постоял, будто испытывая терпение врага. Ничто не выдает нашего присутствия. Сокжой смелеет, не спеша обходит кочки, все ближе вышагивает к нам. Пашку всего трясет. Плечом прижимаю его к стволу. Глушу в себе дыхание. Ничего не остается на земле, кроме этого рогача в посеребренной шубе. У лужи с луной на дне он останавливается, наклоняется, сосет сквозь сжатые губы воду. Вдруг нога его поскользнулась, раздался громкий всплеск. Зверь вскидывает высоко голову, ворочает тяжелыми рогами. А кругом непостижимое спокойствие, в котором малейший шорох покажется ревом трубы. И только тяжелая вода, стекающая с губ в болото, булькает, будто кто-то полощет горло. Налетевший ветерок погнал настывший за ночь воздух, одушил болота. Сокжой, точно ужаленный, перемахнул лужу и, широко разбрасывая задние ноги, метнулся в ельник, налетел на лесину и исчез в потревоженной тишине. Пашка облегченно вздыхает. Я выгибаю уставшую спину. Где-то вода из почвы просочилась на поверхнесть, мятежно зажурчала и смолкла, точно устыдившись. Кто-то на болоте вскрикнул во сне. С лиственницы упала шишка. Пашка уходит в свои мечты. Я думаю о лучшем, о будущем, о вечной весне жизни. Мне кажется, что сегодня я открыл что-то новое для себя, а Пашка, вероятно, - целый мир, огромный, непостижимый и прекрасный... Странная ночь... Какое поистине чудесное ощущение природы оставила она в моей душе! Сколько очарования! Сколько раздумий! И как дорога стала жизнь, будто прошел строгое чистилище и освободился от всех земных грехов... Табун невидимых птиц со свистом прорезал воздух сверху вниз и с криком, с хлопаньем крыльев упал на воду. Неужели этот слишком откровенный для ночи звук - предутренний сигнал? Еще темно. На небе не заметно перемен. Но уже чувствуется, что недолго до рассвета, что скоро победно блеснет румяная зорька. Луна так и не показалась из-за туч, но в ельнике чуточку посветлело - ночь тронулась. Первыми догадываются лыски. "Кю-ке-ке... Кю-ке-ке..." - дают сигнал к подъему. Пробуждаются нырки: "Ка-го... Ка-го..." За ними кроншнепы: "Ку-ли... Ку-ли..." На наших глазах бледнеет сумрак. В розовой мгле раскрывается сонная земля. Прорезаются чаши настывших озер. А небо ширится, все больше голубеет, и в нем чистой каплей дрожит последняя звезда. "Дзинь!.. Дзинь!.. Дзинь!.." - точно в жесть, бьет ворон в перелеске, и, как по сигналу, все сразу оживает. Пернатый мир пробуждается тысячами голосов. Стонут чибисы. На отмелях дразнятся кулики. Кричат растерявшиеся кряковые. И какая-то лесная пташка настойчиво пытается вставить в этот разноголосый гомон свой однообразный мотив.
- Вот и кончилась ночь, - сожалея, говорит Пашка, сойдя с места и потягиваясь, как от сладкого сна. Мы оба, приятно уставшие, идем к стоянке.
- Куда вас спозаранку носило? - спрашивает обеспокоенный нашим отсутствием Гурьяныч и строгим взглядом осматривает внука. - Без ружей како дело тут?..
- Дедушка! - радостно перебивает его Пашка. - Ты слышал когда-нибудь, как во сне разговаривают птицы?.. Нет? А как лопаются почки на березе? "Пак, пак..." Не слышал?
- Вот я те сейчас пакну! Ишь чего выдумал, баламут! Сам не спишь и других смущаешь. За дровами бы сходил. Но как ни старается Гурьяныч придать своему голосу строгость, это у него не выходит. На Пашку смотрят ласковые глаза, и в них столько доброты, что, кажется, хватит на то, чтобы согреть весь мир. Парнишка улыбается, берет топор и, легко перепрыгивая через валежник, скрывается в ельнике. Гурьяныч снимает с огня вскипевший чайник, садится около меня. Сидит мрачно, нахохлив сомкнутые брови.
- Странный у нас Пашка, - начинает он грустно. - Пойдешь с ним в лес, все прислушивается, чего-то соображает, а то вдруг ни с чего развеселится, запоет или начнет бормотать - птиц передразнивать... Иной раз ему невтерпеж станет в зимовье, уйдет в тайгу и всю ночь один по сопкам мается... Чего его несет туда, иногда в непогоду, - не знаю. Мы со старухой было поперек пошли, да где там!.. Вот я и Думаю: растет без отца, без матери - завалило их обвалом на прииске, - а мы со старухой что можем дать ему? Сами малограмотные, кроме земли да леса ничего не видели, жили трудно, а теперь старость ложится на плечи. Он к тому же не одетый, не обутый, не как другие. Ума не приложим, что делать с ним?
