Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Один в глубинах Земли
Один в глубинах Земли
Автор книги: Мишель Сифр
Год издания: 1966
Издательство: Издательство "Мир", Москва
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано
Вид туризма: Спелеотуризм

16 июля 1962 г. французский геолог и спелеолог Мишель Сифр, возглавлявший экспедицию на массив Маргуарейс, спустился в пропасть Скарассон на глубину 135 м. В полном одиночестве, в абсолютной темноте и холоде он провел на подземном леднике два месяца. Этот опасный эксперимент требовал от исследователя неимоверной стойкости, силы воли и отваги — ведь ему приходилось выносить не только холод, одиночество и сырость; в этом царстве вечной ночи ему постоянно грозила опасность быть раздавленным глыбами, срывавшимися со свода пещеры, упасть в расщелины подземного ледника, заблудиться в лабиринте гротов. Пещера была для Сифра своеобразной испытательной камерой, своего рода сурдокамерой, применяемой для подготовки космонавтов.

Издательство "Мир", Москва, 1966

Автор: Мишель Сифр

Содержание

Часть первая:
    Призвание;
    Цель;
    Идея;
    Подготовка к экспедиции;
    Экспедиция начинается;
    День "икс";
    Спуск в пропасть;
Часть вторая:
    Жизнь под землей;
    Дневник;
    Подъем на поверхность;
    Что же дальше?
Заключение

16 июля 1962 г. французский геолог и спелеолог Мишель Сифр, возглавлявший экспедицию на массив Маргуарейс, спустился в пропасть Скарассон на глубину 135 м. В полном одиночестве, в абсолютной темноте и холоде он провел на подземном леднике два месяца. Этот опасный эксперимент требовал от исследователя неимоверной стойкости, силы воли и отваги — ведь ему приходилось выносить не только холод, одиночество и сырость; в этом царстве вечной ночи ему постоянно грозила опасность быть раздавленным глыбами, срывавшимися со свода пещеры, упасть в расщелины подземного ледника, заблудиться в лабиринте гротов. Пещера была для Сифра своеобразной испытательной камерой, своего рода сурдокамерой, применяемой для подготовки космонавтов.

Мишель Сифр поставил смелый научный эксперимент и провел множество биологических и физиологических наблюдений, которые могут оказать неоценимую помощь в решении проблемы продолжительного пребывания человека под землей. Но книга Сифра "Один в глубинах Земли" имеет не только научный интерес — это дневник его приключений, это занимательный, полный истинно французского юмора рассказ. Редакция литературы по вопросам геологических наук

Редакция литературы по вопросам геологических наук.

За последние несколько лет были проведены многочисленные опыты по "выживанию" в самых необычных условиях: в пустыне Сахаре, на большой высоте в горах, в океане.

Цель всех этих опытов — определить минимальные условия, необходимые для жизни, и вселить мужество в людей, попавших в тяжелое положение, потому что отчаяние, как убеждал Ален Бомбар, является основной причиной высокой смертности во время различных катастроф. Не удивительно, что экспериментами такого рода интересуются и военные, и гражданские организации. Доброволец, вызвавшийся осуществить подобный опыт, должен быть превосходным наблюдателем и прекрасно знать среду, в которой будет проходить эксперимент. Ибо познания, которые он приобретет во время опыта по "выживанию", позволят ему в будущем успешно руководить экспедициями.

Мишель Сифр словно самой судьбой был предназначен для такого опыта. С 1954 года, еще будучи ребенком, он проводит более 150 подземных исследований, причем несколько весьма рискованных на глубине более 400 метров. С семнадцати лет он уже получает официальные научные поручения и участвует в спелеологических конгрессах. Однако его не увлекают чисто спортивные достижения. Все свое свободное время, а зачастую даже в ущерб занятиям, он пытается проникнуть в тайны строения Земли и выдвигает одну гипотезу за другой. Некоторые его предположения о формировании подземных пустот, безусловно, интересны и многообещающи.

Во время своих экспедиций Мишель Сифр исследует малоизвестный массив Маргуарейс, расположенный на

высоте более двух тысяч метров над уровнем моря близ франко-итальянской границы.

Здесь он обнаружил глубокую пропасть Скарассон, на дне которой сохранился — явление очень редкое! — подземный ледник.

Именно эта пропасть и подступы к ней привлекли пристальное внимание Мишеля Сифра. Он решил установить, сколько времени человек сможет прожить в холоде, сырости и мраке и, что не менее важно, какой режим и какое снаряжение будут в таких условиях наилучшими. Нельзя возглавлять экспедицию, если не знаешь, как добиться успеха с наименьшим риском для жизни ее участников. Мишеля Сифра привлекали не спортивные рекорды, потому что он прежде всего был ученым и стремился к тому, чтобы каждая экспедиция, завоевание каждой новой пропасти сопровождались научными открытиями и разрешали волнующие его проблемы. Всю свою юность он посвятил геологии. С десяти лет увлекался проблемами строения и формирования Земли, порой даже в ущерб своему общему развитию. Он часто убегал из лицея и сопровождал меня в походах по горам в очаровательных окрестностях Ниццы, чтобы изучать геологию этого района и помогать мне в сборе редких ископаемых. Сколько раз он взбирался на крутые склоны, которые для меня в моем возрасте были уже недосягаемы! Позднее я пригласил его на научно-исследовательское судно "Инженер Эли Монье" и мы вместе исследовали устья подводных рек близ Ниццы, нередко впадающих в море на глубине до двух тысяч метров.

Весь свой досуг Мишель Сифр отдает изучению трудов по геологии и спелеологии. Я никогда еще не встречал юношу, столь страстно увлеченного наукой! Он напоминает мне молодого Дарвина времен плавания на корабле "Бигль". Ни один из моих студентов не возбуждал во мне столько надежд, сколько Сифр. В нем сочетаются мужество, честолюбие, упорство и жизнерадостность. Он прирожденный геолог, и я надеюсь, он еще много сделает для развития нашей науки.

Действительный член Французской Академии профессор Жак Буркар.

Есть люди, которые познаются в испытаниях и для которых трудности служат трамплином. Именно таков Мишель Сифр.

На дневнике, сданном в Фонд призваний, Сифр написал: "Всегда дерзай!" Дерзать — вот главное свойство характера Сифра, человека, который способен удержаться над пропастью, вцепившись пальцами в скалу.

Вся Франция, более того, весь мир, затаив дыхание, следили за тем, что происходило на Маргуарейсе, где двадцатитрехлетний юноша боролся с холодом и мраком, страхом и одиночеством в подземной пещере.

Мужество, упорство и главным образом исключительная жизнеспособность помогли Мишелю Сифру вынести все испытания. Он сделал все, что было в его силах, и добился успеха.

Создавая в 1960 году Фонд призваний, я надеялся, что когда-нибудь один из наших энтузиастов совершит подвиг, которым будет гордиться Франция, подвиг, который сторицей вознаградит нас за все наши труды и сомнения.

Не прошло и двух лет, как Мишель Сифр оказался в числе первых семнадцати лауреатов Фонда призваний, совершивших немало открытий для нашей страны.

Мне думается, что в жизни каждого человека бывает момент, когда события принимают особенно острый характер.

Так случилось и с Мишелем Сифром в 1960 году. Ему предстоял выбор: либо остаться во Франции, чтобы прославить родину новыми открытиями, либо отправиться в США, где перед ним открывались широкие горизонты.

С одиннадцати лет Мишель был одержим страстью к геологии и спелеологии. Его наставником был профессор Жак Буркар. Однако живой, пытливый ум и смелый дух Сифра плохо приноравливались к учебной дисциплине.

У мальчика тысячи замыслов, за осуществление которых он с жаром принимается. В тринадцать лет Мишель — самый юный спелеолог Франции, на его счету более ста подземных исследований, около пятидесяти сообщений в Академии, научных обществах и на международных конгрессах. А когда ему исполнился двадцать один год, он вступает на тот путь, на котором наилучшим образом могут развернуться его дарования, столь рано проявившиеся.

Именно в этот момент он обратился к нам.

С тех пор все и началось. Защитив в Сорбонне дипломную работу по геологии, Мишель Сифр отправился на Цейлон, получив стипендию Фонда призваний в миллион старых франков. На Цейлоне Сифр с риском для жизни изучал тропические гроты; один, в гнетущем мраке, он лицом к лицу встретился со смертельными опасностями.

Возвратившись во Францию, летом 1961 года Мишель во главе партии спелеологов провел исследования на горном массиве Маргуарейс; там он открыл пропасть Скарассон, которая в дальнейшем стала называться "пропастью Сифра".

Все последующие месяцы всецело были заняты тщательной подготовкой опасного эксперимента. Опыт этот начат был Сифром 16 июля, а закончен 17 сентября 1962 года. Шестьдесят три дня Сифр пробыл под землей.

То, что совершил Мишель Сифр, не только выдающееся спортивное достижение — это прежде всего смелый научный эксперимент, это множество наблюдений, биологических и физиологических, которые позволяют представить себе условия длительного существования в подземной среде. Сифр изучал возможность жизни вне привычной наземной обстановки. Чтобы оценить эти возможности, надо знать, каковы пределы выносливости и сопротивляемости человеческого организма. Такого рода опыты имеют огромное значение для космической медицины.

Никогда не забуду слов, с которыми Мишель Сифр обратился ко мне, возвратившись из путешествия в бездну: "Это благодаря вам..."

Однако эти первые слова благодарности юного ученого, бесспорно, следует отнести в адрес Фонда призваний.

Читатели книги Сифра, написанной по материалам его дневника, дневника, который Мишель вел на дне пропасти, будут очарованы энергией, верой, непосредственностью, любовью к жизни, органически свойственными этому исследователю.

Можно ли остаться равнодушным к откровенному признанию, которое завершает его дневник: "Я не думал, что выйду оттуда живым".

Желаю всем читателям "заразиться" замечательным духом этой книги. В каждой ее строчке проявляется лицо автора, человека простой души и неотразимого обаяния. Он достиг успеха потому, что любимое призвание позволило ему мобилизовать все его физические силы, все его способности и дарования.

"Иметь призвание к какой-либо деятельности,— как точно определила Франсуаза Жиру,— значит быть способным отдавать ей всего себя, а не заниматься ею только для того, чтобы существовать. Служение своему призванию равно обретенной свободе".

История Мишеля Сифра — лучший пример "обретенной свободы", пример для всего молодого поколения нашей планеты.

Президент Фонда призваний Марсель Блёштейн-Бланше.

Часть первая
Призвание

Мое увлечение подземными исследованиями и геологией началось с десятилетнего возраста, когда среди холмов за оградой лицея Парк Империал в Ницце я обнаружил подземный ход и увидел в глубине его окаменелые остатки морских организмов. После этого я с моим другом Марком Мишо облазил все пещеры и гроты Приморских и Нижних Альп, заново переживая волнение знаменитого их первооткрывателя Норбера Кастере, чьими книгами мы зачитывались до глубокой ночи.

Совершив несколько "научных открытий", я уже в детстве убедился, что в области подземных исследований для спелеологов остается еще немало "белых пятен". В пятнадцать лет судьба свела меня о человеком поистине замечательным, членом Академии, профессором Жаком Буркаром, под чьим влиянием мой интерес к геологической науке возрос еще больше, так что не случайно я целиком посвятил себя проблемам подземной геологии. И когда в 1961 году клуб Мартеля в Ницце и спелеологическое отделение Французского альпийского клуба доверили мне, несмотря на мои двадцать два года, руководство спелеологической экспедицией на Маргуарейс, я постарался придать этой экспедиции сугубо научный характер.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Рис. 1. Расположение массива Маргуарейс

Экспедиция была назначена на август, примерно через месяц после моего возвращения с Цейлона, где я в одиночку исследовал пещеры в глубине джунглей и тропических зарослей. Путешествие на Цейлон было моей самой пылкой мечтой, осуществить которую позволила мне стипендия Фонда призваний — стипендия в миллион старых франков, так неожиданно присужденная мне в один из самых трудных моментов моей жизни. Это путешествие в свою очередь стало залогом моих новых спелеологических достижений.

Массив Маргуарейс представляет собой известняковую гряду в Приморских Альпах; гряда эта тянется вдоль франко-итальянской границы и проходит в шестидесяти километрах к северо-востоку от Ниццы, между городками Лимоне и Тенда (рис. 1). Пограничный хребет разделяет бассейны Средиземного и Адриатического морей; средняя высота его превышает 2000 метров. Самая высокая точка хребта — вершина горы Маргуарейс — достигает отметки 2651 метр над уровнем моря (рис. 2). Зимой этот обширный массив площадью несколько десятков квадратных километров сплошь покрыт снегом. Климат здесь суровый, с резкими колебаниями температуры и проливными дождями; и даже в летние месяцы бывают сильные грозы и выпадает град. Растительность на массиве крайне скудна, деревьев нет совсем.
Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Известняковый массив Маргуарейс (2651 м) на Франко-итальянской границе
От ближайшего селения до подножия горы Маргуарейс всего пять часов ходьбы, но дорога туда очень трудна. Правда, с французской стороны массив пересекает вьючная тропа, но она давно заброшена и местами совершенно непроходима из-за обвалов и наледей, которые не тают до самого августа. Летом здесь очень сухо, и все поверхностные водотоки пересыхают. В пределах массива выделяется несколько крупных обособленных форм рельефа. Прежде всего это ледниковый цирк Пьяджиа-Белла, большая котловина, загроможденная осыпями и моренами — наследием великого оледенения четвертичного периода, затем плато Амбруаз — обширная мелкая карстовая впадина на
Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Рис. 2. Расположение пропасти Скарассон и базового лагеря на плато Амбруаз восточнее перевала Теида.
высоте 2100 метров над уровнем моря. Летом и цирк и плато покрываются травой; итальянские пастухи перегоняют сюда свой скот и устраиваются в сложенных на скорую руку каменных укрытиях. Наконец, следует назвать Конка-делле-Карсенну, совершенно мертвую безводную известняковую впадину, изрытую множеством карстовых воронок.

Этот известняковый массив в Средиземноморских Альпах известен французским спелеологам еще с 1951 года. Здесь были обнаружены, пожалуй, самые глубокие в мире пропасти, в частности подземная система Каракас-Пьяджиа-Белла глубиной 1100 метров, исследованная пока лишь до уровня 690 метров. Да и эта глубина была достигнута только после нескольких экспедиций, снаряжаемых сюда, как правило, в августе. Клуб Мартеля в Ницце, в котором я состою с 1952 года, пользуясь своим преимуществом перед другими спелеологическими клубами Франции, обычно каждое лето разбивает недели на две свой лагерь либо в цирке Пьяджиа-Белла, либо на плато Амбруаз, где есть маленький родничок (рис. 3).

Перед моей экспедицией стояли две основные задачи. Во-первых, необходимо было произвести окрашивание подземного ручья, обнаруженного на глубине 285 метров в пропасти Заблудившихся, окрещенной так потому, что ее случайно открыли два спелеолога, затерявшиеся в тумане в горах Маргуарейса, и, во-вторых, обследовать ранее найденные пропасти, в частности пропасть Скарассон. Эта пропасть, по всей вероятности, имела продолжение, о котором еще ничего не было известно. В самом деле, на существование здесь еще одного, более глубокого колодца указывали не только звуковое зондирование, но и мощный низвергающийся поток воздуха, который для нас, спелеологов, обычно служит неопровержимым доказательством существования под землей обширных полостей.

Существенную помощь в этой экспедиции оказали нам власти. В частности, Национальная служба гражданской обороны и префектура департамента Приморских Альп предоставили вертолет, пилотируемый капитаном Балле, а командир 6-й роты республиканской безопасности майор Риоле выделил нам отряд из пяти своих горных стрелков под командованием ефрейтора Лафлёра. Эту группу предстояло еще обучить основам спелеологии.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Рис. 3. Морфологический и гидрологический план массива Mapгуарейс, составленный Ивом Креашем.
1 - пропасть Пьяджиа-Белла; 2 - пропасть Шан-Нуар; 3- пропасть Каракас; 4-пропасть Гаше; 5—пропасть Заблудившихся; 6—пропасть Скарассон; 7-пропасть Навелла; 8— пещера Арма-дель-Лупо; 9—выход на поверхность реки Фоче. Прерывистой линией обозначены подземные потоки, обнаруженные методом окрашивания. Маленькие кружки показывают расположение фильтров для анализа воды по методу радиоактивного углерода.

Экспедиция закончилась с большим успехом. Впервые в мире в столь широких масштабах был применен новый способ обнаружения подземных вод, который позволил отыскать истоки одного из притоков реки По и оконтурить подземную речную сеть с разностью уровней 890 метров на протяжении 2800 километров.

За этой технической новинкой, которая имела большое значение для гидрологических исследований, последовало еще одно открытие, позволившее успешно осуществить нашу последнюю экспедицию.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Рис. 4. План и разрез подземной пропасти Скарассон с ископаемым ледником, составленные Ивом Креашем. Цифры со знаком минус-глубина от поверхности.

22 августа 1961 года группа в составе Ива Креаша, Абеля Шошона, Марка Мишо, Филиппа Энглендера, Жерара Каппа и горных стрелков Лафлёра и Кановы обнаружила в пропасти Скарассон огромные залежи льда на глубине от 104 до 131 метра. После беглого обследования я понял, что там, в глубине сорокаметрового колодца, настоящий подземный ледник, заваленный сверху хаотично нагроможденными глыбами, застывшими в шатком равновесии (рис. 4).

С северо-востока в основании склона осыпи обнажался вход в низкий и широкий грот с ледяным полом. На северной стороне грота ледяной пол повышался, образуя стену высотой два-три метра. Здесь можно было подробно изучать строение ледника. Он представлял собой как бы слоеный пирог, состоящий из множества горизонтальных слоев льда толщиной от двух до четырех сантиметров, отделенных друг от друга тончайшими прослойками глин или мелких обломков породы. В толще льда невооруженным глазом видны угловатые кристаллы различных размеров. Весь ледник рассечен "залеченной" трещиной.

Дальше вглубь этот ледяной массив, вначале гладкий и горизонтальный, постепенно становится все круче, а затем обрывается вертикально вниз на глубину до 15 метров. Если спуститься по откосу на веревочной лестнице, можно заметить во льду небольшие углубления и обломки породы, врезавшиеся в пласты льда, а в самом низу нагромождение камней и льда, перекрывающих вход в галерею.

По моему мнению, подземный ледник Скарассона - явление в своем роде уникальное. По сути дела, он не является следствием накопления в пропасти снега, который на глубине 115 метров образует только небольшую наледь, и не имеет ничего общего с ледниками, образующимися в хорошо вентилируемых галереях. Мне кажется, что пропасть Скарассон — это "глазок", через который можно наблюдать ледник, движущийся откуда-то издалека и, может быть, питаемый в истоках горными снегами через неведомые нам колодцы. Но каким образом этот лед сохраняется на такой большой глубине? Каков его действительный возраст? Что это — древний ледник времен последнего оледенения или новообразование? Как он образовался — из наслоений снега, превращенного давлением в лед, или в результате намерзания слоев воды? Подобных вопросов возникало множество, но я не мог на них ответить.

Мы были плохо снаряжены, холод и сырость пронизывали нас до костей и потому, несмотря на огромное желание раскрыть тайну ледника, мы не смогли на нем пробыть и часа. С большим сожалением возвратился я на поверхность, а перед моим мысленным взором все время стояла сказочная картина подземного ледяного царства.

Цель

Видно, уж таково призвание людей — бесконечно раздвигать границы уже изведанного. В наш век были покорены оба полюса и высочайшие вершины мира, подземные глубины и океанские пучины, а совсем недавно полет космонавта Гагарина открыл новую эру — эру проникновения человека в космос.

Таких успехов человек смог добиться только в результате постоянной тренировки своей физической и духовной выносливости и стремления дойти до никем еще не установленных пределов, которые целиком зависят от моральных качеств людей, совершающих то, что мы называем подвигом.

Человеческий организм легко приспосабливается к самым различным условиям: холоду, жаре, боли, одиночеству и другим столь же неблагоприятным факторам, и выносливость человека всегда оказывается намного выше, чем это предполагают. Так, доказано, что люди могут выносить температуру свыше +120° и ниже —55° по Цельсию, находиться в атмосфере разреженного воздуха или, наоборот, под давлением, во много раз превышающим нормальное. Одним словом, люди способны побеждать неблагоприятное влияние среды, сначала сопротивляясь, а затем приспосабливаясь к ней.

Совершенно очевидно, что способность человека приспосабливаться к самым различным условиям существования, даже совершенно отличным от наземных, неизменно возрастает. Это качество очень ценно, и его необходимо изучать, ибо в наш век покорения атома и производства чудовищных разрушительных средств человеку, может быть, придется искать убежища под землей, а развитие космонавтики уже ставит перед ним проблемы существования в аритмичной вневременной среде с постоянными физическими характеристиками.

