Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Вся жизнь - поход
Вся жизнь - поход
Автор книги: Дихтярев В. Я.
Год издания: 1999
Издательство: Москва, ЦДЮТур
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано
Вид туризма: Путешествия

Книга Виктора Яковлевича Дихтярева исповедальная. В ней с удивительной прямотой раскрывается более чем сорокалетний опыт проб, ошибок и интересных находок в педаго гике детско-юношеского туризма. Этой деятельностью автор занимается по велению сердца, отдавая всего себя, без остатка, духовному и физическому развитию подрастающего поколения, формированию здорового образа жизни своих воспитанников.

Москва, ЦДЮТур, 1999

Автор: Дихтярев В. Я.

Содержание

Предисловие;
    Нa педагогическом маршруте;
    Вэ-Я и Вэ-Яки;
    Вся жизнь — поход;
Часть первая:
    По ухабам и рытвинам;
    Па городской слет;
    Крымская экспедиция;
    В школе-интернате;
    Туристский лагерь;
    Ребячье самоуправление;
    Законы лагеря;
    Эксперимент;
Часть вторая:
    Разновозрастный отряд;
    «Дети» и «взрослые»;
    На подходах к большим горам;
    По скалам и ледникам;
    Школьная группа;
    Школьники и студенты;
    Проверка на прочность;
    В школе-десятилетке;
Часть третья:
    Группа Вэ-Яков;
    Несовпадение взглядов;
    Вокруг туристских дел;
    Крымские сборы;
    Ответственность и конфликты;
    До лучших времен;
    Последние штрихи

Предисловие
Нa педагогическом маршруте

Вся жизнь - поход на сервере СкиталецВся жизнь - поход на сервере СкиталецКнига Виктора Яковлевича Дихтярева исповедальная. В ней с удивительной прямотой раскрывается более чем сорокалетний опыт проб, ошибок и интересных находок в педаго гике детско-юношеского туризма. Этой деятельностью автор занимается по велению сердца, отдавая всего себя, без остатка, духовному и физическому развитию подрастающего поколения, формированию здорового образа жизни своих воспитанников.

Человек незаурядный, В. Я. Дихтярев использовал в работе с детьми не только турист ско-краеведческую деятельность как основную, но и посильный производительный труд, эстетическое воспитание с включением элементов литературы и изобразительного искусст ва. Значительное место в его педагогической деятельности занимает патриотическое и гражданственное воспитание, организация общения ребят с природной и культурно-исторической средой родного края, Отечества.

В заботе о здоровье детей, подростков и юношей (его туристско-краеведческие группы были разновозрастные) он особенно тщательно организовывал физическую и техническую подготовку походных отрядов. Не удивительно, что за все годы существования его клуба не было серьезных травм, несчастных случаев. И это при 30 горных походах 1-3 категории сложности и около ста одно-двухдневных местных тренировочных тематических походах. Автор справедливо отмечает, что причина этого — не только дисциплина, но и особо организованное педагогически целесообразное самоуправление. А в его коллективах, и походных, и экскурсионных чувство ответственности, долга рождало те отношения «ответственной зависимости» (по А. С. Макаренко), которые, обеспечивая полноценную жизнедеятельность группы, в целом создавали условия ее безопасности. Это ярко раскрыто в работе летнего лагеря.

Автор не боится показать недостатки своей работы, особенно в начальный период становления коллектива. Рассказывает, как вместе с активом росло и его туристско-краеведче ское и профессиональное мастерство.

У автора хороший литературный язык. Книга с интересом читается. В ней есть макарен ковский пафос педагогического успеха. Для любого учителя, педагога дополнительного образования искренняя исповедь В. Я. Дихтярева о своей 40-летней педагогической «одиссее», ее высокий нравственный, общечеловеческий потенциал послужат примером смелого, бескомпромиссного служения своему делу на благо растущего поколения.

А. А. Остапец, доктор педагогических наук, профессор

Вэ-Я и Вэ-Яки

Почти двадцать лет назад в московском турклубе ДСО «Спартак» предложили мне провести школу туристской подготовки. Есть, сказали, большая группа ребят, которая ходит в походы, но их руководитель официально не имеет инструкторского звания и потому начальником школы быть не может. Так я познакомился с Виктором Яковлевичем Дихтяревым, которого его воспитанники называют просто по инициалам — Вэ-Я, а себя, соответственно, «вэ-яками». Он стал завучем туршколы, я — начальником, и мы довольно успешно ее провели. С тех пор я, наверное, более сотни раз бывал на выходах «вэ-яков» в Подмосковье, снимал их для телевидения, немало написал о них в своей книжке для вожатых «Пора в поход!», с десяток интересных материалов Вэ-Я подготовил для газеты «Вольный ветер», теперь вот, за два часа до отправления моего поезда на Кавказ, пишу предисловие к его первой книжке.

Более 30 лет назад молодому педагогу В. Я. Дихтяреву «не повезло». Ему достался, как сказал директор школы, «педагогически запущенный» класс. Как исправить ошибки своих предшественников, преодолеть разобщенность подростков? Виктор Яковлевич (тогда еще не «Вэ-Я») решил использовать туризм. За первым пробным походом последовал второй, третий... За путешествиями по Подмосковью — экспедиции на Кавказ, Памиро-Алай, Па мир... И постепенно стали исчезать «трудные», превратившись в обычных ребят. Юные непоседы стали задавать тон в школе, перенеся туда привычные для походов взаимоотношения — дисциплину, взаимопомощь, ответственность за порученное дело и др. Окончив школу, став взрослыми, многие воспитанники Вэ-Я продолжали путешествовать с ним и его новыми питомцами. Так и образовался большой, человек до ста, коллектив «вэ-яков» — со своими традициями, праздниками, моральными устоями. Коллектив этот образовался вопреки бытовавшим в то время педагогическим рекомендациям. Например, о том, что участники группы должны быть одного возраста (здесь же — от 10 до 60), им, мол, иначе вместе будет скучно (а «вэ-якам» вместе интересно!), старшие станут притеснять младших (а у Вэ-Я младшим помогают, опекают их)... Главное — у всех есть ОБЩЕЕ ДЕЛО, общие ин тересы.