- А я, Гурьяныч, думаю: хороший растет Пашка, За него вам скажут спасибо. - Я осторожно кладу ему на плечо руку. - Вы привили ему любовь к труду, открыли мир природы. У многих ли есть такие воспитатели? Ну и что же из того, что донашивает вашу телогрейку, ходит в латаных сапогах? Это не главное. И уж сознайтесь, Гурьяныч, довольны вы внуком?!
- Оно-то конечно, но жизнь другая, не та что в наше время была. Отстанет он в лесу. Да и кому нужна теперь природа? - горестно заканчивает старик. Но тут появляется Пашка с дровами, и наш разговор обрывается. Мы наскоро завтракаем, вьючим Кудряшку, гасим костер - и снова в путь...

Неведомой тайгою
Озера остаются левее. Гурьяныч ведет нас лиственничным перелеском на северо-восток, к плоскому водоразделу, напоминающему спину лежащего зверя. За ним в необозримой дали рисуется хребет Усмун с зубчатыми гольцами. Где-то там, на одной из главных вершин, инженер Макарова ждет паутину. За озерами начинается дикий край. Слева - безрадостные мари, они заворачивают на запад, уходят в голубые туманы. Летом на них комариное царство и глушь. Впереди же, по широким падям, по холмам и отрогам, лежит в синеве бархат весенней тайги. Она всегда загадочная, опасная... Пашка забыл, что идет по земле, он весь устремился вперед, не смотрит под ноги. Широко открытыми глазами парнишка пожирает горы со снежными вершинами и черными провалами, появившиеся на далеком горизонте, а сам весь во власти детских несбыточных желаний. Да кто из нас в тринадцать лет не завидовал путешественникам, не мечтал об охоте на тигров, медведей? Кому не казалось, что за родным селом, за знакомым контуром горизонта лежит таинственная страна, где тебя ждут подвиги и великие открытия?! И Пашке сейчас представляется, что именно за марью, по которой мы идем, раскинулась эта загадочная страна, вся в холмах, в синеве лесов, теперь доступная, реальная... Идем молча. Гурьяныч не спешит, бережет силы. Путь долго вьется по равнине. С болота сорвалась вспугнутая нашим появлением стая черных уток. Тотчас с лиственницы живой ракетой взвился в небо сапсан и на миг замер в высоте, будто рассчитывая кратчайший путь для нападения. Затем рывок вперед - и под сапсаном в паническом страхе забилась стая удирающих уток. Какая дьявольская стремительность у этого пернатого хищника! Утки бросаются из стороны в сторону, уносятся со страшной быстротой, но... сапсан бьет точно, и жертва, кувыркаясь в воздухе, летит вниз. За болотом - кочки, залитые водою. Идем напрямик. Ветер, сырой и ершистый, сечет лицо. Старик останавливается, пугливо смотрит на свинцовые с огненными краями тучи, неизвестно откуда появившиеся над нами, и начинает забирать вправо - торопится к лесу.
- Должно, дождь будет, - говорит Пашка и кивает на деда. - У него насчет погоды осечки не бывает. Тучи гасят свет солнца. Еще мрачнее и неприветливее становится на топкой равнине. Болота вздымаются, темнеют. Неприветливо шумит на них прошлогодняя осока. Смолкают птичьи голоса. Все замирает, приглушенное надвигающейся непогодой.
- Пашка, вытаскивай из вьюка топор, айда вперед, руби стойки, колышки для палатки. А вы, - обращается ко мне Гурьяныч, - накиньте плащ, не промочить бы паутину: она, может, не привычна к сырости.
- Паутина в непромокаемой упаковке, - успокаиваю я старика. Откуда-то налетает чайка. Ветер качает ее на скошенных крыльях.
- Ки-и-е... Ки-и-е... Каким-то зловещим кажется этот печальный крик среди кочковатых марей. А вот и гуси беспорядочным табуном летят, послушные ветру. За ними - две черные цапли. Все спешат укрыться от ненастья. А небо молчит, темнеет, дышит холодом. Гурьяныч тоже спешит, отмеряет широкими шагами целину. Одну Кудряшку, обремененную старостью, кажется, ничто не волнует. Она еле тянется на поводу.