Однако приспособляемость, а следовательно, и жизнеспособность, как мне кажется, во многом зависят от душевной настроенности человека, от его убежденности в необходимости такой приспособляемости. Его поведение всегда подчинено разуму и воле, и в этом отношении его психика не имеет ничего общего с психикой "подопытного кролика", который лишь пассивно реагирует на внешние раздражители.

Можно, не боясь преувеличений, сказать, что физические границы выносливости человека целиком зависят от моральных факторов. Это хорошо доказал доктор Ален Бомбар, изучая наиболее известные случаи выживания потерпевших кораблекрушения и заключенных. И, пожалуй, лучшим доказательством того явилось его одиночное путешествие через Атлантический океан1. Я не говорю уже о восхождении на Аннапурну, покоренную скорее благодаря воле и упорству человека, нежели альпинистской технике.

Но хотя человек и может приспосабливаться к самым различным враждебным ему средам, он еще никогда не пытался жить в условиях постоянной температуры чуть ниже 0°, в пересыщенной влагой атмосфере, без малейшего доступа солнечного света, который считается необходимым для всех форм физиологического существования, без всякого общества и без каких бы то ни было контактов с земной поверхностью, то есть в среде с физическими константами, характерными для подземных пустот. Правда, на американской базе Райт-Пэттерсон в Огайо был однажды проведен опыт приспособляемости человека к одиночеству, темноте и абсолютной тишине, но он длился всего семь дней. Другие опыты не превышали по продолжительности пятнадцати суток.

Задуманный нами эксперимент с его научно-техническими исследованиями должен был углубить наши знания относительно возможности жизни в подземной среде. Мы стремились разрешить проблему защиты человека от сырости и холода, изучить его приспособляемость к этим условиям, в частности с точки зрения физиологической,

установить изменение порога различных видов чувствительности, скорость реакций, нервно-мышечную возбудимость и т. п. Разумеется, внешняя среда должна была прямо или косвенно повлиять на ход тех или иных жизненных процессов. Поэтому было необходимо изучить все изменения в характере обмена веществ, изменения ритма сердечной деятельности, кровяного давления и физиологических отправлений, исследовать влияние этой среды на функцию эндокринной и вегетативной нервной системы, а также нарушения метаболизма кальция, связанные с отсутствием ультрафиолетовых лучей.

Жизнь в полной темноте при свете очень слабой электрической лампочки должна была значительно повлиять на мое зрение, изменив пространственные или цветовые восприятия. Кроме того, общее утомление организма, по-видимому, всегда вызывает те или иные расстройства зрения. Этот вопрос требует скорейшего разрешения. В наш век бурного развития науки возникла необходимость изучить, сумеет ли человек приспособиться к совершенно иному образу жизни, к жизни в пещерах, откуда он в свое время вышел и где ему, может быть, суждено погибнуть.

Такова была моя первая цель, ради которой я задумал, организовал, подготовил и осуществил эксперимент, послуживший материалом для этой книги.

Однако главная цель моего добровольного заточения, которое многие расценивали всего лишь как экстравагантное пари или попытку установить какой-то рекорд, главное, что мной руководило,— это желание познать, уловить самое неуловимое и наименее познаваемое — время, это трагически необратимое, приближающее нас к смерти нечто, которое не дает человеку покоя с момента его появления на Земле.

Вот почему мне пришлось освоить методы чистой биологии и психофизиологии, чтобы проверить все количественные точные и неоспоримые данные о времени и его течении и попытаться определить, является ли время порождением нашего сознания или это объективная реальность, связанная с пространством. Вполне возможно, что для человека существует по крайней мере три вида времени: время субъективное, отмечаемое и воспринимаемое только нашим сознанием, время биологическое и, наконец, время объективное, отсчитываемое часами. Нет ли между

первым и вторым видом времени тесной связи? Не влияет ли в той или иной степени время, отмечаемое нашим мозгом, на физиологический ритм организма, и наоборот?

Но как подойти к проблеме Времени? Первое, что мне пришло в голову,— это полностью изолироваться от изменений окружающей нас внешней среды, то есть от тех факторов, которые обусловливают поведение человека с момента его рождения. Изолироваться так, чтобы можно было выявить основной механизм наших собственных "часов", наш физиологический ритм и частоту первичных элементарных процессов.

Решение этой проблемы чрезвычайно важно для космических полетов, ибо космонавт на искусственном спутнике неизбежно выпадает из суточного цикла — смены дня и ночи в течение двадцати четырех часов. Очень важно установить, сможет ли человек в изменившихся условиях сохранить прежний ритм, до сих пор определявший всю его жизнь,— бодрствование, сон, работу — или этот ритм нарушится?

Как поведет себя человек, лишенный привычных естественных ориентиров? Как он будет спать без механических или космических ориентиров времени? Так же, как на поверхности земли? Каков будет его сон и как он будет влиять на организм?

Сохранит ли человек в условиях абсолютной изоляции свой жизненный ритм с сутками в 24 часа? А может быть, его сутки удлинятся или укоротятся?

Многие думают, что биологическое время, кстати весьма отличное от объективного, является основой субъективного психологического времени. Но это всего лишь гипотеза, еще нуждающаяся в подтверждении и уточнении. Во всяком случае, пока еще нет данных, опровергающих возможность обратной зависимости. В самом деле, почему субъективное время (учитывая, конечно, влияние физических факторов) не может влиять на жизненные циклы, начиная от сравнительно медленных, таких, как суточные, и кончая более быстрыми, как, например, пульс и дыхание? Короче говоря, старение — это явление чисто физиологическое, как думают доктор Алексис Каррел и Леконт дю Ноуй, или следствие отмеченного сознанием психологически зафиксированного времени?

Таким образом, как мы убедились, наши исследования носили не только теоретический характер. Они могли найти непосредственное практическое применение, ибо космическая эра, когда человеку придется жить, подчиняясь своему собственному ритму, уже началась. Поэтому было совершенно необходимо досконально изучить физические и психические реакции на изменение привычных условий, чтобы в дальнейшем оградить человека от возможных опасностей.

Я пытался на практике количественно измерить и оценить эти реакции. Для этого мне пришлось прожить в кромешной тьме 1500 часов. Но я ни о чем не жалею, ибо даже самый маленький вклад, внесенный в сокровищницу знаний, дает высшее удовлетворение и приносит огромную радость.

Однако как зародилась во мне эта мысль? Что определило выбор среды — подземную пещеру? Почему я, геолог по призванию и образованию, вдруг решился на столь необычный эксперимент, который мог мне стоить здоровья и даже жизни и в то же время не имел к геологии почти никакого отношения — скорее уж к медицине?!

Я постараюсь ответить на все эти вопросы, но для этого мне придется вернуться в своих описаниях на несколько лет назад.

1См. Ален Бомбар, За бортом по своей воле, изд-во "Мысль", М., 1965.

Идея

Экспедиция 1961 года на Маргуарейс, организованная сразу же после моего возвращения с Цейлона, вымотала меня окончательно. Тем не менее мне удалось составить отчет, который позволил уточнить все, что я знал о подземном леднике. Его возраст, происхождение и строение оставались неизвестными. Поэтому по совету моего учителя Жака Буркара я принялся за классические труды о ледниках. Через два месяца я одолел многие сугубо специальные работы, но все же не нашел практически никаких сведений о подземных ледниках, если не считать описаний скопления льда в гротах типа грота Кастере и естественных ледников, часто встречающихся в Альпах и Пиренеях. Но ни то ни другое нисколько не напоминало ледника в пропасти Скарассон, который образовался, по-видимому, в доисторическое время, то есть в предшествующую геологическую эпоху.

Чем больше узнавал я о ледниках, тем сильнее волновало меня это необычайное явление природы. Наконец у меня возникла мысль — во время следующей экспедиции разбить на подземном леднике лагерь на два-три дня. Впрочем, вскоре я понял, что для серьезного изучения ледника, пожалуй, понадобится не менее двух недель. И вот тогда-то передо мной встала проблема подземного существования.

Изучая подземные пещеры, мы остаемся под землей совсем недолго и лишь в исключительных случаях до двадцати-тридцати часов. Продолжительные исследования обычно очень тяжелы, и спелеологам приходится делать привалы, ставить палатки, где можно согреться и с "комфортом" отдохнуть. Прочитав в "Истории спелеологии" Феликса Тромба главу о пребывании человека под землей, я узнал, что до сих пор никто еще не разбивал в пещерах долговременных лагерей. Значит, мне предстояло все решать самому. Я стал изучать климат подземных пустот и сразу же обратил внимание на неизменность, постоянство этой среды с совершенно определенными, на мой взгляд, физическими константами: полным отсутствием солнечной радиации, то есть вечной ночью, постоянной стопроцентной влажностью и практически постоянной нулевой температурой.

Сотрудница профессора Буркара, инженер-картограф Жинетта Энар, совершенно случайно познакомила меня с некоторыми отчетами о полярных экспедициях Поля Эмиля Виктора. В них натолкнулся я на исследование утомляемости человека за полярным кругом, и мне стало ясно, что изменение климата оказывает огромное влияние на наш организм. Проблема жизни в пещерах предстала передо мной в новом свете, и я понял, какое она может иметь значение. Я сразу же подумал об атомных убежищах. В самом деле, люди в этих убежищах будут лишены солнечного света. А без солнца не образуется витамина D , необходимого для усвоения кальция. Недостаток же кальция вызывает рахит.

Итак, я с головой ушел в изучение медицины, чтобы приобрести хоть какие-то познания в этой новой для меня области. Но, увы, ни один из трудов по медицине даже не затрагивал вопроса о влиянии на человека климата подземелий. И у меня внезапно возникла мысль: я должен провести под землей не менее двух месяцев, чтобы климат пещер успел повлиять на мой организм. Одного месяца, думал я, для этого будет мало, и в то же время не мог отделаться от мысли, что не смогу так долго жить на подземном леднике, не выдержу сырости и холода подземелья. В прошлом году нас едва хватило на несколько часов! Пока мы карабкались по каменным и ледяным глыбам, руки у нас совершенно окоченели. Тем не менее эта мысль преследовала меня неотступно, и я уже не мог ее заглушить. Я, конечно, сознавал, что цели такого опыта намного превосходят мои собственные познания и что мне понадобится помощь врачей-специалистов, которые смогли бы сделать все необходимые биологические анализы.

Вдруг меня осенила еще одна идея: не брать с собой часов, чтобы в условиях вечной подземной ночи изучить, как будет теряться представление о времени. По опыту предыдущих экспедиций я знал, что время под землей бежит незаметно, и мне хотелось проверить, сохранится ли это ощущение, если я не буду знать ни часов, ни дат. Я решил количественно измерить потерю представления о времени, но еще не знал, как это сделать. Потом я подумал о том, что смогу использовать в качестве временных единиц физиологический цикл организма: я буду ложиться, когда захочу спать, есть, когда почувствую голод, и работать, когда появится в этом потребность. Мой собственный жизненный ритм будет полностью изолирован от ритма жизни на поверхности, от влияния всех космических и социальных факторов. Вспоминая труды Павлова, которыми я увлекался, когда изучал физиологию, я думал о том, что жизнь людей и животных подчинена чередованию дней и ночей, но что сам я буду вырван из этих привычных условий. Может быть, этот опыт позволит мне обрести некий первичный ритм человека? И мне стало ясно, что я стою на пороге необычайно важных и интересных открытий. Невольно напрашивалось сравнение между моим опытом и жизнью космонавтов на искусственных спутниках — условия полной изоляции были те же, за исключением состояния невесомости.

Несколько дней меня мучили сомнения, осуществим ли мой замысел и нужно ли вообще его осуществлять, но потом я пришел к убеждению, что игра стоит свеч и пора переходить от слов к делу. Однако оставалось еще неизвестным, захотят ли мои товарищи из клуба Мартеля, чтобы я возглавил эту экспедицию 1962 года? Согласятся ли они поддержать мой опыт, который им наверняка покажется прямым вызовом судьбе? Дело в том, что в прошлом, 1961 году мы выполнили всю программу исследований только потому, что я беспрестанно подгонял моих друзей спелеологов, требуя максимума результатов в минимальные сроки. К концу экспедиции мы все были измучены до предела. Беспрерывные, проводимые днем и ночью исследования под землей не оставляли нам ни часу передышки, и я опасался, что подобная, может быть чрезмерная, гонка вызовет недовольство. Поэтому, когда пришло время поставить перед клубом Мартеля деликатный вопрос о будущей экспедиции, я решился на это не без колебаний.

Как и в случае с поездкой на Цейлон, мне помогла главный секретарь клуба Ноэли Шошон. Она предложила назначить меня начальником экспедиции. Особого энтузиазма мой проект ни у кого не вызвал. Скорее наоборот. Риск был слишком велик, и никто не хотел брать на себя такую ответственность. Опасности, которые меня ожидали, были известны всем: температура около нуля и стопроцентная влажность могли вызвать серьезное легочное заболевание; кроме того, мне грозили серьезные расстройства сердечной деятельности; а самым основным доводом против моего проекта было якобы угрожавшее мне безумие. Можно было подумать, что друзья заранее считали меня сумасшедшим! Прожить совершенно одному два месяца в полной темноте! Это казалось им бессмысленным и нереальным. С другой стороны, они знали — а это действительно знают только спелеологи,— что даже самая незначительная травма — сломанная рука или нога — под землей означает смерть, и какую смерть!.. Порой бывает совершенно невозможно вытащить раненого на поверхность, особенно если для этого нужно преодолеть "кошачий лаз" — узкий вертикальный колодец глубиной пять-шесть метров. Даже здоровому человеку трудно протиснуться сквозь такую лазейку в пропасти Скарассон, изгибающуюся в форме латинского S . В прошлом году некоторые наши спелеологи так и не смогли сделать это. Так что все опасения моих друзей были вполне обоснованны, и я, надо признаться, старался их рассеять чисто субъективными доводами.

— Послушай, Мишель! — говорили мне.— Ты же прекрасно знаешь, что мы не сумеем тебя вытащить, если ты будешь ранен. В "кошачьем лазе" можно ползти только по одному.

— Но почему вы хотите, чтобы я непременно что-нибудь себе сломал? Вот уже десять лет я работаю под землей и ни разу со мной ничего не случалось!

— Сейчас речь идет совсем о другом, ты должен нас понять. Сейчас за твою жизнь придется отвечать нам!

— Почему? Ведь я вам сказал, что снимаю с вас всякую ответственность. Весь риск я беру на себя.

— Да, но морально мы все равно за тебя отвечаем.

Подобные разговоры продолжались изо дня в день на протяжении всех рождественских праздников 1961 года. Мне пришлось немало поспорить с каждым из моих товарищей спелеологов.

Конференция в Ницце, посвященная моим подземным исследованиям в Азии и на Маргуарейсе, помогла мне окончательно завоевать доверие друзей. Поэтому я вернулся в Париж с твердой верой в будущее. Я был счастлив, что смогу опять возглавить экспедицию, и мечтал придать ей небывалый доселе размах.

Подготовка к экспедиции

Подготовка к экспедиции потребовала напряжения всех моих сил. Прежде всего необходимо было составить проспект, в котором излагались бы цели опыта, его научное значение и план действий. Мы намеревались начать подготовительные операции в первых числах июня, если только массив Маргуарейс и выходы пещер очистятся к тому времени от снега. Подготовка займет примерно неделю. Нам нужно будет решить проблему снабжения, установить, насколько и до какого пункта проходима бывшая "стратегическая" вьючная дорога, ведущая к массиву Маргуарейс, выяснить, смогут ли машины добраться до плато Амбруаз, где нам придется разбить свой базовый лагерь. Затем нужно будет доставить на место, к пропасти Скарассон, необходимое снаряжение и продукты. По моим расчетам, груз получался довольно большой. Возможно, придется его перебрасывать на вертолете, потому что, по всей вероятности, дорога окажется перерезанной обвалами и наледями. Я надеялся, что Национальная служба гражданской обороны предоставит нам свой вертолет, как и в прошлом году. Господин Фор, директор Национальной службы обороны департамента Приморских Альп, обещал мне помочь, и я на него рассчитывал. К сожалению, в то время я не знал, что вертолет будет переведен на аэродром Ниццы только в июле.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Рис. 5. Расположение палатки Мишеля Сифра на подземном леднике, а - нагромождение глыб морены при входе на ледник.

В мой план входило устройство подземного лагеря на леднике на глубине 110 метров. Там была горизонтальная площадка, на которой можно было без труда поставить достаточно вместительную палатку (рис. 5). С внешним Миром я намеревался сноситься по радио. Но мне пришлось отказаться от такого рода связи из-за отсутствия необходимой поддержки и денег. Мне предстояло провести под землей два месяца, с 15 июня по 15 августа, и выбраться на поверхность к моменту прихода моих товарищей, которые должны были вести на массиве изыскания до начала сентября. В то время я был еще настолько наивен, что полагал, будто смогу после подъема возглавлять работы экспедиции. Впрочем, сроки были выбраны подходящие — они позволяли моим товарищам поднять с ледника все снаряжение. Экспедиция должна была продлиться до 2 сентября. В ее планы входили многочисленные исследования, в частности окрашивание ручья в одной из пещер на плато Амбруаз. Я надеялся также собрать образцы пород в пропасти Пьяджиа-Белла, чтобы составить карту геологического разреза подземелий Маргуарейса.

Весь этот проект мог быть осуществлен только при поддержке и реальной помощи со стороны высших инстанций. Поэтому я принялся рыскать по Парижу в поисках какой-нибудь гражданской или военной организации, которую могли бы заинтересовать мои планы. Но когда ты всего лишь студент, ничего не смыслящий в делах, надо быть заранее готовым к всевозможным неожиданностям. Ты можешь ходить из одного учреждения в другое, от одной секретарши к другой и всем объяснять одно и то же. Лишь в одном случае из десяти тебе удастся поговорить с действительно понимающим человеком. И только в одном случае из ста твои слова будут приняты всерьез. Именно это произошло со мной. В течение долгих месяцев я встречался с людьми, которых мой проект должен был бы заинтересовать, но никто не отнесся ко мне с настоящим доверием. Я, видите ли, был слишком молод — всего двадцать три года! — и никто не верил в мои замыслы, всем они казались нереальными.

Я понимаю, что никто не обязан рисковать из-за первого встречного, но мне казалось, что любое предложение, прежде чем от него отмахнуться, следует сначала рассмотреть, проверить, осуществимо ли оно технически. И, конечно уж, надо бы поинтересоваться, что это за молодой человек обращается к вам, дрожа от смущения, и доверяет вам свои самые сокровенные мечты. В эти месяцы я был полон надежд, но все кончилось крахом. Однако я знал, что "хотеть — значит мочь", и не впадал в отчаяние, несмотря на окружавшую меня стену равнодушия.

Только Марк Мишо, друг моего детства, верил в меня. Он видел, что я напрасно трачу время и последние гроши, которые родители присылали мне на жизнь. Он видел, что я ставлю на карту все свое будущее ради еще не оформившегося, смутного проекта, потому что я пропускал лекции в Сорбонне, а это отнюдь не нравилось профессору Жаку Буркару. Мой учитель считал, что вся эта затея отрывает меня от занятий, и относился к ней с неодобрением, однако по-прежнему был добр к "трудному ребенку", с самого начала доставлявшему ему одни беспокойства...

И после очередного, пожалуй, самого обидного провала, после того как я проторчал полдня в очередной приемной, объясняя суть моего эксперимента, и в ответ услышал, что понадобится по крайней мере год серьезной подготовки, чтобы мой проект можно было рассмотреть — да, да, всего лишь рассмотреть! — я вновь позвонил Марку и предложил ему провести вечер вместе.

— Как дела, Мишель? — спросил меня Марк.

— Плохо,— ответил я.— Я сыт всем этим по горло. Никто не принимает меня всерьез.

Несколько дней спустя, совершенно выбитый из колеи, я оказался в компании одной девушки. Неожиданно она сказала:

— А что если ты обратишься за советом в Фонд призваний? Ведь ты один из их лауреатов!

— Я об этом думал. Но я уже истратил всю стипендию, которую мне дали для экспедиции на Цейлон, и теперь должен выпутаться сам, чтобы снова быть на коне. Однако ты подала мне мысль. Морис Герцог, верховный комиссар по делам молодежного спорта,— член жюри фонда. Может быть, он мне поможет. Он ведь знает, как трудно организовать хоть сколько-нибудь серьезную экспедицию!

— Алло, мадам Брезар? - Да.

— Говорит Мишель Сифр. Я отправляюсь в спелеологическую экспедицию этим летом и хочу провести два месяца на дне подземной пропасти. Не сможете ли вы познакомить Мориса Герцога с моим проектом? Если бы он меня поддержал... С его авторитетом...

— Приходите в следующий вторник, я поговорю с верховным комиссаром.

