Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Ледниковый щит и люди на нем
Ледниковый щит и люди на нем
Автор книги: Джемс Скотт
Год издания: 1959
Издательство: Государственное Издательство Географической Литературы, Москва
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано
Вид туризма: Путешествия

В обширной литературе о полярных путешествиях XX столетия книга Д. М. Скотта, вышедшая в 1953 г. под интригующим названием "Portrait of an Ice cap with human figures" (в дословном переводе: "Портрет ледникового щита с человеческими фигурами"), достойна занять одно из первых мест, хотя в ней и рассказывается о событиях почти тридцатилетней давности - об английской экспедиции 1930-1931 гг. в Гренландию. Экспедиция эта была организована молодым полярным исследователем Джино Уоткинсом с целью изучить места, пригодные для аэробаз, и условия погоды вдоль воздушной трассы из Англии в Канаду и Соединенные Штаты через Фарерские острова, Исландию, Гренландию, Баффинову Землю и Гудзонов залив.

Государственное Издательство Географической Литературы, Москва, 1959

Автор: Джемс Скотт

Содержание:

Предисловие;
Глава 1. Фон;
Глава 2. Первые впечатления;
Глава 3. Рили и Линдсей на станции "Ледниковый щит";
Глава 4. Зима наступает внезапно;
Глава 5. Пятнадцать миль за пятнадцать дней;
Глава 6. Чепмен, Курто и Уэйджер;
Глава 7. Д'Ат, Бингхем и последние несколько километров;
Глава 8. "Ледяной центр" Вегенера;
Глава 9. Зимой в одиночестве;
Глава 10. Первая попытка спасения;
Глава 11. Кульминация;
Глава 12. Заключительные штрихи

Предисловие

В обширной литературе о полярных путешествиях XX столетия книга Д. М. Скотта, вышедшая в 1953 г. под интригующим названием "Portrait of an Ice cap with human figures" (в дословном переводе: "Портрет ледникового щита с человеческими фигурами"), достойна занять одно из первых мест, хотя в ней и рассказывается о событиях почти тридцатилетней давности - об английской экспедиции 1930-1931 гг. в Гренландию. Экспедиция эта была организована молодым полярным исследователем Джино Уоткинсом с целью изучить места, пригодные для аэробаз, и условия погоды вдоль воздушной трассы из Англии в Канаду и Соединенные Штаты через Фарерские острова, Исландию, Гренландию, Баффинову Землю и Гудзонов залив.

Уоткинс, возвратившись незадолго до этого из трудной экспедиции по наименее исследованной части Лабрадора, проектировал пересечение Антарктиды от моря Уэдделла к морю Росса, но не смог собрать необходимые средства и обратился, поэтому к более важной в то время для империалистических стран задаче - изучению возможности создания кратчайшей воздушной трассы из Англии в США. На эту экспедицию деньги нашлись, так как в ней были заинтересованы капиталистические и военные круги, как в Англии, так и в США.

В июле 1930 г. судно Уоткинса "Квест" достигло Ангмагсалика на восточном берегу Гренландии. К западу от этого селения была создана зимовочная база, из которой совершались маршруты вдоль восточного побережья Гренландии и внутрь Ледникового щита. Крупнейшим достижением экспедиции является организация метеорологической станции на Ледниковом щите, о которой и рассказывается в этой книге. Кроме того, летом 1931 г. было сделано два удачных пересечения южной части Гренландии: партия Скотта прошла от Умивика на юго-запад в Ивигтут, а партия Раймила - от Ангмагсалика на запад до Хольстейнборга. Сам Уоткинс в открытой моторной шлюпке совершил смелый и трудный переход от базы до южной оконечности Гренландии для изучения западного побережья и для уточнения карты, составленной в 1883 г. Холмом. Сотрудниками экспедиции было совершено восхождение на высочайшую гору Форель. Экспедиция имела два небольших самолета, на которых был выполнен ряд полетов вдоль восточного побережья и внутрь Ледникового щита.

Чтобы оценить значение метеорологической станции на Ледниковом щите, надо вспомнить, что это был первый опыт такого рода. Правда, и ранее устраивались временные станции в краевой части Ледникового щита Гренландии. Так, уже во время трагически окончившейся экспедиции Мюлиуса Эриксена 1906-1908 гг. была создана метеорологическая станция на краю Щита в районе мыса Бисмарка на восточном побережье Гренландии, работавшая в течение одной зимы. Но устройство станции в центральной части Щита, требовавшее сложных и трудных транспортных операций для доставки по Ледниковому щиту необходимого оборудования и инструментов, было предпринято в 1930 г. впервые. Одновременно со станцией "Ледниковый щит" Уоткинса в 500 км севернее была устроена немецкой экспедицией Вегенера знаменитая станция "Ледяной центр" ("Айсмитте"). Печальная история этой станции широко известна всем, интересующимся полярными странами. Вследствие неудачи зимних рейсов аэросаней Вегенер должен был сам повести санную партию с необходимыми для станции грузами и погиб на обратном пути вместе с сопровождавшим его эскимосом Расмусом.

Английская экспедиция Уоткинса оказалась счастливее, хотя ей также пришлось бороться с неблагоприятными условиями. После организации станции непрерывные ураганы на столько мешали передвижению, что только дважды сменным партиям удалось дойти до станции; во второй раз, в начале декабря, пришлось оставить на станции из-за недостатка продуктов вместо двух наблюдателей - только одного О. Курто. Он пробыл на станции пять месяцев, до начала мая, когда после повторных попыток удалось, наконец, обнаружить занесенную снегом станцию и вывезти Курто. Последние полтора месяца, с 21 марта по 6 мая, Курто провел безвыходно в палатке, так как станция была погребена под толстым слоем снега и Курто не удалось расчистить выходной туннель. В это время запас керосина был почти исчерпан, и Курто пришлось лежать целый месяц в темноте, только раз в день готовя себе горячую пищу, питаясь одним пеммиканом  с  маргарином.

Особенность этой экспедиции та, что все участники ее в 1930 г. были очень молоды: средний их возраст не превышал 25 лет, а начальнику экспедиции Джино Уоткинсу было всего 23 года.

Вернувшись в 1931 г. в Англию, Джино Уоткинс снова пытался собрать деньги на экспедицию в Антарктику и после новой неудачи опять поехал в Гренландию для выяснения возможности организации авиационных баз на восточном побережье.

В августе 1932 г. во время исследования фиордов к северу от Ангмагсалика Уоткинс приблизился на каяке слишком близко к концу ледника и погиб под отделившимся от ледника айсбергом.

Изучение полярных стран при прежних условиях, когда не  было еще современных  вездеходов, надежных самолетов, вертолетов и другого технического оборудования, требовало от исследователей большого напряжения сил и сопровождалось нередко человеческими жертвами. Мы знаем несколько случаев, когда исследователи Арктики зимовали вдвоем и иногда даже в течение зимовки добывали всю необходимую для себя пищу охотой. Так, памятна замечательная зимовка Нансена и Иохансена в 1895-1896 гг. на островах Франца-Иосифа или две зимовки подряд, в 1910-1912 гг., Миккельсена и Иверсена, отправившихся на северо-восточное побережье Гренландии для поисков останков Мюлиуса Эриксена и его дневников.

Но такие уединенные зимовки, как зимовка Курто, являются выдающимися.

Из подвигов такого рода мало известна зимовка Петера Фрейхена в 1907/08 г. на станции, устроенной на восточном краю Ледникового щита, где он провел в полном одиночестве четыре темных месяца.

Фрейхен, сделавшийся впоследствии одним из самых опытных исследователей Гренландии, вспоминая об этой зимовке в автобиографии, опубликованной в 1953 г., писал: "Я никогда бы не оставил неопытного юношу одного в течение темных зимних месяцев в полном уединении. В то время я над этим не задумывался".

Проведенная в очень суровых условиях зимовка Фрейхена и физически и психологически была гораздо легче, чем зимовка Курто.

Книга Скотта, написанная спустя двадцать лет после экспедиции, сохраняет, тем не менее, всю свежесть первых впечатлений, так как Скотт широко использовал дневники - свои и своих товарищей, в особенности Курто. Его книга не только вполне достоверный документ об одном из этапов покорения сурового гренландского Ледникового щита, но вместе с тем и художественное изображение жизни группы молодых англичан на Крайнем Севере.

Метеорологические наблюдения на станции "Ледниковый щит" вместе с гораздо более обширными наблюдениями станции "Ледяной центр" Вегенера (производившимися тремя опытными исследователями) позволили впервые дать точную картину зимних климатических условий на поверхности Ледникового щита. До этого метеорологические наблюдения на Щите производились только летом во время единичных пересечений Гренландии.

В нашем издании мы даем полный перевод книги Скотта, добавив схематическую карту Гренландии, на которой показаны все маршруты пересечений Ледникового щита до 1931 г. включительно.

Глава 1. Фон

На расстоянии 3200 километров от Лондона и Нью-Йорка все еще продолжается ледниковый период. Самый большой в мире остров (Изменения  толщины гренландского  Ледникового  щита сейсмологическими методами позволяют предполагать, что Гренландия не единый остров, а архипелаг)почти целиком покрыт вечным льдом. Этот ледниковый щит занимает 1 900 000 квадратных километров, что примерно равняется Англии, Шотландии, Уэльсу, Франции, Италии, Голландии, Бельгии и Норвегии, вместе взятым.

В течение миллионов лет снег, выпадавший в центральной части Гренландии, не успевал полностью растаять. Он все нагромождался и нагромождался, удерживаемый, подобно муке в глубокой тарелке, кольцом прибрежных гор. Весь снег, за исключением верхних слоев, спрессовался в плотный лед.

Вдоль медиальной (Медиальная линия - линия, делящая какую-либо геометрическую фигуру на две равные по площади части; средняя линия) линии толщина льда достигает, вероятно, 1800-2100 метров. Покоясь на каменном основании, ледник образует волнистое плато, над которым выступают отдельные вершины высотой в 3000 метров над уровнем моря, понижающееся (подобно нашей куче муки) к краям. Там, стремясь излиться наружу, твердая вода прокладывает себе путь сквозь горные ущелья. Концы этих ледников отрываются и падают в море, образуя айсберги. Так Ледниковый щит регулирует свой ледовый баланс. Это одна из причин, по которой его размеры не увеличиваются.

Материковый лед испаряется слабо, хотя в более низких местах температура летом иногда поднимается  выше точки замерзания. Значительно более  важной причиной  потерь являются,  по-видимому, бури. Ветры,  часто достигающие скорости 160 километров в час, устремляются  из возвышенной центральной области к морю и гонят перед собой снег огромными массами; прижавшись ко льду, вы испытываете такое ощущение, словно находитесь на дне мутной реки.

Итак, наш первый грубый набросок рисует гренландский Ледниковый щит в виде огромной, почти материкового размера, груды льда  и снега, имеющей форму груши и окаймленной крутыми черными горами, долины которых заполнены ледниками - прочно скованными холодом реками.

Северный берег Гренландии находится в шестистах пяти десяти километрах от полюса. Ее южная оконечность лежит на шестидесятой параллели - широте Шетландских островов (и Ленинграда. - Прим. ред.). Хотя Гренландия расположена сравнительно близко от густо населенных стран северного полушария, она совершенно отлична от них и безразлична для них. Жизнь на Ледниковом щите невозможна. Там нечего есть; вода повсюду, но ни од ной капли, чтобы напиться. Нет даже микробов в воздухе. Время от времени какая-нибудь перелетная птица забирается туда и умирает, как подчас приходится птицам умирать среди океана или в пустыне. Но ледяной покров не уничтожает трупа. Он сохраняет его, погребает, приобщает к своему холодному бессмертию. Он ничего не разрушает, кроме жизни.  Коренные обитатели Гренландии - эскимосы, или гренландцы. Они живут в раскиданных вдоль побережья поселениях, в каждом из которых несколько семей, и добывают себе пропитание в море. Если только их не заставляет необходимость, они никогда не забираются на Ледниковый щит. Он населен - или был населен в дохристианские времена - злыми духами. Во всяком случае, там нет тюленей. Эскимосы чрезвычайно практичные и нетребовательные люди, стремящиеся лишь к тому, чтобы их животы были набиты и чтобы время от времени им удавалось хорошо поохотиться. Поэтому они и выжили.

Примерно около 1000 года н. э. норвежцы основали колонию в Южной Гренландии. В течение четырех столетий - такой же период отделяет нас от эпохи королевы Елизаветы - они пытались возделывать узкую прибрежную полосу земли. Одно время в Эстербюгде и Вестербюгде Жили и трудились три тысячи христиан. Они строили каменные дома и церкви. У них были овцы и крупный рогатый скот. Но колонисты все умерли, оставив после себя лишь развалины и скелеты. На сколько нам известно, они никогда не решались проникнуть на Ледниковый щит.

Первая серьезная попытка исследования щита была предпринята лишь восемьдесят лет назад. Пионеры, пересекшие огромное белое пятно, сделали наброски той картины, изображению которой посвящена настоящая книга.

В 1888 г. Нансен впервые пересек Ледниковый щит от берега до берега, затем туда проник Норденшельд (Норденшельд Нильс Адольф Эрик (1832-1901) - шведский полярный исследователь). За ними последовали Пири (Пир Роберт (1856-1920) - американский   полярный  путешественник. В 1909 г. первый достиг Северного полюса), де Карвен (Де Кервен А. (1879-1927) - швейцарский ученый, аэролог, сейсмолог и гляциолог. В 1912-1913 гг. участвовал в швейцарской экспедиции в Гренландию), Кох (Кох Лаугге (р. в 1892 г.) - датский геолог и   полярный   исследователь, совершивший несколько экспедиций в Гренландию), Расмуссен (Расмуссен  Кнуд (1879-1933) - датский исследователь Арктики.  Совершил много экспедиций в Гренландию), и не сколько сегментов Щита было отсечено. Во время этих путешествий исследователям приходилось запасаться всем необходимым, везя с собой все, что нужно для поддержания жизни - пищу, одежду, топливо, кров. Естественно, такие экспедиции совершались преимущественно в наиболее благо приятное время года, и никто не знал, что представляла собой середина Ледникового щита в середине зимы.

Для того чтобы это установить, в 1930 г. в Гренландию направились две экспедиции. Одна состояла из немецких ученых, и ею руководил профессор, которому шел пятидесятый год. Руководителем второй экспедиции, состоявшей из четырнадцати человек, чей средний возраст равнялся двадцати пяти годам, был английский студент. Оба руководителя своей главной задачей считали организацию станции на медиальной линии Ледникового щита или вблизи от нее; станция должна была функционировать целый год. Оба в основном достигли цели. Одна экспедиция кончилась трагически. Другая, после множества лишений и тревог, благополучно завершила работу.

Эта книга почти исключительно посвящена одной из них - Британской арктической экспедиции по изысканию воздушной трассы под руководством Джино Уоткинса. Дать картину страны ледникового периода и жизни там современных людей мне облегчили два обстоятельства. Я смог использовать дневники, которые вели разные люди в то самое время, когда они находились на Ледниковом щите. А я сам был одним из участников экспедиции. Поэтому я могу дать пояснения в тех случаях, когда это необходимо.

Отрывки из дневников составляют наиболее важную часть книги, и я должен на них несколько остановиться. Я ручаюсь за то, что они подлинные и неприукрашенные. За исключением нескольких мелких исправлений ошибок в орфографии и пунктуации - вполне естественных в тех условиях,- они приведены точно в таком виде, в каком писались карандашом при свете свечи, в палатке, закоченевшими пальцами, со слипающимися от сна глазами, в ожидании, пока сварится ужин или просохнут носки. Записи делались не для опубликования. Они представляли собой непосредственные впечатления данного момента, выраженные без особой заботы об общепринятом стиле, нередко синтаксически неправильно - наспех на царапанные заметки о мыслях, чувствах и событиях дня. По этому дневники,  вероятно,  являются наилучшим  материалом для воссоздания, как общей картины страны, так и образов их авторов в качестве фигур переднего плана.

Я позволил себе лишь две вольности: замаскировал некоторые собственные имена и изменил кое-какие прилагательные и существительные. Последнее сделано ради того, чтобы не создать ложного впечатления. В отсутствии женщин мужчины употребляют непристойные слова, играющие роль предохранительного клапана, и постепенно это входит у них в бессмысленную привычку. В этом нет ничего постыдного, но у читателя, сидящего у себя дома в кресле, могло бы сложиться неправильное мнение. Я заменял ругательства более приличными словами, выделяя их разрядкой, чтобы признаться в допущенной вольности. В тех случаях, когда требовались немедленные пояснения, я давал их в квадратных скобках.

Интересно поразмыслить над тем, почему люди, писавшие в таких трудных условиях, давали чрезвычайно подробный отчет о событиях, о которых достаточно было бы упомянуть в нескольких словах. Я думаю, эти записи являлись выражением естественного стремления поделиться своими переживаниями с кем-нибудь одним: с самим собой или с той, кого он любил. В сущности, они являлись проявлением тяги к уединению.

Ледниковый щит пустынен. Но стало уже избитой истиной, что пустынность имеет мало общего с уединением. Там у нас было гораздо меньше возможностей для уединения, чем в обычной жизни. Мы спали, пробуждались, одевались, варили пищу, ели, путешествовали вместе. Естественные потребности мы отправляли на расстоянии десятка сантиметров друг от друга. Мы вели почти стадный образ жизни. Уединение являлось нам лишь в сновидениях или мечтах, либо, в несколько иной форме, когда мы писали дневники. Они носили глубоко личный характер. Должно было пройти немало времени, должны были окрепнуть узы дружбы, чтобы я получил, наконец, возможность опубликовать выдержки из них.

Один дневник велся в обстановке одиночества и уединения. Огастайн Курто описывает день за днем пять месяцев, которые он провел один на расстоянии 225 километров не только от ближайшего человека, но вообще от ближайшего живого существа. Я попросил разрешения использовать эти интимные записи, затем попросил дневники у других участников экспедиции. Не без колебаний, но в то же время охотно они предоставили их в мое распоряжение.

Моя книга не является ни научным, ни историческим трудом. Она задумана и не как книга о путешествии в обычном смысле слова. Это эскизное изображение на фоне Ледникового щита молодых людей среднего уровня по образованию, традициям и силе воображения. Мне представляется поучительным проследить, насколько   отразилась на поведении и интересах людей жизнь в первобытных условиях ледникового периода - таких же суровых, в каких вынуждены были существовать наши доисторические предки.

Глава 2. Первые впечатления

Впервые Ледниковый щит мы увидели в кристально ясное и безветренное утро лета 1930 г., когда "Квест" медленно двигался по зеркально-гладким водам защищенной бухты к югу от Ангмагсалика. Хотя уже совершенно рассвело, было еще очень рано - пять или шесть часов утра. Мы вышли на палубу и жадно вглядывались в белый Ледниковый щит и сдерживающие его темные горы.

Перед нами была земля, к которой мы стремились, вначале борясь со штормами Северной Атлантики, а затем прокладывая себе путь сквозь паковый лед на перегруженном и переполненном людьми корабле. Это была та сцена, на которой в течение целого года нам предстояло быть ведущими актерами, совершать большие путешествия на собаках, пешком, в открытых двухместных самолетах и на маленьких шлюпках. Каждый из нас, четырнадцати участников, в тайниках души приготовился к проверке своих личных качеств, к упорной борьбе, к лишениям и опасностям. И все это выпало на нашу долю.

Было так тихо, что ландшафт казался нарисованным. В движении находился только "Квест" да бесшумные, расходящиеся под острым углом волны за его кормой. Над поверхностью тихого фьорда, защищенного мысом от океанского волнения, мирно выступали айсберги, подобно водяным лилиям в пруду. Но то был пруд, в который смотрелись исполины - стремящийся вперед белый Ледниковый щит и крутые черные горы, сдерживающие его.

Ледниковый щит вытянулся к морю двумя рукавами. Левый, южный рукав круто обрывался к бухте, тут и там образуя отвесные утесы. Его можно было сравнить с замерзшими речными порогами или водопадом. Он имел трагический и угрожающий вид. Время от времени от него с оглушительным грохотом отрывалась глыба льда величиною с дом и со страшным плеском падала в воду, вздымая разбегавшиеся волны, на которых покачивались корабль и все плавучие айсберги. В чудесный день нашего прибытия это были единственные громкие звуки и стремительные движения.

Второй рукав не производил такого сильного впечатления. По долине среди голых скал он вытянулся к морю, но до самого берега не доходил.  Этот правый ледник, по-видимому, представлял собой более доступную дорогу к центру Ледникового щита - белой пустыне, терявшейся вдали. Находясь на уровне моря, мы почти не могли различить эту белую пустыню, так как ближайшие крутые склоны скрывали все остальное.

Горы, сдерживающие Ледниковый щит, производили величественное впечатление - такие они были дикие и голые. Впрочем, растения там имелись, и даже разнообразные; они укрывались в маленьких защищенных долинах или же теснились вокруг горных озерков на узкой прибрежной полосе. Но с корабля мы не могли их увидеть. Мы видели только лед и камни, воду и небо.                                                   

Картина может показаться унылой. Но это было совершенно не так. Конечно, Ледниковый щит вырисовывался холодной белой линией на фоне голубого неба. Но ближе, где лед разламывался на глыбы, и особенно там, где плавал в прозрачной воде, он сверкал всеми красками, подобно драгоценностям - изумруду, аквамарину, бирюзе и перламутру. Мы никогда не подозревали, что существует столько, оттенков зеленого, синего и фиолетового. Эти нежные тона сочетались между собой так, что наилучшим образом гармонировали с господствующим черно-белым фоном. А весь мир казался таким спокойным и светлым. То была страна чудес.

Но нас ждала работа. Мы трудились с бешеной энергией, разбившись на ночную и дневную смены, иногда по две смены подряд, возбужденные новизной обстановки, используя пре красную погоду. Мы разгрузили корабль, построили барак, установили радиомачты, совершили рекогносцировки... Мы вошли в бухту 26 июля. Через две недели мы были готовы вы ступить в первые маршруты.