Вэ-Я, по сути, стал новатором в педагогике, одним из первых создав разновозрастный коллектив и успешно возглавляя его десятки лет. Вырастали питомцы, но не теряли связь с группой (порой именно здесь находили свою «половинку») и приводили в коллектив уже своих детей. Не один год заставляли Вэ-Я писать диссертацию о воспитании подростков с помощью туризма, но он ее так и не осилил. Да и как время на это найти? Ведь он постоянно занят с группой — то готовятся к большому походу, то проводят тренировки по физической подготовке, то литературные вечера или встречи с интересными людьми, просмотр слайдов о походах... Часто до глубокой ночи дома у Вэ-Я шли беседы «за жизнь» с отдельными ребятами. Да еще на Новый год, 23 февраля, 8 марта — спектакль, каждый раз новый. Вэ-Я писал для них уморительные пьесы в стихах, где рассказывалось о всяческих приключениях, произошедших в походах. Потом часть группы втайне репетировала спектакль и на праздник в лесу у костра устраивала представление. Видел неоднократно — здорово, восторгу присутствующих нет границ! А потом — песни, песни под гитару почти до рассвета. (Кстати, Вэ-Я -- еще и автор нескольких замечательных песен, которые мы однажды опубликовали в «Вольном ветре»; иные стали буквально народными: поют их многие, но автора никто не знает). А еще Вэ-Я потрясающе читает стихи у костра. Пишет интереснейшие статьи — и методические для педагогов, и популярные для всех. Вот только на гитаре почему- то не играет. Но и прочих его талантов хватило бы на десяток человек.

Сказать о Вэ-Я мог бы еще очень много. Но больше места в книжке не дадут, да и на вокзал пора — паровоз ждать не будет.

Долгих лет Вам, Вэ-Я, здоровья, новых творческих успехов — разумеется, прежде всего интересных публикаций в «Вольном ветре». И не забудьте пригласить на очередной спектакль!

Сергей Минделевич,
гл. редактор и учредитель газеты «Вольный ветер»,
действительный член (академик) Академии туризма и
Академии детско-юношеского туризма и краеведения, мастер спорта по туризму

Вся жизнь — поход

Я бы очень не хотел, чтобы то, о чем собираюсь рассказать, касалось только моей биографии. Рядовой учитель, каких тысячи, единственное, чем я могу заин тересовать моих коллег, — это понятное им стремление отыскать Золотой ключик к ребячьим сердцам, сделать жизнь тех, с кем столкнулся на педагогическом пути, радостной и осмысленной. Иногда мне это удавалось, иногда — не очень.

Одна из особенностей нашего ремесла — непредсказуемость результатов, даже при использовании самых совершенных методов и методик. Все вроде делаешь правильно, и книги по теории воспитания с закладками и выписками не убираются со стола, а результаты бывают весьма огорчительными.

Это постоянно волновало меня все сорок с лишним лет вышагивания по педагогической стезе: и на уроках, и в той деятельности, которая стала почти второй профессией и о которой здесь в основном пойдет речь — в туризме и краеведении. Хотелось бы думать, что мой опыт поможет молодым коллегам и, может быть, убережет их от собственных ошибок.

Часть первая
По ухабам и рытвинам

В середине пятидесятых годов я пришел в 355-ю московскую школу с новеньким дипломом учителя физического воспитания. Встретили меня душевно и сразу назначили классным руководителем пятого класса, а через месяц избрали секретарем комсомольской организации. Видимо, мне этого показалось мало, и я собрал старшеклассников в драматический кружок, начал проводить литературные вечера и ежедневно вел спортивные секции по легкой атлетике, волейболу и гимнастике. Конечно, свободного времени у меня не оставалось, но разве об этом задумываешься в молодости?

Мне было интересно с ребятами, и, уходя поздно вечером из школы, я с нетерпением ждал следующего дня, чтобы снова окунуться в нескончаемые наши дела. За конспектами уроков засиживался далеко за полночь, постоянно что-то изменяя и совершенствуя, — хорошо помню то ощущение праздника, когда задуманное получалось, и лучшей музыкой для меня был топот ребячьих ног, наперегонки мчавшихся в спортивный зал.

В школе проводилась довольно большая туристско-краеведческая работа, и меня попросили возглавить группы ребят, чьи классные руководители не могли ходить в походы с ночевкой. Имея уже кое-какой опыт горных путешествий, я охотно согласился. Но в первых же двухдневных походах почувствовал полнейшую беспомощность, конечно же, тщательно скрываемую от ребят.

Шумная возня пятиклассников в электричке и диковатые песни старших под начинавшую входить в моду гитару раздражали пассажиров, но это только веселило моих туристов. Я переходил от одной группы учеников к другой, делал замечания, иногда довольно резкие, ребята утихали на время, но тут в дальнем конце вагона раздавался визг или начиналась пот асовка среди малышей, и я спешил туда, чтобы урегулировать какой-то пустяковый конфликт. Помню, меня удивляло и возмущало постоянное жевание в электричке принесенных из дома продуктов от бутербродов и конфет до дефицитнейших тогда апельсинов. Каждый жевал свое, не обращая внимания на товарищей, которым родители не догадались или не смогли положить в рюкзак что-нибудь вкусненькое. Обладатели яблок меняли их на шоколадки, вареные яйца перебрасывались через головы пассажиров в обмен на бутерброды с колбасой... И еще семечки. Их щелкали непрерывно, незаметно сбрасывая шелуху под сиденья. Я не знал, как прекратить этот бедлам, и ребята, чувствуя свою безнаказанность, делали все, что хотели, не обращая внимания на сидящих рядом взрослых людей.

Иногда в нашем вагоне ехали туристы других школ и вели себя ничуть не лучше моих. Это даже успокаивало: ведь если классная руководительница не может справиться со своими детьми, то что могу я, выводящий каждую субботу на маршрут новый класс?