В следующий вторник я сидел в приемной на улице Шатодён. Книги об альпинизме на стендах напоминали о наиболее крупных победах последних лет. Каждый раз, когда секретарша появлялась в приемной, я думал, что сейчас вызовут меня.

Через несколько минут меня действительно пригласили в большую комнату, где сам Герцог поднялся мне

навстречу с широкой улыбкой. С дрожью пожал я его изувеченную руку. Вспоминая Аннапурну, трагедию Герцога и его товарищей, я каждый раз невольно содрогаюсь, как и всякий юнец, знакомый с историей этого невероятного восхождения. Я уже начал излагать ему свои планы, когда вошла мадам Брезар. Она весьма похвально отозвалась о моих прежних достижениях, и я едва сдержал радость, когда Морис Герцог сказал, что берет меня под свое покровительство. Затем мы поговорили об общих друзьях спелеологах, Жаке Эрто, Раймонде Гаше и даже об одном знакомом мне непальском офицере, который сопровождал экспедицию Герцога в Гималаях.

Наконец-то такой по-настоящему большой человек оказал мне доверие! Это была победа. На обратном пути, в давке метро, зажатый толпой, я говорил себе: "Да, я добьюсь успеха, теперь я должен добиться успеха, мне уже нельзя отступать! Мишель, дружище, раздобудь деньги, выпутывайся как можешь, снаряди экспедицию, или все полетит к чертям — на попятный идти уже поздно. Вперед, мальчик, вперед!"

На следующий день, внеся кое-какие исправления в разработанный мною план экспедиции, я отослал его Морису Герцогу. Необходимо было еще отпечатать проспект в типографии. Это стоило 300 новых франков, а я еще не заплатил ни за общежитие, ни за талоны в столовую. Тем хуже для меня! Я все же решился на эту жертву, хотя и знал, что в ближайшие недели мне придется жить "аки птица небесная".

Одновременно со всем этим я занимался в Париже организацией Французского спелеологического института — общества, которое ставило перед собой цель расширять все виды спелеологических или близких к спелеологии исследований, а именно:

  • направлять и координировать всевозможные спелеологические изыскания;
  • организовывать и осуществлять спелеологические или связанные со спелеологией экспедиции;
  • поощрять, организовывать, осуществлять и поддерживать различные научные или технические исследования и изыскания, которые способствуют углублению спелеологических или смежных со спелеологией знаний независимо от того, откуда исходят предложения — будь то Французский спелеологический институт или кто-либо из его членов, общественная организация, частное предприятие или отдельное лицо;
  • расширять область практического применения спелеологии во всех ее аспектах;
  • создать группу спелеологов-экспертов для исследований и изысканий как во Франции, так и за границей;
  • создать спелеологические лаборатории и всячески их поддерживать, в частности обеспечивать приобретение научной и технической аппаратуры, необходимой для развития спелеологии и смежных с нею наук;
  • способствовать публикации и распространению научных и технических информаций о проведенных экспедициях, исследованиях и изысканиях;
  • собирать всю документацию, относящуюся к спелеологии и смежным наукам;
  • поддерживать инициативу отдельных лиц, намеревающихся организовать спелеологическую экспедицию, помогать им в переговорах с официальными учреждениями;
  • установить постоянную связь с иностранными спелеологическими организациями;
  • пробуждать интерес общественности, особенно молодежи, к задачам спелеологии, пропагандируя и объясняя ее цели и значение.

Я разработал устав общества, который был одобрен префектурой полиции и вскоре опубликован в "Журналь оффисьель". Для меня это был первый шаг к созданию действенной спелеологической организации во Франции, где сегодня спелеология переживает опасный кризис.

В тот же период я накропал статейку в Академию наук об открытии в Италии истоков водопада Пезио, впадающего в реку По. Я писал эту статейку до трех часов ночи в маленьком баре на бульваре Журдан близ Университетского квартала. Когда я показал ее профессору Буркару, он сказал, что я должен указать название и адрес учреждения, которое организовало и направляло эти изыскания. Смутившись и не без внутренней дрожи — я всегда трепещу перед моим мэтром, хотя он этого и не знает,— я спросил:

— А можно мне подписать: "Ницца, площадь Сент-Этьенн, дом 34, Французский спелеологический институт?" - Можно, малыш,— ответил мой учитель с лукавой и доброй улыбкой.

— Благодарю вас, профессор!

Но слова благодарности он вряд ли расслышал и разобрал — настолько я был взволнован.

План экспедиции занимал шесть машинописных страниц. О том, чтобы опубликовать его полностью, не могло быть и речи, поэтому пришлось сократить план до трех страниц, включая пояснения. Когда я редактировал текст, я невольно задумался о проблемах оборудования моего будущего подземного жилища. Может быть, использовать круглую надувную палатку! Она занимает наименьшую площадь и в то же время имеет наибольшую вместимость.

Но конструктора палатки в Париже не оказалось, и, чтобы встретиться с ним, мне пришлось преодолеть немало трудностей. После всего этого мне предложили слишком маленькую и слишком тяжелую модель, а главное, конструктор не хотел вносить в нее изменения, необходимые, по моему глубокому убеждению, для уменьшения конденсации влаги. Конденсация влаги наблюдается во всех подземных убежищах, и в свое время это явление причинило немало неприятностей в фортах линии Мажино.

Дело в том, что атмосфера пещер до предела насыщена влагой, то есть содержит максимальное количество водяных паров для данной температуры при данном давлении. При 0° по Цельсию в одном кубическом метре воздуха там может содержаться в виде водяных паров до 5 граммов воды. Эта величина меняется в зависимости от температуры: чем выше температура, тем больше в воздухе паров. Так, при 10° в одном кубическом метре воздуха может быть 9 граммов воды, а при 20°—17 граммов.

Когда я начну нагревать палатку изнутри, воздух станет легче, объем его увеличится, и нагретый воздух будет подниматься вверх; достигнув крыши палатки, он настолько охладится, что часть водяных паров сконденсируется в виде капелек. Например, при температуре внутри палатки +10°, а снаружи 0° каждый кубический метр отдаст 9 — 5 = 4 грамма воды.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Рис. 6. План палатки Мишеля Сифра.
Стрелками показана система вентиляции. 1 - воздушный рукав; 2 — вход в палатку.

То же самое явление происходит в кучевых облаках в ясный день, и точно так те образуются капельки на холодной крышке над кипящей кастрюлей. Так же как из кастрюли выкипает вода, из нагретого воздуха при охлаждении удаляется часть влаги. Но когда влага конденсируется на крышке кастрюли, это не беда; гораздо хуже, если такой крышкой оказывается потолок палатки у вас над головой.

Чтобы избавиться от конденсации влаги внутри палатки, я намеревался воспользоваться палаткой с двойными стенками, потолком и полом и с двумя отверстиями у основания для стока воды (рис. 6). При такой конструкции влага не будет конденсироваться на внутренних стенках палатки. Кроме того, двойные стенки лучше удерживают тепло, особенно если внутренние полотнища сделать из шелка. Что касается внешнего покрытия, то ради облегчения общего веса палатки я бы хотел, чтобы оно было из водонепроницаемого нейлона.

В те дни, когда я занимался подготовкой, мне как-то повстречался мой друг Жан-Пьер Меретё, которого я не видел со времени спелеологической экспедиции на Маргуарейс в 1958 году. Видно, и на этот раз ему было суждено стать одним из моих самых ценных помощников. По счастливой случайности, Жан-Пьер был знаком с неким Мерлэном с предприятия Лакордё, который изготовлял великолепные палатки для альпинистов. Мерлэн заинтересовался моим проектом и готов был любезно предоставить мне одну из своих палаток, если я приобрету у него все остальное снаряжение.

Предложенная Мерлэном палатка была довольно вместительна, но я все тянул с ответом, надеясь получить подходящее снаряжение от какого-нибудь правительственного учреждения. В последний момент мне все же пришлось принять предложение Мерлэна, при условии что в конструкцию палатки будут внесены необходимые изменения.

Для решения проблемы обогрева и освещения моего будущего жилища я занялся поисками переносного генератора (движка), который наилучшим образом удовлетворял бы этим целям. Приобретя генератор, я мог бы не опасаться выделения углекислого газа и окиси углерода внутри палатки. К сожалению, денег на покупку генератора у меня не было, а одолжить мне его никакая организация не соглашалась. И эту идею пришлось оставить.

Поскольку я не знал, хорошо ли вентилируется ледниковая пещера, мне пришлось выбрать обогреватель, используемый для герметически закрытых помещений, который действует на основе катализа бензина с выделением только углекислого газа и водяных паров, но никоим образом не окиси углерода. Окись углерода — смертельный газ! Я помнил, что адмирал Ричард Бёрд едва не погиб от отравления во время зимовки 1934 года на антарктической станции Литл-Америка.

Такой обогреватель не сразу удалось найти; его предложила мне одна лионская фирма. Компания "Шелл" и компания "ЮРЖ", специализирующиеся на производстве сжиженного бутана и пропана, предоставили в мое распоряжение несколько газовых плиток, действующих на бутане, которые я решил использовать для приготовления еды.

Что касается освещения, то я долго колебался, не зная, что предпочесть — газ, электрические батарейки или аккумуляторы. Мои сомнения разрешил Марк Мишо. Он посоветовал мне использовать электрические батареи промышленного назначения. Один из инженеров компании "Мазда" объяснил мне, как ими пользоваться, и я выбрал четыре пакета по четыре батареи. Этого было достаточно, чтобы получить ток напряжением 4,5 вольта на 1500 часов.

Вопрос о продовольствии я пока не решал до возвращения в Ниццу. Последней и главной моей заботой оставалось снаряжение. Время летело незаметно. Оказалось, что прошла уже половина мая, и положение становилось критическим — я все еще не мог раздобыть денег для моей экспедиции.

Меня спас Жан-Пьер. Он сказал, что компания "Лакорде" согласна предоставить мне кредит, если я решусь наконец взять их палатку. Пришлось согласиться. При встрече с инженерами я объяснил, какие изменения необходимо внести. Речь, в частности, шла о новой системе вентиляции, которую мы заранее продумали с моим другом инженером Этьеном Оврей. Сантиметрах в тридцати от пола сквозь обе оболочки палатки следует сделать рукав, через который внутрь палатки будет поступать воздух. Под рукавом должен стоять каталитический обогреватель, чтобы согревать поступающий извне воздух и понижать его влажность. С противоположной стороны во внутренней оболочке я попросил прорезать примерно на той же высоте два отверстия и еще одно в крыше внешней оболочки, как это обычно делается во всех палатках. При таком устройстве нагретый воздух должен собираться в верхней части палатки, затем вытекать через отверстия во внутренней оболочке, подниматься между двумя оболочками вверх и выходить наружу через третье отверстие. Для лучшей вентиляции я попросил сделать еще два отверстия во внешней оболочке, но не рядом, а на противоположных стенках. Такая конструкция обеспечивала максимальное сохранение тепла (рис. 7).

Снизу в палатке Лакорде предусматривалась специальная термоизоляционная прокладка из пенопласта, обладающая очень низкой теплопроводностью; эта прокладка помещалась между двумя оболочками пола. Я знал, что при таком устройстве на внешней нижней оболочке будет конденсироваться влага, и потребовал, чтобы изолирующая прокладка не соприкасалась с ней. Но не было уже ни времени, ни возможности вносить необходимые изменения. Пришлось согласиться на полумеру: мне обещали, что изолирующий слой будет заключен в герметическую оболочку.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Система вентиляции палатки Мишеля Сифра (разрез).

Все мое снаряжение должно было отвечать следующим требованиям: максимальная прочность и эффективная защита от обледенения и проникновения воды, от холода и конденсации влаги. Вес для меня был фактором второстепенным.

Чтобы оплатить все снаряжение, я подписал вексель на 3000 франков — цифра, которая чуть не свела меня с ума! Я говорил себе, что смогу оплатить этот долг, если добьюсь успеха. Но что, если все пойдет прахом? Придется тогда читать десятки и десятки лекций все о той же экспедиции на Цейлон. Короче, будущее мне отнюдь не улыбалось.

Возвратившись поздно вечером в Университетский квартал, я встретил Мэту, которая тут же спросила, договорился ли я с врачами.

В этом отношении дела мои обстояли далеко не блестяще, и я намеревался прибегнуть к услугам иностранных специалистов, живо интересующихся новыми для них областями исследований.

— Как, неужели тебя не будут обследовать французские врачи? — удивилась Мэта.

— Увы, это будут итальянцы.

— Ты им твердо обещал?

— Пока еще нет.

Три дня спустя, решив сделать последнюю попытку, я пришел в Министерство воздушного флота на бульвар Виктор. Мне сказали, что там есть психо-физиологический отдел Научно-исследовательского медицинского центра аэронавтики, возглавляемый генералом медицинской службы Гранпьером, который, возможно, заинтересуется моим экспериментом.

Меня представили полковнику медицинской службы Гроньо.

— Господин полковник, я намереваюсь пробыть два месяца в пещере при температуре 0° и максимальной влажности, на подземном леднике. Полагаю, что могу быть вам полезен как объект для физиологических исследований.

— Два месяца под землей в таких условиях? — удивился полковник. И, секунду подумав, заключил:

— Либо вас вытащат оттуда через несколько дней, либо вы погибнете.

— Вовсе нет, господин полковник! Этот эксперимент задуман давно; чтобы осуществить его, я потратил несколько месяцев и я доведу его до конца. Однако вы можете мне помочь, если подвергнете меня полному медицинскому обследованию до и после опыта. Тогда можно будет определить, как влияют на организм, особенно на зрение, самые неблагоприятные условия существования.

— Хорошо, мы вами займемся. Отведи этого парня к физиологам,— приказал он своему вестовому.— Сначала к майору Анжибу, а потом к инженер-майору Брису, может быть, ему понадобится какая-нибудь аппаратура.

Я подробно изложил свой проект майору Анжибу, которому уже рассказал обо мне полковник Гроньо. Анжибу особенно заинтересовался моим решением обойтись без часов и полностью одобрил разработанный мною метод учета периодов сна и бодрствования, а также изменений ритма сердечной деятельности. Узнав о моем желании изучить, как будет теряться представление о времени, он подсказал мне измерять также короткие промежутки, не превышающие нескольких минут. Я решил ограничить свой опыт жизни вне времени двадцатью днями, опасаясь, что больше не выдержу. Мой друг и сосед по комнате, американский студент Майк Арон, изучавший психологию, живо заинтересовался моим экспериментом. И именно он должен был окончательно установить длительность моего пребывания под землей. Но если я смогу обходиться без часов, я сам продлю опыт, насколько возможно, ибо изучение представления о времени было основной задачей эксперимента с биологической точки зрения.

На следующий день меня принял в университетской клинике доктор Персево. Я изложил ему свои планы:

— Мне хотелось бы изучить, как повлияет на организм двухмесячное пребывание в подземной пещере с необычайно суровым, сырым и холодным климатом. Чтобы мое добровольное заключение не было бесполезным, необходимо подвергнуть меня полному медицинскому обследованию до и после опыта. Сам я не медик, и моих знаний для всего этого совершенно недостаточно. Не возьмете ли вы на себя труд сделать все необходимые для такого эксперимента анализы? Конечно, самое интересное — это проследить за усвояемостью кальция. Я ведь буду полностью лишен солнечного света. Результаты наверняка будут любопытные...

— Я согласен,— ответил доктор Персево и принялся составлять список необходимых анализов.

Я понимал, что в условиях, в которых я окажусь,— в абсолютной темноте, при слабом свете электрической лампочки — мое зрение неизбежно претерпит какие-то изменения, а возможно, и слух тоже! Поэтому я обратился к психологу Андре Жассо, чтобы узнать, не заинтересует ли и его мой эксперимент. Андре Жассо рассказал мне, что существует ряд усовершенствованных приборов для изучения абсолютной и относительной восприимчивости к свету, к цветам, остроты ночного зрения и тому подобное. Такие исследования зрения одновременно помогают выявлять признаки утомляемости. Но по этому вопросу, сказал он, мне следует обратиться в военное учреждение, например в Военно-воздушные силы, где есть вся необходимая аппаратура. Кроме того, он объяснил мне, что можно провести испытания на восприимчивость кожи к теплу и холоду, на динамическую восприимчивость (способность точно воспроизводить скорость и частоту колебаний), на способность ориентироваться в пространстве, на скорость реакций и так далее. В течение целого месяца Андре Жассо подвергал меня различным психологическим исследованиям, испытаниям, клиническим опросам, стараясь составить наиболее полное представление о моей личности, чтобы повторить эти исследования, когда я выйду на поверхность.

Две недели длились физиологические и биологические исследования. Анализы крови и мочи, рентгеновские снимки, различные лабораторные опыты следовали один за другим. С помощью электронного прерывателя была изучена моя нервно-мышечная возбудимость. Многочисленные электрокардиограммы зафиксировали работу сердца. Обмен веществ (метаболизм) проверяли одновременно врачи Военно-воздушных сил — профессора Шайли-Берт и Плас, а также доктор Персево. Мне пришлось даже крутить до полного изнеможения педали велосипеда Флейша, чтобы врачи смогли замерить максимальное количество кислорода, поглощаемого моими легкими...

По совету профессора Пласа я отправился в Главную медицинскую комиссию Военно-воздушных сил и обратился к майору медицинской службы Пердрейю. Я попросил его исследовать мое зрение до и после эксперимента, чтобы получить самые точные данные. Майор Пердрей живо заинтересовался этим предложением и решил сам провести соответствующие функциональное и электроретинографическое исследования.

Все медики — и ученые, и лечащие врачи, и психологи — помогли мне провести задуманный эксперимент, и я хочу выразить им особую благодарность. Теперь я был уверен, что намеченная мною цель будет достигнута, и это придавало мне мужества, без которого я бы не смог выжить в суровой среде ледяного подземелья. Экспедиция была спасена.

Начало подготовительных работ я наметил на первые числа июня. Тридцать первого мая группа спелеологов из клуба Мартеля в Ницце (Французский альпийский клуб) поднялась на Маргуарейс, чтобы проверить, много ли на массиве снега. Оставив машины на перевале Тенда, маленькая группа добралась по хребту до вершины Карсенна. Отсюда с высоты 2300 метров как на ладони расстилается с одной стороны плато Амбруаз, где должен расположиться базовый лагерь, а с другой — впадина Конка-делле-Карсенна, где среди россыпи белых камней виден вход в пропасть Скарассон. Они взглянули вниз: кругом, насколько хватало глаз, перед ними расстилалось толстое снежное покрывало.

На следующий день я уже знал об этом и решил отсрочить начало экспедиции.

Мне предстояло еще завершить последние медицинские исследования и подготовить снаряжение для отправки в Ниццу, где оно должно было нас ожидать. Две недели спустя Жан-Пьер Меретё, Джеки Мёнье и Пьер Никола поднялись по руслу Риу-Фреи на плато Амбруаз посмотреть, не стаял ли снег. Снега не было. Значит, через несколько дней можно будет начинать переброску снаряжения в базовый лагерь.

Распределили обязанности. Тони и Жан-Пьер должны раздобыть доски, которые необходимо будет закрепить на леднике; Ивон — найти рейки, чтобы вбить их в ледник для измерения скорости его движения; Джеки и Жан-Пьер взялись обеспечить меня продовольствием; Абель и Филипп — протянуть телефонную линию. Ноэли охотно согласилась собирать всевозможную информацию, заниматься почтой и быть как бы связующим звеном между мной и моими товарищами. Что касается Пьера Никола, он должен был помогать мне во всех деловых вопросах, а также участвовать в подготовке к спуску. Клод Соважо стал нашим официальным "фотокорреспондентом".

Наконец-то экспедиция окончательно оформилась, и каждый с жаром принялся за свое дело.

Я отправился к майору Риоле, командиру 6-й роты республиканской безопасности, который мне уже помог в прошлом году, прислав своих горных стрелков. Майор Риоле встретил меня радушно и тут же согласился оказать полную поддержку. Он выделил в помощь нам тех же горных стрелков на все время экспедиции. Большая группа людей должна была помочь нам в устройстве моего подземного жилища. Кроме того, майор приказал установить на время моего пребывания под землей два круглосуточных поста: один в лагере Амбруаз, другой — у выхода из пропасти. Последний должен был отмечать все мои телефонные звонки и осуществлять официальный контроль над опытом. Такая помощь была неоценима! Не теряя времени, я связался с сержантом Лафлёром, который должен был руководить всеми операциями на месте, и с его помощниками — ефрейторами Канова и Спренжером.

В тот же день я посетил начальника Национальной службы гражданской обороны департамента Приморских Альп Фора. Он принял меня превосходно и, договорившись с префектом департамента Приморских Альп Пьером Жаном Моатти, обещал прислать вертолет для переброски нашего снаряжения, которое весило несколько тонн.