Нас прибыло четырнадцать человек. Руководителем явился Джино Уоткинс. Ему было в то время двадцать три года, на два года меньше среднего возраста всех участников партии. Он совершил уже две экспедиции на север. Во время одной из них, на Лабрадор, я его сопровождал. Огастайн Курто также бывал раньше в Арктике, правда, только летом. Спенсер Чепмен изучал птиц в Исландии. Джон Раймил был уроженцем Австралии. Хемптон, Рили, Стефенсон и Уэйджер недавно окончили Кембриджский университет. Остальные были военными: Бингхем служил на флоте, Лемон и Линдсей в армии, Д'Ат и Козенс в авиации.

Большинство участников экспедиции первым делом должно было приступить к топографической съемке - с небольших шлюпок или самолетов - побережья к северу от бухты. Лемону предстояло остаться в Базовом лагере и поддерживать с ними связь по радио. Остальные пятеро - Мартин Линдсей, Квинтин Рили, доктор Бингхем, Джон Раймил и я - получили задание отправиться на нартах на Ледниковый щит иорганизовать Центральную метеорологическую станцию. Первое дежурство на станции будут нести Мартин и Квинтин. Во время этого путешествия мы получили первое представление о Ледниковом щите. Он ввел нас в заблуждение. Пройдя некоторое расстояние и поднявшись до высоты в полторы-две тысячи метров по достаточно пересеченной местности, при достаточно холодной погоде, встретив достаточно затруднений, мы решили, что узнали и преодолели тяготы и лишения ледникового периода. Пожалуй, мы не заблуждались, но лето в ледниковый период, вероятно, бывало довольно приятным - во всяком случае, если не приходилось путешествовать далеко. Погода стояла теплая. Мы были введены в заблуждение, ибо не могли себе представить, что через три месяца условия станут совершенно иными и что перемена произойдет с такой потрясающей внезапностью.

* * *

Товарищи помогли нам перетащить грузы и провести собак по каменистым склонам до подножия ледника. Там они попрощались с нами и вернулись к кораблю, чтобы подготовиться к плаванию на шлюпках и полетам на самолетах.

Когда они покинули нас, мы стояли среди груды ящиков, мешков и скатанных палаток, извивающихся связок альпинистских веревок, кучи потягов и постромок и двадцати восьми почти незнакомых эскимосских собак, составлявших наши четыре упряжки. Только мне одному приходилось раньше ездить на собаках. Джон Раймил был опытным лыжником, но остальные трое имели дело со снегом лишь как обыкновенные горожане. Перед нами, подобно древней лестнице великанов, тянулся все вверх и вверх ледник, который вел к собственно Ледниковому щиту. Но ледник был круче самой крутой лестницы. Весь снег растаял, и на поверхность выступил голый лед - твердый, местами с остроконечными выступами и все же очень скользкий.

Грузы надо было рассортировать и распределить по нартам. Нансеновские нарты гибкие. Их достоинство заключается в том, что они двигаются, подобно ящерицам, через неровности почвы, легко поворачиваясь, наклоняясь и скользя, как по волнам. Достичь этого можно лишь в том случае, если груз на нартах правильно распределен и привязан достаточно крепко, чтобы выдержать резкие толчки.

Необычные хозяева, не знавшие строгих порядков каждой упряжки, должны были запрячь собак и - самое худшее - надеть им ботинки - маленькие брезентовые мешочки, привязывавшиеся к лапам для защиты от острых игл голого льда. Собаки сопротивлялись. Мы поднялись сегодня в шесть часов утра и лишь незадолго до полудня двинулись, наконец, в путь, беспрестанно подталкивая нарты; мы двигались под аккомпанемент громких криков, шелестящего топота обернутых в брезент лап, скрипа и скрежета нарт, взбиравшихся и скользивших среди ледяных бугров.

Однако записи в дневниках, сделанные в этот вечер, не говорят о том, чтобы кто-либо из нас был охвачен паническим страхом. Бингхем писал:

"Нагрузили нарты и тронулись в путь. За весь день прошли километра четыре по очень сильно пересеченной местности и остановились на ночь у подножия крутого ледяного утеса, где нас застиг дождь, прежде чем мы успели разбить лагерь".

Крутой склон передней части ледника, почти что ледопад, впоследствии вежливо именовался в печати "Пугало-стеной". На этот раз нам потребовалось два дня, чтобы взобраться по нему, причем мы все вместе тащили в один прием нарты с половинным грузом, толкая их сзади или становясь на четвереньки и впрягаясь вместе с собаками.

Но погода была теплая, и когда хотелось пить, мы могли найти воду; если нам случалось останавливаться, мы могли спокойно отдохнуть; во время холодов ни то ни другое удовольствие недоступны. Выше "Пугала" на льду лежал мокрый, усеянный лужами снег. Как ни изнурительно было продвижение, Ледниковый щит пока не пускал в ход своих главных ресурсов - мороза и ветра.

Но он пользовался другими. Лед был еще относительно нетолстый. Медленно двигаясь по неровной поверхности каменистого ложа, он разрывался, образуя трещины, многие из которых прикрывал тонкий слой снега. На пути нам встретились два отдельных лабиринта трещин, и понадобилось еще три дня, чтобы мы смогли отыскать путь среди них, маркируя до рогу красными флажками. Все это время прибрежные горы находились сбоку или совсем близко позади нас.

Миновав трещины, мы водрузили особенно большой красный флаг на трехметровом бамбуковом шесте. (Впоследствии это место назвали "Склад большого флага".) Оттуда мы могли двигаться прямо и сравнительно быстро в нужном нам направлении. Идя вперед, но время от времени оглядываясь, мы видели, как горы постепенно, одна за другой, исчезали за горизонтом. Через день мы не видели уже ничего, кроме снега и нашей маленькой партии. Повсюду вокруг небо опускалось к белому горизонту. Выпуклая поверхность Ледникового щита скрыла от нашего взора землю, подобно тому, как кривизна Земного шара скрывает ее на море.

Я описываю наше путешествие очень кратко. То был лишь летний маршрут, едва ли служивший более показательной про бой наших сил, чем любая трудная экскурсия во время каникул. Подлинный интерес появляется с наступлением зимы, характерного для Севера времени года. Но чтобы читатель лучше понял последующие путешествия, надо теперь же кое-что пояснить.      

Местоположение будущей станции на Ледниковом щите было рассчитано таким образом, чтобы она находилась в точке пересечения проектируемой воздушной трассы с осью Ледникового щита. От Большого флага за трещинами мы держали путь внутрь Гренландии к этому пункту почти так, как ведут навигацию на море, прокладывая курс по компасу и внося поправки с помощью астрономических наблюдений. Джон Раймил исполнял обязанности штурмана, пользуясь при определении долготы и широты теодолитом и радиоприемником для приема сигналов точного времени. Ему помогал Мартин Линдсей. Квинтин Рили был метеорологом, Бингхем - врачом и, как моряк, мастером на все руки. На мою долю выпало собачье хозяйство и общее руководство. Но то, что раньше являлось моим секретом, уже давно стало общим достоянием. На Ледниковом щите, лишенном всяких ориентиров, погонять собак означало лишь тщательно следить, чтобы упряжки шли в одну линию. Все обязанности погонщика сводились к тому, чтобы сдвинуть с места свои нарты, крепкой руганью заставляя собак приняться за работу, время от времени распутывать постромки и (самое утомительное) не давать тяжело нагруженным нартам опрокинуться на волнах снеговых заструг.

Через каждые восемьсот метров мы маркировали дорогу красными матерчатыми флажками, прикрепленными к метровым бамбуковым палкам. Расстояние мы определяли с помощью одометра (Одометр - прибор для определения  пройденного  расстояния;  счетчик оборотов, сделанных колесом во время пути), привязанного к задку передних нарт. Нам стоило большого труда устанавливать флажки точно по прямой линии и в правильном направлении. Мы следили за тем, чтобы они держались прочно, заколачивая их в фирн, твердый, почти как мел, и воздвигая вокруг основания небольшой холмик. Я определил, что на установку каждого флага тратилось не меньше шести минут. Мы двигались до тех пор, пока было достаточно ясно или светло, чтобы, устанавливая флаг, можно было видеть предыдущий. Каждые сутки распределялись примерно следующим образом: завтрак, снятие лагеря и нагрузка нарт - 4,5 часа; утренний переход - 4 часа; второй завтрак - 0,5 часа; дневной переход - 4,5 часа; разбивка палаток, кормежка собак и самих себя - 3 часа; чтение, писание, мелкие починки, сушка носков и рукавиц - 1 час; сон - 6,5 часа. Этот твердый распорядок нарушался только остановками для астрономических наблюдений или не погодой.

Так до 28 августа мы двигались по белому однообразному плато к намеченной точке. Мы все время шли вверх - до высоты около 2700 метров над уровнем моря. Поверхность не была гладкой. Она напоминала подернутую рябью океанскую зыбь, где рябь изображали снеговые заструги, а зыбь  длинные валы с - промежутками от гребня до гребня чуть не в километр.

Достигнув назначенного пункта, мы сгрузили с нарт специальную палатку, множество приборов, пять санных ящиков, содержавших полный рацион для двух человек на пять недель (но так как люди не будут двигаться, полных рационов им не понадобится), мешок бобов, горох и чернослив, немного чаю и сто десять литров керосина. Рили и Линдсею предстояло прожить этими запасами до тех пор, пока не придет первая смена из Базового лагеря, находившегося на расстоянии двух сот двадцати пяти километров пути, отмеченного линией красных флажков.

Глава 3. Рили и Линдсей на станции "Ледниковый щит"

28 августа Квинтин Рили записал в дневнике:

"Вот мы и здесь - Мартин и я - на шесть или восемь недель. Приятный вид: перед нами до самого горизонта ровно ничего".

Джон Раймил, док Бингхем и я задержались на полтора дня, чтобы помочь установить палатку. Она по форме напоминала раскрытый зонтик без ручки и состояла из восьми изогнутых деревянных ребер, обтянутых двойным слоем брезента. В поперечнике палатка имела 2,7 метра, в вышину под самым куполом - чуть больше 180 сантиметров. В центре купола проходила, напоминая выступающий над верхушкой кончик зонта, короткая медная трубка, служившая для вентиляции. Ни двери, ни окна не было. Для сообщения с внешним миром служил шестиметровый туннель, доходивший до пола палатки. Теоретически это был наилучший тип входа, так как холодный воздух, который тяжелее теплого, мог бы проникать из туннеля в палатку только по мере необходимости, когда вы открывали вентилятор. Установив палатку и вырыв туннель, мы устроили торжественный обед (впрочем, только из продуктов санного рациона) в помещении станции, впоследствии получившей название "Ледниковый щит".

На следующее утро - я снова цитирую Рили - "Все позавтракали вместе, после чего начались приготовления к отъезду Джеми, Раймила и Бингхема. Партия поспешно покинула станцию около четырех часов дня. Становилось холодно, так что Мартин и я вернулись в палатку и выпили по чашке какао. Мы немного прибрали снаружи и разложили свои вещи внутри. После ужина Мартин и я сыграли партию в шахматы, и он придумал очень красивый мат. Глава из "Ярмарки Тщеславия" ("Ярмарка тщеславия" - известный  роман   английского писателя Теккерея (1811-1863), а затем в постель".

В моем дневнике в этот вечер была сделана запись:

"Запрягли по девять собак в каждые нарты и быстро помчались в обратный путь; 33 километра за 4,5 часа".

Это расстояние отделяло уже Мартина и Квинтина от какого бы то ни было общества. Они остались на станции, чтобы каждые три часа производить метеорологические наблюдения, но в своем рассказе я уделяю больше внимания тому, как они ладили друг с другом и какой образ жизни вели.

Они сильно отличались по своему прошлому и по интересам. Мартин называл себя (не совсем правильно) типичным солдатом. Он побывал в Индии и в Африке, ему приходилось стрелять крупного зверя, а на родине он развлекался охотой и проводил праздники в поместье. В личных привычках он был склонен к небрежности и вечно что-нибудь терял.

Квинтин учился в Кембридже, где был рулевым на гоночной яхте. Единственным видом спорта, о котором он разговаривал, являлся парусный. Другими главными темами служили, насколько я помню, религия и его семья. Он был ревностным, догматичным католиком и мог без конца рассказывать о своем доме на острове Джерси, где его отец, Этелстан Рили, жил в замке Трините. В личных привычках он имел склонность к суетливости и педантичности. Больше, чем кто-либо из нас, Квинтин заботился о комфорте. Он привез с собой на Ледниковый щит резиновую грелку. Вынужденные экономить топливо, мы по дороге варили утром овсянку на воде из грелки.

31 августа Квинтин записал в дневнике:

"Чувствую, что жить с Мартином будет чудесно. Ничто не выводит его из равновесия, и он самый добродушный человек из всех, с кем мне приходилось встречаться. Поистине великолепный партнер для такой игры".

Позже Мартин Линдсей писал (свой дневник он уничтожил, и я цитирую по книге "Те дни в Гренландии"):

"Мы всегда вели себя вполне непринужденно, и нам не стоило никаких усилий ладить между собой. Это тем более удивительно, что и по темпераменту, и по вкусам мы в сущности не имели ничего общего. И хотя дни, проведенные вместе на Ледниковом щите, уничтожили всякие преграды между нами, так что мы буквально все знали друг о друге, впоследствии, как это ни странно, подобная близость никогда больше не восстанавливалась".

Когда оглядываешься на прошлое, это вовсе не кажется странным. Как ни отличались в других отношениях их темпераменты, оба они принадлежали к типу людей, готовых на Добровольные жертвы. (Это снова проявилось во время войны.) Они питали одинаковую склонность к тому, что им приходилось делать. В тех примитивных условиях они смотрели на вещи совершенно одинаково, чего никогда не наблюдается у двух человек, как бы много общего между ними ни было, в полнокровной разнообразной жизни на родине. Если бы они теперь вернулись на Ледниковый щит, они снова без всякого насилия над собой зажили бы одними и теми же интересами, развлекая друг друга воспоминаниями о своей жизнина родине и рассказывая о себе, как о посторонних людях из иного мира.

Кроме обязанностей по наблюдению за погодой, их интересовало и создание уюта в своем жилье. Как вы увидите, примеры этого инстинктивного стремления к порядку в своем доме часто попадаются на страницах дневников. Так, Квинтин и Мартин "немного прибрали", едва лишь остались одни. Каждый житель станции "Ледниковый щит" старался наводить и поддерживать по возможности такую чистоту, чтобы сменная партия это оценила. И все же первая запись каждой новой смены после того, как она была предоставлена самой себе, гласила: "привели все в порядок".

Мартин и Квинтин имели обширное поле деятельности для усовершенствований, так как мы помогли им только поставить палатку. Их первоочередная задача заключалась в установке приборов - нефоскопа (Нефоскоп - прибор для определения направления и скорости движения облаков), Стевенсоновского экрана (Стивенсоновский   экран - прибор  для   метеорологических  наблюдений) с его содержимым и вертушки, как ее называл Мартин, для измерения скорости ветра. Но у них нашлось время позаботиться также о нравственных потребностях и о комфорте.

"31 августа. Я повесил распятие над моим спальным мешком, а снаружи мы водрузили британский флаг; так у нас появились и христианская, и национальная эмблемы.

2 сентября. Мартин вырыл превосходную ледяную уборную. Глубокая яма, а снег из нее даст прекрасную защиту от ветра. Над ямой он поставил нарты, так что получилось сиденье. Будет очень удобно.

4 сентября. Мы с трудом выбрались, так как вчерашний снег завалил туннель. Провозились все утро, разгребая сугробы. Л. у. также была заполнена снегом. Крайне досадно...

11 сентября. Прошлой ночью t упала до -25°. Сегодня утром в палатке масса инея. День прекрасный, голубое небо и солнце... Сидел около палатки и читал книгу... Днем приступили к постройке снежного дома над л. у.

14 сентября, воскресенье. Сегодня мы отдыхали и дом не строили. Утром и днем я долго сидел во дворе и читал; t от -18 до -21°, но на солнце тепло и приятно. Я прочел главу из "Послания святого Павла римлянам" и из евангелия святого Иоанна, а также две-три главы из "Подражания Христу" ("Подражание  Христу" - произведение Фомы Кемпийского (ок. 1380-1471), августинского монаха, автора религиозных трактатов); t -31°.

16 сентября. Весь день шел снег, но не сильный... До 15 час. я обдумывал проект усовершенствования моего бриксемского траулера, а затем вышел и в течение часа копал. М. начал писать рассказ для "Блеквудс Мегезин" ("Блеквудс Мегезин" - распространенный английский журнал).

Сегодня t поднялась до -27°. Кажется совсем тепло, М жаловался даже, что ночью в доме было слишком жарко. Забавно, как меняется ощущение холода. Когда по дороге сюда мы впервые испытали мороз в 27°, он показался нам ужасным. Теперь такую температуру мы считаем сравнительно теплой, но все же утром было приятно не видеть на подушке инея от своего дыхания. Партию в шахматы выиграл я.

17 сентября. Закончил "Грозовой перевал" ("Грозовой перевал" - роман английской   писательницы   Эмили   Бронте (1818-1848); чудесная книга. У М. болит голова - отсутствие физических упражнений? Вечером помылись.

18 сентября. День солнечный. Утром и днем оба копали... Со дня на день ждем Раймила и Лемона с радиостанцией.

19 сентября. Решили построить снежный дом на случай, если нашим преемникам придется переселиться, так как в па латке им покажется слишком холодно. Строим его бок о бок с палаткой, и туннель будет общий. Мы будем и дальше засыпать палатку снегом, чтобы попытаться ее отеплить.

28 сентября. Утром продолжали строить снежный дом. Днем читали, а затем обсуждали планы ухода со станции, если в течение ближайших двух недель никто не появится. Мы можем пробыть здесь еще около трех недель, и тогда у нас останется продуктов на десять дней, чтобы на скромном рационе добраться до Базового лагеря; но я уверен, что в этом не окажется надобности".

Мартин Линдсей подробней останавливается на разговоре об уходе:

"Вначале экспедиции не хватило времени для заброски на станцию всего продовольствия, необходимого на год; хотя это и было желательным, но ни в коем случае не казалось особо существенным. Предполагалось, что каждая сменная партия, отправлявшаяся на нартах, захватит с собой нужное количество продовольствия. Какой бы то ни было риск устранялся, так как само собой подразумевалось, что в том случае, если когда-либо смена пропустит все сроки и не явится, гарнизон станции спустит флаг и отступит с честью.

Итак, подобно последующим жителям станции, Квинтин и я провели много часов, перебирая различные варианты возможной катастрофы с партией, находившейся на пути к нам, и обсуждая, как мы должны будем поступить, когда от последнего ящика с продовольствием останутся только сметки и крошки... Ни один из нас не собирался стать мучеником метеорологии, а потому мы решили покинуть станцию, как только продовольствия окажется у нас немного меньше минимально необходимого для обратного пути. Мы нисколько не сомневались, что нас сменят в назначенный срок; но всегда забавно предусматривать крайние меры, которые, как вы прекрасно знаете, никогда не придется приводить в исполнение".

К числу остальных развлечений относились ежевечерняя игра в шахматы, чтение вслух Оксфордской антологии английской поэзии и чтение про себя книг из маленькой библиотеки, пополнявшейся с прибытием каждой смены.

У Рили и Линдсея имелся постоянный набор шуток. Когда снег соскальзывал с брезентового купола палатки, говорилось: "Опять на крыше этот кот". За завтраком: "Почтальон запаздывает", или "Что-нибудь интересное в газете, дорогой?" По вечерам они проводили много часов в своеобразной игре, пытаясь заставить гореть патентованную лампу, по-видимому, возражавшую против пониженного атмосферного давления на высоте 2700 метров или против спертого воздуха палатки. Рили пытался также произвести ряд кулинарных опытов. Но, имея в качестве составных частей только горох, чернослив и санные рационы, он с грустью должен был признать, что возиться не имело никакого смысла. Впрочем, у них было гораздо меньше свободного времени, чем можно предположить. Каждые три часа от семи утра до десяти вечера один из них одевался (если только он не работал в это время снаружи), выползал через туннель, обходил приборы, а затем вползал обратно в палатку и стряхивал снег с одежды.

Линдсей писал, что хуже всего было снимать показания приборов в 7 часов утра.

 "Напротив, в 7 часов вечера в это время года бывает чудесно. При заходе солнца небо на западе медленно окрашивалось в самые невероятные разнообразные цвета, образуя великолепные контрасты розового, бледно-голубого и оранжевого, пурпурного и золотого. Это не походило на короткий закат в тропиках, где краски сразу тускнеют и переход к ночи кажется мгновенным. Здесь с наступлением сумерек солнце медлит, как бы не решаясь закатиться и лишить эту пустынную страну одного из немногих утешений; и долго еще вдали на горизонте виднеется ярко-розовая полоса, отражающаяся в облаках на небе. Тишину нарушает только хлопанье флага под порывами ветра и иногда вздох снега, переносящегося с места на место по ледяной поверхности. Десять часов вечера также имеют свое очарование в красоте северного сияния - переливах мерцающих копий, сомкнутым строем вертикально стоящих в небе".

Кроме наблюдений, приходилось заниматься домашней работой - готовкой пищи, починками и мелкой стиркой, отбрасыванием сугробов и постройкой второго снежного дома, который должен был служить запасным жилищем и по своему проекту представлял собой нечто необычное.

"22 сентября. Рили. Закончили второй ярус снежного дома, хотя кладка над стенным шкафом представила некоторое затруднение. Я наткнулся на плохой пласт снега, и выруб ленные мною пять плит все развалились...

23 сентября. Для строительства снежного дома день неударный. Глыбы не вырубались как следует, и мы не могли при ступить к третьему ярусу… Никаких признаков Лемона и Раймила. Вечером чудеснейшее сияние; оно охватывало буквально все небо.

24 сентября. Нам удалось преодолеть затруднения со снежным домом и закончить третий ярус. Конечно, подлинной причиной трудностей оказался шкаф Мартина. Не думаю, чтобы Стефанссон или эскимосы строили снежные дома со стенными шкафами. Но мы строим, и теперь все, по-видимому, в порядке.

26 сентября. Изумительно, как мало мы теперь едим. Тарелка овсянки на первый завтрак, полгалеты с маслом и не много шоколаду на второй завтрак, полгалеты с маслом к чаю. На обед немного гороха и тарелка - весьма тощего, впрочем, - пеммикана, через день с черносливом и, конечно, рыбий жир. И мы чувствовали себя вполне сытыми... Вечером две партии в шахматы, обе выиграл я. В обеих партиях М. потерял ферзя.