А потом начинался подход к месту ночлега. Со старшими ребятами проблем не было: два-три километра до запланированной стоянки проходили довольно быстро. Но вот 5-6-е классы!

Колонна растягивалась метров на пятьдесят, и хорошо, если замыкающий помнил о своих обязанностях и не убегал вперед. Приходилось то и дело останавливаться, поджидая отставших: помочь товарищу, разгрузив немного его рюкзак, большинство туристов напрочь отказывалось — и я взваливал на себя пару палаток, прихватывая еще эмалированное ведро. Конечно, малышам было трудно: четырехкилограммовые палатки, громоздкие ведра, стеганые одеяла вместо спальных мешков и безобразнейшего пошива рюкзаки не позволяли прокладывать маршруты более десяти километров, и, как я ни калькулировал, стараясь уменьшить стартовые веса, все равно на каждого приходилось по 12- 15 килограммов. Два раза с нами ходили родители младших школьников, точнее, их мужская половина. Тогда и в электричке было поспокойней, и маршрут проходили быст рее. Но я заметил, что не только девочки, но и мальчишки уж очень активно начинали использовать взрослых как дополнительную рабочую силу. Едва начинали мы набирать походный темп, а сзади уже раздавалось плаксивое:

— Дядя Миша, я устала...

Дядя Миша, не утруждая себя разгрузкой рюкзака, просто укладывал его на свой, девчушка весело прыгала по лесной тропинке, и, конечно же, минут через пять снова кто-то жа ловался на усталость и просил помощи.

Мне даже казалось, что малыши соревнуются в умении избавиться от своего груза. Да, безусловно, они уставали, но не настолько же! Почему- то, когда со мной шли один-два старшеклассника, нытиков сразу становилось значительно меньше. Юноши, не вкусившие еще прелестей отцовства, были не слишком склонны к сентиментальности и точно определяли, кому действительно нужна помощь, а кто пытается, как они говорили, «проехаться на шермачка». На таких презрительно покрикивали и легким толчком в спину придавали нужное ускорение. Но родители и старшеклассники выходили в походы не всегда, и мне одному приходилось тянуть эту педагогическую лямку, которую, непонятно по какому наитию, я добровольно надел на себя. А что творилось на биваке!

Малыши разбегались в поисках хвороста, кто-то приносил сушняк, а кто-то — зеленые ветки, несмотря на строжайший запрет трогать живые деревья. Были и такие, кто просто гулял по лесу, не заботясь о костре и предстоящем ужине.

После каждого похода я делал довольно пространные записи, нечто вроде личного педагогического дневника. Изредка я перечитываю их, заново вспоминая радости и огорчения тех уже очень далеких лет.

«22 сентября 1956 г. 6-й класс, 17 детей + двое родителей....Стою за спинами ребят, сидящих вокруг костра. Михаил Николаевич пытается наладить пение. Туристских песен ребята не знают, поют что-то из кинофильмов. Недружно, но все-таки поют. Передо мной и несколько в стороне от поющих сидят Игорь и Толик. Класса я почти не знаю, были у меня на уроках раз пять, а этих ребят и вовсе не помню — многие еще для меня на одно лицо. Одеты парни как-то по-блатному. Игорь в сапогах гармошкой, кепочка набекрень и рубашка распахнута, чтобы все видели его застиранную тельняшку. У Толика на одном плече телогрейка с надорванным карманом, такая большая, что нижнюю часть он подоткнул под себя. Сидит Толик, широко раскинув ноги, и все время цыкает слюной между ними.

Слушай, — говорит он Игорю, — а я дрова совсем не таскал. А ты?

Скажешь! Что я — дурак, что ли?

И, навалившись друг на друга, оба громко хохочут. Пение сорвано...».

Громкие крики, бесцельная беготня и разбойничьи посвисты в ночи совершенно изводили меня. Не думаю, что ребята устраивали проверку на пр очность новому учителю, — не могли же договориться об этом все классы Да и зачем? Но вот приходит время ставить палатки, а никого не дозовешься. Но ведь ребята совсем рядом — гоняют по лесу, кидаются шишками. Почему же не отзываются?

Из педагогического дневника:

«Стоп, — сказал я себе. — Стоп. Не будем нервничать. Ведь это же дети. Они впервые вырвались из дома в лес, да еще с ночевкой. Какие там палатки! Солнце только садится, скоро ужин, и все так хорошо! Да ребята просто не слышат меня. И я закладываю в рот пальцы кольцом и залихватски свищу. Куда этим шалопаям до моего свиста полубеспризорника военных лет! Ребята испуганно оглядываются, а я вскакиваю на пенек и весело кричу:

А ну, давай все сюда! Кто быстрее? Раз, два, три!
Меня чуть не сбивают с пенька.

Слушайте, — говорю я, держась за чьи-то плечи. — Сейчас мы покажем, как ставить палатки. Это не так-то просто, и поймут самые внимательные. И запомните: поставите плохо — па латка ночью завалится, придется ее поднимать в темноте. Все знают свои палатки? Чудесно! А теперь мы с дядей Мишей и дядей Володей медленно поставим одну палатку, а потом поможем всем. Договорились?

Договорились! — заорали мои туристы, и очень быстренько, часа за полтора, четыре палатки были поставлены».

Итак, открыт новый педагогический прием: чтобы привлечь к себе внимание, надо ошеломить ребят.

В очередном походе с пятиклассниками я снова раздираю воздух оглушительным свистом, и снова малыши столбенеют. И тут в наступившей тишине раздается звонкий шлепок. Это мой помощник-девятиклассник съездил по шее стоящего рядом туриста.

— Ты что? — грозно спрашиваю я.

— Потом, — отвечает помощник.

Разбираться сейчас некогда, иначе будет упущено время. Пенька рядом не оказалось. Я поднимаю руки и весело кричу:

— Кто скорее добежит до меня? Раз, два, три!