На следующий день я встретился с профессором Жаком Буркаром в его знаменитой лаборатории Подводной морской геологии в Вильфранш-сюр-Мер. Там я узнал, что в порту находится доктор Ален Бомбар. Мне удалось встретиться с этим удивительным человеком, чей спортивный и научный подвиг еще в 1952 году потряс мое мальчишеское воображение. В отличие от всех, с кем я говорил до сих пор, доктор Бомбар сразу же понял истинное значение моего эксперимента для спасения заживо погребенных и особенно для жизни в убежищах и на искусственных спутниках. Наиболее интересным и наиболее трудным в этом опыте ему казалось мое решение обойтись без часов или каких-либо других показателей времени и таким образом полностью изолировать свой суточный жизненный цикл.

Я очень жалел, что не встретил раньше этого отважного человека, такого простого и сердечного. Только теперь я смог оценить его высокие моральные качества, его вечно живой ищущий ум ученого, всегда готовый к восприятию новых идей. Как и Морис Герцог, он проникся ко мне доверием.

— Я верю в вас, Сифр, вы добьетесь успеха!

— Благодарю вас, доктор Бомбар.

Экспедиция начинается

Мы с майором Риоле решили, что операции на плато начнутся в пятницу 29 июня. Накануне все снаряжение было перевезено к Ноэли Шошон в поместье Этуаль в Ницце. Грузы делились на подземное и наземное снаряжение. В первую группу входило все, что мне могло понадобиться для подземной "зимовки",— палатка, продовольствие, измерительные инструменты, около тонны оборудования и прочее. Грузы второй группы предназначались для базового лагеря на плато Амбруаз и подразделялись на срочный и грузы первой и второй категории.

В пятницу с утра большой отряд горных стрелков под командованием ефрейтора Лафлёра переправил все эти грузы в деревушку Сен-Дальмас де Тенда. Мы выбрали это селение потому, что там стоял пограничный отряд республиканской безопасности и имелось футбольное поле, которое служило одновременно площадкой для приземления вертолетов. Это намного облегчало проблему связи и доставки горючего для вертолетов. Здесь к отряду стрелков присоединились три спелеолога: Жан-Пьер Меретё, Джеки Мёнье и Пьер Никола.

Поскольку вертолет Национальной службы гражданской обороны, который должен был перебрасывать снаряжение, застрял где-то в Ницце, стрелки сами взялись перенести грузы на плато Амбруаз в лагерь № 1, расположенный на высоте 2100 метров в 17 километрах от пограничного поста на перевале Тенда. На плато можно подняться двумя так называемыми "стратегическими дорогами", а попросту вьючными тропами, с юга и с севера. Северная тропа засыпана обледенелым фирном, южная менее проходима, но мы выбрали все-таки последнюю.

В пять часов утра Лафлёр формирует "колонну" из двух джипов со срочным грузом и с грузами первой и второй категорий. Подземное снаряжение остается в Сен-Дальмасе. Впереди идет небольшой отряд с радиопередатчиком, он предупреждает о каждом опасном повороте. Дорога в ужасном состоянии, и ее приходится все время расчищать. В 11 часов машины окончательно застревают у пограничного знака № 211. Шестнадцать горных стрелков и три спелеолога складывают часть снаряжения на перевале Перл, а остальное — сотни килограммов срочного груза и груза первой категории — тащат на себе на плато Амбруаз. Работа тяжелая, особенно когда так чертовски холодно. Семь горных стрелков остаются в лагере на плато Амбруаз, а остальные спускаются с перевала Перл и возвращаются в свои казармы в Ницце.

За субботу маленькая группа, оставшаяся на массиве Маргуарейс, ценой невероятных усилий успевает до темноты перенести в базовый лагерь все снаряжение.

В понедельник 2 июля Филипп Энглендер и Пьер Делорм форсированным маршем за пять часов добираются до лагеря, чтобы помочь своим товарищам.

Теперь им предстоит перетаскивать все необходимое с плато Амбруаз к Скарассону, чтобы подготовиться к спуску в пропасть.

Спелеологи сначала спускаются на глубину 50 метров и убеждаются, что обстановка крайне неблагоприятная: стенки колодцев покрыты толстой коркой льда, и в каждом из колодцев низвергаются настоящие маленькие водопады. Весь следующий день уходит на проводку телефонного кабеля в глубь пропасти. Скопления льда и снега не только усложняют работу, но и делают ее опасной. Спелеологи и горные стрелки проводят под землей семь часов и выбираются на поверхность насквозь мокрые и замерзшие. Этим летом условия работы в пропасти невероятно тяжелы, но к концу дня цель все-таки достигнута: телефонная линия протянута до входа в последний колодец.

В Ницце тем временем дела обстояли по-прежнему. Вертолета все не было, и я приходил в отчаяние. Нужно было перебросить еще сотни килограммов груза, в том числе 120 литров горючего для моего обогревателя и большую связку досок. О том, чтобы перенести все это на плечах, не было и речи — спасти нас мог только вертолет, но в Ницце никто не знал, когда он прибудет на место. Каждое утро и каждый вечер я принимал сообщения под шифром "Канаста"2 о ходе работ на Маргуарейсе и отдавал соответствующие распоряжения. Сам я в этой фазе работ не принимал участия, целиком доверившись горным стрелкам. Теперь-то я знаю, что положение их было прескверное и что они зачастую работали впроголодь.

К пятому июля положение становится трагическим. В лагере на Маргуарейсе практически делать больше нечего и все ждут меня. Осталось лишь поставить вехи на всем пути от базового лагеря до Скарассона, чтобы не заблудиться в тумане, и завершить кое-какие работы по благоустройству лагеря на поверхности.

Начальник Национальной службы гражданской обороны Фор, делающий все, чтобы помочь нашей экспедиции, вынужден сообщить мне, что вертолет прибудет лишь на следующей неделе. Итак, мой спуск, и без того уже перенесенный с 4 на 8 июля, откладывается до воскресенья 15 июля. Я немедленно созываю в Альпийском клубе общее совещание, на котором присутствуют почти все участники экспедиции, лейтенант Тессье и ефрейтор Лафлёр, представляющий майора Риоле. Разгораются жаркие споры, ибо речь идет об изменении наших планов в связи с создавшимся положением. Я настаиваю, чтобы горные стрелки и спелеологи не покидали лагеря на Маргуарейсе, но большинство моих товарищей возражает. Они предлагают, чтобы вся труппа выступила в пятницу 13-го июля, и я должен быть на месте в воскресенье, — разумеется, если прилетит вертолет. Я категорически против этого плана: одно упоминание о вертолете бросает меня то в жар, то в холод. Нет уж, лучше рассчитывать только на людей!

— Давайте перенесем то, что можно, на себе! — предлагаю я.— Вертолетом мы всегда успеем воспользоваться, если он вообще появится.

Ефрейтор Лафлёр поддерживает меня, и наконец мы приходим к решению: начиная с завтрашнего дня несколько групп, сменяя одна другую, будут переносить снаряжение на массив Маргуарейс.

Атмосфера в моем доме накалена до предела. Пытаясь проследить за всеми деталями последних приготовлений, я извожу не только моих родителей, но и товарищей, которые у меня остановились. Наша квартира превратилась в какое-то общежитие: здесь и Мёнье, решивший отдохнуть несколько дней перед экспедицией, и гляциологи Лориус и Кан, и фотограф Клод Соважо со своей женой, приехавшей из Парижа. Одни спят на балконе, другие в коридоре, третьи в моей комнате, заваленной всевозможными предметами, оставленными на последнюю минуту сборов. Множество вопросов еще не решено. Так, нам не хватает нескольких километров телефонного кабеля, чтобы обеспечить связь между пропастью Скарассон и базовым лагерем. С утра до вечера я бегаю по разным инстанциям с ходатайствами, вместо того чтобы отдохнуть перед многодневным заключением под землей. Но это невозможно, я чересчур возбужден. Уверенно и не без успеха я руковожу всеми операциями.

В горячке последних приготовлений мы едва заметили появление корреспондента радио Монте-Карло Пьера Амеля. Он предлагает установить в моей палатке микрофон, а снаружи — магнитофон. Таким образом все мои телефонные разговоры будут записаны, а по окончании эксперимента радио Монте-Карло передаст мне копии всех пленок. В обмен за эту любезность они хотели бы использовать в своих радиопередачах отрывки из записей. Это нежданная удача, и я, конечно, принимаю предложение.

Мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь из нас, а лучше всего Абель Шошон, заснял на 16-миллиметровую пленку фильм о нашей экспедиции и о том, как я буду спускаться в пропасть. Но, к сожалению, я уже задолжал 3000 франков за свои фильмы и съемки Соважо, поэтому новые расходы были мне не по карману. Пришлось довольствоваться хотя и очень хорошей, но 8-миллиметровой кинокамерой Абеля.

В пятницу 6 июля начался новый штурм. Отряд горных стрелков присоединился в Сен-Дальмасе де Тенда к группе Ива Креаша; отсюда, разбившись на партии, они двинулись на плато Амбруаз. Затем стрелки вновь вернулись к машине за снаряжением — а до нее было два часа хода! Наступил вечер, и они заночевали тут же на дороге. На следующий день большая группа горных стрелков и спелеологов с тяжелым грузом продовольствия и снаряжения добралась до пропасти.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Жерар Каппа, спелеолог
Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Ив Креаш, спелеолог, покоритель Маргуарейса
Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Филипп Энглендер, генеральный секретарь Французского спелеологического института
Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Ноэли Шошон, генеральный секретарь клуба Мартеля в Ницце
Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Пьер Никола, студент-математик
Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Жан-Пьер Мерете, студент
Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Абель Шошон, кинооператор экспедиции
Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Марк-Мишо, инженер-электрик, президент Французского спелеологического института

Креаш, Лориус, Кан и Соважо спустились в глубину подземелья с портативным буром и другим оборудованием, чтобы установить на леднике вехи. Креаш, один из прославленных асов мировой спелеологии, обнаружил, что ледниковая морена за год претерпела очень большие изменения, и хотел даже отменить экспедицию. Ровная площадка размером около трех квадратных метров, заранее выбранная им в прошлом году для укладки тюков со снаряжением, теперь была почти совсем завалена камнями и льдом.

К вечеру все же моя палатка была поставлена прямо на льду на горизонтальной площадке ледника, и в эту же ночь мои друзья обновили ее. Ночь прошла отвратительно, а наутро они приступили к установке вех и геодезической фотосъемке (фотограммометрии) ледника. Креаш и Соважо поднялись на поверхность. Лориус и Кан должны были остаться в пропасти еще два-три дня.

Превосходная новость! Сегодня, когда я шел к майору Риоле, увидел вертолет, а рядом с ним капитана Вердье и пилота Гравиу. Теперь уж ничто не помешает мне спуститься в пропасть! Я знаю, что все снаряжение будет без труда переброшено на Маргуарейс.

Воскресенье, 8 июля

Тем временем Абель Шошон и Антуан Сенни разведали вьючную тропу на Монези, на итальянской стороне. То тут, то там путь преграждали обледенелые снежные заносы, и последние шесть километров можно было преодолеть только пешком.

Вместе с Пьером Эмоном и Ноэли Шошон я отправляюсь в Сен-Дальмас де Тенда, чтобы упаковать снаряжение, которое нужно спустить в пропасть. Пока все это свалено в казарме горных стрелков. Сначала мы сортируем, потом укладываем консервы и самое необходимое снаряжение в водонепроницаемые пакеты — их получается больше пятидесяти. Пакеты укладываем в узкие мешки, шириной не более 30 сантиметров — иначе они не пролезут в зигзагообразный "кошачий лаз". Одежду мы с Ноэли заворачиваем в несколько слоев алюминиевой фольги, потом запихиваем ее в пластмассовые чехлы, и наконец Пьер Эмон упаковывает чехлы в водонепроницаемые мешки. Я надеюсь, что этого будет достаточно, чтобы предохранить одежду от воды, сырости, снега и подземного льда.

Едва занялось утро, вертолет начал курсировать между Сен-Дальмасом и Маргуарейсом. С помощью Порроры, хозяина гостиницы "Европа", который добровольно согласился кормить всю экспедицию, и Лафлёра с его людьми мы переносим все подземное снаряжение на футбольное поле. Вертолет беспрерывно курсирует с семи утра до часу дня. На перевале Скарассон на высоте 2300 метров удалось расчистить разгрузочную площадку, где и складываются наши тюки.

В один из рейсов я снова с удовольствием пролетаю над этим удивительным белым массивом, где нет ни единого деревца. На перевале вертолет опускается не выключая двигателя, и сразу люди выстраиваются в цепочку, чтобы ускорить выгрузку. Пользуясь случаем, я спрыгиваю на землю — в Сен-Дальмас я решил ехать следующим рейсом. Небо великолепное, синее-синее, без единого облачка — лучшего нельзя и желать. В прошлом году капитану Балле было куда труднее: из-за густой облачности и сильного ветра летать над массивом было небезопасно.

Полной грудью вдыхал я чистый горный воздух. Меня пьянил вид известковых оголенных склонов Маргуарейса, в глубине которых скрывается одна из самых обширных в мире гидрогеологических систем.

Остаток недели ушел на доставку снаряжения на дно пропасти. Грузы пришлось переносить на себе и частично опускать с помощью своего рода подвесной канатной дороги, которой горные стрелки обычно пользуются для эвакуации раненых.

В пятницу 13 июля и я наконец перебрался на Маргуарейс. За оставшиеся дни до моего спуска в подземную пещеру я смогу акклиматизироваться и попривыкнуть к высоте. Проводы меня нисколько не взволновали, ибо я твердо верил в успех эксперимента. О моих родителях этого не скажешь. Особенно горевала мать, боясь, что увидит меня только мертвым или сумасшедшим. Но половина пути уже пройдена, дело зашло настолько далеко, что отступать нельзя. К тому же я и не собираюсь отступать: я страстно верю в призыв судьбы.

С пятницы до воскресенья я почти ничего не делаю. Я отдыхаю, в то время как мои товарищи изнемогают от

непосильного труда в ужасных условиях, которые отнюдь не улучшаются. Шутка ли — доставить на себе на дно пропасти тонну грузов! А тут еще я отдаю им распоряжения на время моего пребывания под землей. Но так надо. Надо твердо распределить обязанности, чтобы избежать беспорядка.

Воскресенье, 15 июля

Сегодня все встали поздно. Сказалось напряжение последних дней. Усталость сломила даже самых выносливых. Холод, сырость, сквозняки, а главное — многочасовые дежурства на ледяных уступах доконали и спелеологов и стрелков. В принципе это воскресенье должно было стать долгожданным днем "икс", но мы получили радиограмму, в которой меня просили отложить спуск на 24 часа. В 17 часов 30 минут мы сообщили об этой отсрочке парижскому радио, радио Монте-Карло и газете "Ницца-Матен", только что опубликовавшей большую доброжелательную статью о нашей экспедиции.

2 Канаста — популярная карточная игра.

День "икс"

Понедельник, 16 июля

Я провел беспокойную ночь и проснулся совершенно разбитым. С вечера мне долго не удавалось заснуть, я вертелся в своем спальном мешке и думая о завтрашнем дне, которого так долго ждал. Теперь, когда этот день приблизился, он внушал мне страх. Да, я боялся, безумно боялся, что не выдержу и утрачу мужество в самый последний момент.

Мои мысли лихорадочно перескакивали с одного на другое. Я на пороге великого дня моей жизни, и мне надо заснуть, отдохнуть, чтобы быть в полной форме перед спуском в пропасть. Но ничего не выходит. Воспоминания осаждают меня. Я думаю о своих первых исследованиях в окрестностях Сен-Бенуа вместе с Марком Мишо, моим вторым "я". Нам было по тринадцать лет — героическая пора, когда впервые проявилось мое двойное призвание геолога и спелеолога! Мы переживали волнующие часы в открытых нами галереях Жемчужной пещеры. Вечерами, перед каждым новым походом, мы долго спорили с Мишо, лежа на сене в сарае, куда нас пускали переночевать добрые люди. Я прекрасно помню, как я нервничал: надежды, тревога и опасения не давали мне спать.

Сейчас со мной творилось то же самое. Завтра я должен был на два месяца погрузиться в вечную тьму пещер, и эта последняя ночь на поверхности до странности походила на тревожные ночи моего детства. В то же время она удивительно напоминала мне другую, жаркую южную ночь перед первым спуском в подземные гроты в джунглях Цейлона. Сердце мое сжималось тогда от страха. Я должен был исследовать пещеру в одиночку, и уже видел, как меня там кусают гигантские пауки, обитатели тропических гротов, или как я задыхаюсь под землей, надышавшись спор микроскопических ядовитых грибов Histoplasma capsulalum , или, что еще страшнее, заражаюсь хорошо известной "болезнью фараонов"3, от которой едва не погиб мой друг Эухенио де Беллард Пиетри из Академии наук Венесуэлы. Подобный же страх я испытывал и теперь, только он был во сто крат острее.

Наконец нервы мои сдали, и я словно провалился в глубокий сон.

Когда я проснулся, в лагере уже кипела жизнь. Я не спешил вставать, хотя времени на раздумье больше не оставалось — пора было действовать.

Клод первым покидает палатку, захватив фотоаппарат, затем уходит и его жена Анна-Мария. Еще несколько минут, и мне тоже придется встать. Я стараюсь как можно дальше отодвинуть это мгновение.

Тем временем мои товарищи готовятся к выходу из лагеря. Отряд горных стрелков уже отправился к пропасти, а вместе с ними Пьер Амель и Бланши, корреспонденты радио Монте-Карло; они хотят проверить, как работает микрофон.

Наконец я вскакиваю и с лихорадочной поспешностью заканчиваю последние приготовления. Ничего нельзя упускать; если я сейчас что-нибудь забуду, потом вспоминать об этом будет поздно: спелеологи и стрелки получили строжайшее предписание — ни в коем случае не спускаться в пропасть, пока не пройдет два месяца.

Ну, конечно, я опоздал! Мои товарищи уже выступили, а я все еще торчу в лагере. Наконец, горячо попрощавшись с теми, кто не мог присутствовать при моем спуске, быстрым шагом выхожу за линию палаток. Последний взгляд назад, последний широкий прощальный жест, и я спешу вслед за моими товарищами.

Нагоняю Анну-Марию, Клода Соважо, Ноэли и Жерара. Обогнав их, я пристраиваюсь за Абелем, который возглавляет группу. Он по праву считается лучшим разведчиком и самым неутомимым ходоком; идти за ним и не отставать страшно трудно, но для меня это дело чести.

На полпути быстрого и утомительного подъема на пограничный хребет я вдруг почувствовал приближение острого приступа амебной дизентерии, которой заразился еще в Непале. Что делать? Остановиться? Нет, это невозможно. Я не могу выказать ни малейшей слабости за несколько часов перед спуском. В клубе и без того относились к моему эксперименту не слишком доброжелательно, многие даже считали его безумством, и если сейчас я сдам, никто не согласится взять на себя ответственность и мне не позволят спуститься в пропасть. Надо выдержать любой ценой! Абель продолжает идти, и я следую за ним, корчась от боли. Но никто этого не замечает.

— Мишель, остановись! — кричит Абель.— Я хочу заснять тебя на подъеме, подожди, пока я дойду до гребня.

Сам того не подозревая, он дал мне передышку, которая позволила мне за несколько минут собраться с силами.

Потом я снова иду. Поднимаюсь по склону, на сей раз под объективом киноаппарата, и наконец достигаю перевала, где мы останавливаемся, чтобы подождать товарищей.

Я отхожу немного в сторону полюбоваться чудесной панорамой. Вдали на юге — Средиземное море. Под нами, на несколько сотен метров вниз — скопление оранжевых точек, наш лагерь. Я смотрю на него, и передо мной проносятся все препятствия и трудности — скептицизм, равнодушие, недоверие,— которые пришлось преодолеть, чтобы там появились эти темные пятнышки — символ нашей необычайной экспедиции. Воздух прозрачен, и на северо-востоке хорошо различаются ближайшие вершины Альп, а на севере — долина реки По, широко раскинувшаяся низменность, где вспыхивают солнечные зайчики, отраженные ветровыми стеклами автомашин,— это мое последнее зрительное восприятие цивилизованного мира.

На Конка-делле-Карсенна, где находится пропасть, снег почти весь уже стаял. Этот обширный ледниковый цирк с острыми сверкающими на солнце зубцами удивительно напоминает какой-то лунный пейзаж. У подножия обрывистых склонов каменные осыпи образуют крутые откосы. Всюду голые известняковые скалы, покрытые скудной растительностью мхов и лишайников, словно занесенных сюда из тундры.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Лагерь экспедиции у пропасти — две палатки, поставленные посреди каменной пустыни.
Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Вид на пропасть Скарассон и голую вершину Конка-делле-Карсенна (массив Маргуарейс, Италия).

На северных склонах этой впадины еще сохранились отдельные фирновые языки, потемневшие от атмосферной пыли.