29 сентября. Почти весь день шел снег, и мы сидели дома. Я читаю "Джен Эйр" ("Джен Эйр" - известный роман   английской   писательницы   Шарлоты Бронте (1816-1855)), от которой трудно оторваться.

1 октября, среда. Большую часть дня мы расчищали двор... Никаких признаков смены...

2 октября, четверг. Все утро снег. Починил несколько пар обуви. Примерно в 3.30, только я вышел проветриться - снег все еще валил,- как вдруг услышал "ухе, ухе" и лай собак. Джеми, Джино, Раймил, Фредди, Бингхем и Д'Ат - все явились. Устроили торжественный обед. Джино и Джеми спали в снежном доме. К нашей радости, Джино одобрил оба дома".

Глава 4. Зима наступает внезапно

Эти встречи на станции "Ледниковый щит" заставляли забывать утомительность, холод, скуку и все усиливавшееся напряжение путешествия. Оно не доставляло нам никакого удовольствия. Мы жили будущим. "Если мы не сбавим темпов, то прибудем через х дней", - одна и та же фраза, с видоизменениями, обусловленными улучшением или ухудшением по годы и состоянием снега, все время вертелась у нас на языке, как мы ни старались не повторять ее без конца, подобно попугаям.

Когда мы добирались до станции, происходила вспышка Дружеских чувств, начинались разговоры и специальная стряпня, и опять разговоры, курение табака и пение - жизнь кипела ключом на нескольких квадратных метрах безжизненного Ледникового щита. Так продолжалось день или два, а за тем мы отправлялись в различные маршруты и ничего не знали о том, что происходило с остальными. Отойдя на три кило-метра, мы чувствовали себя столь же далекими от товарищей, словно нас разделяли триста километров.

Линдсея и Рили вопреки их ожиданиям сменили не Раймил и Лемон с радиопередатчиком. Никто не был этим удивлен. Планы Джино менялись по мере выяснения неизвестных прежде обстоятельств. Вернувшись, Раймил, Бингхем и я сообщили о том, что путешествие оказалось сравнительно нетрудным, но тем не менее наш отчет заронил в нем опасения за будущее. С радиосвязью можно подождать: сначала пища и топливо. Итак, трое "опытных" участников первого путешествия возвратились, каждый во главе особого подразделения. Джон Раймил в паре с Фредди Чепменом вез запасы. Док Бингхем был с Джимми Д'Атом; они ехали на смену Квинтину и Мартину, но везли с собой максимальное количество эффективного груза. (Эффективными назывались те грузы, которые могли быть оставлены в месте назначения, в противоположность тем, что расходовались во время пути туда и назад.) Я ехал с Джино Уоткинсом, хотевшим посмотреть, как обстоят дела на станции, прежде чем мы отправимся в путешествие на юг.

Весь состав экспедиции не собирался вместе с тех пор, когда "Квест" входил в фьорд Базовый, и не соберется до будущего лета. Но здесь в палатке на станции "Ледниковый щит" находилась половина партии. Представился случай не только поболтать, поесть, покурить и попеть, но и обсудить дальнейшие планы.

Джино сказал, что Чепмен, к этому времени уже проехавший на собаках двести двадцать пять километров, после воз вращения в Базовый лагерь как можно скорее организует и поведет на станцию "Ледниковый щит" новую партию. В Базовом лагере теперь было много народа - все остальные участники экспедиции. Хемптон и Стефенсон составят следующую смену на станции. Лемон приедет, чтобы установить передатчик и научить обращаться с ним, а затем вернется. Кроме них, должна быть снаряжена грузовая партия из возможно большего числа участников для доставки запасов.

Приняв эти решения, мы расстались, проведя вместе две ночи и день. Фредди Чепмен и Раймил, Мартин Линдсей и Квинтин Рили направились к побережью. Уоткинс и я пустились в путь на юг, а лейтенант медицинской службы Бингхем и командир эскадрильи Д'Ат остались в качестве гарнизона станций "Ледниковый щит".

Привожу выдержки из дневника дока Бингхема, начиная со следующего после отъезда партии Чепмена дня.

"5 октября. Встали довольно рано и сварили завтрак для Уоткинса и Скотта, занимавшихся увязыванием груза на нартах. Посмотрели, как они отправились в путь, и вот мы остались одни. Сразу же взялись за генеральную уборку палатки. Это отняло много времени. Из продуктовых ящиков устроили два дивана... В пустые сложили всю нашу одежду и утварь. Лежать на диванах гораздо теплее. Впереди куча работы. Надеемся завтра убрать двор. Морозный, но прекрасный день. Наблюдения надоедают, но если бы не они, зачем находились бы мы здесь?

6 октября. Делал наблюдения в семь часов, но потом снова лег в постель. После завтрака привели в порядок весь двор и перенесли запасы в снежный дом. Затем принялись вырубать снежные плиты, что вначале давалось с трудом. После второго завтрака я приступил к постройке снежного дома вокруг большой палатки. Дом восьмиугольный, и я закончил одну сторону, пока Д'Ат пытался найти какой-нибудь способ, чтобы лампа в палатке горела. До сих пор все старания были тщетны, но это могло бы значительно прибавить уюта... Взяли восемнадцатилитровый бидон из-под керосина и срезали верхушку. Вырезали также квадратное окошко внизу в боковой стенке. Внутри поставили вверх дном металлическую банку из-под сахара, предварительно сделав круглую дыру в ее дне и в стенке, обращенной к окошку в большом бидоне. Затем смастерили трубу, использовав картонные коробки из-под бутылок с лимонным соком, и прикрепили ее к окошку в бидоне, опустив другой конец в туннель. Поставили лампу на банку из-под сахара и зажгли. С четырех до семи наше приспособление работало, но стряпни оно не выдержало, и мы снова вернулись к свече...

8 октября. Весь день лежали в палатке, так как разыгрался ураган и шел снег. Воздух в палатке значительно лучше, и лампа чувствует себя хорошо. Температура поднялась до нуля. Начал письмо матери; оно, вероятно, будет длинное и попадет к ней, может быть, лишь через год. Очень хотелось бы знать, что имеется для меня в почте, уже полученной теперь в Базовом лагере.

11 октября. Холодно. Расчищал туннель, идущий из па латки, и сделал его длиннее; тем временем Д'Ат вырубал плиты, чтобы устроить крышу над выходным отверстием. После второго завтрака клали крышу над входом, так что наш туннель стал значительно длиннее, и крытая часть достаточно глубока, чтобы можно было стоять выпрямившись.

14 октября. Продолжали расчищать двор и строить стену. Д'Ат вырубал снежные плиты для нового дома. Лампа работала хорошо, и по вечерам мы читали с полным комфортом.

17 октября. Теперь вечерами, очень уютно, и мы с удовольствием думаем о будущем.

18 октября. Сегодня утром закончили снежный дом. После второго  завтрака  снова   начали   расчищать   самые   нужные участки двора, чтобы к воскресенью он был в полном порядке.

19 октября. Собирались приятно провести этот день, отдыхая, но после завтрака взялись за   чистку   кухонной утвари, ставшей невероятно грязной. Затем принялись соскребать лед и иней с нижней части палатки... После того как мы вытрясли оленьи шкуры, палатка кажется значительно более уютной и чистой.      

22 октября. Продолжали расчищать двор и строить стену... Теперь всюду порядок, и мне хотелось бы, чтобы станция была в таком же состоянии, когда прибудет сменная партия.

26 октября, воскресенье. ...Устроили грандиозное мытье и подстригли бороды. Переменили также белье. Ждем сменную партию примерно через десять дней. Сделал еще приписку к письму матери. По случаю воскресенья отдыхали. Сегодня три недели, как Уоткинс и Скотт нас покинули;  теперь они уже скоро повернут на север".

* * *

На Ледниковом щите существуют только два времени года - лето и зима. Там нет растений, которые увядали бы и теряли листву или же пускали побеги и цвели. Поэтому нет никаких признаков, отличающих осень или весну. Имеется только относительно мягкое время года и холодное.

Холод причиняет различные неудобства. Он разукрашивает палатку инеем, как только погаснет примус. Нередко, когда вы просыпаетесь, ваши волосы оказываются примерзшими к брезенту, а пальцы прилипают к кастрюлям, когда вы впервые дотрагиваетесь до них по утрам. Все, что приходится делать на открытом воздухе, отнимает больше времени, так как мозг и мышцы работают медленнее. Во время путешествия вы испытываете мучительную жажду, ибо воздух очень сухой, а когда делаете остановку, ваша одежда от быстро замерзающего пота становится твердой, как жесть. Холод затрудняет движение нарт. Санные полозья, лыжи и коньки чудесно скользят только потому, что в результате их давления образуется слой влаги, играющий роль смазки. Так бывает при обычной температуре. Но когда по-настоящему холодно, тогда лед тверд, как камень, и снег сух, как песок.

Однако зиму делает не только холод. Есть еще ветер - ветер, почти в десять раз усиливающий действие холода. Ветер может появиться после первого мороза. Он может появиться неожиданно и без предупреждения. Как только он начинает дуть, уже нет никаких сомнений, что на Ледниковом щите наступила зима.

Джино и я выехали с С.Л.Щ. (станции "Ледниковый щит"), когда стояло еще лето, хотя и самый его конец. Первое время термометр редко показывал выше -30°; при такой температуре мороз практически уже становится препятствием, а не просто неудобством. Через неделю мороз достигал 35-40°, но ветра не было. Мы отправились, полностью нагрузив нарты, что обеспечивало нас всем необходимым на три недели движения вперед и три недели обратного пути. Мы намеревались проехать как можно дальше на юг вдоль гребня Ледникового щита, чтобы нанести на карту его очертания, а затем повернуть прямо к Базовому лагерю, завершив, таким образом, маршрут по треугольнику.

Об этом путешествии было немало предварительных раз говоров. Мы не видели оснований, почему бы нам не делать в среднем по двадцать пять километров в день - то есть проехать около пятисот километров за три недели. Ведь мы как-никак считались специалистами... Я уже упоминал, что путешествие само по себе доставляло мало удовольствия или вообще его не доставляло. Но пройти большое расстояние, поставить рекорд - приносило огромное удовлетворение.

На самом деле никакого рекорда мы не поставили, разве только - медленности передвижения. Мы столкнулись с самым неожиданным явлением.

Ледниковый щит фактически имел плоскую поверхность, и никаких больших снежных валов не было. Снег редко бывал настолько холодным, чтобы приобрести сухость песка. Погода стояла вполне благоприятная. Собаки находились, по-видимому, в хорошем физическом состоянии и получали полный рацион. Сами мы были в прекрасной форме и настойчиво стремились двигаться быстро. И все же за первую половину путешествия мы в среднем делали меньше восьми километров в день. Мы покрыли расстояние всего в сто пятьдесят километров.

Озадаченные и обескураженные, мы обвиняли во всем собак. Мы ласкали их и подбадривали. Мы ругали и били их. Мы шли впереди, пробивая след и указывая им направление. Мы дополнительно кормили их нашими собственными запасами. Мы испробовали все средства, какие только знали. Физическое состояние собак было вполне удовлетворительным, а груз каждых нарт уменьшался примерно на десять килограммов в день. И все же собаки вели себя крайне апатично. При малейшем препятствии они садились, и стоило адского труда заставить их снова двинуться с места. Как только мы повернули в сторону дома, собаки оживились. За три дня мы проехали пятьдесят километров - треть расстояния, покрытого нами за три недели. Теперь жаловаться на медленность не приходилось, но нас бесило, что полные жизни собаки могли так одурачить нас...

Этой ночью вскоре после того, как мы погасили свечу, что-то вроде прибойной волны ударилось о палатку. На мгновение наступила тишина. Мы лежали, прислушиваясь в наших спальных мешках. Раздался новый удар. Вскоре бамбуковые жерди заскрипели и брезент захлопал, как парус на меняющей галс яхте. Утром, высунув голову, мы увидели сугроб, вытянувшийся на тридцать метров. Наша палатка была единственным препятствием на пути плотной массы движущегося воздуха. Ветер непрерывно налетал на нее, и со стороны задней стенки образовался большой снежный вал "Проклятые собаки,- говорится в моем дневнике,- не могут найти себе убежища, так как выкопанные нами для них ямы замело. С поджатыми хвостами, с глазами, полными снега, они имеют очень несчастный вид".

Однако именно собаки своим недоступным нашему пониманию поведением дали нам возможность продолжать путь. Погода, в чем мы вскоре убедились, резко изменилась. Наступила зима. Ураганы фантастической силы дули по нескольку дней подряд. В промежутках затишья мы двигались над вершиной большого фьорда, преодолевая страшные сугробы и трещины. Мы шли вдоль нижнего контура Ледникового щита, где ветры с гор достигали почти максимальной скорости. Но собаки вели себя великолепно, и за каждый ходовой день делали все, что могли.

Лежа во время   ураганов в сотрясаемой   порывами ветра палатке, мы обсуждали главным образом два вопроса. Первым из них было поведение собак. Мы не сомневались, что доберемся до Базового лагеря, хотя это потребует немалых усилий. Совсем иначе обстояло дело, если бы собаки внезапно не оказались на высоте положения. С другой стороны, если бы они бежали хорошо с самого начала (вначале собаки обычно идут лучше) и увели бы нас на триста - четыреста километров к югу, вряд ли нам удалось бы добраться назад.

Второй темой разговоров было путешествие Чепмена для смены дежурных. Мы имели возможность прервать маршрут и повернуть в обратную сторону. Но, какова бы ни была погода, он так поступить не мог, потому что должен был достичь станции   "Ледниковый   щит" и сменить Бингхема с Д'Атом, которые, вероятно, уже израсходовали большую часть своих запасов. Начался   ноябрь, а с Чепменом   мы   расстались на станции "Ледниковый щит" 4 октября.  С легко груженными нартами он, наверное, быстро добрался до Базового лагеря - скажем, за неделю или десять дней. Если бы ему удалось за короткое время управиться со всеми делами, он смог бы, как мы думали, снова двинуться в путь около 20 октября - то есть две недели назад. В этом случае он успел бы до перелома погоды миновать прибрежную полосу, где мы теперь находились и где ураганы,  несомненно,  достигали наибольшей силы. В минуты оптимистического настроения Джино и я представляли себе  (как представляли себе Бингхем и Д'Ат), Чепмен находится на станции "Ледниковый щит" или приближается к ней. Мы рассчитывали, что он сможет вернуться Базовый лагерь вскоре после нас.

10 ноября Джино подобрал на снегу красную нитку. Это означало, что мы вышли на линию флагов, которыми была маркирована дорога от Базового лагеря до С. Л. Щ.

Вскоре за тем мы увидели вдали перед собой какую-то кучку черных точек. На Ледниковом щите с его однообразной поверхностью очень трудно определить расстояние, а, следовательно, и размер того, что вы видите. Вскоре, однако, мы уже поняли, что-то были люди и собаки. Партия Чепмена! Сначала нас охватила радость: "Они,- решили мы,- вероятно, воз вращались после того, как в рекордное время сменили дежурных и пополнили запасы станции".

Но когда мы поспешно приближались к ним, а они остановились, поджидая нас, мы со страхом подумали о другой возможности - что они только начали свое путешествие.

Глава 5. Пятнадцать миль за пятнадцать дней

Чепмен уже проделал один раз путь до станции "Ледниковый щит" и обратно. Остальные участники партии из шести человек никогда прежде не имели дела с собачьей упряжкой. Вряд ли кому выпало на долю более тяжелое первое знакомство с этой формой передвижения.

Как я уже упоминал, Джино распорядился, чтобы Бингхема и Д'Ата на станции сменили Стефенсон, главный геодезист, и Хемптон, второй пилот и механик. Чепмен получил задание доставить их как можно скорей, взяв с собой столько людей, сколько ему удастся выделить. Одним из них должен был быть лейтенант Лемон, сапер и радиотехник, так как предполагалось установить радиосвязь между С. Л. Щ. и Базовым лагерем на случай, если зимой окажется возможным забрасывать туда грузы на самолете. Организационные детали оставлялись на усмотрение руководителя партий. На нем лежала довольно ответственная задача - сменить Бингхема с Д'Атом и завезти достаточно запасов, чтобы новая пара дежурных смогла обеспечить работу станции до тех пор, пока ее не сменят в будущем году.

Это было характерно для распоряжений Джино. Он по дробно разъяснял суть задания, а детали предоставлял разрабатывать тому, кому оно было поручено. Он, по-видимому считал, что почти все участники экспедиции способны на большее, чем они сами предполагают. На Ледниковом щите обстановка для нас была совершенно новой.

Никто не мог бы руководить этой трудной экспедицией лучше, чем Чепмен, отличавшийся уверенностью в себе и способностью предвидения. Он оказался изумительным погонщиком собак, научившись этому в основном сам. Он обладал неистощимым запасом бодрости и был непревзойденным оптимистом.

Я уже упоминал о трех  участниках  партии  Чепмена - о Лемоне, Хемптоне и Стефенсоне, сапере, летчике и геодезисте.  Остальными двумя  были  Уэйджер,  геолог  и  опытный альпинист, и Огастайн Курто. Курто, квалифицированный геодезист, дважды побывал раньше в Арктике с летними экспедициями и являлся единственным, не считая Уоткинса, участником партии, входившим в состав Экспедиционного комитета. Три   человека - Раймил,  Козенс и  Линдсей - представляли собой вспомогательную партию.

Из-за непогоды отъезд задержался. В начале октября первый ураган с Ледникового щита обрушился на Базовый лагерь. Анемометр показывал 206 километров в час, а затем его унесло. Унесло также множество других вещей, и грузы раскидало во все стороны. Было похоже на бомбежку, устроенную для того, чтобы сорвать атаку.

Для описания последовавшего путешествия приводятся выдержки из дневников четырех человек, принимавших в нем участие.

"25 октября, суббота. Уэйджер. Мы должны были пуститься в путь к базе "Ледниковый щит" около 5 часов утра, как вдруг поднялся ветер такого же характера, но не столь сильный, как шквал, налетевший десять дней назад. Такое лее ясное небо, если не считать одного-двух почти неподвижных высоких облаков, опять порывистый ветер, но температура ниже нуля и большую часть дня держится между  -1 и -2,5°. С ледника тучами сдувало снег, и мы ясно видели сгущавшийся там туман. Итак, мы относительно мирно провели день в Базовом лагере.

26 октября, воскресенье. Уэйджер. Ветер стих, идет легкий снег. Грандиозная облава на суку из моей упряжки, но та исчезла - вероятно, спряталась. Через час Фредди ее поймал. Фредди в хорошей форме и поспевает повсюду. Он отвечает за это путешествие. Первый груз переправлен (через фьорд к подножию ледника) около 9 часов утра. В полдень помог Фредди и Лемону управиться со второй шлюпкой. Лед, по-видимому, не помешает шлюпке добраться до полуострова к югу от ледника.

После высадки накормил собак тюленьим мясом и перенес груз на берег. Становилось темно. У меня со Стевом (Стефенсоном) рваная палатка, и мы поскорей забрались в нее - примерно в 6.30. Оленья шкура и спальный мешок мягкие и роскошные.

Чепмен.  Участники  вспомогательной  партии - Раймил, Козенс и Линдсей - помещаются в маленькой альпийской палатке, рассчитанной на одного человека. Надеюсь, они будут помогать нам, пока не доберемся до Большого флага. Вечером облачно и тепло: вероятно, завтра будет метель.

27 октября, понедельник. К у р т о. Когда в 4 часа утра мы вышли из палаток, поднялся ветер. Он дул со стороны ледяного плато и был очень холодный. Ветер быстро достиг штормовой силы и к тому времени, когда мы втащили вверх первую партию груза, тучами сметал снег с ледника и угрожал снести палатки.

Уэйджер. Ушел в палатку позавтракать. Ветер усиливается. Всю вторую половину дня ничего не делал. В 4 ч. покормил собак. Розовый отблеск на дальних холмах и ясное небо. Облака мелкого снега в точности напоминают шотландский туман и ведут себя в точности как он. Фредди выдает по норме свечи, лимонный сок и т. д. Наложили еще мешков с пеммиканом (Пеммикан - твердая сухая пищевая масса, изготовляется  из сушеного и перемолотого мяса и жира, иногда с примесью других пищевых веществ. Употребляется в экспедициях, главным образом полярных, для питания людей и особенно собак)  на палатку (на наружные полы палатки, чтобы придавить их; на льду или на снегу от колышков мало проку). Ветер усиливается. Переложили продукты из жестяных банок в мешки (чтобы избавиться от лишней тяжести). Ужин из пеммикана, гороховой муки и чая с галетами. Ветер теперь дует ужасными порывами.

С восходом солнца, сидя в палатке за завтраком, мы снова убедились в целесообразности разбивки лагеря на светящемся льду изумрудного цвета.

28 октября, вторник. Уэйджер. Ночью ветер перешел в ураган. Мы забаррикадировали стены вещевыми мешками и другими грузами; для того чтобы они не сдвигались, легли сами на полу посредине и, прижавшись друг к другу, удерживали их. Спать мы не могли. Около 11 ч. вечера палатку Фредди и Лемона в третий раз за сегодняшний день снесло, хотя они и поставили ее в другом месте. После такого предупреждения они держались начеку. Тем не менее наружный брезент палатки сорвало. Фредди в палатке Курто и Хема
(Хемптона), а Лемон в маленькой горной палатке, где уже находились Раймил, Козенс и Мартин. Они вытащили шесты и поддерживали палатку над собой руками. Ветер немного отклонился к востоку и стал дуть резкими порывами, сменявшимися полным штилем. Около 2 ч. ночи ветер внезапно стих, и мы проспали до 4 ч.

Чепмен. Ветер сразу прекратился. Впечатление было такое, словно земля вдруг перестала вертеться, и мы осознали, в каком ужасном нервном напряжении мы раньше находились.

Уэйджер. Когда мы встали, налетело еще несколько Порывов ветра, и было решено перенести палатки на 200 мет ров ближе к морене. Это заняло все утро. Я вышел поискать унесенные вещи и почти немедленно   наткнулся на верх палатки Фредди. Прибыли Квинтин с Арапикой и Густари (мальчик и девочка - эскимосы). Арапику приспособили пришивать брезенты палаток.