- Уж ты, голубушка, не упрямься, прибавь шагу, - уговаривает ее старик. - Путь далек, поторапливаться надо. С неба все чаще доносится рокот, будто ворчание потревоженного зверя. Вдруг потрясающей силы удар над головой... И сразу хлынул дождь. Запахло мокрой травою. Одежда на плечах отяжелела, липнет холодным пластырем к телу. Пока добрались до ельника, сняли вьюки и поставили палатку, промокли до нитки. Наконец забрались под полотняную крышу.
- Теперь пусть льет сколько хочет, - послышался из угла голос Пашки.
- Чего мелешь! Не в гости направились, тебе же говорено - работа сорвется. А по дождю куда пойдешь?! - упрекнул его Гурьяныч.
- Весенний дождь долго не задержится, - успокоил я старика... Приятно слушать, как водяной шквал налетает на разлохмаченный лес, барабанит по палатке. Не успели мы еще расположиться, как ветер стих, смолкла гроза, и дождь перестал. Выбираемся наружу. Солнце еще в тучах, а без него вокруг холодно и скучно. Быстро разводим костер, стаскиваем с себя мокрую одежду, развешиваем ее вокруг огня. Гурьяныч оголяет и греет волосатую грудь.
- Главное - сердце оживить, - говорит он, с наслаждением глотая горячий от костра воздух. Пашка в восторге, он готов горы свернуть: натаскал целый ворох дров, сбегал за водой, вырубил таган и теперь накладывает в котелок картошку, вешает на огонь. На небе заголубели проталины. Выглянуло солнце. Радостным гулом ожила природа. Все ярко запестрело. Воздух наполнился тяжелым смоляным ароматом. Пашка подвигает к жару чайник, отходит от костра и неожиданно смеется, хлопает в ладоши.
- Чему радуешься? - спрашиваю его.
- Так просто, не знаю чему... Гляньте, бабочка! - Он вдруг бросается за нею, но тотчас останавливается: какая-то серенькая птичка на лету схватила бабочку и исчезла в чаще. Лицо парнишки омрачается. Он долго стоит на месте, не то прислушиваясь к бурной, но скрытой жизни леса, не то смутно догадываясь о законах, которые правят таежным миром, - о праве сильного. Гурьяныч тоже замечает настроение Пашки. На лицо старика набегает тревога. Он подходит к внуку, кладет ему руку на плечо:
- Что с тобой, внучек?
- Ничего, так просто. - И парнишка снова оживает. Старик успокаивается. Мокрая земля парит, возвращая небу влагу. В логах темнеет хвойный лес. Над холмами в промытом дождем воздухе кружатся коршуны. Гурьяныч потыкал прутиком картошку, достал одну, откусил бочок, погонял языком во рту горячий ком, проглотил.
- Готова, снимай, Пашка. Маленько заправимся и дальше пойдем. Теперь все тайгою - в гору. Пашка сливает из -котелка воду, ставит его в круг. Старик режет большими ломтями хлеб. До чего же вкусна горячая картошка в мундире! Мне вспоминается детство, поездки с мальчишками в ночное, костры. Бывало, раздавишь обугленную, испеченную в золе картофелину, тебя обдаст горячим ароматом, и не знаешь, что приятнее - этот аромат или сама картошка?! Пока сворачиваем лагерь, вьючим Кудряшку, гаснет пламя костра. Но на стоянке все еще держится запах горячей картошки.
- Дедушка, а зачем переставил таган? - спрашивает Пашка.
- Заметил! - довольно говорит старик, кивая на парнишку, и, повернувшись к нему, поясняет: - Уходишь с табора - установи таган так, чтобы его тонкий конец был обращен в сторону твоего пути.
- Зачем?
- Если кто-нибудь сюда придет, то по нему догадается, куда мы ушли. Да и если случится что с нами, скорее найдут.
- Кто такое придумал?
- Жизнь. В тайге свои неписаные законы... А ты пошто костер не залил? Сколько раз говорил тебе: привычку надо иметь не бросать огонь в лесу даже зимою, - строго напутствует старик. - Он может уйти в глубину и в торфе жить годами, а потом вдруг выплеснет на поверхность и пошел гулять по тайге. Пашка приносит котелок воды, заливает огонь.
- Еще принеси, не жалей, чтобы надежно было. Пашка старается.
- Теперь, внучек, твой черед вести нас по тайге. Пойдем маленько левее, как шли сюда. Вон на ту седловину. - И старик указывает заскорузлым пальцем на водораздел. - Учись, Пашка, враз, с одного взгляда находить проход в лесу, не теряя направления. По пути заломки делай, чтобы тебя леший не попутал, когда обратно вести будешь. Пашка и удивлен таким решением деда, и бесконечно рад неожиданному доверию. Он заряжает "ижевку", бросает сосредоточенный взгляд на просветы в лесу.