Абель начинает стремительный спуск в эту пустыню белого камня. Мы движемся вдоль телефонной линии, проложенной несколько дней назад; это единственная нить, которая будет связывать меня с внешним миром. Обходя многочисленные колодцы, заполненные снегом, мы довольно быстро добираемся до пропасти Скарассон.

Должен признаться, что сегодня ее зияющая пасть кажется мне поистине зловещей! Скоро она поглотит человека и, может быть, навсегда! Я заглядываю в темное жерло. На дне первого колодца виден слежавшийся снег. В июле снег еще держится на глубине и исчезает только к августу.

Недалеко от входа в пропасть мои товарищи поставили среди камней маленькую палатку, расчистив для нее место кирками и молотками. В ней будут постоянно дежурить один горный стрелок и один спелеолог, на которых возложена задача поддерживать связь с базовым лагерем и следить за выполнением условий эксперимента. Они обязаны никого не допускать к пропасти и отмечать время всех моих телефонных звонков, чтобы установить мой суточный ритм. Я знаю, что этим преданным мне людям придется нелегко. Климат здесь необычайно суровый: в закрытой котловине словно концентрируются все солнечные лучи. И днем они будут изнывать от страшной жары, а ночью страдать от жестокого холода и резких порывов ветра. К тому же снабжать их будет трудно, и все грузы им придется переносить на себе, а это — несколько часов изнурительного перехода. Значит, им придется экономить продовольствие, особенно воду, которой здесь нет и в помине. Но еще страшнее — мертвая каменистая пустыня, в которой им подолгу придется жить совершенно одним, занимаясь лишь повседневными делами. К счастью, их будут подменять, но как часто — этого я не знаю.

У входа в пропасть царит лихорадочное оживление. Я уже знаю, что моя подземная палатка установлена и что она пропускает воду. Жан-Пьер предупредил меня об этой опасности. Он спускался в пропасть каждый день начиная с 29 июня и теперь совершенно вымотался.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец

На поверхности постоянно дежурят двое.

Лицо его мертвенно-бледно, глаза ввалились и покраснели от многих бессонных ночей. Я догадываюсь, о чем он думает. В течение долгих месяцев он вместе со мной участвовал в подготовке экспедиции, он был моим доверенным лицом, и вот теперь он стоял здесь, измученный и озлобленный. Мы так нуждались в помощи, а много ли нам помогли? Для последних, самых неблагодарных и тяжелых подготовительных операций почти не нашлось добровольцев, и Жан-Пьер вынужден был удвоить нормы. Без него и без виртуозной команды стрелков Лафлёра и Кановы я бы до сих пор сидел в Ницце. Наши взгляды встречаются, и мы понимаем друг друга без слов: мы и так все знаем...

Тони был в хорошей форме, но с ним произошел несчастный случай, который едва не кончился трагически и мог сорвать всю экспедицию. Стоя на дне 40-метрового колодца, он оттягивал тросом связку досок, которые спускали сверху. Внезапно обвязка ослабла и доски полетели вниз. Одна из них ударила Тони по голове, но пробила только каску, которая спасла его от верной смерти. А через несколько часов новое происшествие — на него обрушился камнепад; и он до сих пор еще не оправился от ушиба плеча. Эти несчастные случаи встревожили меня, и я умоляю товарищей соблюдать максимальную осторожность.
Один в глубинах Земли на сервере Скиталец

Команда горных стрелков: ефрейторы, Лафлёр и Канава, в центре — Мишель Сифр.

Все готовятся по возможности облегчить мой спуск. Филипп и Пьер уже в полном снаряжении и ожидают только моего сигнала, чтобы занять свои места в пропасти. Они оба потрудились на совесть, не считаясь со временем и не жалуясь на усталость. Особенно туго пришлось Пьеру. У него воспалились ступни, ему трудно ходить, и все-таки он здесь. Не хватает только Марка, но тут уж он не виноват — его задержали выпускные экзамены в университете. Он прибудет в лагерь через несколько дней.

Вместе с ефрейтором Лафлёром я отхожу в сторону, чтобы составить и подписать заявление о том, что меня ни в коем случае не следует поднимать на поверхность, пока не истечет по крайней мере один месяц. Мой опыт будет иметь смысл, если только он продлится достаточно долго. Речь идет вовсе не о том, чтобы побить какой-то рекорд, например рекорд моих итальянских коллег, которые в прошлом году тоже провели под землей целый месяц.
Один в глубинах Земли на сервере Скиталец

Вручив Канаве свои часы, Мишель Сифр отдает последние распоряжения.

Моя цель — на опыте своего рода подземной зимовки провести новые исследования в области психики, биологии и физиологии человека. Поэтому я и оставляю Лафлёру соответствующие распоряжения, так как именно его отряд будет обеспечивать постоянный контроль над экспериментом.

Вдруг я спохватываюсь, что в горячке последних дней позабыл поблагодарить Мориса Герцога. Диктую Ноэли письмо. Она отошлет его позднее.

Быстро пишу еще несколько дружеских писем, в частности Марселю Блёштейн-Бланше, президенту Фонда призваний, и начинаю готовиться к спуску. Прежде всего проверяю осветительное оборудование. Это укрепленная на каске ацетиленовая лампа, соединенная виниловым шлангом с баллоном, в который мы вмонтировали насос, чтобы можно было при желании увеличивать подачу газа. В рефлекторе прямо против горелки проделано отверстие, за которым сзади припаяна маленькая зажигалка. Искры зажигалки, проскакивая сквозь отверстие, воспламеняют газ (рис. 8). Заполнив баллон карбидом кальция и водой, я пробую лампу: она горит превосходно.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец

Ацетиленовая лампа спелеологов экспедиции.
1 -рефлектор; 2—зажигалка; 3— резервуар о водой и карбидом, от которого
газ поступает по поливиниловой трубке к рефлектору на каске. Модель
разработана Ивом Креашем, Абелем Шошоном и Антуаном Анри.

Меня мучит жажда, я съедаю подряд не то два, не то три апельсина. А мысли мои уже не здесь, мысленно я уже под землей, в моем пещерном царстве. Столько месяцев я думал об этой экспедиции, об этом опыте, что теперь все окружающее кажется мне сном, и прекрасным, и устрашающим.

И вот я у входа в пропасть. Со мной мои товарищи, которые помогут мне добраться до подземного ледника.

За несколько минут до спуска я уже ни во что не верю. Голоса моих друзей кажутся призрачными, словно доносятся откуда-то из далекого далека. Не могу себе представить, что действительно спущусь по всем этим колодцам. И все, что я теперь делаю, я делаю чисто автоматически. С помощью двух товарищей натягиваю комбинезон, потом надеваю сапоги. И вот я готов.

Нервное напряжение достигло предела, мысли скачут, и я уже не контролирую свои движения. Я рассеян и в

то же время взвинчен. Надев каску, не без волнения отдаю свои часы ефрейтору Канове, Ведь эксперимент требует, чтобы у меня не было никакой возможности отмечать действительное время.

Наступает момент прощания. Взволнованно обнимаю Ноэли и Анну-Марию, и... едва не поддаюсь приступу панического страха. Последнее интервью, последний поцелуй, последнее рукопожатие, и я ступаю на металлическую перекладину лесенки, с которой начинается мой путь в подземный мир.

3 "Болезнь фараонов" — тяжелое заболевание, часто со смертельным исходом, вызываемое особым вирусом, содержащимся в помете летучих мышей, обитающих в пещерах. От этой болезни погибли многие участники раскопок гробниц фараонов — отсюда и название.

Спуск в пропасть

16 июля, 14 часов

Бросив последний взгляд на встревоженные лица провожающих, начинаю спуск по отвесной стене. Один из товарищей подстраховывает меня. Метров через десять натыкаюсь на слежавшийся снег, которым покрыто все дно первого колодца. Этого не было в прошлом году, и я начинаю понимать, каково пришлось тут команде спелеологов и горных стрелков, когда они "осваивали" пропасть, чтобы спустить в нее тонну снаряжения для моей подземной зимовки.

Я отстегиваю страхующий трос и подхожу к Филиппу, который ожидает меня, присев на глыбу льда у подножия небольшого уступа. Повсюду замечаю русла камнепадов — кремовые полосы, четко выделяющиеся на черных стенах пропасти.

На глубине 27 метров я проникаю в небольшой зал, пересеченный трещиной с левой стороны. За мной по пятам следует Канона. Вытащив из кармана крохотный транзистор, он начинает его настраивать. Нам удается поймать передачи "Радио Монте-Карло" и "Франция-1", но слышимость неустойчивая.

А вот и "кошачий лаз", окрещенный так спелеологами за его узость. После него я уже не увижу ни единого солнечного блика. Протиснувшись сквозь эту вертикальную трубу длиной несколько метров, я попадаю в довольно широкий, 30-метровой глубины колодец с обледенелыми стенками. Затем через ряд галерей проникаю в большой колодец глубиной 40 метров.

Здесь меня догоняет Клод Соважо. Он делает несколько снимков. Я медленно спускаюсь по металлическим перекладинам лестницы, разглядывая друзы ледяных кристаллов на стенках колодца. Спустившись на дно этого колодца, в ожидании товарищей беру несколько геологических проб. И вот мы уже на глубине 79 метров.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Вход в "кошачий лаз" на глубине 27 метров.
Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Спуск по обледенелым колодцам.

Теперь уже я наверняка знаю, что не поднимусь наверх раньше чем через два месяца. Отступать слишком поздно, и, хотя сердце мое сжимается, я стараюсь отвлечься любопытными картинами ледяного царства. В 40-метровом колодце пальцы мои окоченели, потому что лестница во многих местах прилегает вплотную к стенке, покрытой слоем льда толщиной несколько десятков сантиметров. В прошлом году такого льда на стенках не было. Правда, мы спускались тогда в августе, а сегодня только 16 июля. Хорошо еще, что мы отступили от первоначальных сроков!

Наконец, на глубине 115 метров, я ступаю на ледниковую морену. Передо мной огромная каменная осыпь, вершина которой упирается в противоположную от лестницы стену. Она сильно изменилась за прошедший год. Кроме того, совсем исчез фирн. Абель ожидает меня у северной стенки наверху осыпи: отсюда начинается горизонтальный проход к леднику, на котором мне предстоит жить. Первое, что я там увидел, была моя палатка .

Совершенно красная, она производит на меня странное впечатление.

И только теперь я задумываюсь, как взбрела мне в голову эта идея? Я содрогаюсь при мысли, что мне придется провести два месяца в этом ненадежном убежище площадью два с половиной на четыре с половиной метра, в двух шагах от ледяной стены. А с другой стороны, кому как не мне сделать эту попытку? С детства я провел вместе с товарищами столько дней в пещерах, что должен чувствовать себя здесь совершенно свободно, почти как дома. Разве мой организм за все это время не приспособился к жизни в подземной среде? И я знаю, что смогу вынести даже самые неблагоприятные условия.

Однажды, когда мне было семнадцать лет, я уже провел трое с половиной суток, то есть 81 час, на глубине от 320 до 450 метров. Этот первый опыт жизни под землей поразил мое юношеское воображение, и я дал себе слово когда-нибудь его повторить.

Я замечаю установленные на леднике вехи, иду по ним и приближаюсь к первым скважинам, пробуренным неделю назад теми, кто "благоустраивал" пропасть. Работа сделана на совесть. Во мне пробуждается азарт геолога, и я с энтузиазмом говорю себе, что без дела здесь не останусь. Счастливая мысль! Потому что иначе я бы думал о том, что еще не поздно подняться на поверхность.

Моя палатка установлена на гладкой горизонтальной поверхности ледника. Я просил, чтобы дощатый пол выступал площадкой перед входом. Это позволило бы мне разжигать плитку, не опасаясь, что лед под ней растает. Но мои друзья все сделали наоборот: спереди доски оканчиваются прямо у входа, так что вылезать придется на голый лед, а сзади из-под палатки выступает на полметра никому не нужный настил... Оказывается, мои товарищи, уже установив помост и палатку, заметили, что задняя стойка упирается в потолок. Тогда они разобрали палатку, что в тех условиях было совсем не легко, и снова поставили как могли, передвинув ее вперед. А дощатый настил они в спешке забыли передвинуть, не подозревая даже, к каким печальным последствиям это приведет. Я сказал им об этом, но по выразительному взгляду Жана-Пьера понял, что после всей проделанной работы у них просто не осталось больше сил.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец

Спуск начинается, 13 часов 16 июля 1962 года.

Палатка тоже установлена совсем не так. Я хотел, чтобы выход был обращен к ледниковой морене, тогда передо мной было бы хоть какое-то открытое пространство. А вместо этого я вижу изнутри только каменную стену, находящуюся всего в двух метрах.

Слева от выхода — небольшая горизонтальная площадка примерно метр шириной; к северу она постепенно повышается, переходя в отвесную стену, а к югу понижается, обрываясь вертикально вниз многометровым колодцем. По этой площадке я смогу проходить к задней стенке палатки. Я бегло осматриваю свое обиталище и замечаю, что потолок прямо надо мной изрезан зарубцованными льдом трещинами. В прошлом году я их не видел. Из одной трещины длиной два-три метра и шириной около метра свисает огромная ледяная "сосулька". Если она упадет, то наверняка раздавит меня. Это были новые непредвиденные опасности, с которыми я столкнулся до начала эксперимента.

Хорошо еще, что я кое-что предусмотрел, например угрозу пожара. Моя палатка не была несгораемой. Я не раз подумывал о том, чтобы приобрести огнетушитель, не выделяющий углекислого газа, но у меня было так много долгов и так мало денег, что пришлось от него отказаться. В пожарном отношении нейлоновая палатка очень опасна. Ее уже слегка подпалил один из моих друзей, неосторожно приблизив к полотнищу пламя ацетиленовой лампы на каске. Видимо, мне придется всегда снимать каску перед входом в палатку, иначе я могу лишиться своего убежища. Но мои товарищи не видели в этом ничего страшного, в крайнем случае я прекращу эксперимент, думали они. И это избавило меня от никчемных разговоров.

Справа от палатки лед был завален огромными, обвалившимися с потолка глыбами; нижние глыбы глубоко погрузились в ледник, а верхние громоздились друг на друга в довольно шатком равновесии. Казалось, они вот-вот обрушатся на мою палатку.

18 часов

Пока я осматривал свои владения, ко мне присоединилась вся группа, спустившаяся на ледник. Мы все окоченели от холода, но товарищи мужественно помогают мне разбирать снаряжение для подземного лагеря. Одни таскают мешки, сваленные на каменистой площадке неподалеку, другие вытряхивают их у входа, третьи устанавливают походную койку, складной стол и стул, налаживают освещение, опробуют бутановый обогреватель и проверяют оба телефона, которые связывают меня с поверхностью. Оборудование моего лагеря — работа поистине адская. Но стоит на секунду остановиться, как холод сковывает тебя, так что лучше уж продолжать работать. При дыхании из наших ртов вырываются белые клубы — скопление крошечных капель; здесь, в темноте, это зрелище кажется фантастическим. Двое из наших товарищей остались на площадке над сорокаметровым колодцем, чтобы потом помочь остальным подняться наверх. Они сидят там неподвижно на каменном мокром уступе шириной не более метра и ждут. Им слышно, как мы здесь возимся. Время от времени они кричат, чтобы мы поторапливались, что они долго не выдержат, что у них нет ни глотка горячего. Я ускоряю темп работ, но для них время все равно тянется мучительно медленно, потому что они неподвижны и единственное, что им остается, это ждать...

Мое легкое нейлоновое укрытие, пока его ничем не загромоздили, представляло собой почти десять квадратных метров жилой площади. Это, конечно, слишком мало, но я говорил себе, что у космонавтов на искусственном спутнике вряд ли просторнее. К тому же здесь негде поставить более обширную палатку.

Я не знал, как мне разместить все свое снаряжение. К счастью, у меня будет походная койка, а не надувной матрас. Я ужаснулся, когда увидел, что весь пол палатки покрыт тонким слоем ледяной воды. По-видимому, оба нижних слоя продырявлены. Я подумал, что это могло случиться в первую неделю работы, когда палатка была установлена прямо на лед, в который вмерзли камни и острые осколки. Одну из ночей мои товарищи провели на совершенно мокрых надувных матрасах. Возможно, что лед под ними подтаял, осколки же остались на поверхности и прорвали водонепроницаемую оболочку. Так я думал, но оказалось, что я ошибался. Причина появления воды в палатке была гораздо серьезнее, а главное, оказалась неустранимой.

Пока в палатке установлена только моя койка, рядом с ней полевой телефон, который горные стрелки попросили испытать в этих условиях, и трансляционный микрофон радио Монте-Карло.

Четыре электрические батареи я оставил снаружи. Я мало что смыслю в электричестве, и Абель долго объясняет мне, как надо соединять батареи, чтобы не было короткого замыкания. Главное, не потерять бы проволочки для соединения этих батарей!

Затем я отправляюсь с Марселем брать пробы с ледника. Мы их упакуем в пластмассовые контейнеры, которые поднимут на поверхность и сразу же отошлют в Париж, в Музей естественной истории.

Мы спускаемся по лестнице вдоль склона ледника, любуясь великолепными ледяными кристаллами в толще льда. Мы решаем взять образцы пыльцы, включенной в лед на глубине 125 метров, то есть из самых древних по нашему мнению, слоев ледника. На нашей обуви нет шипов, и мы все время скользим. Брать образцы чрезвычайно трудно. Приходится действовать так: один из нас с трудом отдирает кусочки льда голыми руками, а другой кладет их в большой пластмассовый контейнер, предварительно промытый дистиллированной водой, ибо на взятые образцы не должно попасть ни пылинки! Мы сменяемся через каждые три минуты, и все равно нам приходится то и дело оттирать окоченевшие пальцы.

Наполнив контейнер до половины, возвращаемся к нашим товарищам, которые продолжают разбирать снаряжение.

Скоро я окончательно замерз и решил приготовить какой-нибудь горячий напиток. Я угощаю им товарищей, и все пьют с удовольствием, потому что леденящая сырость уже начинает сковывать движения.

Время пролетело незаметно, и моим друзьям, проводившим меня до ледника, пора уходить. Я с волнением пожимаю им руки. Все поднимаются наверх, и только один задерживается около меня. Мы обмениваемся последним взглядом, и он тоже исчезает в темноте. Я вижу, как его лампа поднимается все выше, освещая стенки колодца, и слышу ободряющий голос кого-то из спелеологов:

— Осталось только три метра... только два... еще немного... ну вот, молодчина!

Теперь нас разделяет сорок метров колодца, через который мы обмениваемся последними словами прощания. Сердце мое сжимается, когда слышу, как пощелкивает о камни лестница, вытягиваемая наверх. Но я сам этого хотел. Отныне я уже не смогу отсюда выбраться без помощи друзей.

Стоя в темноте, я еще улавливаю смутные звуки, последние звуки, которые постепенно замирают в отдалении. И внезапно меня охватывает страх.

Часть вторая
Жизнь под землей

В течение двух месяцев, проведенных под землей на дне пропасти Скарассон, я вел дневник, в котором отмечал все, что происходило каждый день. Сначала я решил вести записи "по вечерам", то есть перед сном, но потом вынужден был делать это в несколько приемов, потому что плохо помнил, чем именно занимался я "днем", хотя эти "дни" и казались мне очень короткими. Потеря памяти была настолько значительной, что порой мне бывало трудно вспомнить, что я делал несколько мгновений назад. Как только меня начинало клонить ко сну, я тотчас залезал в свой спальный мешок, не испытывая ни малейшего желания страдать от сырости и холода ради очередной записи в дневнике. Поэтому в дальнейшем я описывал последние события предыдущего "дня" лишь "наутро", после первого завтрака. Теперь уже известно, что мою апатию можно было объяснить крайней замедленностью всех жизненных процессов организма, находившегося в состоянии гипотермии, то есть чуть ли не в анабиозе.

В моей тетради полным-полно всяческих практических замечаний относительно еды и прочих бытовых мелочей, и в то же время слишком мало и слишком кратко, как мне теперь кажется, говорится о моих ощущениях, чувствах и мыслях, которые меня осаждали во время моего долгого неподвижного путешествия на край ночи. Это говорит о том, что все мои интересы были сосредоточены на одной главной задаче: жить и выжить. Когда я сегодня перечитываю одни и те же повторяющиеся подробности о моих завтраках и ужинах, мне кажется, что еда занимала центральное место в моей по сути растительной жизни, хотя сам я не отдавал себе в этом отчета.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец

Страница из дневника.

Если бы она хоть доставляла мне удовольствие, я бы еще мог это понять! Но все было как раз наоборот: мысль о том, что мне надо поесть, каждый раз приводила меня в уныние.