С моря надвигались тучи; казалось, неизбежно пойдет снег, но мы увязали нарты, прицепили кошки, надели собакам башмаки и вшестером стали тащить нарты вверх. Дело шло лучше, чем мы ожидали, и несколько человек вернулось за следующим грузом. Доставка двух партий груза на "Пугало" имела значительный моральный эффект.

Прекрасный этюд в сине-серо-белых тонах, когда мы вернулись; внизу в сумеречном свете расстилался наш фьорд.

Мои собаки не перерезали (перегрызли) ни одного постромка - единственная упряжка, которая вела себя так хорошо.

29 октября, среда. Чепмен, Подъем в 4.30. Исключительно звездное утро. Сириус очень ярко сияет как раз над покрытыми снегом горами у Базового лагеря, а пояс Ориона стоит высоко в небе. Снизу с берега через правильные промежутки времени доносился хриплый лай песца. Как только достаточно рассвело, четыре человека потащили груз вверх, чтобы приступить к работе на "Пугале".

Уэйджер. Вечер холодный, и снова на закате в течение часа розовый снег, а затем, когда мы спускались по леднику, прекрасные сине-серые тона. Это первый раз, что мы можем осмотреться  (возвращаясь после доставки наверх половины груза).

30 октября, четверг. Уэйджер. Проснулся около 2 часов ночи и услышал, как вдали завывал ветер, хотя до палаток не долетало ни малейшего дуновения. Эти шквалы носят исключительно местный характер, как "хельм" в Эденсайде (Хельм - распространенное в некоторых районах Англии название местных ветров, дующих с гор. Эденсайд - городок на восточном берегу Англии). В 3.30 порывы ветра достигли до нас; Стев вышел и наложил побольше камней вокруг палатки. В 4 часа не встал, так как ветер был очень сильный. К 6 часам он совершенно стих. Маленькое перистое облачко, окрашенное зарей в розовый цвет, а над морем почти все время облачная пелена. Раймил поднялся на ледник и сообщил, что груз сильно раскидан, но ни чего, по-видимому, не пропало.

После завтрака, сняв палатки, приступили к увязыванию последних двух нарт. Я пошел посмотреть, не занесло ли что-нибудь в пещеру под боковым склоном ледника, где мы уже находили всякую всячину, и подобрал там десятилитровый бидон с керосином и вещевой мешок. Собак Стева хватало на пять минут, а затем они желали отдохнуть. Собаки Лемона, даже та, что кусается, работали гораздо лучше, чем кто-либо из нас ожидал.

К тому времени как мы достигли "Пугала", началась метель.

Стефенсон. Метель разыгралась; сухой мелкий снег поникал повсюду - в карманы, ящики и нам за шиворот. Было очень холодно, ресницы у нас заиндевели, и мы ничего не видели. Шерстяные шлемы замерзли, на бровях и подбородке образовались ледяные наросты. Необходимо было раз бить палатку; адская работа. Небольшой перерыв, пока я под стригал Уэйджеру бороду, так как он обнаружил, что она слишком длинная и обледеневает. Все же мы палатку поста вили и занесли в нее вещевые мешки. Затем мне пришлось нарезать немного пеммикана для моих собак, по полкило грамма на каждую. Но когда я добрался до нарт, то увидел лишь какие-то бугорки на снегу, так как собак совершенно засыпало. Поэтому мне ничего не оставалось, как сунуть пеммикан в снег перед самыми их мордами - предварительно попытавшись запихать его им в хвост...

У э й д ж е р. Мы сварили суп из жирного пеммикана, гороховой муки и плазмона (Плазмон - казеиновая мука, употребляется в качестве пищевого концентрата). Выпили по кружке чаю и все же испытывали отчаянную жажду. Как только вы согреетесь, жажда становится поистине невыносимой. Мы оставили примус некоторое время реветь и старались хоть немного просу шить драповые куртки; часть водяного пара уходила, вероятно, через вентилятор вверху палатки, но, думается мне, очень не большая. Стоило нам погасить примус, как стены покрылись инеем.

Сразу после заката солнца луна тоже стала заходить и сквозь метель была темно-розовой. Яркое северное сияние дало нам возможность закончить укладку камней вокруг палатки. В течение последних ночей у нижнего края занавеса северного сияния мы видели не только бледно-желтые и желтые краски, но и другие - пурпурные и красные.

31 октября. Стефенсон. Встал в 4.30 утра и позавтракал - как всегда, тарелка овсянки, галета и какое-нибудь питье. Когда я вышел из палатки, стояла еще звездная ночь, но достаточно светлая, чтобы видеть.

У э й д ж е р. Утро безветренное, а наличие или отсутствие ветра определяет наши перспективы на день. Снова несколько высоких перистых облаков окрасились на заре в розовый цвет.

День потратили на доставку грузов вверх по склону "Пугала". Семеро из нас проработали весь день и сделали только пять рейсов. Всякий раз приходилось прибегать к блоку и талям. С ними работа идет медленно, но не так утомительна. Мои собаки тянут охотно, но они слабые, а у старого Федерсона сильно распухло плечо, и теперь от него никакого толка, Стев и я разбили палатку на том же месте, что и накануне. Все остальные, за исключением участников вспомогательной группы, находятся на вершине "Пугала". У меня опять болит от холода палец на ноге, но надеюсь, что он не отморожен по-настоящему.

Написал письмо папе с указаниями, как распорядиться моей страховкой, если я погибну, свалившись в трещину, - что мало вероятно.

Чепмен. Сегодня собаки Лемона, оставшись на несколько минут одни на вершине "Пугала", набросились на мешок с пеммиканом, лежавший на нартах; они съели больше десяти килограммов.

1 ноября, суббота. Курто. Ночью Милли ощенилась, хотя специалисты отрицали такую возможность. Она как-то умудрилась освободиться от упряжи и устроила себе ямку в снегу. Меркайок перегрыз (свои постромки), и поймать его не удалось; в результате у меня осталось пять собак, из которым только четыре на что-то годились. Застревали на малейшем бугорке. Пришлось тащить в основном самому. Оч. тяжелая работа. Перетащил грузы почти на полтора километра за трещины, дорога хорошая, прекрасно прокатился с пустыми нартами обратно в лагерь... Собаки Лемона убежали вниз с нартами, на которых лежал радиопередатчик; нарты перевернулись. Будет большой удачей, если передатчик окажется в порядке, когда мы доберемся до станции "Ледниковый щит"

Уэйджер. У Федерсона, моей собаки, гноящаяся рана на плече, вызвавшая образование прескверной опухоли. Мы привязали его к камням, но не успели пройти несколько шагов, как он перегрыз ремень и, ковыляя, догнал нас. Прежде он никогда не перекусывал постромок, но теперь решил, по-видимому, во что бы то ни стало следовать за старым Сортом.

Время от времени проглядывало солнце, и дорога оказалась лучше, чем в последний раз, когда мы здесь были (с пер вой половиной грузов), так как снег заполнил значительную часть впадин. Тем не менее, нарты трижды опрокинулись. Наскоро позавтракал вместе с тремя остальными (вспомогательная группа), у которых осталось очень мало продуктов. Они предполагали покинуть нас три дня назад.

Мои собаки - теперь их осталось четыре лайки и Сорт - тянули хорошо, но беда в том, что их не только мало - лайки малорослы. Миновали место, находившееся несколько в стороне от обычного пути, где они (Курто и Чепмен) опрокинулись, и достигли склона ниже трещин. Там Стев и еще два человека принялись устанавливать нашу палатку, а Раймил и я продолжали прокладывать дорогу через трещины. Наметить точный маршрут по этой местности очень трудно, так как при различном положении солнца тени, отмечающие неровности и трещины, перемещаются. Раймил шел очень осторожно, нащупывая палкой края каждой трещины, прежде чем через нее перешагнуть. Он исключительно вынослив, но все же ему пришлось повернуть назад, не дойдя до конца. Тогда отправились Стев и я; мы без особого труда миновали трещины и перебрались через холм, откуда была видна соседняя долина.

Стефенсон. Какое удивительное чувство товарищества возникает, когда движешься в связке при подобных обстоятельствах. Один из нас часто проваливался по колени в снег - но мы установили местоположение всех глубоких трещин, нащупывая и обходя их. Опасные трещины тянутся всего метров на 800. Затем дорога до Большого флага и дальше прямо на северо-восток к С.Л.Щ. вполне приличная. Отметили флагами путь через трещины и вернулись в наш лагерь как раз к наступлению темноты. Мы находимся теперь на высоте около 900 метров, и перед нами раскрывается чудесная панорама берега и фьордов. Ночь ясная и лунная; поверхность снега сверкает ледяным блеском, придающим ей фантастический вид... Надеюсь, мои собаки сегодня будут вести себя лучше. Прошлой ночью они непрерывно выли чуть не целый час, а утром я обнаружил, что пять из них перегрызли постромки. Это означает узлы, пока у меня не найдется времени сшить постромки, и еще большие осложнения при запряжке, когда и без того путаешься в ремнях. Мои собаки - веселые славные животные и обычно тянут хорошо, но иногда бывают самыми несносными созданиями на земле и могут свести с ума. За ними водится обыкновение тянуть хорошо, пока они не достигнут вершины какого-нибудь незначительного подъема. Тогда они садятся и удивляются, почему вы сами не тянете нарты дальше. Или же, как только вы распутаете постромки, они решают подраться и сейчас же превращаются в восхитительный сплошной клубок. Нужно быть исключительно терпеливым человеком, чтобы ни разу не потерять хладнокровия из-за собак. Сегодня утром нам был приготовлен сюрприз в виде нового помета щенков, которых вспомогательная партия заберет с собой. (Об этих же щенках упоминает Курто.)

2 ноября, воскресенье. У э й д ж е р. Стев и я расположились на ночь чуть ниже трещин, на расстоянии нескольких километров впереди от остальных двух палаток. У нас не было будильника, и мы проснулись только в 5 часов. Стев занимался стряпней, и я первый раз вышел только после завтрака. Утро было солнечное; поспешно привязав к нартам лыжи и еще всякую всячину, принадлежавшую товарищам, я погнал упряжку вниз к их лагерю. Мои собаки приятные и, в общем, разумные создания; без дороги, не обладая особым искусством в обращении с кнутом, я прикатил прямехонько к месту.

Палатки еще стояли, и нарты не были увязаны, так что мы с лихвой наверстали лишние полчаса, проведенные в постели. Фредди распределял грузы. На долю моих пяти собак (Федерсону придется вернуться) пришлось 135 килограммов плюс вещевые мешки: Стева и мой. Сюда входили палатки, кухонные принадлежности и ящик С. Р. (санного рациона).

После некоторых пререканий относительно количества груза мы стали поспешно увязывать нарты. Никто не хотел брать больше своей доли. Около десяти часов  из другого лагеря к нам наверх прибыли нарты со вспомогательной группой, ночевавшей в горной палатке ниже "Пугала". Я, шедший впереди с двенадцатиметровой веревкой, и товарищи, тянувшие в шесть рук, провели одни нарты через трещины. На гребнях гор к северу и к юго-западу поднималась пурга, а вскоре она дошла и до нас. Тонкая снежная пыль неслась по снежной поверхности, а на уровне головы поземка в общем была не так страшна. Эти частые сильные метели, дующие из центра Ледникового щита, являются,  вероятно, одним из главным средств, с помощью которого он избавляется от выпадающего снега - возможно, столь же существенным, как и медленное сползание самого льда. В лучах солнца, бивших нам в лицо, покрытый ледяной коркой снег (называемый лыжниками настом) был голубым, а свежие сугробы мягкого снега - пурпурными. Сквозь завесу пурги солнце кажется чудесным оранжевым шаром. Теперь почти половина поверхности снега представляет собой наст, обычно выдерживающий тяжесть человека. Другая половина покрыта наносами мягкого снега, нередко в тридцать сантиметров толщиной. Мы отказались от ботинок,   которые вспомогательная   партия  увезет  в Базовый лагерь, и носим мокасины, кроме меня, так как из-за примороженного большого пальца ноги я накануне надел меховые сапоги. Мои ботинки были мне маловаты, а главное - не подавали никаких надежд на то, что придут в нормальное состояние после того, как совершенно намокли в потоке, начинающемся у подножия ледника. Участники вспомогательной партии не имеют ни соответствующей одежды, ни достаточного количества продовольствия, но, тем не менее, работают хорошо. В течение дня мы перетащили все нарты через трещины. Особенно досталось Лемону, который несколько раз проваливался по пояс. Он не имеет необходимой тренировки, однако на стоянках закуривает с одного раза папиросу, даже во время пурги. Дважды нарты перевернулись над трещиной, но все обошлось благополучно.

Раймил, четверть часа тому назад отправивший в лагеря Козенса и Мартина, только что покинул нас, уводя Федерсона, и все шесть наших упряжек пустились в путь, как вдруг разыгралась поистине жуткая метель. Нам очень хотелось укрыться в долине, находившейся меньше чем в километра впереди от нас, но это было невозможно. Собаки вряд ли смогли бы тащить нарты, борясь с несущимся навстречу снегом, и мы решили немедленно разбить палатки. В такую пургу это оказалось страшно трудно. Полуслепые от ледяной корки, сплошь покрывавшей лицо, мы все возились с одной палаткой. До начала пурги заходящее солнце и луна вместе

давали достаточно света, и я любовался видом гор в стороне Ангмагсалика, над которыми поднималась луна. Они представляли собой великолепную картину в бело-голубых тонах. Пурга все скрыла за своей завесой, и стало совершенно темно.

Мы поставили две палатки и решили, что этого достаточно. Хем поместился вместе с нами, а Курто - с Фредди. Вся па латка была заполнена покрытыми снегом вещевыми мешками, рюкзаками и нами, также совершенно запорошенными. Не сняв с себя одежды, мы сварили густой суп из пеммикана и гороховой муки. На большее мы не были способны. Затем мы энергично принялись очень тщательно выколачивать все, что могли, подняли нижнее полотнище, вытрясли его и посте пенно разложили очищенные от снега вещи и поместились сами, также очищенные от снега, на сухом теперь полу. Затем один за другим мы залезли в наши уютные спальные мешки из оленьих шкур. Было отчаянно тесно, и нам стало совершенно ясно, как глупо мы поступили бы, если бы решили помещаться в это время года по трое в одной палатке, что казалось возможным тогда, когда Мартин проделал весь этот путь.

Чепмен. Сегодня вспомогательной партии пришлось вернуться в Базовый лагерь. Они пробыли с нами гораздо дольше, чем мы предполагали, и оказали огромную помощь.

3 ноября, понедельник. У э й д ж е р. Всю ночь дул ветер, но спали хорошо. Фредди распорядился, чтобы мы поднялись сразу после рассвета, если только ветер утихнет и можно будет двигаться дальше. Изголовья наших спальных мешков были покрыты снегом: от дыхания на стенках палатки осе дал иней, который ветер затем стряхивал на нас.

Мы вылезли из спальных мешков, отогнули в одном углу палатки полотнище пола и сварили очень жидкую похлебку из овсянки и плазмона, прикончив все, что оставалось от них в нашем первом санном ящике. Все же мы немного насытились и частично утолили жажду. После этого мы выпили по чашке лимонного сока с двумя кусками сахара.

Пурга все еще бушевала; поэтому мы устроились как могли, и я занес в дневник события вчерашнего дня, а теперь собираюсь читать.

Понедельник, продолжение. Весь день дуло, мы сбились в кучу. Хем улегся на спину, подняв колени; я подсунул согнутые ноги сбоку под его ноги, а Стев тоже подсунул, но лежал большей частью вытянувшись. Немного читали, затем спели несколько песен. В 2.30 Фредди крикнул, чтобы кто-нибудь из нас вышел и помог отыскать собак. Надев штормовую куртку, я вылез. Солнечно, но сильная поземка. Мои собаки и нарты, стоявшие под укрытием упряжки Хема, были совершенно занесены. Лайка-сука и Сорт застряли глубоко в снегу, удерживаемые постромками. Мы провозились с час, пока высвободили и накормили собак - в десяти  метрах  от  наметенного сугроба, чтобы до завтра их снова не занесло так же сильно. Сука не стала есть даже собачий пеммикан, стоящим 25 шилл. за трехкилограммовую плитку. Каждая собака получала его по полкилограмма в день. Хотя корма для собак, насколько мне известно, захвачено только на три недели, он обойдется за время поездки на станцию "Ледниковый щит" в 150 фунтов стерлингов.

Я снял перед входом штормовую куртку (брезентовую), и поэтому мне так не терпелось вернуться в палатку, что я стукнулся о санный ящик лбом и слегка его раскровенил.

У нас не было второго завтрака, и поэтому довольно рано, около 5 часов, поужинали пеммиканом и гороховой мукой. Затем мы занялись изготовлением восемнадцати постромок из самой непрочной веревки, чтобы собаки, дернув, могли их порвать, и за работой, к удовольствию обитателей второй палатки, исполняли лучшие номера из нашего вокального репертуара, в том числе матросские песни.

4 ноября, вторник. Курто. Ночью ветер стих, и мы поднялись в 2 часа, спутав гринвичское время с местным; была еще темная пасмурная ночь, и мы принялись за работу при слабом свете заходящей луны.

Ч е п м е н. Уэйджер первый побывал снаружи, и я спросил его, светло ли. Помню лаконический ответ: "Достаточно светло, чтобы откапывать".

 Курто. Только к 11 часам мы были готовы двинуться в путь. К тому времени погода стала хорошая. Грузы были тяжелые, но дорога улучшилась и на протяжении первого километра шла под уклон. Однако мы недолго наслаждались покоем. Вскоре обычный холодный ветер из центра Ледникового щита начал баловаться снегом. Мы с трудом прокладывали себе путь, проклятиями помогая собакам взбираться на противоположный склон долины, и около 3 часов дня достигли второго участка трещин. При переходе через них мои нарты чуть не провалились. Холодный ветер и поземка усилились, и с заходом солнца мы принялись разбивать лагерь, что по обыкновению сопровождалось хлопаньем вырывающихся из рук полотнищ палаток и холодным свистом до смерти надоевшего ветра.

5 ноября, среда. Уэйджер. Этой ночью мне впервые была довольно холодно. Бушевала пурга, и нас поэтому не подняли.

В понедельник из-за пурги мы бездельничали, и это было! приятно, так как предыдущая неделя была очень напряженной. Но сегодняшний день заставляет меня подумать о том, что мне вчера сказал Фредди. Он, конечно, пытается сохранить свой обычный оптимизм и все же полагает, что в лучшем случае мы будем двигаться со скоростью в шестнадцать километров в те дни, когда вообще двигаться окажется возможным, и что из каждых двух дней один, вероятно, придется стоять на месте. От Большого флага, до которого теперь осталось лишь два-три километра, до станции "Ледниковый шит" 180 километров, иначе говоря, нам потребуется еще двадцать два дня, чтобы до нее добраться. Поистине безумие завозить продовольствие и радио для станции в ноябре. Теперь я рад, что ответственность за это задание лежит на Фредди, а не на мне.

Чепмен. Надо дать себе отчет в нашем положении. За одиннадцать дней мы сделали 16 километров. Несомненно, мы можем надеяться двигаться лишь один день из каждых двух, и поэтому нашим пределом явится 111 километров в день. Погода, вероятно, будет ухудшаться по мере того, как зима начнет вступать в свои права. Мы должны ожидать, что мо розы усилятся на 15-20°, а дни быстро становятся короче; очень скоро будет светло только в течение нескольких часов. Собаки уже обнаруживают признаки изнурения.

Очевидно, кому-то из участников партии придется вернуться. Но кому и скольким? Если мы рассчитываем на само лет, то радиостанция - и Лемон для работы на ней - должны двигаться дальше. Пока что мы имели всего один летный день из десяти, но положение может измениться, когда море совершенно замерзнет. Сегодня мы начали новый рационный ящик и были горько разочарованы: шоколад - единственная вещь, скрашивающая жизнь во время такого путешествия, оказался кем-то вынут.

Уэйджер.7 ч. веч. Я решил в моем личном дневнике, во всяком случае теперь, отмечая события под той датой, когда они произошли, ставить в конце дату, когда они были записаны. Стев неуклонно заносит в свой дневник все случившееся за день в гот же вечер; это тот идеал, которого и мне хотелось бы достигнуть.

Курто. Около 3 ч. дня вышел покормить собак. Ветер бешеный. Смог идти против него, только отвернувшись. Большинство собак было засыпано снегом, и наружу торчали лишь их носы. Некоторые, казалось, не хотели даже пеммикана.

Уэйджер. Мы приносим две кастрюли снега, кипятим его и в том или ином виде выпиваем. Большая часть поглощенной жидкости покидает нас с дыханием, оседающим на спальных мешках около рта  или  на  стенках  палатки  над нами, откуда она падает на нас в виде снега, стряхиваемого порывами ветра. Если примус зажжен, то до того уровня, на котором он находится, почти весь иней выше на стенах тает.

Чтобы понизить этот уровень, мы ставим примус не на рационный ящик, а на пол.

Весь день сияло солнце; выглянув на закате в дверь па латки, мы увидели на юго-западе великолепный багрянец вечерней зари и вереницу облаков, окрашенных в красные и серые тона. Я прочел несколько писем Д. Осборн (Осборн Дороти (1627-1695) - английская писательница; ее письма к У. Темплу были впервые изданы в Англии в 1888 г), а Стев даже и не пытался читать.

Стефенсон. Ни человек, ни собака не могли и думать о том, чтобы пуститься в путь при таком ветре. На это путешествие, которое нормально должно было отнять две недели, нам отпущено по два рационных ящика на палатку. На половинном рационе мы можем прожить месяц. У нас с собой много продовольствия, но расходовать его означало бы расходовать запасы,  предназначенные для  С. Л. Щ., которым при теперешнем положении хватит до средины  марта. Если самолетом сменить людей на станции не удастся, то Хему и мне придется, по всей вероятности, пробыть там всю зиму, так как передвигаться в это время года совершенно невозможной

6 ноября, четверг. У э й д ж е р. Пурга все еще продолжается, и я весь день не вылезал из палатки. Ночью наступило затишье, и все собаки жалобно выли. По-моему, Уналите подходила к нашей палатке, скуля по своим щенкам и растравляя остальных собак. Впрочем, им пришлось несладко, и едва ли следует их ругать - хотя ночью, если бы можно было выйти, не одевшись как следует, я крепко избил бы их. Не знаю, сколько времени продолжалось затишье, но ветер снова задул еще до 4 ч. утра, когда при нормальной погоде нам пришлось бы встать.