- Пошли, - важно басит он и подает Жулику знак следовать за ним. Нас проглатывает чаща первобытной тайги. Лес после дождя поблескивает на солнце. Пахнет свежим папоротником. Под ногами зеленый ковер из векового мха. Деревья-великаны заполняют весь мир, и кажется, что вся земля обросла зеленой щетиной. В таком лесу мало птиц и не бывает зверя: их всех пугает застойная тишина и вечный сумрак. Эта тишина и сумрак навевают уныние и на человека, когда он попадает в таежные дебри. И мы тоже вступаем в эту загадочную лесную чащу и непробудные дебри с чувством необъяснимой тревоги. Порой Пашка забредает в непроходимою топь, заваленную упавшими деревьями.
- Не слепой, смотри, куда ведешь! - сердится Гурьяныч. Он выходит вперед, поправляет ошибку внука и вновь уступает ему дорогу. Или кричит:
- Опять закружал! Держи солнце на затылке к левому уху... Об чем думаешь?! Пашка "ловит" солнце, и мы идем все дальше и дальше в лесное царство. Неожиданно сумрачное и темное, как джунгли, сыролесье обрывается. Дальше старая гарь перехватила наш путь. Огонь уничтожил высокоствольный лес на огромном пространстве: на склонах гор, на холмах, на равнине, перед нами - лесное кладбище. Часть погибших деревьев еще стоит без вершин, с обломленными сучьями, удерживаясь на обнаженных корнях. Остальные лежат на земле в чудовищном сплетении, точно после битвы. Кое-где видны темнохвойные кедры, чудом уцелевшие от пожара. Мы останавливаемся, потрясенные картиной мертвого леса. Гурьяныч подходит к Пашке, кладет ему руку на плечо.
- Это тебе, внучек, пример, что огонь может натворить в лесу, ежели халатно с ним обращаться. Какой-то ротозей не залил костер, - в его голосе вспыхивает гнев, - или бросил спичку наземь в жаркий день, пустил пал по лесу. Глянь, какую тайгу погубил!
- Может, дедушка, от грозы лес сгорел? - Пашка смотрит ему в глаза.
- Не знаю. Век прожил - не видывал такого пожара от грозы, а все от людей, от нас, внучек. Вот и давеча, ты не залил огонь, так и пускают пал. Говорю, привычку надо иметь, бережливость должна быть в человеке ко всему. Гурьяныч сбрасывает с плеч однорядку, накидывает ее поверх вьюка, достает топор. Окинул нащупывающим взглядом передний край гари.
- Держись за мною, Пашка, хорошо смотри, не запороть бы Кудряшку, - и старик шагнул в завал. Стук топора будит могильный покой бурелома. Старик, выискивая проход, обходит колючие стволы, преграждающие путь в этом чудовищном завале. Нас нагоняют черные тучи, внезапно появившиеся и уже прикрывшие полнеба. Гурьяныч косится на них, прибавляет шаг. Тучи сомкнулись, гасят свет солнечного дня. На землю ложится бесприютная тень. В вышине поднимается ветер. Там с ним спорят два беркута.