Последние дни моего пребывания под землей я был настолько измучен, что уже не мог вести регулярные записи в дневнике. Тогда я начал пользоваться магнитофоном. Несколько раз в день я диктовал в магнитофон, описывая все, чем я занимался. Это было гораздо легче, чем писать. Но когда я чувствовал себя лучше, я все-таки старался записывать свои отчеты в дневник, чтобы оставить документ о моей жизни в подземной пропасти.

Со дня окончания этого эксперимента прошло еще слишком мало времени, чтобы я мог судить о моих записях достаточно беспристрастно. Поэтому я прошу моих читателей быть снисходительными к частым повторениям и не слишком ясным описаниям отдельных событий — яснее я рассказать не мог и пока не могу.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец

График Мишеля Сифра, на котором он отмечал свое субъективное время.

Время текло для меня незаметно. Вокруг царила тишина, и я чувствовал себя совершенно отрезанным от цивилизованного мира. Тишина была полной, и мне казалось, что я нахожусь на какой-то другой планете. Меня волновали только повседневные мелочи быта. Все проблемы нашей безумной цивилизации перестали для меня существовать, осталась только проблема моего собственного существования. В каком-то отношении я был даже счастлив под землей. Меня не занимало ни прошлое, ни будущее, все помыслы мои сосредоточивались на настоящем, на моей жизни в пещере, где меня окружала враждебная среда. Да, здесь все было против меня! Камни, лед, климат подземелья — все угнетало меня. Тем не менее я боролся. Борьба была жестокой, но я выжил именно потому, что не прекращал ее ни на миг вплоть до выхода на поверхность.

При кажущейся неподвижности я ощущал, как меня увлекает бесконечный поток времени. Время было единственным измерением, в котором я перемещался: я пытался его догнать, ухватить и чувствовал, что оно от меня опять ускользает. Я ощущал только ход времени, которое текло неизменно, как река. Все прочее оставалось нейтральным, мертвым.

Если бы кто-нибудь мог проникнуть взглядом сквозь 130-метровую толщу известняка, он увидел бы призрачную смутную фигуру, которая медленно перемещается с места на место, механически повторяя одни и те же движения: либо лежит скорчившись в шелковом спальном мешке, либо читает или пишет при слабом свете электрической лампочки, неподвижно сидя на складном стуле.

Мучения мои начинались сразу же, как только я просыпался. Прежде всего надо было высунуть руку из спального мешка, где было относительно тепло, чтобы зажечь электрическую лампочку, укрепленную на металлическом каркасе моей походной койки. Я долго не решался сделать это, лежа в полной темноте с широко открытыми глазами и мысленно вопрошая себя, сплю я или нет. Мне хотелось верить, что я еще сплю, но каждый раз вскоре убеждался, что бодрствую. Тогда, набравшись решимости, я нажимал кнопку выключателя, лампочка загоралась, и свет разрывал непроглядную тьму. Я тотчас высовывался по пояс из пухового мешка, наклонялся и крутил ручку полевого телефона. Не дожидаясь ответа, снова нырял в теплый пух, втягивая в мешок телефонную трубку. Через несколько мгновений в тишине пещеры раздавался резкий звонок, который прогонял остатки сна.

Для чего я, в сущности, звонил? Я делал это каждый раз, когда пробуждался, ел и засыпал, на протяжении всего эксперимента. У выхода из пропасти день и ночь посменно дежурили двое: один горный стрелок и один спелеолог. Они должны были отмечать точное время моих звонков, а также мое субъективное время — каждый раз я сообщал им, какой, по-моему, был день и час. Такой метод я разработал для того, чтобы:

а) практически установить продолжительность моего суточного ритма, то есть периодичность чередований сна и бодрствования;
б) количественно измерить потерю представления о времени, так как я намеренно не взял с собой ни часов, ни приемника, ни какого-либо другого прибора, по которому мог бы определять истинное время и даты.

Этот метод позволял отмечать на поверхности продолжительность между моими пробуждениями и отходом ко сну, а также периодичность приемов пищи во время бодрствования. Я знал, что у меня не будет никаких ориентиров, кроме физиологических функций организма, подчиненных неизменному ритму чередования дня и ночи. Постепенно у меня должен был выработаться свой собственный жизненный ритм, подобный ритму космонавтов во время длительного межпланетного перелета. До сих пор во время тренировок советских и американских космонавтов опыты по добровольной изоляции, когда испытуемый не знал о смене дня и ночи, длились, насколько я знаю, не более одной-двух недель. Мне же хотелось выяснить, как изменяется суточный ритм человека, то есть продолжительность между двумя пробуждениями и двумя отходами ко сну, во время гораздо более длительного эксперимента. Я опасался только страшных приступов полной апатии, которые часто заставляли прерывать опыты в сурдокамере.

Кроме того, рядом с указанными мною часами и датами люди на поверхности должны были отмечать истин

ное время и даты. Ложась спать, я прежде всего сообщал по телефону, сколько, по-моему, длился период бодрствования и активной работы, а просыпаясь, указывал столь же иллюзорную продолжительность моего сна. Первое время я думал, что сплю помногу, часов по двенадцать-тринадцать. Впоследствии, как мне казалось, я стал спать не более шести-семи часов. Начиная с 22 часов 17 июля — часа ухода из времени — я тщательно отмечал на своем графике и в дневнике мое субъективное восприятие продолжительности периодов сна и бодрствования. Каждый раз, складывая часы сна и бодрствования, я отмечал свои "сутки". Это позволяло мне определять (разумеется, субъективно), какое было число, сколько времени я прожил под землей. Все это я сообщал "наверх".

Спускаясь под землю, я был уверен, что среди вечной ночи, где мне предстояло жить, обязательно произойдет какое-то смещение времени. Но я не знал, будет ли оно положительным или отрицательным, то есть убыстрится или замедлится для меня ход времени. В первом случае мое положение было бы трагичным, потому что я не смог бы дождаться конца этого чрезвычайно трудного опыта. Второй случай был бы куда предпочтительнее: желанный день наступил бы неожиданно, когда я думал бы, что мне предстоит провести на леднике еще несколько долгих мучительных недель. Поэтому я так тщательно вел учет моих дней, отмечая их на простом и удобном графике, укрепленном в изголовье койки. Когда я просыпался, мне достаточно было на него взглянуть, чтобы узнать, какое, по моим расчетам, наступило число.

Помимо этого, я считал по телефону до ста двадцати, чтобы выяснить, как изменяется моя оценка коротких отрезков времени, то есть кажутся мне секунды длиннее или короче, чем в действительности. И, наконец, я получал сверху два сигнала, между которыми отсчитывал свой пульс по артерии на запястье или на сонной артерии. Все это давало мне возможность по окончании опыта сравнить мои субъективные оценки времени с действительным временем и впервые в мире получить количественные результаты в столь мало исследованной области. Все мои отсчеты заносились в особый журнал спелеологами и горными стрелками, сменявшими друг друга в пустынной котловине Конка-делле-Карсенна.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Ефрейтор Спренжер и Марк Мишо отмечают на поверхности, время вызовов Мишеля Сифра.
Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Мишель Сифр сообщает на поверхность свои данные.

Я не случайно настаивал на том, чтобы в материальной подготовке эксперимента и в постоянном наблюдении за его ходом приняли участие официальные представители отрядов республиканской безопасности. Здесь я должен выразить благодарность майору Риоле, который по собственному почину на длительный период выделил в мое распоряжение своих специалистов из горных стрелков 6-й роты. Он сразу понял, какое значение может иметь моя экспедиция, и сумел склонить на нашу сторону своего начальника господина Мира.

Чтобы не нарушать условий эксперимента, было строго запрещено звонить мне с поверхности: наверху должны были пассивно ждать моих звонков. Только я мог звонить им, но не они мне, чтобы не было случайно нарушены установившийся ритм и его постепенные изменения в столь исключительных условиях. Однако должен признаться, что одно присутствие наверху пусть отдаленных от меня, но так же заинтересованных в конечном успехе опыта людей, ставших моими друзьями, было для меня огромной поддержкой. Когда я им звонил, они с искренним волнением спрашивали, как я спал и как прошла ночь. Они так же хорошо, как и я, понимали, что если произойдет какой-нибудь несчастный случай, мне не выбраться из пропасти живым.

У меня вошло в привычку во время переговоров с поверхностью ставить рядом с телефоном микрофон. Это позволяло дежурным четко записывать па пленку все, что я говорил, и даже посторонние шумы, например грохот обвалов, которые могли произойти в любой момент. Несмотря на защитный нейлоновый чехол, микрофон, поставленный недалеко от телефонного аппарата, улавливал буквально каждый звук. Это было очень важно, потому что я все чаще стал забывать придвинуть его к себе. Два раза во время наших переговоров магнитофон записывал шум обвала. А однажды, когда я лежал в своем пуховом спальном мешке, проводник горных стрелков Ру услышал с поверхности грохот ледяной глыбы, которая обрушилась всего в метре от меня и докатилась до самой палатки.

Я всегда находил, что сказать двум дежурным на поверхности. Они беспокоились за меня, а я в свою очередь был крайне озабочен их судьбой. Теперь-то мне известно, что их положение было гораздо хуже, чем я мог думать.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Сон помогает восстанавливать силы.
Один в глубинах Земли на сервере Скиталец
Автопортрет. Незадолго до выхода на поверхность.

Они придерживались твердого правила не отходить от своего лагеря дальше чем на пятьдесят метров. Боясь пропустить телефонный звонок, они часами сидели у аппарата, лишь время от времени меняя положение, и смотрели на все те же опостылевшие белые склоны! К счастью, у них было радио, но во время очередной грозы молния разбила приемник. Днем палящая жара, ночью пронизывающий холод! К тому же частые грозы и ливни с градом затрудняли снабжение.

Они развлекались как могли. Иногда они включали магнитофон без моего ведома и записывали все, что слышали снизу. Однажды они до упаду смеялись, услышав мои восклицания, когда я вздумал помыться. Когда дежурил Жан-Пьер, он занимал себя тем, что строил подвижные конструкции, которые подвешивают для украшения комнат под потолком, или превращал в скульптуры причудливые камни. Марк Мишо читал или вел долгие разговоры с Лафлёром. Жерар Каппа и Спренжер играли в карты, Мепан учил Пьера Никола, как пользоваться веревкой для спасения альпинистов, а Серж Примар чинил телефонную линию между пропастью и базовым лагерем.

Эти люди, сменяя друг друга, провели в пустынной котловине Конка-делле-Карсенна два месяца, и все это время я терзал их своими телефонными звонками. Вот хотя бы такой случай. С 6 на 7 августа я бужу их в 5 часов 40 минут утра: для меня это время завтрака. Они снова засыпают, а в 7 утра я опять нарушаю их сон, чтобы сказать, что ложусь спать. День как будто прошел спокойно. Проснувшись, я звоню. Время — 19 часов, но я поднимаю их с постели, потому что они уже улеглись. В три часа утра я опять их беспокою, сообщая, что я завтракаю. Разбуженные посреди ночи, они тем не менее весело отвечают мне бодрыми голосами, словно я позвонил в самое обычное время дня. Не знаю, можно ли привести более яркий пример преданности общему делу.

Со временем "утренние" разговоры по телефону превратились для меня в настоящий кошмар, потому что каждый такой разговор требовал предельного напряжения воли. Просыпаясь, я не хотел вылезать из мешка, а телефонный звонок настойчиво требовал этого. Мне было очень трудно вставать, потому что только в постели я отдыхал и немного согревался. К счастью, я каждый раз заставлял себя вставать, зная, что обязан бороться с апатией, с этим блаженным утренним оцепенением. Если бы я ему поддался, я бы погиб.

И все же изредка меня мучили сомнения: еще полежать или встать. Оставаясь в постели, я о многом размышлял. Так проходили минуты, а может быть, и часы — теперь мне трудно судить об этом. Иногда лежа я подолгу читал какую-нибудь современную литературу или технические журналы. Чтобы держать книгу, мне приходилось высовывать из мешка одну руку. Такая поза была крайне неудобна, и я вынужден был часто переворачиваться с боку на бок, потому что рука буквально деревенела от холода.

Я читал самые разнообразные книги. Но более всего увлекался чтением школьной хрестоматии Лагарда и Мишара "Литература XX века", которую мне подарил мой брат Ален. Меня интересовали в ней критические очерки о современной литературе, с которой я был так мало знаком. В лицее я прилежно читал лишь классиков XVII века, философов XVIII и романтиков XIX века. Из года в год я давал себе слово прочитать произведения современных авторов, но на это у меня никогда не хватало времени: весь свой досуг я отдавал геологическим изысканиям. Также не мог прочитать я и философов, и классиков древности, поэтому вместе с современной беллетристикой я захватил с собой Плиния и Тацита. Кроме того, я решил взять "Диалоги" Платона, о чем газеты не замедлили раструбить еще до моего спуска в подземную пропасть.

Теперь могу признаться, что Платона у меня не было — я просто забыл его купить в горячке последних сборов. Я читал избранные отрывки из произведений Мальро, Жида, Сартра, Мориака и Камю, восполняя огромный пробел в моих знаниях. Время от времени я читал выдержки из Библии. Никогда не забуду того дня, когда, читая Нока, я замер от ужаса, впервые услышав грохот огромного обвала. Точно так же памятен мне день, когда я нашел в размякшей от сырости газете рассказ Марселя Паньоля, где он описывает свое первое знакомство с "комнатой провинившихся". Рассказ меня так взволновал, что я долго размышлял о прошлом, которое уже никогда не вернется. Счастливые и невозвратимые школьные годы, это вам я обязан тем, что я здесь! И пусть я не знаю, какое сегодня число, какой месяц, август или сентябрь, я благодарен вам за то, что именно тогда впервые проявилось и окрепло мое призвание. Вы, мои учителя из лицея Парк Империал, вложившие в меня то, что вам удалось вложить, я знаю, как я вас огорчал, когда вел на бой "свою банду"...

От тех волнующих лет у меня сохранился вкус к борьбе и открытиям и привычка во всем доискиваться "как" и "почему". Поэтому я так часто вспоминал те времена в моем ледяном одиночестве.

Если я решал вставать, то протягивал левую руку и хватал свою шерстяную рубаху, которая лежала вместе с остальной одеждой на нейлоновых мешках со сменным бельем и комбинезонами. Внешняя нейлоновая оболочка моего спального мешка всегда бывала покрыта мелкими каплями, такой же влажной и холодной оказывалась и рубашка. Было мучительно надевать ее дрожа от озноба, но потом я догадался, что могу согревать ее, подержав несколько минут в спальном мешке. Однако рубашка была столь холодной, что и в мешке я боялся прикоснуться к ней теплым телом. Затем я надевал грубый свитер и вылезал из мешка. Стоя на четвереньках на койке, я натягивал свои красные штаны, потом надевал толстую куртку с пуховой прокладкой. Наконец садился и натягивал носки. Этого мгновения я страшился больше всего, потому что носки почти всегда были пропитаны ледяной водой.

Одевшись, я зажигал плитку, установленную перед входом в палатку, и грел воду, всегда в одном и том же котелке, который ни разу не мыл. Пока вода согревалась, я отмечал на графике в записной книжке свое предполагаемое время.

Скоро я понял, что "мое время" не соответствует истинному и что для успеха эксперимента я должен придерживаться каких-то строго определенных ориентиров.

С первых же дней я как бы заблудился во времени, потому что мои представления об истекшем времени не совпадали с моими сенсорными и физиологическими восприятиями. Например, когда по моей субъективной оценке времени, прошедшего с момента спуска в пропасть, должна была наступить глубокая ночь, я чувствовал, что этого не может быть, потому что мне хотелось есть. Очевидно, в действительности был день и наступил обычный час завтрака. Измученный сомнениями, я не знал, какое время отмечать в своем "почасовом графике". Я боялся, что сорву эксперимент, если буду корректировать психологическое восприятие времени физиологическими ощущениями. Тем не менее на второй день, когда, по моим расчетам, наступил третий час ночи, я все же поставил в графике 11 часов утра и, таким образом, изменил свое субъективное представление в угоду объективному восприятию, основанному на сенсорных факторах. К счастью, я вовремя спохватился, и такая ошибка произошла всего один раз, когда я только-только осваивался в своем новом мире, где не было никаких космических или общественных ориентиров.

Часто мне приходилось задумываться, какое же в действительности было число в тот или иной "день". В моих предположениях существовало три даты: первая, определяемая моим субъективным восприятием времени, та, о которой я сообщал по телефону; вторая — на день-два позже, которая могла быть при наиболее благоприятном варианте смещения времени, и, наконец, третья — на день-два раньше субъективного времени. Последняя дата менее всего устраивала меня.

Когда вода закипала, я медленно вставал и вносил котелок в палатку, где на столе уже стояло масло, варенье и галеты. Проглотив это, я затем с наслаждением выпивал любой горячий напиток, будь то чай, кофе, овомальтин или банания4, в которые я добавлял одну или, в виде исключения, две ложки порошкового молока и несколько маленьких кусочков сахара. После первого завтрака я обычно выпивал еще стакан эвиановской воды, чтобы активизировать работу почек.

Покончив с завтраком, какое-то время сидел неподвижно и раздумывал, чем бы мне заняться. Я никоим образом не намерен был связывать себя твердым расписанием, а желал делать только то, что мне захочется в данный момент. Я никогда не выносил расписаний и, даже осуществляя какой-либо план, например план подготовки к экспедиции, придерживался лишь общих положений, оставляя за собой полную свободу действий. Это помогало мне всегда быть готовым к любым неожиданностям и пользоваться любой благоприятной возможностью, любым удачным моментом, который ведет к желанной цели.

Иногда мои утренние размышления заканчивались тем, что я впадал в глубокую апатию,— все зависело от того, в каком настроении я просыпался. Бывали дни, когда я вставал совершенно бодрый и чувствовал себя в полной форме физически и морально. И наоборот, случалось, что я просыпался совсем разбитый, с ввалившимися глазами, онемевшим телом и деревянными от холода руками и ногами. Такие дни были для меня мрачными и тоскливыми. Я думал о своем одиночестве. Я был отчаянно одинок, и голоса моих товарищей, доносившиеся из телефонной трубки, лишь ухудшали мое состояние. Разумеется, я его скрывал и старался казаться веселым и бодрым.

Но, кажется, мои товарищи научились улавливать и понимать по моему голосу, когда у меня начинались приступы такой предельной слабости. Впрочем, они мне об этом не говорили и только старались меня развлечь, чтобы я рассмеялся или хотя бы улыбнулся. Иногда это им удавалось, но чаще все их уловки только угнетали меня, и я чувствовал себя еще более одиноким. Я и в самом деле был один, один, затерянный в недрах земли, и никто не смог бы меня спасти, приключись со мной какое-нибудь несчастье. Я был сам себе господином и сам шел навстречу своей неведомой судьбе. Я не знал, куда меня приведет мой путь и смогу ли я дожить до того дня, когда снова увижу людей.

Мне постоянно угрожали обвалы ледяных и каменных глыб. Несколько раз я поскальзывался и едва не падал с ледника, а это грозило мне верной гибелью: я умер бы медленной смертью от холода или просто разбился бы о камни и острые выступы на дне ледяного колодца. Опасность подстерегала меня на каждом шагу, и, хотя я старался быть как можно осторожнее, мне все время приходилось рисковать жизнью. Эта постоянная угроза ежеминутно напоминала мне о моей бренности, вызывая чувство беспомощности и одновременно яростное желание выжить несмотря ни на что, ибо в этом заключалась моя задача. Пытаясь в условиях потери представления о времени преодолеть некоторые физиологические рубежи, я ставил себе определенную цель и в достижении ее видел смысл своего существования. Такая погоня за самим собой, поиски своего "я" продолжались бесконечно, ибо каждый раз, когда я старался его настичь и удержать, искомое ускользало от меня. То же самое происходило, когда я пытался постичь время: оно ускользало, потому что я оставался на месте. В действительности же время для меня не существовало. Реальное время было фикцией. Какой смысл разделять на отрезки нечто бесконечное, созданное нами самими? Каждый "день" я просто отсчитывал моменты пробуждения и отхода ко сну; это были мои единственные ориентиры и единственная общая нить, которая еще связывала меня с людьми. В остальном я жил совершенно обособленно, как медведь в берлоге.

По утрам я обычно прочитывал несколько страниц из какой-нибудь книги, чаще всего художественной или научной, например по геологии, и лишь изредка брался за детективы. Долгое время я читал "За бортом по своей воле" Алена Бомбара и "Аннапурна, первый восьмитысячник" Мориса Герцога. В этих книгах я черпал столь необходимые мне волю и мужество. Я сожалел, что у меня не было дневников адмирала Бёрда, который в 1934 году оказался на много месяцев отрезанным от внешнего мира на антарктической базе. Впрочем, теперь мне кажется, вернее, теперь я понимаю, что чтение — совсем не лучший способ борьбы с одиночеством. Гораздо больше мне помогала работа.