Около 7 ч. я съел немного сырого пеммикана и принялся за чтение сборника стихов. Стев встал в 10.30 и открыл новый санный ящик. Мы уложили продукты в мешки и успели наполовину  растопить снег для  каши,  как  вдруг  примус  погас - кончился керосин. Пришлось удовольствоваться одной галетой и 50 граммами шоколада.

Починил штаны и расширил ворот моей штормовой куртки. Тут явился Фредди. Они начали обсуждать дальнейшие планы и пришли к выводу, что корма для собак не хватит, если такие метели будут повторяться часто. Фредди считает, что через несколько дней Хемптону, Курто и мне придется повернуть назад, а остальные будут двигаться дальше. Хемптону следует возвратиться, чтобы можно было использовать в случае необходимости самолет. Стев продолжает путь, чтобы определять местоположение партии, если она будет сбиваться с отмеченной флагами дороги. Стев и Лемон некоторое время проживут вдвоем на станции "Ледниковый щит".

Ч е п м е н. Вечером ураган достиг чудовищной силы - скорость ветра  значительно  больше  160 км/ч.   Ощущение,   вероятно такое, какое испытывают на воине под артиллерийским огнем.

7 ноября, пятница. Уэйджер. Первую половину ночи я спал плохо; около 12 часов встал и съел свою дневную порцию шоколада. Ураган еще усилился; я вытащил штормовую куртку из рюкзака и положил ее в спальный мешок. Мокрые штормовые штаны я сунул под подушку, затем надел на шею пришитую к рукавицам тесемку и привязал к ней меховые сапоги. Фланелевую куртку я также положил в меховой мешок. Я высказал Стеву предположение, что па латку может снести, и спросил, знает ли он, где его штормовой костюм. Но он был слишком сонный и ни о чем не беспокоился.

Курто. Мы спали, не раздеваясь, и молили бога, чтобы палатка выдержала. Страшно подумать, что произошло, если бы ветер ее сорвал. Мы пережили ужасные часы. Часть наружных полотнищ обеих палаток загнуло верх, но, к счастью, не унесло. К утру слегка утихло, что нас очень обрадовало, хотя мы замерзли и промокли.

Уэйджер. Мы находимся, по-моему, километрах в двух-трех от Большого флага. Около 2 ч. дня одна из моих собак, полузанесенных снегом, завыла так жалобно, что я снова вышел, перерезал постромки и откопал ее лопатой. Я накормил всех собак пеммиканом и специально взятым для них жиром, а затем откопал и перерезал постромки тех, которые были совсем или почти совсем засыпаны.

Курто. Сегодня опять обнаружили исчезновение шоколада из санного ящика. Выбрав подходящее время, какой-то "приятель" отвинтил крышки от всех ящиков, до которых ему удалось добраться, вытащил шоколад и снова завинтил крышки.

8 ноября, суббота. К у р т о. Утро довольно тихое и пасмурное. Встали на рассвете. Погода очень мягкая, -19°. После урагана нарты, собаки и упряжь смешались в невообразимую кучу. Мои собаки перегрызли постромки, а также в нескольких местах потяг. Все, как обычно, было покрыто тридцатисантиметровым слоем снега и замерзшей мочой.

Уэйджер. Густая облачность над морем и не такая густая над нами. Так как мои нарты и собаки были занесены сильнее, чем у остальных  (на этот раз  моя упряжка находилась с подветренной стороны от упряжки Фредди), то хорошо, что я вышел пораньше. Хотя откапывание нарт и постромок дело утомительное, я   лишь медленно набираюсь мудрости. Мы были готовы к выходу только в 11.30, но дорога оказалась хорошая, и  скорость составляла, по-моему, около 3,5 километра в час. Прежде чем мы покинули лагерь, Фредди удалось   разглядеть в бинокль флаг. Несколько дальше я увидел еще один флаг, большего размера, который некоторое время принимал за партию Джино. Мы достигли Меньшего флага, а вскоре затем и Большого флага. (Банка мяса на ужин!) У меня было груза килограммов на 50 меньше, и это оказалось как раз по силам собакам, так что путешествие не доставляло таких неприятностей, как в последний раз. Все же собаки бежали лениво, и мне постоянно приходилось покрикивать: "Быстро!"

Я предложил Фредди вернуться к первоначальному решению о сменах из двух человек, и он согласился с моей мыслью. Либо я и Курто первыми двинемся назад, либо буду сопровождать Стева до конца; думаю, что мне придется возвратиться.

Флаги стоят на расстоянии 800 метров друг от друга; с наступлением сумерек мы прозевали один из них и расположились лагерем, не имея никакой уверенности в том, что не сбились с пути. Ледниковый щит уже становится совершенно однообразным.

Чепмен. Держаться линии флагов абсолютно необходимо. Сойдя с нее, мы лишимся надежды отыскать станцию так как определять свое местоположение, возможно, не удастся из-за морозов, ожидающих нас в дальнейшем, и из-за того, что солнце будет лишь ненадолго показываться над горизонтом. На мне надеты три пары носков, три пары драповых туфель и меховые сапоги, кальсоны и фуфайка, свитер, драповые штаны и куртка (Драповые куртки и  туфли - употребляются  в  полярных  экспедициях; изготовляются из толстого драпа или из одеял. Туфли бывают двух типов - низкие и высокие, вкладываются внутрь легких сапог вместо меховых чулок), штормовые штаны и куртка, брезентовые краги, чтобы не набивался снег, две пары, шерстяных рукавиц и рукавицы из волчьего меха, шерстяной шлем и штормовой капюшон.

9 ноября, воскресенье. Уэйджер.10 ч. утра. Ночью поднялся ветер. Он дует как будто с севера или даже с северо-востока. Ветер слишком сильный, чтобы можно было продолжать путь.

Очень интересно будет ознакомиться с отчетом Вегенера о его метеорологической экспедиции на Ледниковый щит; этот отчет должен охватить тот же периодов течение которого мы будем вести наблюдения.

(Немецкая экспедиция профессора Вегенера - подробнее о ней сообщу позже - организовала станцию на Ледниковом щите в 500 километров севернее.)

Вчера я относился к собакам дружелюбнее. Они добросовестно тянули, а груз был такой, с каким они только-только могли управиться. Они даже более или менее дружно брали с места, когда я помогал им взять старт, раскачивая нарты из стороны в сторону. Упряжку составляют четыре собаки из породы лаек - одну пришлось оставить в Базовом лагере, так как у нее была незажившая рана на ноге. Вожак Кернек (что значит - черный) по масти не похож на лайку; у него отвислые  уши  и  миролюбивый   нрав.  Вследствие  его  миролюбия постромки часто совершенно запутываются. Он также оченьдружен со своей упряжкой, особенно с Бобом

(Ангекоком), одной из самых красивых собак, когда-либо мною виденных. У Боба длинная лохматая шерсть; Фредди, забывший его кличку, назвал его Бобом, так как он напоминал овчарку того же имени. Плейна назвали так потому, что у него нет светлых пятен над глазами (По-английски "plain" имеет  среди прочих значение "одноцветный", "без узора". - Прим. ред.). Он довольно бесхарактерный. Сука очень маленькая, но тянет хорошо. Она крайне робкая и не отличается красотой.

Сорт не принадлежит к породе лаек и чувствует себя ужасно одиноким с тех пор, как Федерсон вернулся в лагерь. Он крупнее лаек и в компании сородичей был бы великолепной собакой, но теперь обнаруживает склонность к меланхолии и скулежу. Вчера он был болен, объевшись пеммиканом. Собаки перегрызают постромки, или мы сами перерезаем их, чтобы животных не заносило снегом, и в результате они украли значительное количество пеммикана, разорвав зубами миткалевые мешки. Именно недостаток собачьего пеммикана, а не людских рационов заставит некоторых из нас повернуть назад прежде, чем мы достигнем станции "Ледниковый щит".

Третьего дня Фредди отрезал Хингсу хвост, который торчал из снега. Фредди думал, что подрезает только волосы, но вчера утром нашел в снегу половину хвоста. Собака вела себя как ни в чем не бывало.

У Стева на кончиках четырех пальцев руки появились пузыри - признаки обморожения. У меня на большом пальце ноги также не проходит пузырь, и все время я испытываю какое-то неприятное ощущение.

В 2 ч. дня Фредди передал нам просьбу сообщить Хему и Курто, что их очередь кормить собак.

Прочел немного - несколько стихотворений из сборника. От чтения стихов, а также от безделья настроение у меня улучшается. Рано утром я склонен слишком мрачно смотреть на теперешние наши перспективы или предаваться сожалениям, что не продолжаю заниматься геологией, но после завтрака чувствую себя лучше и бесцельно думаю о том, что происходит теперь в Англии, или о здешней странной погоде, или о Дороти Осборн, любовные письма которой я читаю. Когда представляется случай, я делюсь мыслями со Стевом, или же мы обмениваемся мнениями о событиях, и людях в Кембридже. Кроме того, мы часто поем отдельные куплеты, редко целиком всю песню.

Стефенсон. Читать несколько затруднительно, когда руки мерзнут, а страницы намокают от инея, осыпающегося со стенок палатки. Все же перед сном я читаю "Зрелость мастера" ("Зрелость мастера" - произведение американского священника Г. Фосдика (1878-1913)), - теперешнее наше положение помогает понять правдивость всего описанного. Чудесно очутиться вне мира с подобной книгой. Начинаешь все лучше и лучше сознавать, что является важным и необходимым и какую кучу времени мы убиваем на мелочи жизни. Я уверен, что такие дни физического отдыха приносят пользу. Когда час-другой хорошенько поразмыслишь, прикованный к месту стихиями, начинаешь отдавать себе отчет в полной беспомощности человека перед силами природы и в своей зависимости от помощи извне.

10 ноября, понедельник. Стефенсон. Таковы превратности судьбы! Сегодня утром я поднялся, полный нетерпения хоть несколько приблизиться к цели (станции "Ледниковый щит"). Вечером я ложусь спать, сделав все приготовления к тому, чтобы назавтра покинуть остальных и вернуться в Базовый лагерь с Хемом и Лемоном.

Чепмен. 15 миль (24 километра), 15 дней: перспективы хоть куда! Ночью 44° мороза. Видимость плохая - рассеянный свет и небольшой снегопад. Неожиданно вдали налево увидел маленький движущийся предмет. Собака? Медведь? Оказалось, что это Уоткинс и Скотт, возвращающиеся из маршрута.

Уэйджер. Они появились в виде пятнышек вдалеке к югу от нас, в стороне от дороги на станцию "Ледниковый щит". Если бы они или мы прошли на пятнадцать минут раньше или позже, встреча не состоялась бы. Они выполнили только часть того, на что рассчитывали. Помешали собаки и метели. Джино не захотел обсуждать какие бы то ни было планы для нас, но согласился, чтобы радиостанция была оставлена. По его мнению, нас ждут большие трудности на пути к С.Л.Щ., и он несколько раз повторил, что в случае необходимости мы должны бросить радио и в случае необходимости есть собак. Все же до того, как мы расстались с ними, было решено, что Фредди, Курто и я должны продолжать путешествие и что Курто и я останемся на станции. Какое быстрое изменение планов! Только сегодня утром Фредди окончательно сказал нам, что Курто и я, как только погода позволит, вернемся назад, а Хем и Стев пойдут дальше. По мнению Джино, Хем необходим для самолетов.

Пока мы разговаривали, нос и часть лица Стева побелели - первый признак обморожения. Но вечером у него вся в полном порядке.

Сегодня прошли лишь около 10 километров, и снег становится хуже - мягче и больше заструг (надувов).

Обед из полного рациона, доставивший нам гораздо больше удовольствия, чем мы ожидали.

Суп а 1а "натуральный пеммикан" Boeuf de chien saute (Собачье рагу (франц.)
Овсянка и плазмон с маргарином
Шоколад
Крепкий лимонный сок.

Глава 6. Чепмен, Курто и Уэйджер

11 ноября, вторник. Ч е п м е н. У флага 56 сгрузили радио и семь ящиков с рационами. Никто ими не поживится. Мы забрали (у Стефенсона, Лемона и Хемптона, которые возвращались в Базовый лагерь) наиболее сильных собак; теперь у нас три самых лучших упряжки, какие только можно было составить, из семи собак каждая. Взяли также все самое лучшее, что у них было: нарты, одежду, книги, кнуты. Вы ехали в 11.30. Мы условились пообедать вместе в Лондоне в следующий День перемирия (День перемирия - 11 ноября, день подписания перемирия после первой мировой войны 1914-1918 гг). Мне, по правде говоря, стало очень грустно, когда они повернули нарты в противоположном направлении и покинули нас. Мы договорились об условных знаках для самолета: "X" на снегу, если посадка невозможна, и "О", если возможна.

Сегодня утром Курто пришел в нашу палатку и предложил, что останется один на станции "Ледниковый щит". Он подчеркивал то обстоятельство, которое и меня беспокоило, а именно: мы так долго будем добираться до станции, что у нас не хватит продовольствия для двух человек. Больше того, гак рано начавшаяся непогода может продержаться до февраля и даже весь март, и ни одна санная экспедиция не сумеет добраться туда, а самолету не удастся сделать посадку.

Уэйджер. Стев отдал мне кальсоны и фуфайку, щетку, книги, бумагу, карандаши и электрический фонарик.

Забыл о двух минутах молчания.

Чепмен. После того как в сгущавшихся сумерках мы пропустили флаг, прошли еще около двух километров (по санному одометру). С каким страшным напряжением мы осматривались в пустоту, стараясь обнаружить флаги! Из-за полного отсутствия здесь ориентиров совершенно теряешь представление о расстоянии. Сегодня нам показалось, будто вдали виднеется какой-то большой темный предмет, но это был клочок черной бумаги всего в десяти метрах от нас.

Вечером попытались все трое забраться в одну палатку, но при данных условиях это нецелесообразно. Внутри на латки ниже уровня примуса намерзает столько льда, что он становится крошечной. Когда мы втроем, то все время касаемся стенок, и на нас не переставая сыплется иней. Мои часы сегодня замерзли и не хотят больше идти.

12 ноября, среда. Уэйджер. Я в палатке один. В результате со мной произошло что-то странное. От готовки ужина палатка наполнилась чадом, свеча еле горела и даже гасла. Мне пришлось выйти; была слабая пурга. Наполнил кастрюли снегом, почувствовал головокружение и чуть не потерял со знания от напряжения при входе в дверь. С трудом удалось зажечь спичку. Лег поскорей в постель. Вскоре почувствовал себя лучше, снова встал и надел дополнительно сухие носки, штаны и пижаму. Теперь почувствовал себя настолько бодрым, что взялся за дневник.

Ч е п м е н. На пройденной нами части пути несколько флагов оказались засыпанными доверху, а полотнища обычна бывали разорваны в клочья. Очень часто флаги были скрыты сугробами, и мы различали их лишь тогда, когда до них оставалось 50 метров. Поэтому чрезвычайно важно точно держаться курса.

Уэйджер пришел в нашу палатку и поужинал с нами. Мы взяли у покинувших нас товарищей слишком мало примусных иголок, и сегодня я вынужден был прибегнуть к секундной стрелке от моих часов, предварительно безуспешно пере пробовав всевозможные другие орудия. Но Уэйджер - колдун по части примуса и заставил его работать. В палатке ужасный чад. Сегодня наши трубки решительно отказывались гореть.

13 ноября, четверг. Курто. Ночью подул ветер и продолжался весь день. Двигаться невозможно.

Уэйджер. После завтрака я прожег засорившуюся горелку примуса, прочистил и продул ее, после чего она, наконец, стала работать. В палатке довольно неприятно. Фредди прочел вслух кое-что из Палгрева (Палгрев Ф. Г. (1824-1891) - английский поэт и художественный критик).

Около часа дня вышел. Накормил собак. Сквозь пургу сияет солнце.

Ледниковый щит - теперь почти плоская снежная равнина, подобно морю ограниченная со всех сторон линией горизонта. Тени облаков вырисовываются серыми пятнами. В пределах отдельных участков местность пересечена застругами, указывающими на ветер с северо-северо-запада до более восточного. Вчера ветер с северо-востока, сопровождавшийся снегопадом, намел поперек основных более мелкие за струги, часто очень красивой формы.

Вчера вечером я привел доводы в обоснование своего мнения о том, что я должен остаться с Огастом на станции "Ледниковый щит". Я склонен думать, что останусь там, если нам удастся довезти достаточно продовольствия.

Мы съели почти всю свою норму шоколада на ближайшую неделю.

14 ноября, пятница. К у р т о. Все еще дует и наметает большие сугробы. Весь день лежал. В 2 часа вышел покормить собак, t - 28°. Ветер 6 баллов, очень неприятный. Вечером Фредди читал "Троила и Крессиду" ("Троил и Крессида" - драма Шекспира).

Уэйджер. Ветер стихает. Надеюсь, завтра сможем двинуться в путь. Все же я провел сегодняшний день не без пользы, а сейчас собираюсь дальше читать письма Дороти Осборн.

15 ноября, суббота (флаг 90). Курто. Рано утром ветер утих, и мы решили двигаться дальше. Нарты, собаки, палатки, снаряжение - все завалено снегом. Тронулись в путь лишь после полудня. Унылое занятие - приводить все в порядок. В 9 часов утра t - 29°. Ночью минимум - 36°. Холодный северо-западный ветер в 4 балла. Заструги отвратительные. Каждые несколько метров нарты переворачивались. Нарты Фредди собираются сломаться, поэтому около 4 часов мы разбили лагерь. Решили облегчить его нарты и доставить на "Ледниковый щит" запас продовольствия, достаточный только для одного человека - меня. Итак, мы возьмем всего четыре ящика вместо четырнадцати. Похоже, от нашего путешествия действительно будет очень мало проку. За ужином
съел коробку сардин. Очень вкусно.

Уэйджер. День был великолепный. Над Ледниковым щи том несколько вытянутых перистых облаков, но позади в на правлении фьорда Сермилик и Базового лагеря можно различить низкие облака, по-видимому, пытающиеся надвинуться на Ледниковый щит, борясь со встречным ветром. Маленький серовато-белый конус является, по словам Фредди, горой Форель. Как раз перед тем как мы снялись со стоянки, она совершенно исчезла. Мы увидели ее лишь вследствие рефракции.

При ослепительном солнце тени на застругах темные и трудно заметить флаги. Позади моей палатки намело сугроб вышиной в один-полтора метра, который тянулся на 35-40 метров. Дорога была плохая, так как время от времени попадались плотные крутые заструги очень красивой формы, почти такие же твердые, как мел, но более хрупкие. Даже на небольших застругах нарты неизменно переворачивались.

Выехали мы поздно, двигались медленно и рано остановились, так как нарты Фредди еще больше поломались; в результате мы сделали только 3,5 километра. Это ничтожно мало, если принять во внимание всю работу по упаковке, снятие полузанесенных палаток, откапывание нарт и упряжи, распутывание упряжи, привязывание грузов, неизбежно повторяющиеся всякий раз, как мы трогаемся в путь,- и все это на холодном ветру, при котором теряется ясность мысли и плохо повинуются пальцы. А затем через 3,5 километра бесконечная возня с разгрузкой нарт и установкой палаток.

Я все еще один в палатке. Чувствую, что так будет повторяться, но не обязательно каждый день. Впрочем, это довольно естественно, так как Фредди и Огасту придется обсуждать, что делать дальше. Остаться одному была идея Огаста, и ему очень хочется ее осуществить. Действительна он неизменно возражает против моих настояний, чтобы остался я; кто из нас останется на станции "Ледниковые щит", не вызывает никаких сомнений. К моему величайшему сожалению, не я.

Ч е п м е н. Сугробы отбрасывают столько темных теней что флаги трудно различить. Ветер страшно холодный. Сегодня у нас часто прихватывает морозом нос, но пока руки не приморожены, вы можете его оттереть.

16 ноября, воскресенье (флаг 90). Курто. Ночью снова поднялся ураган, и мы опять весь день лежали, развлекаясь попеременно то стряпней, то чтением вслух. Результатом этих занятий явились нечто вроде овсяного печенья, конфеты из масла и сахара, горох, весь "Король Джон" ("Король Джон" - одна из ранних драм Шекспира), разные сонеты и вся "Алиса в стране чудес". На закате ветер стих, но после наступления темноты вновь поднялся.

Уэйджер. Поздно вечером (11 ч.) я проснулся; дул отчаянный ветер, и я зажег свечу, чтобы посмотреть, сильно ли раскачивается палатка. Она стояла, однако, вполне прочно, и я хорошо поспал до 8 часов утра. Накануне вечером я вывернул свой спальный мешок наизнанку, вытряс из него иней, а затем несколько просушил, так что мне был вполне тепло.

Я полностью использовал сегодняшний день. Он начале с мрачных раздумий, вызванных пургой, которая не давая нам двигаться дальше, и мыслями о том, что вот уже целых три недели мы находимся в пути и прошли каких-нибудь 30-40 километров от Большого флага. Нам предстоит сделать еще от 130 до 145 километров, а из-за пурги мы сможем двигаться лишь два или три дня в неделю. Утро я провел, размышляя о тектонике (Тектоника - отдел геологии, изучающий движения земной коры, формы залегания горных пород, создаваемые этими движениями, и историю их развития) даек (Дайки - крутопадающие или вертикальные жилы магматических горных пород с приблизительно параллельными стенками) и формации плато - базальтов Кангердлугсуака. Схема, в которой исходным предположением является утоньшение сиаля (Сиаль - внешняя оболочка земли, сложенная горными породами, в составе которых преобладают кремний и алюминий) вследствие растяжения, вполне соответствует фактам.

Кончил "Двенадцатую ночь". Почистил зубы, хотя в этом не было особой необходимости, и теперь (7 ч. веч.) собираюсь еще с час читать. Весь день с перерывом в 1 час горел примус. Как только я погасил его, стены начали промерзать, и от моего дыхания на них стал оседать иней. Одной заливки керосина (примерно около литра),  по-видимому,  хватает часов на 8.         

Ветер по-прежнему довольно сильный. Надеюсь, несмотря на удовольствие от лежания, завтра мы сможем пуститься в путь - иначе когда мы туда попадем?