Одни побежали, другие неторопко пошли, а несколько человек даже с места не тронулись. Слушали меня не то что невнимательно, а так, без интереса. А почти поставленные палатки нарочно сдергивали с колышков: было очень забавно смотреть, как они заваливаются на росистую траву, и хохотать под обиженные крики девчонок. Троих «сдергивателей» обнаружили, и пока я расшвыривал дерущихся, одному из них основательно досталось.

Перед отбоем я отвел девятиклассника в сторонку:

— За что ты ударил пацана?

— Да так...

— А все-таки?

Помощник потупился.

— Вы свистнули, он оглянулся и громко сказал: «Придурок».

Вот так. Открытый мной педагогический прием не сработал. Может быть, потому, что пенька поблизости не было...

Счастливы родители, не видевшие детей своих при раздаче пищи у походного костра! Отталкивая друг друга и давя в темноте разложенные на клеенке хлеб, сахар, печенье и конфеты, выбивая ложками по мискам воинственную дробь, малыши бросались на штурм ведер, рискуя опрокинуть варево на себя.

Те, кто похулиганистей, специально толкали ребят вперед, я и мои помощники теснили их назад, девчонки отходили в сторону, и навести хоть какой-то порядок было очень и очень нелегко.

Да что там малыши! Ничуть не лучше вели себя и семиклассники. У старших ребят такой свалки, конечно, не было, но первыми все-таки загружали свои миски юноши, чинно рассаживаясь затем на самые удобные места у костра.

Быть может, это покажется смешным, но я долгое время продумывал форму раздачи пищи в походе и расспрашивал об этом знакомых туристов-учителей. Одни руководители не понимали суть проблемы, другие рассказывали, как это делается в их группах, — с чем-то я соглашался, с чем-то мысленно спорил, но главное, видел, что эти на первый взгляд пустяковые вопросы занимают не только меня. Между тем ни в педагогической, ни в специальной туристской литературе я не находил, да и сейчас не встречаю советов, касающихся тех мелочей, совокупность которых в конечном итоге определяет нравственный климат группы. Я начинал понимать, что организационный порядок в любом деле, безусловно, необходим, но воспитательный эффект он даст только в том случае, когда будет сознательно принят детьми. Иначе придется использовать дополнительные меры для поддержания этого самого порядка — от распоряжений и окриков до наказания нарушителей. И второе, что я понял в своих походах: вводя новую форму организации, надо учитывать не только ее положительные моменты, но и возможные негативные последствия.

Вот мне рассказывают, что перед ужином ребята рассаживаются на бревнах вокруг костра, и дежурные с ведрами разносят пищу.

Вроде бы неплохо. Н o я представляю эту идиллию со всеми ее реальными деталями, и она перестает казаться такой уж безоблачной. Дежурные с ведрами пойдут по кругу между сидящими туристами и костром, а это не самое лучшее место для прогулок. Ведь располагаются у костра так, что по двинешься чуть ближе — будет жарко, отодвинешься — холодновато.

А если на дежурного пахнет пламенем, и он дернется в сторону товарищей? Или споткнется о ветку, торчащую из костра, или наступит на обгоревшее полено, которого не видно в темноте на черной земле? А если кто-то из «остряков» подставит дежурному ножку? Не окажется ли горячий ужин на коленях туристов?

Но даже если все это — только бредни начинающего руководителя, то уж грязи под ногами от сваливающейся с поварешки каши или вермишели будет предостаточно — это точно.

Конечно, разумнее вынести ведра за круг сидящих туристов, но что из этого получалось, я уже говорил.

В одном из весенних походов мы остановились недалеко от бивака другой школы. Руководитель семиклассников, тоже учитель физкультуры, невысокий и кряжистый, сидел возле костра и бросал короткие команды таким напористо-грубоватым тоном, что мне, стороннему человеку, ста новилось не по себе. Ослушаться его было невозможно. Мы были едва знакомы, был он ненамного старше меня, но и со мной говорил, как с провинившимся мальчишкой. Ребята подтаскивали к будущему костру сушняк и бревна, все время поглядывая на руководителя, ожидая то ли похвалы, то ли новых приказаний. Но руководитель не обращал на них внимания, и ребята снова исчезали в лесу. Внезапно он повернулся к худенькому пареньку, тащившему охапку сучьев:

— А ну, подойди сюда.

Паренек сделал в нашу сторону пару осторожных шагов.

— Ближе! — глаза руководителя мертвенно стекленели.

Торчавшие в разные стороны сучья почти закрывали лицо паренька, ему было явно неудобно держать их, но бросить охапку в общую кучу он не решался.

Руководитель долго смотрел на мальчишку ничего не выражающим взглядом, и мне, не имеющему к делу никакого касательства, вдруг сделалось тоскливо и неуютно.

— Ты где шлялся?

— Там... — прошептал паренек. Руки у него были заняты, и он не мог сказать, где «там», а только неуклюже дернул назад головой.

— Где «там»?

— В лесу... — снова прошептал паренек. Чугунное молчание руководителя давило его, и сучья, вываливаясь из охапки, падали ему под ноги. Ребята приносили и приносили дрова, подходя к нам чуть ли не на цыпочках, всем видом своим показывая, что, конечно, они виноваты, нарушая эту невозможную тишину, вот только немножечко ухнут бревнами, сбрасывая их с плеч, и тут же, тут же уйдут.

— Разгильдя-яй! — как-то удивленно-презрительно пропел руководи тель. И повернувшись ко мне, сказал:

— Он только второй раз тут появился, а с ложкой, небось, первым прибежит!

Мальчишка все еще стоял перед нами, прижимая дрова к груди.

— Подбери ветки, — сказал руководитель. — И будешь таскать дрова, пока я не скажу «хватит». Все, что принесешь, покажешь мне лично. Понял?

Мальчишка кивнул.

— Я спрашиваю: понял?!

— Понял...

— Пшел!