Все мои мысли были постоянно заняты всевозможными исследованиями и изысканиями. Геологические проблемы всегда интересовали меня, и я бился над их решением. Это были проблемы текущие, связанные с моим существованием на подземном леднике, проблемы прошлого, порожденные моими исследованиями на Цейлоне, и проблемы будущего, возникавшие по мере накопления новых материалов. Тогда-то мне пришла мысль, что человек на борту космического спутника должен быть либо предельно ограничен в своих действиях, то есть только выполнять определенные задания, либо быть настоящим исследователем, чей разум целиком поглощен одной или несколькими научными проблемами, иначе ему будет трудно бороться с отчаянием одиночества. Временами я до какой-то степени отождествлял себя с будущим космонавтом и думал, что настоящий подвиг можно совершить только с благородной целью, только во имя Науки. К счастью, я отдавал себе отчет, что мой опыт имеет глубокий смысл,— во всяком случае, я так думал — и это придавало мне силы и мужество. Если человек хочет чего-либо достичь, он должен иметь перед собой ясную цель, а не просто приспосабливаться к враждебным и чуждым ему условиям. В противном случае он потеряет свою биологическую индивидуальность и превратится всего лишь в подопытного кролика, станет жалкой игрушкой в руках экспериментаторов.

Когда я работал, время переставало для меня существовать. Не могу даже сказать, что оно быстро пролетало. Я просто не ощущал его и не замечал.

Ел я всего один раз в день, да и то лишь тогда, когда чувствовал голод. Дело в том, что мой жизненный уклад очень быстро изменился. То, что я называл "завтраком", то есть первая после пробуждения плотная еда, на самом деле стало моим поздним "обедом", потому что сразу же после него я обычно ложился спать. Такой распорядок меня нисколько не стеснял; в перерывах, как правило, я жевал изюм, чернослив или грыз кусочки сыра.

Проблема приготовления еды была сведена до минимума. В течение двух месяцев я пользовался только двумя кастрюлями, которые одновременно служили мне тарелками. Должен признаться, что сейчас это вызывает у меня брезгливость. Почему же я так опустился? Ведь у меня было полным-полно всяких тарелок, мисок, чашек и прочей посуды. Ответ прост: мыть посуду на глубине 130 метров, стоя на льду среди пронизывающей сырости — на такое можно решиться только из бравады! Я совершил этот подвиг единственный раз — на второй меня не хватило. После того как я отскреб голыми руками толстый пригорелый слой со дна кастрюли, у меня невыносимо заломило пальцы. Из-за резких переходов от горячей воды к холодной руки мои покрылись трещинами, которые не заживали много дней. Одного столь "удачного" опыта было достаточно: я решил отныне готовить и есть суп в одной кастрюле, а все остальное — в другой. И так я питался до самого конца.

У меня был большой и разнообразный запас продовольствия, рассчитанный на два месяца: множество всяких консервов, мясо, сушеные овощи, полуфабрикаты типа "равиоли" (рубленые яйца с сыром и овощными приправами), макароны, рис и банки с вареньем. Кроме того, я захватил с собой десятка два груш, штук тридцать помидоров и две дюжины яиц, которые рассчитывал съесть в первые же дни. Я бы мог значительно увеличить запас свежих продуктов, если бы сразу сообразил, что они превосходно сохранятся на льду. Должен признаться, что их недостаток заметно отразился на моем пищеварении, и я это очень скоро ощутил. Разумеется, свежие продукты не пролежали бы два месяца, но какое-то время я все же был бы обеспечен витаминами. Чтобы проверить, как долго они могут сохраняться в таких условиях, я оставил по одному из всех видов свежих продуктов, которые у меня были. Это могло иметь важное значение для хранения скоропортящихся продуктов не только под землей, но и на поверхности. Я установил, что картофель прекрасно выдержал весь двухмесячный срок, в то время как на луке, помидорах и яблоках уже через пару недель появилась плесень.

Довольно скоро процесс питания стал занимать в моей жизни значительное место. Но сама еда не была приятным развлечением, она все больше угнетала меня своим однообразием, так что я с ужасом ждал момента, когда снова придется что-то есть. Именно поэтому я ел только тогда, когда бывал голоден, и пил, когда чувствовал жажду. Питье не было для меня проблемой, так как у меня был большой запас минеральной воды "Эвиан". Тем не менее долгое время я пил талую воду с ледника, собирая ее в котелок.

Вначале я пил очень мало, а к концу моей подземной зимовки начал поглощать по многу литров воды в день. Мне было совершенно непонятно, откуда у меня такая чрезмерная неутолимая жажда в условиях предельной влажности. Только уже на поверхности врачи объяснили мне, что, несмотря на всепроникающую сырость подземелья, моему организму не хватало воды из-за недостаточно полноценного питания.

Приготовление пищи было для меня одной из труднейших задач. У меня не было поваренной книги, а самое главное — никаких кулинарных способностей. Я не мог состряпать себе ничего вкусного, поэтому в основном питался консервами, солдатскими галетами да плохо сваренными макаронами с пережаренным до углей луком. Одного вида таких кулинарных шедевров было достаточно, чтобы отбить всякий аппетит. Я проглатывал еду с отвращением и лишь потому, что это было необходимо, чтобы сохранить здоровье и не ослабеть. Единственное, что я ел с удовольствием, это хлеб и сыр. У меня оказались две булки и головка голландского сыра,— к сожалению, совсем маленькая,— и я старался растянуть их до самого конца. Особенно соблазнял меня сыр. Я боролся с этим наваждением как мог и, только когда не выдерживал, позволял себе отщипнуть от головки крохотный кусочек.

Пока еда в кастрюле разогревалась на газовой плитке, я звонил на поверхность, чтобы там отметили время. Так, однажды я завтракал в 22 часа, другой раз — в полночь, а еще раз — в три часа ночи, и каждый раз я вытаскивал своих несчастных друзей из постели. Мой ритм приемов пищи совершенно исказился. Иногда я ел очень подолгу, но чаще сокращал время еды до предела, во-первых, потому, что, как нетрудно догадаться, я не находил в этом ничего приятного, а во-вторых, потому что именно в эти минуты меня начинало непреодолимо клонить ко сну.

В иные "дни" мной овладевала глухая тоска. Ничего не хотелось делать, холод и сырость сковывали, подавляли, и я не находил в себе сил бороться. Часто после дурно проведенной ночи я просыпался усталым и разбитым, и это, конечно, отражалось на моем настроении. Но бывало и так, что я просыпался совершенно бодрым, и тогда все рисовалось мне в розовом свете. Я заметил, что в такие часы почти не ощущал холода и не испытывал страха, чувствовал себя в полной форме, был весел и бодр и меня совершенно не смущали никакие подземные "происшествия". И наоборот, когда меня одолевала усталость, я очень болезненно реагировал на малейшую опасность: звук падения любого камешка или льдинки терзал мои нервы и заставлял буквально подпрыгивать. Моя оценка времени, разумеется, тоже зависела от таких упадков настроения. Но чем лучше я себя чувствовал физически, тем меньше поддавался гнетущему влиянию среды; мне было наплевать на обвалы и на опасности, ибо я и думать не хотел о том, что могу в любое мгновение погибнуть.

Временами я мучился от приступов амебной дизентерии, и это, конечно, тоже отражалось на моем настроении. После каждого приступа я чувствовал себя бесконечно слабым, угнетенным и обессиленным и в такие моменты особенно остро понимал, что завишу не только от милостей природы, но и от себя самого. Разумеется, я мог бы избавиться от дизентерии или, во всяком случае, облегчать свой страдания, если бы принял необходимые лекарства. Однако я твердо решил, пока длится моя бесконечная ночь, не пользоваться никакими лекарствами, чтобы ничто не могло повлиять на биологические условия эксперимента. Да если бы я и захотел это сделать, то все равно бы не смог, потому что не взял их с собой в подземелье. В самом деле, как бы я определил влияние подземного климата на организм, если бы стал накачивать себя всевозможными снадобьями? Я отказался также от подкрепляющих напитков и специально витаминизированных продуктов, чтобы не искажать истинную картину приспособления организма к среде.

Я все хуже переносил болевые ощущения. От долгого сидения за столом у меня появились боли в спине. Иногда спина болела настолько сильно, что я еле двигался и страшно боялся, как бы дело не кончилось параличом. Эта мысль, все чаще и чаще посещавшая меня, словно подчеркивала весь трагизм моего положения. Паралич означал смерть. Я знал, что парализованный человек не смог бы преодолеть "кошачий лаз" в тридцатиметровом колодце. Задолго до появления болей я уже улавливал предвещающие симптомы и весь сжимался в отчаянии перед надвигающейся пыткой. Меня страшили эти мгновения. Каждый раз я надеялся, что, может быть, хоть на сегодня обойдется, но, увы, без этого никогда не обходилось. Боль стала моей навязчивой и трагичной спутницей. Однако, когда она исчезала и я в страхе делал первые робкие движения, чтобы убедиться, не парализован ли я, оказывалось, что я могу и двигаться и ходить. Тогда страх исчезал, и я принимался за свои повседневные дела.

За все время моей "зимовки" я всего лишь два или три раза занимался уборкой. Мусор и отбросы накапливались перед палаткой, и я не мог шагу ступить, чтобы не споткнуться о какую-нибудь консервную банку. Надо было бы отнести эту свалку подальше, но у меня просто не хватало на это духа.

Внутри палатки все отбросы я собирал в ведерко, которое опоражнивал каждый день за порогом. Поэтому там через некоторое время образовалась целая гора мусора, высотой чуть ли не в половину палатки. Она мешала мне выходить наружу, и мне приходилось время от времени сгребать мусор в нейлоновые мешки и опоражнивать их подальше на морене. На льду отбросы не гнили, и от них, по счастью, не исходило никаких запахов. Однако, когда я вздумал на них снова взглянуть незадолго до выхода на поверхность, оказалось, что внешний вид их изменился. Внутри консервных банок выросла плесень, а на испорченных фруктах и помидорах появились пятна. Вначале я хотел взять с собой некоторые из испорченных продуктов для исследования, но потом решил оставить все до следующего года и установить изменения за более длительный срок. Кроме того, я оставил на леднике различные свежие продукты, чтобы выяснить, как они сохраняются в этой среде и на какую пищу может в крайнем случае рассчитывать человек в подземном убежище. Мне кажется, эта новая тема могла бы заинтересовать также биологов.

С течением времени я все больше убеждался, что часть моего снаряжения совершенно не отвечает своему назначению. Казалось, я предусмотрел буквально все. Да и на самом деле я обдумал каждую деталь, каждую мелочь, но недостаток средств не позволил мне раздобыть все необходимое. Самой жгучей проблемой стала для меня обувь. У меня было четыре пары особых мягких сапог. Они были сделаны из двух тонких слоев водопроницаемого материала с пуховой прокладкой между ними и с прокладкой из поролона на подошве. Но эти сапоги были крайне непрочны, и, когда я выходил наружу, мне приходилось надевать сверху брезентовые чехлы с кожаной подошвой. С первых же дней я почувствовал всю трагичность своего положения: оказалось, что моя обувь совершенно не защищает от сырости. Ноги почти все время были мокрые, и это при температуре таяния льда! Пуховые сапоги не предохраняли меня от воды, постоянно скапливавшейся на полу палатки. Образующаяся из-за конденсации пара вода собиралась на поролоне под полом, а на самом полу, на внутренней его оболочке, был центральный шов, к несчастью, вполне водопроницаемый. Стоило мне сделать шаг, как влага под давлением начинала сочиться снизу. Когда же я выходил из палатки, то промокал даже в двух парах сапог, натянутых одна на другую. Такая обувь не спасала меня ни от холода, ни от сырости, и в результате у меня все время были мокрые ледяные ноги.

Проблема обуви не давала мне покоя с первого до последнего дня эксперимента. Из-за обуви я чуть было не

погиб, и мне кажется, что этот вопрос, вопрос о специальной обуви для продолжительного пребывания под землей в сырых и холодных пещерах, далеко не решен.

Когда я выходил из палатки, например чтобы взять продукты, то сначала пересекал ледник, а потом карабкался на морену, где на сапоги и брезентовые чехлы налипала глина. Возвращаясь, я натаскивал в палатку грязь. Переобуваться я не хотел, ибо всегда должен был иметь в запасе хотя бы пару сапог, на случай если пожар лишит меня всего остального — а такая опасность постоянно грозила мне.

До начала экспедиции я думал, что буду носить пуховые сапоги только в палатке, а выходя на ледник, надевать арктические унты. Но из-за недостатка денег я не смог приобрести их, да я и не думал, что эти унты мне будут так насущно необходимы. Теперь у меня постоянно мерзли ноги, а это, по-видимому, вызывало понижение общей температуры тела.

Первое время я регулярно измерял температуру, чтобы сравнивать температурную кривую с частотой пульса. У меня было три градусника. Но как я ни старался, ни один из них не показывал больше 36°. Я не понимал, в чем дело, и решил, что градусники врут из-за холода. Несколько раз я подогревал их над походной плиткой и долго выдерживал внутри спального мешка, однако, несмотря на все эти ухищрения, результаты измерений моей температуры оставались неизменными. И тогда я перестал доверять показаниям термометров.

Теперь, однако, мне известно, что они показывали истинную температуру, потому что я, очевидно, впал в состояние полуспячки, или слабой гипотермии. Увы, сам я об этом не подозревал, а потому просто перестал мерять температуру. Жаль, что у меня не было электронного термометра, который позволил бы мне измерять температуру и внутри и на поверхности тела. Конечно, не защищенные одеждой части тела, лицо и руки, постоянно соприкасающиеся с сырой и холодной атмосферой пещеры, были холоднее, чем кожа под одеждой. Руки мои были вечно окоченелыми. Чтобы защитить их, я пользовался авиационными шелковыми перчатками, а кроме того, у меня было несколько пар рукавиц. Я надевал рукавицы поверх перчаток и во время моих изысканий и когда мне нужно было что-то сделать в палатке. Но для работы в палатке в общем-то теплые, подбитые нейлоновым мехом рукавицы оказались совершенно бесполезными. Они были слишком велики и неуклюжи. Поневоле приходилось почти все делать голыми руками.

Я жил в своей пещере, словно сурок зимой: движения мои были замедленны, основные жизненные функции ослаблены, как в полусне, ритм жизни угнетенный. Это состояние полуспячки, видимо, повлияло и на мою психику. Только этим я могу объяснить снижение способности к осмысливанию и обобщению чувственных восприятий.

Так, например, в последние дни пребывания под землей я перестал воспринимать гармоничность музыки. Музыка казалась мне скоплением отдельных, не связанных между собой нот, какой-то бесформенной мешаниной звуков, невнятным хаотическим шумом. Возможно, что и неправильное восприятие времени было лишь следствием моего переохлаждения, но это не более как предположение. По-видимому, потеря представления о времени не имеет с охлаждением ничего общего.

Пластинки, которые были у меня, я выбирал не сам: их одолжили мне друзья. И тут мне не повезло, потому что любимых вещей у меня оказалось немного. К счастью, у меня было несколько сонат Бетховена, его третий концерт, несколько рапсодий Листа, кое-что из итальянской музыки XVII века и, кроме того, несколько пластинок современных песен Ива Монтана, Луи Мариано, Тино Росси и Марио Ланца, а также две-три пластинки танцевальной музыки.

Музыка была моим союзником в борьбе с одиночеством. Правда, временами она оказывала на меня прямо противоположное действие. И если классическая музыка заставляла меня сосредоточиваться, то песни давали мне нечто большее. Они помогали мне не терять присутствия духа, чего не могли дать ни сонаты, ни концерты. Я слушал все время одни и те же пластинки, но это меня не смущало. Зачастую я забывал, что пластинка только что была проиграна, и ставил ее много раз подряд, не отдавая себе в этом отчета.

В такие мгновения время летело быстро, вернее, переставало существовать. Казалось, долгоиграющая пластинка только начинала звучать, как звуки уже смолкали. Интервалы между началом и концом записей были слишком коротки, и я с удивлением спрашивал себя, сколько же прошло времени? Я не знал продолжительности звучания моих пластинок, и сначала, грешным делом, сожалел об этом — они служили бы мне ориентиром во времени.

Один в глубинах Земли на сервере Скиталец

Музыка — самое любимое развлечение Мишеля Сифра.

Но потом был этому только рад, так как в противном случае это могло в какой-то мере повлиять на результаты исследования представления о времени.

Итак, мой слух был постоянно насыщен музыкой или фантастическим грохотом обвалов. Однако мои зрительные восприятия были сильно ограничены темнотой! Довольно скоро глаза мои начали уставать из-за отсутствия естественного света и слабого искусственного освещения, и я почувствовал, что теряю представление о цветах. Я стал, например, путать зеленое с синим.

Мне было трудно определять на глаз расстояния до предметов. Их очертания расплывались во мраке. Пространство и камни над моей головой сливались так же, как сливается на горизонте море с небом. Тем не менее я ни разу не испытывал приступов кластрофобии, когда кажется, что ты задыхаешься и тебе нечем дышать.

Иногда у меня бывали зрительные галлюцинации: закрывая глаза или глядя в темноту, я видел словно тысячи молний, но это длилось считанные мгновения. К концу своего опыта иной раз я испытывал головокружение, когда лазил на морену за продуктами. Однажды совсем было потерял равновесие и лишь в последний момент удержался за каменный выступ. Падение могло оказаться роковым: в тот период любая рана привела бы меня к гибели. Это случилось перед самым концом эксперимента, психика моя была ослаблена, и если бы я потерял сознание, то вряд ли очнулся бы.

Поэтому я старался как можно меньше передвигаться. Лазить по камням мне становилось день ото дня труднее, и я решался на это только для удовлетворения моих естественных потребностей.

Мой мир с каждым днем становился все уже, и наконец, когда товарищи пришли за мной, он ограничивался одной лишь палаткой.

В палатке было слишком тесно. Единственным свободным пространством, на котором я мог перемещаться, был проход от койки до двери три метра длиной и всего сорок сантиметров шириной, да еще небольшая площадка у выхода в несколько квадратных дециметров. Я решил было заниматься на ней гимнастикой, чтобы хоть как-то разминать затекающее тело, но отказался от этого после первой же неудачной попытки.

Палатка производила на меня поистине ошеломляющее впечатление, особенно из-за ее красного цвета; когда она бывала освещена изнутри, она казалась во мраке каким-то фантастическим видением. Эта палатка была моим миром и единственным связующим звеном между мною и человечеством. Она создавала иллюзию безопасности, в которой я так нуждался после каждого обвала. Разумеется, тонкое полотнище не спасло бы меня от обвала огромных глыб. И тем не менее, сидя в палатке, я чувствовал себя спокойнее и сильнее и не испытывал страха. Мне казалось, что палатка поможет мне справиться с жестокостью враждебных стихий.

Внутри палатки исчезало ощущение бесконечности пространства, которое охватывало меня, когда я передвигался во тьме. В ней я был словно дома, среди четырех стен, защищенный от всех опасностей. Это позволяло мне собираться с силами и противостоять страху.

Страх — это нечто ужасное, раздирающее все внутренности; от него замирает сердце и становится трудно дышать. Но стоило мне оказаться в палатке, как это гнусное ощущение улетучивалось. Словно палатка была совсем иным миром, никак не связанным с каменной толщей, нависающей над моей головой.

Моя палатка была чем-то волшебным, нереальным, как сказочный замок. И зачем она очутилась в этом мире безмолвия и мрака, где не было хоровода звезд и чередования дней и ночей, как над всеми другими палатками? Моя палатка была из иного мира. Она сама по себе была целой вселенной. И только она помогла мне вынести все тяготы добровольного заключения.

Я частенько сидел и думал у своего рабочего стола, обхватив голову руками, чтобы не было так холодно; времени не существовало, не было больше ни дня, ни ночи — только одна безмолвная длинная ночь, в глубину которой я погружался.

Чем больше проходило дней, тем чаще я испытывал чувство гордости при мысли, что совершаю подвиг, какого еще не совершил ни один человек. Это укрепляло мою решимость продолжать эксперимент. Я хотел дойти до конца, чем бы это мне ни грозило. И в то же время я чувствовал себя ничтожным и слабым перед лицом великой природы и ее стихий. Я чувствовал себя таким маленьким — совсем крохотной букашкой, придавленной миллионами тонн камней нависших над моей головой.

И эта ночь длилась, длилась, все такая же черная, такая же безмолвная и бесконечная, похожая только на саму себя. Подземная ночь не похожа даже на ночи в космосе. Там ночью хоть что-нибудь да видно: свет звезд позволяет различать какие-то контуры, отдельные предметы. А тут, под землей, царит абсолютная темнота. Тут ничего не видно.

В том мире, где я был, где нет ничего и все — ничто, оставался реальным только мой разум. Неужели и он растворится в безграничном ничто? Это походило на головокружение перед бездной, и я чувствовал, что начинаю терять голову. Но нет, человек должен всегда оставаться человеком: мысль его должна всегда бодрствовать и быть всегда на высоте!