17 ноября, понедельник. Чепмен. Пурга продолжается. Очень хорошо провел сегодняшний день. Конечно, раздражает невозможность продолжать путешествие; однако мы двигаться не в состоянии, таков факт. Сознание неизбежности является утешением. Как огромен контраст между лежанием, более или менее уютной, теплой палатке, где находишься в обществе товарища, и мучительным продвижением на морозе, когда с трудом тащишься, проклиная собак. Прочел сегодня "Владетеля Баллантрэ" ("Владетель Баллантрэ" - роман Р. Л. Стивенсона) и снова взялся за "Остров сокровищ".

У э й д ж е р. Большую часть дня провел, размышляя на геологические темы. Так как мне не придется жить на "Ледниковом щите" и проработать там составленный мною два дня тому назад список интересующих меня вопросов, я принялся за них сейчас. Думал об интрузиях (Интрузия - а) процесс  внедрения  магмы  в   земную кору;  б) тела, образующиеся в результате внедрения и застывания магмы на глубине) и их отношении к тек тонике. Начал также классификацию метаморфических типов (Метаморфические  породы - горные   породы,    претерпевшие   изменения под влиянием процессов метаморфоза (давления, температуры и привноса новых элементов)) пород побережья.

Выучил наизусть два стихотворения Д. Г. Россетти (Россетти Д. Г. (1828-1882) - английский поэт): "Лесной молочай" и "Где бродишь ты, о Госпожа моя". Кончил "Короля Джона",- первоклассная пьеса. Снова высушил свой мешок. Примус Фредди засорился, и завтра мне пред стоит сварить им к завтраку какао.

18 ноября, вторник. Чепмен. Опять весь день лежали. 3,5 километра за пять суток! Похоже на то, что нам придется двигаться вперед, пока не кончится корм для собак, затем более слабых собак убить, чтобы кормить ими остальных, за тем (если мы найдем станцию) забрать Бингхема и Д'Ата и людской тягой - назад. Снег со свистом и непрерывным гудением налетает на палатку. Очень беспокоят нагноившиеся ссадины, которые я натер себе штанами.

Курто. Ночью ветер достиг ураганной силы и дул весь день. Была моя очередь кормить собак. Ветер чуть не валил с ног. Управился лишь с большим трудом.

Уэйджер. Хотя между палатками всего пять метров, мои голос не смог преодолеть это расстояние, когда я кричал, чтобы узнать, работает ли у них примус. Весь день не прекращались рев и хлопанье, от которых я теперь (7 ч. веч.) стал ощущать некоторую усталость. Когда я выглянул наружу, воздух представлял собой тучу снега. Провел не сколько приятных часов, обдумывая геологические проблемы. Читал также "Ричарда II", но сейчас чувствую, что за день немного утомился. Думается также, я съел чересчур много пеммикана.

19 ноября, среда. К у р т о. Наконец, чудесный день. После столь длительного лежания упаковались поздно и, конечно, не обнаружили на собаках ни одной постромки. Хотя мы отвязали собак, они все сжевали свою упряжь. Нарты Фредди могут везти лишь половинный груз, так что Уэйджер и я нагрузились основательно. Мы кое-как разыскали несколько старых обрывков веревок и связали семь постромок. После этого тронулись в путь. Не прошли мы и полукилометра, как все нарты перевернулись. Поверхность представляла собой попеременно то лезвие ножа, твердое, как бетон, то мягкий снег. Снежные заструги лежат островками, и собаки, казалось, все время норовят двигаться прямо на них и с трудом взбираются на гребень, между тем как мы, ругаясь, бежим рядом с нартами, то вытягивая их, то подталкивая, чтобы они не опрокинулись. Примерно через каждые десяти минут нарты неуклонно переворачиваются, и пока мы снова ставим их полозьями вниз, собаки с удовлетворенным видом сидят.

С каждым разом, как это случалось, нарты становились менее прочными и все больше грозили окончательно развалиться. Солнце зашло, и небо на западе полыхало закатом, а мы все еще пытались двигаться вперед. Показались звезды и осветили по-прежнему тяжелую дорогу и нас, по-прежнему тщетно старавшихся изо всех сил. Но вот нарты Фредди окончательно сломались, и мы были вынуждены разбить лагерь, проделав каких-нибудь 8 километров.

Уэйджер. Я все время думал о двух вещах. Во-первых, о сделанном кем-то до того, как мы бросили радиостанцию, замечании, что наше путешествие будет героическим - чертовски глупое, по-моему, во многих отношениях. А во-вторых, о сегодняшнем замечании Курто, что он смотрит на наше путешествие оптимистически. Мне кажется необходимо немного трезвого расчета возможностей, чтобы принять более реши тельные  меры к увеличению  скорости нашего продвижения

20 ноября, четверг. Курто. К собственному удивлению, обнаружили, что мы прошли от Большого флага 90 километров и нам осталось 100.

Чепмен. Худший день в моей жизни. Ссадины на промежности и отмороженные пальцы ног делали каждый ша мучительным. Иногда я был совершенно не в состоянии двигаться дальше и мне приходилось на несколько минут садиться.

Сегодня мы долго шли после захода солнца. Я убедился что могу достаточно хорошо держаться курса, определяя на правление по звездам. Ориентиром для нас служила нижняя звезда в "ручке ковша" Большой Медведицы. К счастью, мы проходили не больше чем в десяти метрах от флагов и могли их видеть.

Уэйджер. Мои собаки тянут вовсю. Новый способ упряжки, кажется, хорош. Фредди поговаривает о том, чтобы убить двух его собак для экономии корма. Собаки Огаста удрали, как только он собрался запрячь их в нарты, и про бежали километра полтора. Они вернулись к нам после того, как мы тронулись в путь.

21 ноября, пятница. К у р т о. Опять ужасный день, еще хуже вчерашнего. Починив снова нарты Фредди, мы выехали около 10 ч. Упряжь в безнадежном состоянии, постоянно рвется. Заструги страшные, гребни твердые, как бетон, а в промежутках - глубокий мягкий снег. Нарты то и дело переворачиваются. Утром гора Форель не была видна, но позже, днем, появилось ее самое фантастическое отражение, вместе со всей окружающей цепью гор. Фредди опять мучается из-за отмороженных пальцев и промежности.

С моими собаками все хуже и хуже. Тисс, собирающаяся щениться, сильно затрудняет дело. Нарты начинают выходить из строя.

Наконец, пройдя 10 километров и основательно вымотавшись, разбили лагерь. Теперь от Большого флага мы прошли половину пути. Беспрерывное напряжение на такой высоте (1800-2000 метров), пробивание пути по снегу без канадских лыж (Канадские лыжи - (снегоступы) ступающие лыжи, употреблявшиеся на севере Северной Америки индейцами и заимствованные у них европейцами. Служат для хождения по снегу. Изготовляются из изогнутой деревянной рамы (похожей на тенисную или двухвостую ракету) с переплетом из веревок или сухожилий. Иногда они делаются в виде овала) (их съели собаки), поддерживание нарт, чтобы они не перевернулись, ругань по адресу собак, постоянные остановки и возобновление движения - все это утомляет почти свыше всяких сил.

Уэйджер. Во время стоянки мы убили бедную маленькую суку из упряжки Фредди, покинувшую своих щенков под ба раком в Базовом лагере. Она находилась как бы в полусонном состоянии, и на нее не стоило тратить пеммикан.

На ужин съел треть банки полузамерзшего клубничного джема. Никогда не представлял себе, что существуют такие вкусные вещи. Фредди совершенно серьезно заявил, что я исключительно выдержанно отношусь как к товарищам, так и к собакам. Это неверно, но довольно приятно, что я произвожу такое впечатление. Впрочем, Фредди склонен иногда немного польстить.

22 ноября, суббота (флаг 124). Уэйджер. Откопав свои нарты, я обнаружил, что задняя часть одного полоза совершенно сплющилась, так как железные угольники на трех задних стойках разболтались. Я сразу взялся за ту же работу, которую вместе с Хемом проделал с другими нартами в лагере за первыми трещинами. Постепенно выяснилось, что ремонт, если производить его как следует, отнимет много времени, и мы решили пожертвовать целым днем, одновременно подготовив к выходу остальные нарты. Я усердно трудился до 3.30, вырубая пазы в трех ясеневых брусках и скрепляя их между собой.  Я пытался также натянуть ремни, забив клинья. Теперь в мягком снеге нарты будут зарываться, и я не уверен, как они будут вести себя, пересекая заструги, ибо они стали менее гибкими. С двумя брусками я мог орудовать, втащив их в палатку, но с третьим  пришлось возиться  снаружи. Очень не приятная работа, и у меня на руках волдыри в тех местах, где сильней всего натерто ножом.

Весь день небольшая облачность и слабый до умеренного ветер, но у меня почти не было времени обращать на это внимание.

Перерыл весь свой мешок, чтобы разобраться в вещах и отыскать табак. Закурил трубку, но она доставила мне мало удовольствия. Теперь у меня остается три часа на чтение, размышления и ужин.

Фредди чувствует себя лучше, и мы дали себе обещание пройти завтра рекордное расстояние. Завтра начинается пятая неделя нашего путешествия.

23 ноября, воскресенье (флаг 136). Чепмен. Весь день 50° мороза, мы все ощущаем влияние высоты и холода. Поднимать опрокинувшиеся нарты и увязывать их стоит нам невероятных усилий; после каждого напряжения мы ложимся и с трудом переводим дыхание. Восход солнца в 8.30. Максимальная наша скорость полтора километра в час. Сделали 9 километров. Флаги здесь сильно покосились, и их с трудом можно различить.

Уэйджер. Сегодня появился новый вид снега, а именно мягковатый - непорошкообразный, какой заполняет впадины, и не похожий на мел, как в застругах. Этот образует округлые холмы и гребни, и двигаться по нему хорошо, но он встречается очень редко, и длина таких гребней обычно не превышает десятка метров. Снова восхищался серповидной формой мелоподобных заструг. Но эти привлекательные заструги - ужасная помеха для нарт. Мои перевернулись сегодня, вероятно, раз пять и перевернулись бы еще десяток раз, если бы мне не помогали товарищи.

Чувствовал себя хуже обычного и выпил пол-ложки рыбьего жира - впрочем, не думаю, что у меня появился авитаминоз, просто надоел пеммикан. Прошел месяц со дня нашего выезда, и я собираюсь надеть чистые теплые кальсоны и фуфайку подо все. Я ничего не сниму, просто прибавится еще одна пара. Может быть, мне станет теплей по ночам, если не посредственно к телу будет прилегать более пушистое и менее пропотевшее белье.

Прочел немного "Ромео и Джульетту"; прекрасная вещь, и так как мы остановились рано, то сегодня вечером я еще с полчаса посвящу ей.

24 ноября, понедельник. Уэйджер. Перистые облака покрывали почти половину неба, и восход был очень красивый. Перед тем как окраситься  в розовый цвет, изящные ленты перистых облаков сверкали белизной на фоне необычайно синего неба.

Во время очередной поломки нарт я снова задал вопрос: нельзя ли оставить что-нибудь из груза? Нам предстоит пройти еще восемьдесят километров до станции и весь обратный путь, а нарты буквально разваливаются на части от такой тяжелой дороги.

Всякого рода напряжение утомляет в два или три раза сильней, чем обычно, и я вспоминаю о наполовину пустой бутылке с рыбьим жиром, откупоренной мною накануне. Бутылка была герметически закупорена, и когда я ее открыл, рыбий жир пенился, как шампанское. Бутылка не открывалась со времени отъезда из Базового лагеря, находящегося на 1800 метров ниже. Впрочем, думаю, холод также играет некоторую роль в том, что нам тяжело дышать.

К у р т о. До второго завтрака мы сделали всего 3,5 километра, и когда после десятиминутной остановки для еды готовились тронуться в дальнейший путь, я обнаружил, что у Тисс родился щенок. Сохранить его в тепле и вообще чем-нибудь помочь ему было невозможно. После этого нисколько не огорченная Тисе тянула наравне с лучшими собаками, но через час она принялась рыть яму, готовясь родить второго. Во время одной из остановок для починки нарт Уэйджера она произвела его на свет. Наконец, мои нарты перевернулись в неудачном месте, а ветер стал наметать большие сугробы, и мы разбили лагерь. Вскоре Тисе родила третьего щенка; я устроил ее по возможности удобней среди ящиков с рационами и предоставил ей управляться, как сумеет.

25 ноября, вторник (флаг 143). К у р т о. Весь день лежали. Ветер, сильный с утра, после полудня превратился в ураган.

Уэйджер. Временами мне определенно кажется, будто мешок, на котором я сижу, движется. Но это либо результат внезапных перемещений воздуха в палатке то в одну, то в другую сторону, либо иллюзия. Фредди накормил собак и сообщил, что мороз 32°. Открыв дверь, чтобы передать ему Шекспира и керосин, а взамен получить свечу, "Похищенного" ("Похищенный" - роман Р. Л. Стивенсона) и папиросы, я увидел перед собой сплошную завесу снега. В палатке было неуютно. Мерз нос, со стен сыпался иней и белой пеленой лежал повсюду. Пища в свободные от работы дни кажется несколько приевшейся, хотя в пути мы находим ее вполне сносной.

Размышлял о геологических проблемах и обдумывал - теперь, когда нарты почти сломаны и дорога по льду внутри страны такая плохая - возможные в дальнейшем маршруты. Хотелось бы мне знать, каковы планы Джино.

Начал "Похищенного".

26  ноября, среда (флаг 143). Чепмен. Лежу. Прочел "Цимбелина" ("Цимбелин" - драма Шекспира), затем начал "Сагу о Форсайтах", Нарты разваливаются на части; что можно предпринять? Весь вечер собаки бродят вокруг палатки.

Уэйджер. Ночью по-настоящему сильный ветер. Утром он стал затихать и сейчас мертвый штиль, с наступлением которого прекратилось беспрестанное хлопанье и в палатке стало значительно теплее.

В час дня я вышел покормить собак. Небо было ясное, но ветер еще достаточно сильный и нес небольшую поземку. Все щенки Тисс погибли.

27 ноября, четверг (флаг 153). Уэйджер. Когда в 8 ч. утра мы вышли из палаток, падаллегкий снег и ветер почти стих. Встали поздно из-за темноты. Казалось очень тепло, отчасти потому, что не было ветра; t сравнительно высокая, -20°. Нам всем пришлось заняться починкой нарт, и мы пустились в путь только в 11.15. Невозможно было различить, куда мы двигались, хотя флаги часто бывали видны за 800 метров. Слой сухого мелкого снега толщиной в 5-8 сантиметров покрывал все. Так как не было теней и большей частью стоял туман или шел снег, у нас обычно создавалось такое впечатление, словно мы двигались среди сплошной ваты. Нарты частенько переворачивались, но в общем дорога оказалась хорошая. Стало теплей, и поэтому мы чувствовали себя бодрее и не так, думается мне, страдали от одышки. Отмороженный палец ноги у Фредди в общем хуже, но его промежность и он сам лучше. Удалось сделать 7 километров.

 У каждой из моих собак свой собственный определенный характер, который я постепенно узнаю. Аугут, вожак, мелковат, нажимает изо всех сил и довольно умен. Коко (вероятно, это значит Белый) стар и в настоящее время довольно жалок, потому что его упряжь плохо прилажена и не подогнана, и в результате у него образовались раны. И все же он старательно тянет, а если упряжь натирает особенно больно, оборачивается и жалобно смотрит на меня. Остальные собаки обычно относятся к нему очень доброжелательно и лижут его раны. Бруно фактически из другой упряжки, к которой принадлежит и Снепс. Бруно, по-моему, стар и себе на уме. Он сторонится других собак и держится в сущности неприветливо как в Базовом лагере, так и здесь. Но в Базовом лагере онпостоянно ожидает, что люди будут с ним возиться. Он тянет вполне хорошо, не худеет. У Сукулука — желтой масти и все еще до вольно жирного - не хватает выдержки, и он несколько изнежен. Он красивый и весьма легко принимается скулить. Я считал его очень глупым, неспособным понять значение "илли" и "йюк" ("направо" и "налево"), однако теперь он становится лучше. Кернек (Черный), по-видимому, еще в хорошей форме, бодр, постоянно возбужден и вначале полон энергии. Но иногда он перестает тянуть, в особенности если ему удается, как бы в оправдание, переступить ногой постромки другой собаки. Кроме этих, имеются еще две собаки из Ангмагсалика. Капек ссорится со всеми остальными и быстро становится вожаком. Он большой и здоровый (или кажется таким, так как остальные только что возвратились из маршрута) и абсолютно бесстрашен. Он тянет хорошо, подчас очень хорошо. Салик, прозванный Лемоном Ангел (впрочем, когда ему приходится тащить нарты, это прозвище не всегда к нему под ходит), ведет себя хуже, чем в Базовом лагере. Там он постоянно носился с Капеком; между тем как Капек упорно не желал приближаться к нам, Салик подходили даже отправлялся со мной на прогулку. Он тянет довольно хорошо, но далеко не так силен, как Капек, и вообще менее энергичен. Здесь он обычно ведет себя спокойно.

Фредди, думается мне, изрядно устал от этого пути. Ведь он только что вернулся из предыдущего маршрута. Впрочем, кажется, мы все в таком же состоянии.

28 ноября, пятница. У э й д ж е р. Ночь из-за теплой, безветренной погоды провел плохо. Спальный мешок и одежда были мокрые. Собаки всю ночь не желали угомониться. Некоторые негодные твари подходили к палатке и принимались рвать ее зубами; я их прогонял. В 12 часов проснулся и услышал, что они опять рвут палатку; пришлось встать и открыть дверь, но виновница успела убежать. Я замерз, проведя на воздухе десять минут, но так и не мог решить, какая это была собака. Окоченевший и мокрый, я долго не мог заснуть. Затем меня снова разбудили звуки разрываемого брезента - какая-то собака торжествующе рвала в клочья заваленную снегом полу палатки. Необходимо было прекратить подобную порчу, и я снова выглянул. Капек стоял поблизости, и я подумал, что то была его работа. Я опять долго не мог заснуть, и когда меня разбудили в 6 ч. утра, чувствовал себя не в своей тарелке.

Снег и небольшой ветер. За ночь выпало, вероятно, 5-8 сантиметров. Я отметил, что снег состоял из отдельных кристаллов, имевших очень красивую звездообразную форму во всех трех измерениях. Впрочем, примерно пятая часть снежинок имела звездообразную форму только в двух измерениях. Очень тепло, -16°, из-за тумана и снега видимость плохая.

Я и Фредди побили Капека, а затем Кернека, которого я подозревал в том, что накануне в сумерках он съел постромки от моих саней. Это оказалось очень утомительным, и после расправы мне пришлось на минутку присесть. Думаю, что Кернек не был виноват, а до моих постромок добралась Тисс (сука из упряжки Курто) и принялась их грызть. В темноте ее легко спутать с Кернеком.

Мы находимся теперь в 60 километрах от станции "Ледни ковый щит" - не дальше, чем от Хебден-Бриджа до Арнклиффа (Хебден-Бридж, Арнклифф - города в Северной Англии). Хотя это совершенно нелепо, я всегда, думая о расстояниях, представляю себе арнклиффские прогулки.

29  ноября, суббота (флаг 169). К у р т о. Всю ночь дул сильный северо-восточный ветер. Днем он перешел в западо-северо-западный. К вечеру - сильный с колючей поземкой. Провели ужасный день, двигаясь по глубокому снегу, местами выше колен. Сделали 6,5 километра. Собаки едва тащили нарты.

Ч е п м е н. Прошлой ночью собаки разорвали вещевой мешок и, утащив бинокль, съели кожаный футляр.

30 ноября, воскресенье. К у р т о. Погода тихая и большей частью пасмурная, изредка со снежными шквалами с северо-запада. День выдался удачный, и мы побили все рекорды. Рано утром густой туман с холодным ветром и поземкой. Поэтому не могли различить флагов. Увязав нарты, мы разошлись в разные стороны и в конце концов отыскали флаг на расстоянии каких-нибудь четырехсот метров. Тронулись в путь
в 11 часов при прояснявшемся небе и улучшавшейся видимости. В полдень на мгновение показалось солнце с двумя столбами радуги под углом примерно в 15° от него; появление радуги объясняется, вероятно, легкой поземкой. Солнце поднимается теперь над горизонтом всего на час или два и стоит, конечно, так низко, что не дает никакого тепла. Все же видеть его приятно. Двигались быстро и впервые со времени выхода из Базового лагеря большую часть времени могли сидеть на нартах. Так как светила луна, мы продолжали путь и после захода солнца. Стали лагерем около 7 ч. веч., пройдя 20 километров. Отпраздновали полными рационами. Если бы такая погода продержалась еще дня два, мы добрались бы до места".

Глава 7. Д'Ат, Бингхем и последние несколько километров

30 ноября, когда Курто делал последнюю приведенную запись, истекло восемь недель с тех пор, как капитан авиация Д'Ат и лейтенант медицинской службы Бингхем остались одни на станции "Ледниковый щит". Они ожидали, что их сменяя через пять недель, ибо партия Раймила немедленно по возвращении в Базовый лагерь должна была отправить к ним Лемона и Хемптона с радиопередатчиком. По летнему опыту пяти недель считалось вполне достаточно для  пути в оба  конца.

30 октября док Бингхем уже писал: "Надеемся увидеть сменную партию примерно через неделю". Наступило 30 ноября, а ее еще не было. Док и Джимми Д'Ат, у которых военная служба выработала привычку к повседневной рутине, добросовестно производили наблюдения и поддерживали порядок на станции. Во время отдыха они читали, курили, беседовали и играли в карты. Они придумали ряд мелких усовершенствований, чтобы сделать палатку уютнее. Но, конечно, они ничего не знали об изменении планов и, так как ветры в самой высокой части Ледникового щита – районе своего зарождения – были менее сильными, не имели представления о том, как бешено неистовствовала непогода в более отдаленных районах, где воздух устремлялся вниз с максимальной скоростью.

Тем не менее ветер был их постоянным врагом. Они намеревались передать станцию сменной партии в образцовом порядке. Но ветер разрушал снежные стены и заполнял двор сугробами.