В этом походе я был с девятиклассниками, с которыми за год работы на уроках, в комсомоле и драматическом кружке сложились не только деловые, но и дружеские отношения. Я вернулся к нашему костру и присел рядом с командиром группы Женей Радько:

— Хочешь увидеть, что такое настоящая дисциплина?

Мы подошли к соседям в самый неподходящий момент: ребята готовились к ужину.

— А-а, гости,— заметив нас, сказал руководитель. — Почет и уваже ние!

Он кивнул — и два места на бревне сразу очистились. Тут же нам принесли миски с кашей. Мы начали отказываться, понимая, что лишних мисок у ребят нет и кто-то пожертвовал своими, но руководитель только рукой махнул:

— Ешьте, ешьте, чего там! А потом, глядишь, и мы к вам придем.
Ребята весело переговаривались, но привычного мне громыхания мисками не было.

— Мы готовы! — закричали дежурные.

Руководитель кивнул, и двое ребят, перешагнув через бревна, подошли к дежурным. Когда первый вернулся, с бревна поднялся еще один. И так по очереди, по кругу, один за другим. Ни криков, ни толкотни.

— Ну как? — тихо спросил я своего командира. — Здорово!

Грязную посуду ребята относили за бревна к дежурным, ее сполоснули теплой водой и накрыли клеенкой.

А потом, как обычно, песни и байки у костра; ребята хохотали, вспоминая какие-то случаи из прошлого похода, и тот худощавый паренек, что недавно испытал на себе гнев руководителя, веселился не меньше других.

Мы подошли к руководителю попрощаться и поблагодарить за ужин.

— Часто вы с ними ходите? — спросил я.

— С этими-то? С прошлого года. Значит, третий поход уже.

— Слушаются они вас, — завистливо вздохнул я.

— А этим разгильдяям только дай спуску. Их вот как держать надо! — и тяжелый кулак руководителя чуть не уткнулся в мой нос.

По пути к своему костру я спросил Женю, как ему все увиденное.

— Хорошо, — сказал Женя, — но вот... Вы заметили, как он гвоздит глазами ребят?

— Что значит «гвоздит»?

Женя пожал плечами:

— Не знаю... — Он помолчал. — Ну вот, все поют, а там ребята заго ворили, так он так посмотрел на них...

— Ну и что? Разве это плохо?

— Может быть, и неплохо. Только все очень организованно, что ли. Вот вы садитесь у костра, и все, особенно девчата, стараются сесть рядом. А возле него на полметра никого нет. Он руководитель, а все — подчиненные...

— Не понимаю. Ты посмотри, как все четко и дружно делается.

— Да все вы понимаете, — рассердился Женя. — Его просто боятся, вот и слушаются с полоборота. А пойдет с этими ребятами другой учи тель, так намучается, как мы осенью с пятиклассниками.

Я не во всем соглашался с Женей. Мне казалось, что результат в данном случае важнее, чем пути к нему. И если бы этот руководитель пошел с незнакомым ему классом, неважно, с пятым или с десятым, то без видимых усилий добился бы того, что для меня весь год оставалось неразрешимой проблемой — хотя бы внешнего послушания. Ведь ясно же, что без дисциплины, когда распоряжение руководителя безоговорочно выполняется, ничего путного сделать нельзя.

Все это я высказал своему командиру, но его буквально корежило от моих слов и от того, что он не находил нужных аргументов для ответа. Это по том я догадался, что мой упоительный гимн дисциплине, насаждаемой одним лицом, мог бы петься дуэтом с Его Величеством королем из горьковского памфлета: «Солдата приводит в движение не сознание, а звук ком анды... Он действует, пока не услышит — стой! Изумительно величест венны эти действия без мысли!..» Но об этом я вспомнил потом, а тогда,

когда все мои великие задумки рушились и тонули в гвалте ошалевших от свободы туристов, дисциплина казалась мне единственным спасением для дела, в котором я уже смутно улавливал какой-то педагогический смысл. Я продолжал говорить и говорить, развивая идею точного выполнения всего, что скажет руководитель, пока Женя не перебил меня:

— Виктор Яковлевич, ну чем вы восхищаетесь? Все равно вы так руководить не сможете... — Женя широко улыбнулся, — да и не захотите.

Что тут ответишь? Даже не ведая того, наш командир задел занозу, которая еще долгие годы напоминала о себе в те моменты, когда я знал, что нужно делать, но не делал, понимая, что сделать этого не смогу.

Из педагогического дневника.

«10 мая 1957 г.

Да, конечно, он прав, наш командир Женя Радько: слишком часто подчинение учеников определяется страхом перед учителем, и непонятно, чем вызывается этот страх — грубостью ли человека, который получил власть над другими, или ледяной вежливостью, за которой угадывается превосходство над подчиненными или презрение к ним. Но я знаю учителей, к которым ребята тянутся, ведут с ними отвлеченные разговоры, спорят и шутят, а когда требует дело — подчиняются им даже в случаях, не вызывающих особого энтузиазма. Безусловно, это зависит от характера учителя, и Женя точно сказал, что я не смогу руководить как первые, но по деликатности умолчал, что не умею работать, как вторые».

Я еще вернусь к этой важнейшей теме — зависимости действий руководителя от его личных качеств, и не потому, что решил эту проблему, а потому, что с первых же учительских лет осознал невозможность копировать стиль работы моих коллег. Скорее всего, я вполуха слушал институтские лекции по педагогике, и потому не упомню рекомендаций, как должен поступать учитель и воспитатель, исходя из своих, только ему присущих возможностей. Но и годы спустя, уже основательно занимаясь теорией воспитания, психологией поведения и взаимодействием малых групп, я видел, что не смогу реализовать многие мудрые советы, потому что они ну просто никак не согласуются с моей индивидуальностью.