Я редко думал о своих родных. Когда я теперь перечитываю торопливые записи своего дневника, мне становится не по себе от того, что я мог забыть о самых дорогих мне людях! Ведь как должна была волноваться моя мать, которой казалось, что я похоронен заживо! Бедняжка, она, наверное, умирала от страха! Уже в прошлом году, когда я в одиночку углубился в пещеры среди джунглей Цейлона, она думала, что я не вернусь живым из этой далекой экспедиции. А теперь, спустя всего год, я снова бросаюсь очертя голову в совсем уж фантастическую авантюру, которую все считают безумием.

После завтрака я почти всегда ощущал усталость и вскоре опять забирался в постель. День казался мне очень коротким. Я хотел только одного — поскорее заснуть, и действительно засыпал почти мгновенно, не преминув, однако, позвонить на поверхность, чтобы сообщить мое предполагаемое время, отсчитать пульс и провести то, что мы называли "хронометражем".

В иные дни, уже зарывшись в свой пуховый спальный мешок и лежа в полной темноте, я вдруг вспоминал, что забыл позвонить. Тогда мне приходилось зажигать свет, высовываться по пояс из мешка на леденящий холод и вызывать товарищей. Понятно, что в таких условиях я злился на весь мир и мне трудно было отсчитывать пульс. Зато мои собеседники в отличие от меня всегда были в ровном настроении и всегда относились со вниманием ко всем происшествиям моей жизни. А ведь им приходилось — теперь я это знаю — проводить страшные недели почти без сна! Потому что я ложился спать с вечера, по нескольку раз будил их среди ночи и засыпал, когда им пора было вставать. Наши разговоры иногда затягивались на час или два, хотя мне казалось, что прошло всего лишь две-три минуты. В такие ночи мои друзья не могли сомкнуть глаз. Я ведь никогда не знал, что там, наверху, день или ночь. Друзья, вы совершали подвиги, о которых никто не знает, и я одержал победу только благодаря вам! Я в долгу перед всеми, кто бескорыстно помогал мне, зная, что их за это ничем не вознаградят. И как бы ни повернулась жизнь, сколько бы лет ни прошло — я всегда буду помнить этот мой неоплатный долг. Лафлёр, Канова, Спренжер — я помню о вас. И о вас, друзья мои Пьер, Филипп, Жерар, Жан-Пьер, Мелан, Ру, Марк. И о вас, скромные стражники Ромо и Попей, ибо вы кормили и поили моих помощников, доставляя им каждый день все необходимое.

Я очень беспокоился, все ли хорошо там, на поверхности, но мне было трудно даже представить, сколько хлопот я доставлял моим друзьям и какие адские муки они терпели из-за меня. Но так было нужно. Поэтому успех моей экспедиции, как и всякой настоящей экспедиции, был успехом всей нашей группы, а не одного человека. Все заслуживают уважения в равной степени; отдавая должное мужеству, следует также воздать. честь самоотверженности.

Иногда мне казалось, что время замедляет свой ход, хотя в целом мои "дни" оставались короткими. Все чаще у меня стало создаваться впечатление, что периоды бодрствования длятся лишь шесть-восемь часов, а сон часов шесть или семь. Значит, мои "сутки", то есть периоды между двумя пробуждениями, не должны были превышать пятнадцати часов. Таким образом, одним нормальным суткам в двадцать четыре часа могли соответствовать двое предполагаемых физиологических суток по двенадцать-тринадцать часов. Поэтому, чтобы рассчитать, какой шел день, я делил общее количество отмеченных мною субъективных часов на 24.

Вот, например, такой случай. Я подсчитал, что с 16 июля прошел 271 час. Делю 271 на 24 и получаю округленно 11 дней. Значит, сегодня 27 июля. Но я сомневаюсь, действительно ли субъективна такая оценка времени. Значит, могут быть еще два варианта: в первом прошло больше времени, чем я думаю, а во втором меньше. Принимаю свои 271 час за среднюю цифру и беру еще два значения — 300 и 200 часов. В первом варианте (300:24=16 дней) должно быть 1 августа, во втором (200: 24 = 8 дней) - 24 июля.

Должен, однако, признаться, что при всей логичности моих выкладок они, в сущности, ничего мне не дали. Когда 14 сентября в 6 часов 30 минут мне сообщили об окончании эксперимента, по моим расчетам было 8 часов утра 20 августа!

Постепенно я свыкался со своим одиночеством и под землей начинал чувствовать себя как дома. Я приспосабливался к своему новому миру, становился как бы его частицей. Сидя в полной темноте на обломке скалы у выхода из сорокаметрового колодца, я предавался мечтам, лишь время от времени посылая во мрак луч электрического фонаря. Вертикальная труба колодца была вся изрыта страшными обвалами; кое-где на стенках мерцали огромные потёки прозрачного льда. Иногда я развлекался тем, что быстро зажигал и гасил фонарь десятки раз подряд, как бы посылая сигналы морзянки. Ощущение было фантастическое, до головокружения. Передо мной все путалось, мешалось, дробилось, и чем чаще следовали вспышки, тем сильнее было опьянение. Но я редко тешил себя подобными забавами; ведь так может сойти с ума даже самый здоровый человек!

Луч фонаря освещал три телефонных провода, которые связывали меня с людьми. Я видел их только на расстоянии нескольких метров, а дальше, уходя вверх, они сливались с темнотой, и я терял их из виду. Лестницы с металлическими перекладинами давно были подняты; я знал, что заперт здесь на целых два месяца. Конечно, я размышлял и над тем, смогу ли выбраться отсюда сам, без помощи лестницы, если на поверхности не останется ни одной живой души. Воображение мое разыгрывалось, и я придумывал тысячи способов побега из каменной тюрьмы.

Никогда не забуду того дня, когда я впервые посмотрел на себя в зеркальце. Впечатление было странное. Передо мной предстал совсем другой человек! Кустистая борода и свалявшиеся волосы придавали мне вид какого-то бродяги. Лицо было бледным и измученным. Под глазами в мертвенном свете лампы вырисовывались черные круги. Кожа казалась припухшей, слегка отечной, словно от водянки,— должно быть, от чрезмерной влажности.

С этого дня зеркало всегда лежало у меня под рукой, на рабочем или на посудном столе. Отныне я смотрелся в него ежедневно, испытывая при этом, надо признаться, не только жалость к себе, но и известное удовлетворение. Подлинный Мишель Сифр наблюдал за подопытным Мишелем Сифром, который менялся день ото дня. Сначала совсем чуть-чуть. Потом я стал замечать, что старею и все больше устаю. Тем не менее я продолжал наблюдать за собой в зеркало. Примерно то же самое я испытывал, когда слушал свой голос, записанный на магнитофон. Ощущение было неуловимое, непонятное и до какой-то степени ошеломляющее. Словно ты раздвоился и потерял контроль над своим вторым "я".

Однажды я принялся петь и довольно долго орал во всю глотку, как бы утверждая самого себя. Мне было нужно заглушить свой магнитофонный голос. Держа в одной руке зеркало, в другой микрофон, я спрашивал себя, не сошел ли я с ума. Я что-то делал и одновременно видел как бы со стороны, что я, другой, делаю. Два "я" в одном теле! Мне казалось это диким, бессмысленным, тем более что разум мой был все еще острый и ясный и я сознавал, что сижу под землей на глубине 130 метров. Непреодолимое желание физически утвердить свое "я" охватило меня незадолго перед сном. Герметически застегнув палатку, я закрыл все вентиляционные отверстия и зажег одновременно свой обогреватель и газовую плитку. Впервые мне удалось так нагреть палатку, что сидеть во всей амуниции было просто невозможно. Я снял с себя все, кроме облегающего трико из черного шелка. И вдруг сразу увидел свое тело, до ужаса исхудавшее — одни кости! Зрелище это потрясло меня. Но я поставил пластинку — твист,— которую подарила мне перед спуском очаровательная А., и принялся выделывать беспорядочные па на пятачке не больше одного квадратного метра.

Самым удивительным было то, что я, в сущности, не понимал, зачем я все это делаю. У меня оставалось только три баллона с бутаном — на семьдесят часов горения,— и это был последний запас для приготовления пищи до конца моего добровольного заключения. Если бы я продолжал так отапливать палатку, я бы погиб, потому что уже не смог бы подогревать ни еду, ни питье. Поспешно закрутив газ, я отложил зеркало и микрофон и совершенно мокрый от пота нырнул в спальный мешок.

Я пришел в себя только на следующий день после довольно беспокойной ночи. И ни словом не обмолвился об этой истории товарищам, потому что они могли подумать, что я вдруг спятил, и спуститься за мною в пропасть.

Часто, просыпаясь, я подолгу лежал в постели: мне не хотелось вставать, не хотелось бороться с повседневными трудностями, не хотелось мочить ноги в холодной воде. Так я лежал, думал и слушал музыку, которая вызывала воспоминания. Я думал о своих финансовых затруднениях, потому что задолжал более миллиона франков (старых), и теперь соображал, как же я расплачусь со всеми этими долгами, когда выйду на поверхность. Эта мысль терзала меня и преследовала неотступно. Не меньше беспокоило меня и решение моих товарищей из клуба Мартеля спуститься за мной 2 сентября, то есть через полтора месяца после начала опыта, хотя я намеревался прожить под землей два месяца, до 17 сентября. Тогда я вынужден был уступить, иначе мне пришлось бы действовать в одиночку. Но с тех пор как я спустился в пропасть, я неустанно вел по телефону "кампанию уговоров", и в конце концов мне прибавили еще восемь дней. Основные возражения против продления моего опыта были связаны с тем, что я должен выйти на поверхность ко дню окончания работы экспедиции. Но воспользовавшись случаем, я как-то заметил, что теперь все рассуждения там, "наверху", не имеют смысла. И несколько дней спустя клуб окончательно назначил мой подъем на 16 или 17 сентября независимо от того, какая погода будет на поверхности. Дело в том, что к этому времени над плато учащались грозы, и все боялись, что либо вертолет не сможет прилететь на Маргуарейс из Ниццы, либо "стратегическую" тропу снесет оползнем, как в прошлые годы. Я предупредил Лафлёра, чтобы он строго придерживался принятого решения. Но он и сам знал об этом, поскольку был включен в группу участников операции "17 сентября".

Думал я и о женщинах, но чаще всего — о прошедших любовных увлечениях. Так я вспомнил все свои похождения и всех своих подруг. Я не забыл ни одной, начиная с первого невинного флирта и кончая последней моей победой...

Были в моей подземной жизни и свои радости. Там, на леднике, на мою долю выпали часы такого душевного напряжения, такого подъема, что я не уступил бы их никому.

Прежде чем приняться за эту книгу, я перечитал отчет адмирала Ричарда Бёрда, который на четыре долгих месяца остался один на полярной базе близ 80° южной широты и сумел ценой исключительного мужества и нечеловеческих усилий избежать самой страшной смерти. Отравленный ядовитыми газами своей печки, больной и истощенный, Бёрд выжил благодаря несгибаемой воле, которая не покидала его ни на мгновение. В самые страшные часы отчаяния он находил в себе силы вести метеорологические наблюдения и передавать сводки своим товарищам на базу Литл-Америка. Передача регулярных радиосводок превратилась под конец в настоящую пытку, но настойчивый Бёрд продолжал держать связь и отсылать результаты своих исследований, ибо в этом была цель его одинокой зимовки. Труднее всего ему было скрывать свою крайнюю слабость. Он боялся, что товарищи обо всем могут догадаться во время радиопередач либо по его голосу, либо по частым перерывам. Однако он сумел скрыть это от них, и до самого конца никто не знал, в каком он был трагическом положении. Если бы он себя выдал, навстречу ему двинулся бы спасательный отряд, и люди могли бы погибнуть во мраке полярной ночи.

Я часто сожалел, что со мной в пропасти не было книги Бёрда. Я бы перечитывал повесть об этом необычайном подвиге, вспоминал бы о самых тягостных его эпизодах, и, может быть, это возвращало бы мне надежду в те мгновения, когда, отчаявшись, я уже готов был сдаться. Опыт Бёрда, его жизнь в одиночестве на полярной базе поразительно походили на мой эксперимент, на мою жизнь в подземелье. Мы оба боролись: он со страшным морозом при минимальной влажности, я со сравнительно умеренным холодом при максимальной влажности. Оба мы рисковали жизнью и оба это прекрасно понимали, обоим приходилось полагаться только на себя самого, да еще на удачу. Выжили мы лишь по счастливой случайности, и это был самый дорогой подарок судьбы, на который мы могли рассчитывать. Я, как и Бёрд, испытал пытку настоящего одиночества и воображаемых страхов. И хотя наши эксперименты были разделены тридцатилетним периодом, мы вели себя почти одинаково: оба спешили поскорее нырнуть в свои спальные мешки, чтобы хоть немного отдохнуть, почувствовать уют, и обоим не хотелось из них вылезать.

Но были в наших жизненных обстоятельствах, как мне кажется, два существенных различия. Бёрд, несмотря на полярную ночь, мог хоть что-то видеть, когда выходил наружу, мог даже наблюдать разнообразные космические явления, как, например, полярные сияния, столь частые в тех широтах. Меня же окружала такая неизменная темнота, что не знаю даже, с чем ее сравнить. Темнота была абсолютной, полной, более полной, чем в межпланетном пространстве, где все-таки сверкают звезды. Бёрду докучал ветер, а я не чувствовал ни дуновения, воздух был всегда неподвижен, спокоен, мертв, словно он вообще отсутствовал. Для Бёрда атмосферные явления были важнее всего остального: он глаз не спускал со своего барометра, потому что мороз предвещал больному невыразимые страдания, а резкое падение температуры могло стать для него смертельным. Для меня же, наоборот, самым страшным была полная неизменность среды: постоянная сырость и холод. И я не мог надеяться, что эти условия хотя бы немного изменятся.

Но самым знаменательным мне кажется то, что Бёрд, имея разные приборы для измерения времени, сам решил жить согласно заранее установленному и неизменному плану, пытаясь сохранить выработавшиеся у него ранее привычки. Короче говоря, Бёрд хотел остаться и остался цивилизованным человеком. У него был твердый распорядок дня. Каждый день он вставал и ложился примерно в одно и то же время, регулярно питался, в определенные часы снимал показания метеорологических приборов и старался не пропускать часа радиосвязи.

У меня все происходило наоборот. Я был изолирован от каких-либо космических перемен, и мой ритм, то есть мои физиологические функции, зависел только от моего личного восприятия времени: я ел, когда бывал голоден, спал, когда хотелось спать, и просыпался, разумеется, не от звонка будильника и не от света утренней зари. Я вернулся к той примитивной стадии животного существования, когда все подчиняется удовлетворению естественных потребностей. Я больше не зависел ни от людей, ни от общественных обязанностей, ни от врожденных привычек, искони обусловленных чередованием дней и ночей. Даже годовой солнечный цикл — во всяком случае, я так думаю — на меня не влиял. Наконец-то я обрел свободу!

Но так ли это было на самом деле? Мой жизненный ритм был сломан, я жил но настроению, и у меня всегда хватало времени на любое дело. Иначе и быть не могло, ибо время существовало только во мне самом, я сам его творил и сам был для себя часами. Я жил вне времени, в ледяном пространстве, где отсутствовало какое бы то ни было движение. После выхода на поверхность я долго не мог привыкнуть к миру, где существуют перемещения в пространстве, и мне было страшно ездить на автомашине: ощущение было такое, что мы вот-вот врежемся во что-то.

Я никогда не отходил далеко от палатки. Лишь изредка я исследовал подземный ледник, но и в этих случаях уходил не более чем на сотню метров от своего жилья. К концу моей подземной "зимовки" я очень ослаб и боялся, что не смогу преодолеть пятнадцатиметровый гребень, который отделял меня от галереи, расположенной под ледником. А мне так хотелось сделать там геологические фотоснимки и взять образцы пыли! Изучение мелкозема, собранного у подножия ледника, представляет большой интерес, так как в нем, возможно, сохранились частицы пыльцы, отлагавшейся одновременно с наслоениями льда не менее тысячелетий назад. Но я был настолько слаб, что благоразумно воздержался от похода к подножию ледника, решив собрать гляциологические образцы на следующий год, когда снова спущусь в пропасть вместе с экспедицией Французского спелеологического института. Эти образцы после лабораторной обработки позволят нам определить возраст самых древних слоев ледника.

Мне пришлось до минимума ограничить свои передвижения. Все свободное пространство перед палаткой — несколько квадратных метров — было загромождено продуктами и отбросами, причем количество мусора увеличивалось и продукты постепенно исчезали под ним. Отсюда начинались два моих постоянных маршрута. По первому из них я ходил, огибая палатку, за талой водой, которая собиралась в поставленной прямо на лед кастрюле. Я использовал ее для приготовления пищи. Этот маршрут мне не нравился, потому что приходилось идти по льду и ноги мои потом болели еще сильнее. Но не больше любил я и второй маршрут. Там на пути мне угрожали падающие со сводов камни и льдины, а иногда страшные обвалы, но

мне приходилось частенько ходить по этой дороге либо за продовольствием и снаряжением, сложенным на морене, либо в мой "туалет". Оба маршрута я знал наизусть и мог пройти по ним почти вслепую — ноги сами находили дорогу. Однако незадолго до выхода на поверхность у меня начались головокружения и мне пришлось принимать все меры предосторожности, чтобы не поскользнуться на каменных глыбах. Время от времени я осматривал свою палатку: я обходил ее кругом, проверяя, хорошо ли держатся вбитые в лед колышки и не ослабли ли привязанные к ним растяжки. Дело в том, что эти колышки обладали одной неприятной особенностью: под давлением ледяной массы они изгибались и вылезали из своих гнезд, поэтому мне довольно часто приходилось распрямлять их и снова забивать молотком в лед.

Перед спуском в пропасть я решил сделать под землей как можно больше снимков, а потому не колеблясь взял с собой превосходный фотоаппарат, привезенный еще с Цейлона. Но я не был уверен, что он не испортился в такой сырости и холоде. Я накупил также массу пленок, цветных и черно-белых, чтобы запечатлеть мою подземную одиссею. Ради этого я пошел на большие расходы, хотя мог бы на те же деньги купить более полезные вещи. Прежде всего для съемок в темноте мне нужна была лампа-вспышка. Я купил их две, но одна пропала во время спуска вместе с сотнями магниевых лампочек, упакованных в металлические футляры. Кроме того, я взял с собой штатив, чтобы можно было с помощью автоспуска сфотографировать себя во время отдыха, за едой и за работой. Но оказалось, что я забыл винт-барашек, которым фотоаппарат крепится на штатив, и поэтому не мог делать снимки во время работы на леднике. Чтобы аппарат и лампа-вспышка не стесняли моих движений, я носил их на ремне, на груди. Затем начались неполадки со "вспышкой". Когда я нажимал на спуск, аппарат щелкал, но вспышки не было. Я портил помногу кадров на каждой пленке и долгое время не мог сообразить, в чем дело. Лишь под конец совершенно случайно обнаружил, что достаточно лизнуть медные контакты ламп, чтобы вспышка происходила нормально. Мне удалось наконец после многочисленных попыток укрепить аппарат и лампу-вспышку на штативе, и я несколько раз сфотографировал себя на леднике и в палатке. Кроме того, я хотел сделать серию автопортретов, чтобы врачи смогли потом определить по моему лицу, как влияла на меня повышенная влажность. Мне казалось, что перенасыщение кожи влагой могло привести к отекам. И действительно, сначала на щеках у меня появились припухлости, но впоследствии они исчезли. Я думаю, что это безалаберное и недостаточное питание привело к обезвоживанию организма, которое не могло быть возмещено влажностью среды.

Чтобы сфотографировать самого себя, я действовал следующим образом: укреплял аппарат на штативе, вставлял магниевую лампочку в патрон и нажимал на автоспуск. Через тридцать секунд автоспуск срабатывал, а я за это время должен был оказаться перед объективом на заранее выбранном месте. Во время съемок я старался не смотреть прямо в аппарат, чтобы слишком яркий свет не ослеплял меня. До сих пор, рассматривая эти снимки, я невольно погружаюсь в атмосферу той удивительной фантастической жизни, которую вел под землей. Я вижу на них себя в разных позах, за повседневными делами. Вижу, как постепенно меняется мое лицо. Вот только начинает пробиваться борода, потом она становится все длиннее, все гуще. Вижу, как усиливается появившееся у меня под землей косоглазие. После выхода на поверхность я действительно здорово косил, но потом косоглазие исчезло и зрение мое снова стало нормальным.

Собираясь делать фотоснимки на леднике или на морене, я прихватывал с собой несколько десятков лампочек для вспышки. На месте достаточно было снять упаковку и вставит