Привожу выдержки из дневника Бингхема, начиная с 11 ноября, когда сменная партия в действительности находилась еще в 150 с лишним километрах от станции.

"День перемирия. Бингхем. Днем проделали большую работу во дворе… Надеюсь, сугробов больше не нанесет до прибытия сменной партии. Впервые весь день совершенно безветренно.

14 ноября. Очистили от снега огороженное пространство и здания. Прошел небольшое расстояние вдоль линии флагов, чтобы их откопать. Лицо сильно мерзнет от ветра и низкой температуры, так что мне очень жаль сменную партию, идущую к нам. Нет ничего удивительного, что она запаздывает.

15 ноября. День вполне приличный, с хорошей видимостью. Нам показалось, что мы заметили вдали сменную партию, но из-за миража трудно что-либо разобрать. Возможно, они при будут завтра.. В 7 ч. веч. температура была -46,5, а в 10 ч. веч. -28°.

Открыли восемнадцатилитровый бидон керосина.

16 ноября. …Теперь, снимая показания приборов, мы каждый раз рассматриваем в бинокль обратную дорогу, но без всякого результата.

17 ноября. Хороший день для передвижения. В 10 ч. веч. температура -16°.

18 ноября. Отвратительный день! Сильный ветер и полное отсутствие видимости... Все замело. Открыли новый ящик с рационами.

19 ноября. День хороший, и мы основательно поработали над очисткой. Все еще никаких признаков сменной партии, так что мы успеем до их прибытия очистить весь участок... Вчера ураган разрушил часть стен, придав им самый причудливый вид; они стали очень тонкими и кажутся изъеденными...

23 ноября. Десять недель назад мы вышли из Базового лагеря. Погожий, тихий, ясный день, но никаких признаков сменной партии. Прошли немного вдоль флагов, чтобы их откопать.

25 ноября. На дворе ураганный ветер. Все быстро заносит снегом. Вход в наш туннель, который мы утром очистили, уже снова засыпан. Палатка, как мы убедились на опыте, устойчива, но даже при наличии вокруг нее снежного дома и покрывающего его слоя наметенного снега, местами толщиной в тридцать сантиметров, порывы ветра внушают тревогу. Не представляю себе, как производить наблюдения в 10 ч. веч. Жалею товарищей, находящихся в пути, если их захватил этот ураган.

26  ноября. ...Позади жилья и снежных домов в более тонкой части стены ветер пробил сквозное отверстие, и образовался огромный, вышиной почти до верха палатки, сугроб, заполнивший все пространство. Помойная яма превратилась теперь в снежную гору. Начали восемнадцатилитровый бидон керосина.

27 ноября. Ночью ветер переменил направление и уничтожил всю нашу вчерашнюю работу… Пришлось повозиться снаружи, расчищая снег и устраивая деревянные откидные двери для входов…

28 ноября. Опять ужасный день...

29 ноября. ...Отправившись в 7 ч. утра для наблюдений я вынужден был прорыть себе выход, а затем лазить по горам, чтобы выбраться из двора, имевшего самый удручающий вид. Взялись за расчистку двора.

30 ноября... Сегодня утром испытывал оптический обман - мне показалось, что километрах в четырех я вижу сменную партию, а на самом деле то были клочки бумаги на снегу, находившиеся примерно в 40 метрах от меня... Пока что у нас имеются еще два неначатых ящика с рационами и, кроме того, несколько банок пеммикана и масла. Пеммикан страшно надоел; надеюсь, сменная партия везет какие-нибудь мясные продукты.

(Дневник Курто завершает отчет о путешествии на станцию).

1-4 декабря. К у р т о. Последние несколько дней представляли собой такую смесь отчаяния и блаженства, опасений и удовлетворенности, что совершенно не было времени или если время и имелось, то не было настроения вести записи,

В течение следующих трех дней погода и условия передвижения по милости судьбы оказались наилучшими за все время маршрута. В понедельник после позднего выхода мы сделали около 18 километров и предполагали назавтра добраться до места, так как, по словам Фредди, нам оставалось всего 20 километров. На следующий день, рано снявшись со стоянки и продолжая двигаться при луне (к счастью, полная луна в это время года светит здесь почти всю ночь), к 7 ч веч. мы находились неподалеку от цели. Это далось нелегко. Если мы метров на 100 отклонялись в сторону и не находили флага, приходилось останавливаться и всем расходиться в разные стороны на его поиски. Флаг 237 значился конечным.

Мыбрели в темноте по снегу, казалось, несколько дней, прежде чем наткнулись на флаг и чиркнули спичку. Флаг 236. Оставалось всего 800 метров. Мы с трудом заставили собак двинуться дальше, наконец и эти 800 метров были пройдены. Ногде британский национальный флаг? Мы искали во всех направлениях, надеясь с минуты на минуту увидеть его, а затем нас ждет тепло, сухое помещение и пища! Мороз превышал 50°, и ветер проникал сквозь одежду, словно мы были голые. Мы прошли еще немного вперед и снова принялись за поиски, но безуспешно. В конце концов нам пришлось сдаться. И вот, усталые, мы разбили палатки и залезли в промерзшие, негнущиеся спальные мешки. После всех надежд это было горьким разочарованием. В ту ночь мы спали плохо, дрожа от холода в промерзших мешках.

Утром Фредди, не надев штормового костюма, ринулся разыскивать станцию. Через полчаса он вернулся, ничего не увидев, но отморозив себе оба уха. Он оказался достаточно безрассуден, стал поспешно отогревать их в палатке и через минуту корчился в мучениях. (Уэйджер записал, что Чепмен "чуть не плакал и метался по палатке от мучительной боли в отходивших ушах и пальцах рук".) По его словам, никогда в жизни он не испытывал таких страданий. Что касается исчезновения станции, то мы никак не могли понять, в чем дело. Согласно журналу, станция должна находиться у флага 237, а этот флаг был где-то рядом. Уэйджер прошел немного дальше и наткнулся на флаг 238, а затем 239. Мы снова стали изучать маршрутный журнал. Тут-то мы и обнаружили: на обратной стороне были наспех вписаны еще флаги - до 262 включительно. Итак, нам предстояло пройти еще 18 километров.

К тому времени когда мы это выяснили, было уже за полдень. Все же мы как можно быстрей погрузились, решив попытаться достигнуть станции сегодня, чтобы не пришлось провести еще одну такую же ужасную ночь, как предыдущая. Вскоре наступили сумерки, солнце зашло примерно в 2.30, но добрая старушка луна явилась нам на помощь, и мы смогли продолжать путь. Дорога была хорошая, и хотя мы пережили несколько тревожных мгновений, отыскивая флаги, Фредди очень точно вел по курсу, руководствуясь звездами. Наконец, около 6 ч. веч. мы обнаружили флаг с прикрепленным к нему письмом. Письмо было написано Д'Атом 15 октября, и мы очень обрадовались, найдя его. Мы брели дальше, и, в конце концов, санный одометр показал, что нужное расстояние пройдено. Мороз к этому времени достиг 62°. Провести еще одну ночь в замерзших спальных мешках представлялось немыслимым. Мы все разошлись, чтобы опять при свете луны попытаться отыскать станцию. Я шел по снегу, пока не потерял из виду нарт. Ничего. Неужели еще одна шутка судьбы после еще одного бесконечного дня? Неужели нам придется всю ночь продрожать в обледеневших палатках? Я брел назад, потеряв всякую надежду. Когда я приблизился к моим нартам, то увидел, что остальные двое тоже вернулись. Фредди крикнул: "Мы видели британский флаг". Я никогда не испытывал та кой внезапной переполнившей все мое существо радости, такого мгновенного перехода от глубочайшего отчаяния. Через несколько мгновений в лунном свете показался низкий снежный холм с истрепанным флагом - станция. Остановив нарты, мы быстро вошли в огороженный снежной стеной двор, достигли входа в подснежный туннель и закричали: "Ивнинг Стандарт!", "Стар!" и "Ньюс!" ("Ивнинг Стандарт", "Стар", "Ньюс" - английские газеты)

Мы протиснулись в отверстие, прошли туннель и, войдя в палатку, застали Д'Ата и дока, сидевших в тепле и уюте и покуривавших трубки. Так как они прожили на станции три лишние недели, то при виде нас очень обрадовались. Вскоре собаки были выпряжены, и мы, собравшись в палатке, с волчьей жадностью набросились на кашу, сваренную для нас хозяевами, и принялись выкладывать им кучу новостей из внешнего мира.

После проделанного путешествия это был незабываемый; вечер, но мою радость несколько омрачала сильная боль в отмороженных пальцах рук и ног. Фредди и я ночевали в одном из снежных домов, или иглу (Иглу - эскимосская хижина полушаровой формы, сделанная из кусков плотного снега), куда попадали из туннеля, ведущего в главную палатку, которая в свою очередь была окружена снежным домом. В иглу было холодно, но наутро завтрак вместе со всеми, настоящий поздний завтрак джентльменов, оказался чудесным.

4 декабря. У э й д ж е р. Все еще нет времени для того, чтобы описать станцию "Ледниковый щит". Встал в 10 ч. утра, когда второй раз снимаются показания метеорологических приборов. Основательно заправился овсянкой и чаем. В полдень мы вышли в пургу, чтобы собрать в одно место все, требовавшее сортировки или ремонта. Работали торопливо, готовясь к отъезду, который, как мы надеемся, состоится завтра, хотя ветер еще сильный. Он помешал нам, несмотря на все наше желание починить нарты и увязать на них грузы.

Я опять пишу в иглу, очаровательном здании в форме улья  (построенном, однако, из прямоугольных   глыб),  где стены тут и там искрятся гранями кристаллов.

Б и н г х е м. Курто хочет остаться один, но я решительно высказался против этого.

К у р т о. Док и остальные не одобряют моей идеи остаться здесь одному, возможно, на три-четыре месяца, но иного выхода нет, если не пойти на то, чтобы бросить станцию, так как продовольствия здесь имеется только (на одного человека) на этот срок.

Ч е п м е н. Мы устроили чудесный, хотя несколько преждевременный, рождественский обед из особо лакомых продуктов, специально захваченных нами из Базового лагеря.
Меню было следующее:

Рождественский обед на "Ледниковом щите"
Суп из дичи
Сардины в прованском масле
Белая куропатка
Плумпудинг
Ромовая подливка (настоящая)
Гренки
Десерт (финики и изюм)
Пирожки со сладким фаршем, джем,
горячий грог, чай (с молоком)
Примечание — никакого пеммикана.

Обед, хотя готовил его я, был наилучшим из всех, какие мне приходилось когда-либо есть.

5 декабря, пятница. У э й д ж е р. Решили, должно быть, что ветер слишком сильный, так как в 6 часов мы не поднялись. Не знаю, который теперь час, но думаю, часов 10 или 11. Остальные еще не встали; чтобы было теплее, вход в палатку, где они все спят, закрыт. Я зажег в моей снежной хижине примус и пользуюсь свободным временем, чтобы описать станцию "Ледниковый щит".

Прибыв на место, вы видите снежную стену вышиной в 2,5 метра, которая окружает палатку и снежные дома, образуя двор. Что делается снаружи, я почти не знаю, так как мы приехали в темноте, а с тех пор не перестает пурга, одна из самых сильных, с какими им до сих пор пришлось познакомиться (здесь, вдали от побережья). Однако, она не идет ни в какое сравнение, если не считать крайне низкой температуры, с некоторыми из тех, что выпадали на нашу долю. Куполообразная центральная палатка имеет в поперечнике около 3,5 метра. Вокруг нее построена снежная хижина, так что обычно, пока горел примус, пурги не было слышно, а когда его гасили, через вентилятор доходил лишь слабый шум. В палатке два высоких дивана, сделанные из пустых ящиков. Между ними на полу лежит шкура и стоит ящик для примуса и лампы. От них в помещении приятная теплота, время от времени примус гасится, и лампа одна дает достаточно тепла. Входом служит туннель, выкопанный на глубине около полутора метров от уровня пола, и в этом колодце воздух такой же холодный, как снаружи.

Туннель имеет в длину примерно б метров, и от него идут два ответвления к снежным домам, построенным из снежных плит, как описано Стефенсоном. Холодный, голубоватый свет проникает сквозь снег, в особенности на стыках между плитами, и создает внутри вполне достаточное и довольно приятное освещение. Нагреть примусом мой иглу мне совершенно не удавалось, и я думаю, что снежные дома гораздо холоднее наших палаток - они также значительно больше и имеют в диаметре около 2,5 метра и до 135-150 сантиметров в вышину.

Д'Ат и док пробыли здесь десять недель. Им приходилось выполнять кое-какую физическую работу, перебрасывая снег через стену для расчистки двора. Они совершили лишь одну прогулку, чтоб оставить для нас записку в шести километрах от станции. Гулять здесь нет никакого смысла. Они прочли все книги, написали изрядное количество писем, рассказали друг другу всю историю своей жизни, выкурили все папиросы, но имели еще табак. У них не очень хороший вид, и хотя в течение первых недель они съедали полные санные рационы, потом стали есть меньше - вследствие, как я думаю, однообразия пищи. Доктор говорит, что в течение примерно двух недель, когда прошло около половины срока их пребывания на станции, он часто испытывал затруднения при дыхании и ночью просыпался, обливаясь потом и задыхаясь. Оба постепенно привыкли меньше спать.

Что касается нас, потративших пять недель, чтобы добраться сюда, то последняя часть пути досталась нам ценой некоторого напряжения - настроение стало хуже обычного и неприятности воспринимались острей. Мы тяжелей переносили необходимость тесниться в маленьких палатках и часто чуть не плакали от холода. Я терпеть не могу надевать свой жесткий анорак (шубу с капюшоном) из тюленьих шкур, так как он колетсяи я в нем задыхаюсь. И Фредди, и мне стоило большого труда вести экспедицию по правильному курсу и высматривать флаги.

Курто, по-видимому, вполне бодро относится к тому, что останется здесь один на три месяца. Для того чтобы остался и я, недостаточно продовольствия. Мы оставляем шесть полных ящиков С.Р. (полный рацион для одного человека на двенадцать недель) и еще кое-что. Когда мы прибыли и узнали об имевшихся на станции двух неначатых ящиках, у меня снова появилась некоторая надежда, что мне удастся остаться. Вряд ли мне понравилось бы пробыть здесь в одиночестве больше одного месяца.

Выезжая в обратный путь, мы рассчитываем достигнуть Базового лагеря за десять ходовых дней. У нас будет на четырех человек только два ящика С. Р. (т. е. половинный рацион на две недели) и всего на два дня полной нормы для собак, не считая 15 килограммов лишнего пеммикана для людей и девяти килограммов маргарина.

10. 30 веч. Даже во вторую половину дня было слишком ветрено, чтобы тронуться в путь; это, по-моему, только обрадовало нас, так как дало возможность более тщательно подготовиться. Двое нарт увязаны; одно удовольствие, как мало на них груза. Бедного старого Бруно скормили остальным собакам, и те милостиво его съели. Еще раз просушили вещи, но главное - чувствуем себя лучше, во всяком случае я; с нетерпением ожидаю завтрашнего дня, обещающего быть хорошим.

Чепмен. Все еще сильный ураган. Слава богу, что мы добрались сюда, прежде чем он начался. День провели в спорах о том, как поступить.

Доктор и Д'Ат решительно против того, чтобы кто-нибудь остался один. По их словам, они на собственном опыте испытали, что это значит. Однако Курто решил остаться, и в конце концов мы согласились. Должен сказать, что было бы исключительно обидно бросить сейчас станцию, после того как потрачено столько трудов на ее организацию и обеспечение ее работы. Курто очень хочется остаться, и, судя по опыту Уоткинса   среди лабрадорских трапперов, это не так страшно, как утверждают.

Глава 8. "Ледяной центр" Вегенера

Обеспечение работы метеорологической станции в центре Ледникового щита оказалось значительно более трудным делом, чем предполагалось. Перед руководителем экспедиции на месте встала проблема допустимости риска человеческой жизнью ради бесперебойного выполнения научной программы - той работы, для которой экспедиция здесь находилась. Никаких новых запасов на станцию не удастся забросить до окончания зимы, а когда это произойдет, никому не известно. Как быть - всем вернуться на побережье или рискнуть чьей-нибудь жизнью во имя метеорологии?

Почти с такой же проблемой столкнулась немецкая экспедиция профессора Альфреда Вегенера, обосновавшаяся в 500 километрах севернее. Пока партия Чепмена ожидает возможности пуститься в обратный путь к Базовому лагерю, я вкратце опишу события, происходившие в это время на Ледниковом щите.

План Вегенера состоял в том, что он с главной своей партией доберется до Ледникового щита с запада. Плавание у западных берегов Гренландии возможно тогда, когда море на востоке еще сковано льдом; поэтому он смог начать работу на суше в июне, на два месяца раньше, чем мы.

Главный Базовый лагерь был организован на западной окраине Ледникового щита, примерно на 71 параллели, и немедленно приступили к заброске грузов для создания центральной станции, получившей название Eismitte (Ледяной центр (нем.))

Так как на 71° северной широты Гренландии значительно шире, чем на 66°, где находились мы, то "Ледяной центр" Вегенера отстоял приблизительно на 150 километров дальше от побережья, чем наша станция "Ледниковый щит". Кроме того, более обширная научная программа немецкой экспедиции требовала доставки множества приборов. Для транспортировки Вегенер решил использовать не только собак, но еще три вида вспомогательных средств, от которых мы не зависели: эскимосов, аэросани и для перевозок на прибрежной полосе - исландских пони.

14 июля немецкая экспедиция двинулась в путь от западного края Ледникового щита, везя 3,5 тонны продовольствия и снаряжения на двенадцати собачьих упряжках. В партии было три европейца: д-р Георги, д-р Лёве и д-р Вейкен, остальные - эскимосы. С самого начала эскимосы шли очень неохотно. Хотя они всю жизнь проводили в разъездах на нартах, они никогда не решались забираться дальше края Ледникового щита, когда передвигались от одного фьорда к другому. Возможно, ими все еще владел суеверный страх перед злыми духами Ледникового щита, но во всяком случае они имели в обычных условиях вескую причину его избегать. Там не было пищи. Теперь европейцы ежедневно кормили их, снабдили кое-какой одеждой и платили четыре кроны (Крона - английская серебряная монета, равняющаяся пяти шиллингам) в день: На побережье они не могли заработать и четырех шиллингов. Но, отходя так далеко от моря, где все было им знакомо, поднимаясь на бесконечную, лишенную жизни гору, на которой становилось все холодней и холодней и где даже собак все сильнее охватывало безразличие и уныние,- они то и дело оглядывались назад.

Чтобы подбодрить их, шли на всякие уступки. Для уменьшения груза сбросили часть ценного снаряжения, пытались разъяснить цель путешествия. И все же, когда 22 июля экспедиция, пройдя 200 километров, достигла половины пути, все эскимосы заявили, что возвращаются домой.

Это означало бы крушение всего плана изучения Ледникового щита. Настал тревожный момент - впрочем, далеко не момент, так как уговоры затянулись на несколько часов. В конце концов четыре эскимоса согласились продолжать путь с Георги и Вейкеном, а остальные повернули с Лёве обратно к любезному их сердцу побережью. Партия Георги 30 июля достигла намеченного для "Ледяного центра" места. Два дня спустя Вейкен, Лёве и эскимосы отправились в обратный путь, а Георги остался для работы на станции.

Он пробыл там один до 18 августа, когда прибыли Лёве и пять эскимосов, доставившие около тонны эффективного груза. Они провели с Георги ночь, а затем снова покинули его, поглощенного работой с метеорологическими шарами-зондами и другими приборами.

Еще через двадцать пять дней прибыли д-р Зорге, д-р Вёлкен, Юлг и семь эскимосов с полутора тоннами продовольствия, керосина и снаряжения. Зорге должен был остаться с Георги на зиму. Проверив свои запасы, они убедились, что им все же кое-чего существенного не хватит, если не придут аэросани. Вырыв пещеру и разбив в ней палатку, немецкие ученые могли бы обойтись без деревянной хижины, которую первоначально намеревались построить. Но они полагали, что керосина окажется недостаточно. Георги нужна была также проволока для метеорологического змея, а Зорге - взрывчатка для измерений толщины льда сейсмическим методом. Они отправили Вегенеру письмо, в котором сообщали, что покинут станцию и уйдут на побережье, если до 20 октября эти материалы не будут ими получены. Они просто доводили об этом до сведения своего руководителя. Казалось, не могло быть никаких сомнений в том, что запасы смогут быть завезены либо на аэросанях, которые к тому времени были доставлены на Ледниковый щит и могли покрыть 400 километров за двое суток, либо опять  на собаках.  Однако это письмо явилось одной из причин ряда событий.

Другой причиной была судьба аэросаней. Возвращавшаяся на собаках партия. Вёлкен, Юлг и семь эскимосов, 17 сентября встретила у склада 200-го километра двое аэросаней. Назавтра утром собачьи упряжки двинулись на запад до того, как были запущены моторы.

Тем временем Вегенер (хотя он, конечно, не имел сведений об упомянутых событиях) решил направить еще одну партию на собаках, чтобы полностью обеспечить "Ледяной центр" на зиму. Партия должна была быть очень большая - не меньше пятнадцати нарт. Это означало необходимость нанять, по крайней мере, 12 эскимосов и свыше полутораста собак. Отчасти для того, чтобы придать бодрость эскимосам, а от части, чтобы быть на месте для принятия ответственных решений, Вегенер счел нужным сам возглавить партию.

По неровному льду прибрежной полосы большую часть грузов перевезли исландские пони. В 15 километрах от берега нагрузили собачьи упряжки, и огромный караван двинулся к востоку.

Партия не успела проехать и трех километров, как встретила Вёлкена, Юлга и семь эскимосов, которые возвращались из "Ледяного центра". Они вручили Вегенеру письмо Георги и Зорге. Это произошло 21 сентября, и Вегенеру было бы чрезвычайно трудно добраться до "Ледяного центра" к 20 октября. Но никакой крайней необходимости в этом, по всей вероятности, уже не имелось, так как Вёлкен и Юлг рассказали, что четыре дня назад у расположенного на полпути склада они встретили аэросани в совершенно исправном состоянии. Все говорило за то, что они уже доставили на "Ледяной центр" керосин и зимний домик.