Так получилось, что на районном слете туристов мы с девятиклассниками заняли первое место и теперь ближайшим летом должны были участвовать в городском слете. Как нам удалось победить — до сих пор ума не приложу. Конечно, я учил ребят ставить палатку на время, понимая, что это один из решающих этапов туристской эстафеты, выводил ориентиров щиков в парк и пару часов гонял их с компасами между деревьями. Мы разработали способ быстрого разжигания костра и передачи рюкзака, за меняющего эстафетную палочку, — словом, готовились в меру моего тогдашнего разумения. Но чтобы выиграть слет в одном из самых туристких районов столицы!.. Нет, об этом мы не мечтали, хотя и договорились, что будем бороться за призовые места.

Надо сказать, что ребята увлеклись подготовкой к слету. Мы ежедневно встречались после уроков, мастерили приспособление для очага, нарезали из проволоки колышки для палаток, рисовали эскизы эмблем — я видел, что ребят объединяла общая цель, и запомнил это.

Тренировочный поход с ночевкой тоже прошел хорошо. Мы решили повторить всю программу слета, и на праздношатания времени не оставалось. Командир группы Женя Радько четко руководил всеми бытовыми работами, и как-то неожиданно я оказался вроде бы не у дел. Это уже было что-то новенькое: я мог наблюдать за ребятами, не вмешиваясь в распоряжения командира, а после ужина, сидя у потрескивающего костра, спокойно разобрать действия группы, указав туристам на замеченные просчеты. Запомнился этот поход и тем, что я с удивлением обнаружил в себе если не талант, то способности рассказчика. Ребята спросили, бывал ли я раньше в походах, и я вспомнил о своих кавказских путешествиях студенческих лет. Около часа я рассказывал о ледниках и перевалах, об эльбрусских легендах и работе спасателей, пытаясь из своего жиденького опыта сотворить нечто убедительное. И ребята слушали, не перебивая, а я впервые почувствовал себя в походе не надзирателем, а старшим товарищем.

В своем дневнике я записал:

«Надо научиться организовывать досуг у костра, не пуская дело на самотек. Нужны не только песни, но что-то еще. Возможно, какие-то игры, викторины и всенепременно рассказы руководителя (история, живопись, быть может, стихи). Найти соотношение всему».

В ноябре зарядили дожди, и наши походы прекратились. Пора было подводить итоги. Выходы с малознакомыми пятым, шестым и седьмым классами принесли только огорчения. Ночью в палатках возня и крики. Утром невыспавшиеся туристы вяло сварачивают лагерь, все делается из- под палки, даже мусор после себя ленятся убрать. А на маршруте ребят уже ничего не интересует — какие там памятники старины, какие красоты! Скорее бы добраться до ближайшей станции и домой, домой! И что любопытно: больше других ныли и отставали в пути не самые слабые, а те, кто еще вчера задирал товарищей и геройски отлынивал от бытовых дел. Те, кто был притчей во языцех среди учителей, кого склоняли на всех педсоветах и родительских собраниях, кто творил расправу над более слабы ми товарищами, скисали при первых же трудностях и не стесняясь заявляли об этом:

— Я устал!

— Заберите у меня палатку!

— А почему я вам должен нести ведро?

И все это в категоричном тоне, нимало не заботясь о том, что другие устали не меньше их. В дальнейшем я увидел, что равенства между хулиганистым двоечником и безвольным человеком нет — причины неуспеваемости и негативного поведения не ограничиваются только отсутствием воли, но некая общность оценок человека в школе и в походе все-таки существует. Правда, бывают и какие-то всплески поведения, не замеченные в обычных условиях, но утверждать, что это закономерность, конечно же, нельзя.

Если же говорить о каждом классе в отдельности, то никаких особых знаний и умений ребята в походе не приобрели. Ну показали им, как ставить палатки, так ведь в следующий поход они пойдут через год, все забудется за это время. Понятия о том, как надо вести себя в походе, ребята тоже не получили, а о формировании каких-либо нравственных качеств даже упоминать не стоит — что можно сделать в одном загородном выходе?!

В общем, я понял, что три месяца занимался делом, пользы от которого не было никому.

Просматривая собственные записи тех лет, полагаю, что в отдельные моменты я как руководитель действовал правильно, однако все мое «педагогическое руководство» ограничивалось житейской интуицией и не поддавалось ни фиксации, ни, тем более, обобщению — то, что оказывалось удачным с одним классом, благополучно проваливалось с другим. Понадобился год безуспешной работы, чтобы прийти к выводу, которому не изменял уже никогда: в школьном туризме руководитель должен иметь по стоянную группу.

Такой группой и стал мой девятый класс, начавший подготовку к городскому слету. Встречались мы ежедневно и не только по туристским делам: уроки, спортивные секции, работа в комитете комсомола, репетиции спектакля — все это определило уровень отношений между нами, далеко выходящий за рамки «учитель — ученик». Поэтому и в воскресных лыжных походах никаких замечаний к ребятам у меня не было. В зимние ка никулы организовали недельный лыжный поход по следам Панфиловской дивизии, встречались с бывшими партизанами и очевидцами знаменитого боя у деревни Дубосеково. Ночевали по избам или в школах, где допоздна обрабатывали свои записи для краеведческого дневника. Как-то стихийно появились намеки на групповые нормы и оценки — руководить этим процессом я тогда не умел, да и не подозревал, что такой процесс существует. Н o я видел, как без моей команды разгружают уставших, как на коротких привалах дежурные раздают наш скудный паек, и термоса с чаем никто не вырывает из рук. В музее Волоколамска ребята восхищали эк сурсовода своими вопросами — ведь мы готовились к этому походу, много читали по истории района и теперь хотели знать детали, о которых научный сотрудник музея, в чем он сокрушенно признался, даже не слыхал. Я видел, что записи в музее и на морозной улице при беседах с местными жителями ведут практически все ребята, а на тех, кто отлынивал, посматривали осуждающе, а вечером, подводя итоги дня, прямо говорили: «Халтурщики». Заработала и наша простенькая структура группы.

Конечно, в походах с другими классами тоже назначались командиры, замыкающие, завхозы и дежурные по «кухне». Но как они относились к своим обязанностям? Командир по моей подсказке что-то приказывал, заранее уверенный, что никто слушать его не будет, и потому старался держаться подальше от меня; завхоза не дозовешься, а повара могли заиграться с товарищами и прийти к костру позже других.