- Гроза! - кричит Пашка. Небо лопнуло витиеватой полоской огня. Сухой, тяжелый грохот разряда потряс всю гарь. Старик оглянулся, что-то крикнул нам, показывая рукою на огромный темно-зеленый кедр. Стал напрямик ломиться к нему, руша на пути топором и ногами вершины и сучья. Мы с Пашкой не отстаем. Даже Кудряшка прибавила шаг. С нами Жулик. Он чует беду, бросается вперед, то крутится у нас под ногами. А небо все больше чернеет, нависает над нами неотвратимой угрозой. Вдруг ветер с разбойничьим посвистом падает на гарь, бьет сбоку. Ожили мертвые стволы, закачались великаны в попытке усмирить ураган. Впечатление такое, будто у мертвого леса свои давнишние счеты с ураганом. Я вырываюсь вперед. Отбираю у Гурьяныча топор. Рублюсь к кедру. Остается метров двадцать завала. Небо распахивается бездной света. Вздрагивает ужаленная земля. Наваливается шквальный ветер. В воздухе повисает предупреждающий треск. Он множится, доносится справа, слева, сливается в один общий стон. Вокруг творится что-то невообразимое: с грохотом падают скелеты деревьев, бьют раз за. разом, не смолкая, разряды. И кажется, ничего нет страшнее на земле, чем схватка бури с мертвым лесом. Делаем последние усилия, вырываемся из плена бурелома под защиту кедра. Пашка липнет к Гурьянычу. В детских глазах страх. Ураган усиливается. Хлещет дождь. Качается развесистый кедр, принявший нас под защиту. Он толстый, со старческими наростами, живой свидетель пожара, уцелевший будто для того, чтобы рассказать потомству многовековую историю тайги и эту жуткую лесную трагедию. Все молчим. А битва продолжается. Нет слов описать это чудовищное зрелище, как, падая, еще раз умирают мертвые стволы, На земле уже нет места для могил, обугленные великаны ложатся тесно друг на друга, точно сцепившись в предсмертной агонии. Ураган наваливается на кедр, давит грудью, качает непокорную вершину, ломает сучья. Жутко смотреть, как, сопротивляясь, старый кедр поднимает корнями податливую землю, как все труднее ему одному удержаться стоя. А ветер еще пуще ревет. Кедр качнулся больше, чем следовало, и в испуге замер, будто увидел под собою бездонную пропасть. И все же устоял. Но у него уже не осталось прежней твердости, что-то внутри молча надломилось. Все всполошились. Первым выскочил Жулик. Гурьяныч схватил повод, стал тянуть Кудряшку из-под кедра. Мы с Пашкой подталкивали ее сзади. Еще один, второй, третий напор урагана, его последний безудержный порыв, и у кедра подломилась воля, В глубине земных пластов лопнули корни. Мы замерли, ошеломленные случившимся. Видим, кедр неестественно качнулся, пытаясь найти опору, удержаться стоя. Но ветер беспощаден в последнем напоре, и живой, многовековой кедр сдался... Он стал медленно клониться к земле, как бы выбирая место для могилы. Потом вздрогнул от корней до вершины и, отбросив кверху, словно руки, сучья, старик, казалось, прощался с небом и жизнью. Со стоном рухнул он на "пол", подняв огрызками корней гигантский пласт земли и разломившись пополам. Пашка весь сжался. Огромными круглыми глазами парнишка смотрел на распластавшегося великана. Картина гибели старого кедра потрясла его. Тучи, будто выполнив свой долг, стали молча отступать к хребтам. За ними уходил и ветер. И опять в могильную тишину погрузилась старая гарь. Всюду следы только что закончившейся битвы. Весенний луч солнца, прорвавшийся из поредевших туч, освежил старую гарь. Гурьяныч стащил с головы шапку, стряхнул с нее дождевую влагу, сказал, обращаясь к Пашке:
- Видишь, три кедра стоят вместе, - он показал шапкой на группу зеленых деревьев, видневшихся справа, поодаль от нас. - Их не свалил ураган, а этот упал... Ты понимаешь, к чему я говорю?
- Это старый кедр, вот и не устоял, - отвечает тот.
- Не в том дело, что старый. Одному завсегда труднее, а те вместе, артелью, их не возьмешь. Так и в жизни одному никуда не годится. Пашка закивал головою. Через час мы благополучно выбрались из лесного кладбища. На минутку остановились, поправили вьюк на Кудряшке, себя привели в порядок и тронулись дальше. После дождя в горячем солнце посвежела тайга. В птичьем гомоне, в полете букашек, в аромате трав и листвы - жизнь. Как-то особенно ее чувствуешь после мертвого леса и радуешься вместе с нею весеннему дню. На пути начинают попадаться поляны. Впереди отрог. За ним - ночевка. Вдруг бегущий далеко впереди Жулик поднялся на задние лапы, пугливо вытянул морду и опрометью бросился назад. Даже не задержавшись возле нас, он промчался мимо.
- Где-то зверь, - таинственно шепчет Гурьяныч и грозит пальцем: дескать, осторожнее. Я хочу вырваться вперед, но Пашка опережает меня, уже крадется к широкому просвету. Ловлю его за штанину, останавливаю.
- Не стрелять! Слышишь? - показываю ему кулак и отталкиваю назад, а сам шагаю вперед неслышно, мягко. За просветом поляна. Снимаю накомарник - так лучше видно. Пашка все время пытается обойти меня.
- Только посмей высунуться! Но угрозы не помогают: хватаю его за руку, веду рядом, как собачонку. У толстой пихты задерживаемся. Нам хорошо видна вся поляна, протянувшаяся вдоль шумливого ручья.
- Медведь! - дрожащим шепотом выдыхает Пашка. Вижу, на противоположной стороне поляны под одиноким кедром черное пятно. Медведь. Он шев