Вегенер задержался на день, чтобы собрать материалы, которые просили Георги и Зорге. Затем он продолжал путь к "Ледяному центру". Но примерно в 50 километрах от края щита произошла еще одна встреча - с партией на аэросанях.

Участники экспедиции набились в маленькую палатку, и ехавшие на аэросанях рассказали о своих приключениях. Утро того дня, когда Вёлкен и Юлг расстались с ними после неожиданной встречи у склада на полдороге, было туманное. Это не имело значения для собак, но на аэросанях труднее. Двигаться, не сбиваясь, вдоль линии флагов. Они не могли подвергать себя риску заблудиться и напрасно потратить Драгоценное горючее. Поэтому они решили обождать улучшения погоды, прежде чем начать свой однодневный пробег к "Ледяному центру", отстоявшему за 200 километров.  Погода не только не улучшилась, но их засыпало снегом, Когда они откопали сани, им долго не удавалось запустить моторы. Заработавшие, наконец, моторы не смогли потянуть тяжело груженные сани. В конце концов водители решили вернуться на побережье.

Вегенер возлагал большие надежды на аэросани, но, слушая эту печальную историю, не делал никаких замечаний и спокойно курил трубку. В свои 49 лет он обладал большим опытом. Он был не только профессором геофизики и метеорологии, но и прекрасным руководителем. Он принял случившееся как неизбежность, ничем не проявив удивления. Однако это не ослабило его решимости добиться того, чтобы "Ледяной центр" функционировал в течение всей зимы. Следовательно, он должен попасть туда с собачьими упряжками к 20 октября.

Путешествие не ладилось с самого начала. Погода стояла теплая, но снег был мягкий и глубокий. Упряжки из крупных эскимосских собак проваливались и мешали друг другу, однако каждый погонщик, согласно местным обычаям, не обращал внимания на затруднения других. И вот 28 сентября наступил серьезный кризис.

Утром перед выходом в путь в палатку, которую занимали Вегенер и Лёве, один за другим втиснулись все эскимосы. Они сидели там, сбившись в кучу, покуривая трубки и уставившись в пол. Они ничего не говорили - они напоминали угрюмых детей.

Наконец, недовольство прорвалось. Хотя было еще тепло, холода, несомненно, скоро наступят, а они недостаточно хорошо одеты, чтобы выдержать их. Грузы слишком тяжелые. Они хотят вернуться домой.

Переговоры длились несколько часов, подвигаясь медленно, тяжело, усложненные недостаточным запасом слов, понятных обеим сторонам, еще более усложненные неспособностью эскимосов уразуметь такое отвлеченное понятие, как научное исследование.

В конце концов четыре человека согласились за увеличенную плату продолжать путешествие, а остальные вернулись на побережье. В сопровождении этой четверки Вегенер и Лёве с трудом продвигались по мягкому свежему снегу к "Ледяному центру". Время являлось жизненно важным фактором, так как в дальнейшем погода могла только ухудшиться. Но быстро двигаться они не могли. И в течение всего дальнейшего пути они были не уверены в эскимосах, от которых полностью зависели. В силу необходимости груз для "Ледяного центра" пришлось очень сильно урезать. Нельзя было допустить новых недоразумений и задержек.

Неустойчивое согласие длилось до 5 октября, когда Детлев, старый охотник, выступавший от имени всех, заявил, что он и остальные трое теперь решительно настаивают на возвращении домой. Итак, снова начались   медленные переговоры. Они тянулись, то прекращаясь, то возобновляясь, два драгоценных дня. В конце концов Детлев и еще двое ушли, апоследний эскимос, Расмус, выразил готовность сопровождать Вегенера и Лёве до станции.

Расмус оказался хорошим парнем. Ему было только 22 года, и он, несомненно, находился под влиянием старых охотников. Как только он принял решение и расстался со своими сородичами, он стал проявлять исключительную преданность и очень добросовестно относиться к обязанностям. Расмус шел впереди, прокладывая путь сквозь глубокий сухой снег и своими изумительно зоркими глазами высматривая флаги в том полумраке, в котором приходилось двигаться.

Но выпавшие на долю путников испытания еще далеко не кончились. Как они ни старались, им в среднем удавалось проходить не больше 15 километров в день. Медленно пробиваясь вперед, они постепенно расходовали или сбрасывали грузы, предназначенные для "Ледяного центра". Все снаряжение для станции пришлось оставить на пути. А вскоре стало очевидно, что нет никакой надежды добраться до цели к 20 октября. Часто они сомневались, удастся ли им вообще добраться. К этому времени они уже не могли принести почти никакой пользы Георги и Зорге. Но если они повернут назад, а Георги и Зорге не прибудут на побережье, то в течение всей зимы они будут испытывать невыносимое беспокойство за участь двух человек. Таково было мнение Вегенера. К тому же он твердо решил, что "Ледяной центр" не должен быть покинут, если только он сможет предотвратить это, хотя бы ценой почти любого риска.

Во время каждого путешествия наступает момент, когда вернуться становится трудней, чем идти дальше. В данном случае таким моментом, по расчетам, было достижение флага на 232-ом километре. Вегенер и его спутники миновали эту точку. 20 октября они достигли 290-го километра. В последующие дни они предполагали встретить Георги и Зорге, но не встретили. К этому времени запас керосина и пищи для людей стал устрашающе мал, а собаки умирали от голода. Единственный шанс на спасение состоял в том, чтобы как можно скорей добраться до "Ледяного центра" и воспользоваться частью тех незначительных запасов, какие там имелись. Теперь Вегенер и его товарищи зависели от станции, Для снабжения которой они пустились в путь.

Последние этапы были неимоверно тяжелые. До тех пор температура стояла сравнительно высокая, но к тому времени, когда люди и собаки до крайности ослабели, она внезапно упала и держалась в пределах от 40 до 46° ниже нуля. 30 октября кончился керосин. Вегенер, Лёве и Расмус расходовали для подогрева своей скромной пищи неприкосновенный запас твердого топлива и так прошли последние километры до "Ледяного центра".

Ледяная пещера казалась изумительно теплой - в ней было всего 23° мороза, а снаружи 68° или даже больше. А сама комната, высеченная во льду, с такой замысловатостью и изобретательностью обставленная двумя учеными, давала не меньше комфорта, чем современный дом. Георги и Зорге были еще там. Они решили, что смогут в конце концов перебиться зиму. Но трое вновь прибывших остаться не могли, так как они явились практически без продовольствия и топлива. Лёве был вынужден остаться. Он сильно отморозил себе обе ступни, и вскоре Георги пришлось складным ножом, без всякого обезболивания, ампутировать ему все пальцы ног. Вегенер, однако, решил пуститься с Расмусом в обратный путь, передохнув только две ночи. Он был прекрасно на строен и потирал руки от удовольствия, что добрался до "Ледяного центра" и нашел его не только в полном порядке, но и таким уютным. Он и Расмус оба чувствовали себя физически вполне хорошо, а из запасов "Ледяного центра" они смогли захватить 140 кг продовольствия и бидон керосина.

1 ноября профессор Вегенер отпраздновал свое пятидесятилетие. Затем он и Расмус двинулись к побережью; их семнадцать тощих собак тянули двое легко груженных нарт.

Три человека, оставшиеся в "Ледяном центре", ничего не знали о Вегенере до апреля. Ветер был для Вегенера попутным, а по дороге имелись склады продовольствия. Когда наступил декабрь, зимовщики надеялись, что их руководитель уже достиг побережья.

В ноябре из прибрежного Базового лагеря вышла спасательная партия. Ей удалось пройти около 80 км на восток и оставить запас продовольствия. Каждую ночь пускали осветительные ракеты, которые должны были быть видны издалека. Перед отъездом Вегенер назначил крайним сроком своего возвращения 1 декабря. Спасательная партия оставалась на Ледниковом щите до 7 декабря. Любопытно, что как раз накануне Чепмен, Уэйджер, Бингхем и Д'Ат пустились в обратный путь, покинув Курто на станции "Ледниковый щит".

Ради удобства изложения мы сразу же сообщим, что выяснилось в дальнейшем относительно последнего путешествия Вегенера. Выслать вспомогательную партию в "Ледяной центр" оказалось возможно только 21 апреля следующего года. В этот день выступила в путь группа на собачьих упряжках. За ней двинулась группа на аэросанях с братом Расмуса в качестве пассажира, и обе партии достигли "Ледяного центра" почти одновременно. Как только они встретились с тремя зимовавшими там товарищами, все без слов поняли, что произошло.

Немедленно приступили к поискам трупов. Близ флага 253-го километра, меньше чем на половине пути к побережью, нашли нарты Вегенера. Дальше он и Расмус двигались, очевидно, с одними нартами, вероятно, потому, что из числа семнадцати собак многие подохли. У отметки 189-го километра, в 211 километрах от "Ледяного центра", увидели лыжи Вегенера, стоймя воткнутые в снег.

Участники производившей поиски партии разрыли выпавший за зиму снег и углубились на 75 сантиметров ниже того уровня, на котором снег лежал в ноябре прошлого года. Там они обнаружили Вегенера. Он был зашит в два чехла от спальных мешков и лежал на своем спальном мешке и оленьей шкуре. Его одежда, тщательно очищенная от снега, как обыкновенно делают перед тем, как войти в палатку, была в образцовом порядке. На нем были синие суконные штаны, а поверх них штаны из собачьего меха, рубаха, жилет, синяя лыжная куртка, толстый свитер, шлем и остроконечная шапка. Меховые сапоги (о которых во время путешествия необходимо ежедневно заботиться) были в прекрасном состоянии.

Лицо Вегенера казалось моложе, чем тогда, когда товарищи видели его в последний раз. Глаза были открыты, и лицо выражало полное спокойствие; он почти улыбался. Впрочем, он был несколько бледен, и на щеках виднелись маленькие пятна в обмороженных местах, какие часто появляются вечером во время зимнего перехода. По-видимому, Вегенер, как обычно, вошел в палатку, лег и умер. Расмус позаботился о нем, забрал его дневник и остальные личные вещи.

Направившись к западу, участники поисков вблизи от отметки 168-го километра обнаружили признаки того, что Расмус провел там несколько дней. Они нашли принадлежавший ему топорик и остатки еды. Между этим местом и побережьем никто не трогал ни одного склада продовольствия. Расмуса так никогда и не нашли.

Судя по дате выхода из "Ледяного центра" и пройденному Вегенером расстоянию, он умер, вероятно, около 20 ноября, а Расмус вскоре за ним. Таким образом, когда Курто 6 декабря остался один, Ледниковый щит уже поглотил жизнь двух людей. Вегенера похоронил Расмус. Расмус, вероятно, тоже был похоронен - снегом. Он лежал, как лежит, очевидно, и до сих пор, прекрасно сохраняемый холодом, который его убил. Если кто-нибудь отыщет Расмуса теперь или по прошествии сотни лет, он сможет, думается мне, узнать его даже по выражению лица.

* * *

Воображая себя в положении человека, который остался один зимовать на Ледниковом щите, вы прежде всего подумаете, вероятно, об одиночестве, так как лишь очень немногим людям приходилось проводить больше одного дня, полностью предоставленными самим себе. Конечно, нигде человек не чувствует себя таким одиноким, как на Ледниковом щите. И если мне удалось дать хоть некоторое представление о его характере, то вы поймете, какой ужас он может внушить. Он угрожает не какой-либо личной местью, которой вы можете опасаться в джунглях среди диких зверей или охотников за черепами. Здесь вас не подстерегает ни одна из опасностей так называемой цивилизованной жизни. Например, вы даже не можете простудиться. Мало вероятия, чтобы вы сломали себе ногу. Ледниковый щит чужд и равнодушен... и велик. Именно это великое равнодушие и вселяет такой страх.

В любом другом месте, если вы устали, вы можете сесть и отдохнуть. На Ледниковом щите зимой этого сделать нельзя, во всяком случае надолго. Если вы уроните рукавицу, ваша рука в одно мгновение будет отморожена. Если с вами произойдет какой-нибудь пустяковый несчастный случай, понадобится очень немного времени, чтобы все ваше тело окоченело от холода. И, самое худшее, мороз, подобно наркотику, затуманивает ум.

Метеорологические приборы находились всего в нескольких шагах от выхода из туннеля. Но в сильную пургу очень легко потерять чувство ориентировки. А затем - несколько шагов в неправильном направлении, приступ панического ужаса, и мозг отказывается работать... И когда вы упадете, вас быстро занесет поземка.

В одиночестве есть еще одна неприятная сторона - физическое напряжение. Из дневников Рили, и особенно Бингхема, видно, как часто им приходилось расчищать туннель от снега, чтобы не оказаться погребенными. Эту работу выполняли два человека. Теперь все должен был делать один. Он должен выходить, чтобы ежедневно шесть раз записывать показания приборов. На нем лежит вся стряпня, все починки, все хозяйственные заботы, и никто не может его сменить. Не говоря уже о чувстве одиночества, человек, оставшийся один для работы на станции, все время испытывает большое физическое напряжение.

Глава 9. Зимой в одиночестве

6 декабря, суббота. К у р т о. Рассвет прекрасный, так что для них настало время двигаться. Я встал в 3.30 и сварил им завтрак. К десяти они были готовы. Я сфотографировал уезжающих, а затем под крики "Быстро, черти, быстро!" они тронулись в путь. Взошло бледное солнце, но было очень холодно, и я недолго смотрел им вслед. Выйдя снова через час, я смог различить их лишь в виде далекого пятнышка. Теперь я совершенно один. Ни собаки, ни даже комара для поддержания компании. Впрочем, очень уютно или будет уютно,  когда я наведу некоторый порядок. Основная задача в данный момент – высушить вещи. Мой спальный мешок полон льда, и вся одежда, за исключением той, что на мне, в таком же состоянии. И все же у моей трубки тот же вкус, как всегда, в иглу тепло, так что поистине жаловаться не на что, если бы не проклятая необходимость выходить каждые три часа на холодный ветер для наблюдения за погодой.

7 декабря, воскресенье. Ясно и холодно (49° ниже нуля). Встал в 7 часов утра для первого наблюдения. Завтрак около 10.30. Второй завтрак в 2.30. Ужин в 7.30. В свободное время немного занимался уборкой. Левый мизинец болит и распух, оба большие пальца на ногах также.

8 декабря, понедельник. Снова холодный ясный день. Солнце не поднимается над горизонтом и, по моим предположениям, не будет подниматься до средины следующего месяца. В промежутках между наблюдениями, которые производятся в 7, 10, 1, 4, 7 и 10, продолжал сушить одежду.

9  декабря, вторник. Сегодня ничего достойного упоминания, если не считать, что я переменил белье, так как последние несколько ночей ощущал зуд. Обнаружил, к величайшему отвращению, множество вшей, а потому вынес и разложил на снегу свою одежду, уповая на то, что мороз их убьет. Вот к чему ведет одалживание спального мешка эскимосам.

10 декабря, среда. Занимался уборкой. Сегодня лампа зажглась с первого раза, а вчера это отняло четыре часа. Никаких признаков вшей.

11 декабря, четверг. Пальцы ног болят, пальцы рук также. Произвел отсчет по Альдебарану (Отсчет  по   Альдебарану.  Альдебаран – красная звезда  в созвездии Тельца, видна осенью и зимой. При определении астропункта по ней, как и по другим звездам, производят отсчет при прохождении ее через нить оптического инструмента), чтобы узнать, насколько часы отстали или ушли вперед за последние три месяца. Читал "Сагу о Форсайтах", т. II – оч. Хор. Лучше даже, чем т. I. Сегодня начал гороховую муку и маргарин. Оказалось, что джем, приготовленный из какао, оч. Хор., гораздо лучше, чем напиток. Разлил керосин по банкам (18 литров).

12 декабря, пятница. Ветреный день с поземкой. В доме температура упала до +1,5°, но примус снова поднял ее до 16°. Заткнул вентиляционное отверстие, чтобы попытаться со хранить тепло на ночь. Когда я в 10 ч. Веч. Выходил для наблюдений, наружное отверстие туннеля оказалось блокированным. Пришлось откапываться. Такая погода затрудняет остальным обратный путь. Наполнил мешок пеммиканом, 700 граммов.

13 декабря, суббота. Сильный с.-з. ветер, несущий снег, так что почти ничего не видно и с трудом добираешься до приборов.

Настоящая пурга. Вход в туннель совершенно засыпан и приходится откапываться для каждого наблюдения. Вечером сыграл сам с собой партию в шахматы,  а затем забинтовал пальцы на ногах. Оба кажутся совершенно омертвевшими и гноятся.

14  декабря, воскресенье. Утром расчистил выход, но ветер переменился на ю.-в. и снова его засыпал. Очень тепло, температура поднялась до -15°. Оказалось, за неделю я выкурил всего 50 г. При такой норме табаку хватит на 17 недель. Читал "Черную Стрелу" ("Черная стрела" - роман Р Л. Стивенсона) и "Гостеприимную Арктику" ("Гостеприимная  Арктика" - книга  современного  американского  полярного исследователя В. Стефанссона. Имеется в русском переводе).. Обе оч. хор. Что я буду делать, когда кончу все книги, знает один бог. Составил список участников товарищеского обеда, когда я вернусь домой.

15 декабря, понедельник. Изумительно теплый день, - 14°. Переменившийся ветер совершенно занес снегом двор, а так же вход в дом, так что теперь, выбравшись из туннеля, приходится брести по колено в снегу, а затем взбираться на двух метровый сугроб, чтобы перелезть через стену. Бредешь дальше, спотыкаясь о гребни наста и проваливаясь в невидимые при рассеянном свете ямы, и, наконец, добираешься до приборов. Наполнил мешочек плазмоном, 225г.

16 декабря, вторник. Тот же теплый ветер, дующий сильней, чем когда-либо прежде. Сегодня утром изрядно потрудился, чтобы выбраться из дома. Оказалось, я рыл ход в огромном снежном сугробе, так что пришлось вести его прямо вверх; покопав еще некоторое время, кое-как выкарабкался наружу. Не успел добраться до приборов к 7 часам, так как сугроб был очень высокий. Вечером разбинтовал пальцы ног. Неприятное зрелище. На пальце левой ноги ноготь сошел. Вскоре, надо думать, сойдет и другой.

17 декабря, среда. День более тихий. Провел много времени за раскапыванием туннеля. К наступлению темноты почти очистил его. Очень теплая, приятная ночь, ветер слабый и всего 49° мороза. Насыпал гороховой муки и пеммикана. Если жечь примус семь часов в день и весь день не гасить лампы, то девяти литров керосина не хватит на неделю, поэтому решил испробовать в течение недели керосиновый обогреватель и зажигать примус только для готовки.

19 декабря, пятница. Сегодня и вчера весь день дул с.-з. ураганный ветер, который снова совершенно засыпал снегом вход в туннель. Сегодня пришлось откапываться каждые три часа.

20 декабря, суббота. Все еще ветер. С большим трудом выбирался из туннеля. Снега полно. Вечером несколько стихло, прекрасное северное сияние. Хотя мороз достигал 57°, было очень приятно стоять во дворе и любоваться сиянием.

21 декабря, воскресенье. Наконец-то ветер утих. В полдень вышел немного порасчистить и увидел впервые за две недели солнышко или, вернее, половину его. Ночью чудесное сияние; оно напоминало пурпурные кольца дыма, извивавшиеся и переплетавшиеся между собой по всему небу. В 10 часов было совершенно безветренно. Тишина вселяла почти ужас. Ни единого звука, кроме биения собственного сердца и пульсации крови в венах.

Вечером сошел и второй ноготь на ноге. Вид очень противный, весь палец мягкий, омертвевший и гноится.

24 декабря, среда. Сочельник. Как чудесно было бы очутиться дома или у нее. В прошлом году рождество было изумительное. Последние три дня здесь стояла тихая и довольно приятная погода. Проводил снаружи столько времени, сколько позволяли отмороженные пальцы ног и дневной свет; отбрасывал снег, нанесенный ураганами.

Славу богу, самый короткий день уже прошел. Обнаружил, что два керосиновые бидона текли; в результате запас уменьшился на 18 литров. Придется, значит, экономить на отоплении. Хотелось бы знать, что делается дома. Б., вероятно в Швейцарии. Интересно, взяла ли она с собой У. В сущности я не так уже страдаю от отсутствия рождественских вкусных вещей. Впрочем, с удовольствием съел бы кусок свежего мяса, пирожок со сладким фаршем, и особенно кусочек плумпудинга. Если бы я только знал, что мне придется проводить здесь рождество, я мог бы захватить что-нибудь вкусное из коробок, подаренных У., но, кажется, у нас ни один за думанный план никогда не осуществляется. Вечером обнаружил в одежде новый выводок вшей: сменил все и как следует обработал порошком от насекомых.

25 декабря, четверг, рождество. Как приятно было бы находиться сейчас дома или хотя бы в Базовом лагере. Наверное, они устроят пьянку и прикончат остатки спирта. Впрочем, и я провел время не так плохо. На завтрак великолепная овсянка и банка паштета из креветок; на обед горох, а к ужину рис, мед (приготовленный из сахара и маргарина), конфеты из масла и сахара (собственного производства) и шоколад. Трубка (подаренная У.) курится оч. хор. Книги хорошие: Джен Остин (Остин Д. (1775-1817) - английская писательница) и "Избранные морские рассказы" - и ничто не нарушает покоя, если не считать свиста ветра, усиливающегося до ураганного, да глухого треска, издаваемого стенами дома и внушающего некоторые опасения. Надеюсь, дом не обрушится. Если бы только я мог перевести часы на следующее рождество! Как чудесно было бы вернуться домой летом. Если мои планы осуществятся в соответствии с моими предположениями - чего, вероятно, не произойдет, - я с удовольствием приобрел бы домик в Суффолке километрах в 30-100 от Г. Близко от железной дороги и близко от моря, лучше всего в Пин-Милл. Никакого поместья, только сад, и как можно меньше слуг. Никаких лакеев за столом. Если будут деньги, расходовать их скорей на судно, чем на дом. Что-нибудь вроде "Колоны" было бы оч. хор., хотя, возможно, такая яхта несколько маловата для длинных переходов. Бриксемский траулер был бы почти идеалом, но сделать его. пригодным для жилья будет стоить, наверное, кучу денег. Поставить судно в Фалмуте или в другом месте на южном берегу, а не на восточном, откуда никуда не доберешься без длительного и скучного перехода.

27 д