В первом осеннем походе девятиклассники тоже не блистали, но постепенно «назначение на должность» перестало быть формальным актом. Споры с командиром случались все реже, да и не допустил бы Женя Радько долгих дискуссий, а ответственные за постоянные или временные дела выполняли их не потому, что за каждую оплошность я мог строго спросить, а потому, что понимали их нужность. В то же время я видел, что мне просто повезло с группой: в ней оказались лучшие ученики класса, активисты, народ, понимающий шутку и не очень обращающий внимание на трудности походной жизни.

Но главное — ребят объединяла общая цель: подготовка к городскому слету туристов, где за победу полагалась бесплатная путевка в Ленинград, а в те годы такой вояж был по карману немногим.

Вокруг этой цели и закрутилась вся наша работа. Теперь я мог предъявлять ребятам такие требования в плане поведения и отчетов за порученные дела, которые раньше заведомо оставались бы невыполненными. Конечно, срывы случались — были среди туристов и не внушающие мне особого доверия, но уж очень заманчивым казалось побороться на слете за первое место — а только на него я настраивал свою команду, и потому даже ребята с замашками шпаны из глухих лефортовских переулков старались не слишком выделяться.

Видимо, институтские профессора педагогики и психологии не смогли вложить в мою голову отличника твердых знаний, которыми я мог бы успешно пользоваться на практике. Все, что я умел — это без запинки дать определения тех или иных понятий. Например, «потребность — это стремление субъекта к объекту, являющееся источником активности субъекта». Простенько и со вкусом. Точно так же обстояло дело с мотивами и значимостью деятельности. Поэтому наблюдение за тем, как интересная цель сплачивает ребят, обеспечило в моем дневнике еще одну запись о новом открытии: «Цель — это первый организующий фактор, без которого невозможна работа с детьми». Я даже сочинил солидный трактат о требованиях к целям в туризме и краеведении, особо вычленив цели для учащихся и для руководителя. В дальнейшем часть этого опуса была опубликована.

Па городской слет

Весной снова начались выходы с ночевками. Мы решили двинуться на городской слет не пешим порядком, а на велосипедах, и три раза колесили по Подмосковью, отрабатывая темп движения и собирая материалы поданному нам краеведческому заданию. К великому моему сожалению, Женя Радько и еще двое ребят по разным причинам не смогли участвовать в слете, их подменили восьмиклассниками, ходившими с нами несколько походов, но еще не усвоившими сложившегося в команде стиля отношений.

Мы ехали на слет плотной колонной, часто останавливаясь, чтобы дополнить нашу топографическую карту названиями деревень, не указанных на ней, занести в путевой дневник места удобных стоянок или пометить экскурсионные объекты. Кроме того, надо было вести краеведческий дневник по заданию, полученному на городской туристской станции. Работа была по-настоящему интересной, собранных материалов с каждым днем становилось все больше, и мы уже не успевали их обрабатывать.

В судейскую коллегию слета требовалось представить в день прибытия карту путешествия, исправленную и дополненную в пути, описание к ней и краеведческий дневник. Поэтому ежевечерне ребята строчили и строчили в своих тетрадях, нередко затемно, при фонариках. Я просматривал их отчеты и после корректировки ставил короткую резолюцию: ВД — «в дневник».

Где-то на пятый или шестой день пути я заметил незначительные сбои в рабочем ритме группы. Началось, как это часто бывает, с мелочей. Один из восьмиклассников на вопрос, где его записи, спокойно ответил:

— Завтра сдам.

— Как завтра? Их же сейчас в дневник заносить должны!

Корпевшая над краеведческим дневником девушка успокоила меня:

— Пусть отдыхает. Я еще о позавчерашнем дне пишу.

Потом не представил свои материалы завтехчастью, сославшись на неотложный ремонт велосипедов.

Короче, получилось так, что несколько человек заполняли путевой и краеведческий дневники и работали с картой, а остальным нечем было заняться: ведь их отчеты сию минуту не требовались, и потому каждый с легким сердцем откладывал свою писанину на завтра, рассчитывая управиться на большом привале, а не мучиться в темноте с фонариком, отбиваясь от комаров.

Теперь свободные от дел туристы сидели у костра, перекидываясь в картишки — занятие, хотя и не возбраняемое мною, но позабытое еще в первых походах. На следующий день ребята сдавали сделанные второпях на привалах записи, в которых не было личного отношения к увиденному, а только короткий и поверхностный отчет. Я стыдил и ругал халтурщиков, они забирали свои листочки и вставляли в текст высокопарные слова, де монстрирующие сознательность и глубину чувств авторов:

«Мы с удивлением и восхищением наблюдали, как в умелых и грубоватых на вид руках мастеров из обычной коровьей кости постепенно появлялось произведение искусства. Талант народных умельцев был виден во всем!» Я не мог позволить украшать подобными перлами наш краеведческий дневник, я чувствовал неискренность ребят, но и заставить их писать по-другому не умел.

За два дня до прихода на поляну слета произошло то, что неминуемо должно было произойти: меня завалили исправленными записями, которые приходилось снова просматривать; две девушки, явно не успевая, поочередно заполняли дневник, а остальные ребята, наконец-то освободившись от надоевшей писанины, играли в волейбол или лежали на рюкзаках, не заботясь об установке палаток и сборе хвороста, хотя погода портилась и временами накрапывало.

Несколько раз я указывал командиру, что пора бы заняться лагерем, но в ответ слышал только: «Сейчас». Обед ребята не приготовили, что-то там пожевали, позабыв о том, что наша тройка тоже не ела с утра, а за дровами пошли уже в первых сумерках. Я отправил своих «канцеляристок» ставить палатку, а сам ушел от бивака подальше на холмик и, накрывшись клеенкой, продолжил записи в дневнике. У костра слышались крики и смех, потом стало потише — видимо, ребята ужинали; потом затренькала гитара, а я все сидел под мелким дождиком, злой и голодный, заполняя одну страницу за другой.

Когда стемнело и я уже работал при фонарике, на холмик поднялась вся команда. Ребята молча стояли вокруг меня, а я делал вид, что не замечаю их.

— Виктор Яковлевич, — наконец сказал кто-то, — мы вам ужин при несли...

Я молча продолжал делать записи. Дежурные стояли передо мной с мисками и кружкой, не зная, поставить ли их на землю или подождать, пока я протяну руку.

— Ну простите нас, — просопел Коля Голиков, немного угрюмый и грубоватый восьмиклассник, владелец карточной колоды. — И давайте пойдем к костру, чего на холоду-то ужинать. А дневник мы с утра заполним, можете даже не проверять.

Я пошел в лагерь в сопровождении притихших ребят. На осклизлой тропинке образовалась колонна под капюшонами плащей. Впереди меня несли в клеенчатом мешке краеведческий альбом и коробку с флакончиками туши, позади — красные папки с черновыми записями. Замыкали ко лонну дежурные с мисками нетронутого ужина в вытянутых руках. На плечи мне набросили офицерский плащ, а в лесу несколько человек вышли вперед и отодвигали мокрые ветки от моего лица. Все это напоминало похоронную процессию, и было очень неловко чувствовать себя главным героем печального ритуала.

Меня усадили (хорошо, что не положили) возле костра на бревно, немедленно покрытое сухой клеенкой, на колени поставили миску с заново подогретой кашей и, уберегая от дождика, раскрыли зонтик с торчащими в разные стороны спицами.

Я посмотрел на скорбные лица своих туристов и рассмеялся:

— Вы думаете, я смогу есть при таком почетном карауле? Садитесь!

Напряжение лопнуло разом, и ребята шумно расселись вокруг меня.

— Тихо! — сказал Голиков. — У кого карты?

Ему протянули колоду.

— Виктор Яковлевич, — сказал Голиков, — мы понимаем, как много вы делаете для нас. Вот смотрите, — и Коля бросил карты в костер. — Больше к нам претензий не будет.

Мне надо было держать ответную речь, и я сказал:

— Подъем в шесть утра. Пока не закончим оформлять документы, с места не трогаемся. До поляны слета тридцать километров. Завтра про едем двадцать. Во время обеда постирать ковбойки. Сушить на плечах или на рюкзаках. Вопросы? Вопросов не было.

— Тогда час на пение, и в двенадцать отбой. Надо выспаться.

Я подошел к своему рюкзаку, чтобы постелиться, но ничего делать не пришлось: спальник и все необходимое уже было разложено в палатке.

Из педагогического дневника:

«28 июня 1957 г....Если ребята видят, что руководитель делает много больше, чем от него ожидали, или, будем говорить так — если ребята видят, что руководитель заботится об их благе, противодействие руководителю снимается само собой».

Позднее я увидел, что этот тезис далеко не абсолютен. Как уже говорилось, многое зависит от личных качеств руководителя.

Ночью дождь усилился, и к полудню, не вылезая из палаток, мы наконец-то закончили оформление всех материалов. Ехать по утонувшим в грязи тропам не было никакой возможности. Километров пятнадцать мы катили велосипеды по липкому месиву, извазюкавшись «выше крыши». Дождь иногда прекращался, потом снова начинал нудно моросить, а когда мы остановились на ночлег, ливануло уже основательно. К моему удивлению, едва поставив палатки, ребята пошли к ручью стирать тренировочные костюмы и ковбойки — нашу единую форму, выданную шефами во временное пользование. Сушили одежду над костром, чуть ли не окуная ее в булькающие ведра...

Из-за непогоды соревнования на слете отменили. Нас выстроили на линейке, похвалили за мужество и попросили сдать все походные отчеты, по которым уже в Москве будут определены победители. Через несколько дней позвонили в школу и поздравили нашу команду, поделившую первое место с туристами из другой школы, номера которой теперь не помню.

Конечно, мы были рады. Но я не мог забыть едва не вспыхнувшего конфликта во время оформления дневников. Привычка во всем доискиваться причины, из которой неминуемо вытекает следствие — учили же меня в институте диалектическому мышлению! — заставляла перебирать факты и фактики, предшествовавшие событию, а не валить все на безответственность учеников.

Да, отсутствие такого командира, как Женя Радько, безусловно сказалось на четкости действий группы. Да, ребята начали уставать — кстати, как я потом убедился, это очень влияет на поведение новичков. Да, мы взялись выполнять несколько дополнительных краеведческих заданий — ошибка, которую я в дальнейшем старался не повторять. Все это так. Но прямого отношения к едва не сорванному оформлению материалов поход а это не имеет. Тогда что же?

И тут я сделал открытие, которое долгое время скрывал от других туристских руководителей и которое постоянно обеспечивало нам первые места на городских слетах в конкурсах краеведческих дневников.

Дело в том, что для записи в походе краеведческих заданий берется большой альбом, желательно в твердой обложке, или большая общая тетрадь. Кто пошустрее, каждую страницу разрисовывает еще дома виньетками и заставками. А дальше старательная девочка с каллиграфическим почерком заполняет альбом отредактированными руководителем материалами. Если к заданию относятся несерьезно, то и редактирование не требуется — все отдается на усмотрение ребят, точнее, двух-трех человек, ответственных за эту работу. За многие годы участия в городских соревнованиях я встречал на подходах к слету группы, которые даже не знали о своих краеведческих заданиях.

Таким группам заполнить дневник ничего не стоит — подумаешь, три-четыре страницы текста! Но когда материалы собирают все туристы, на «каллиграфическую» девочку сваливается очень большой объем работы, и никакая очередность в написании дневника здесь не поможет — альбом- то один! Вот с этим я и столкнулся в своем первом выходе на городской слет. Я был постоянно привязан к заданиям и чувствовал, что теряю контакты с ребятами. Я знал, что надо обсудить с командиром бытовые вопросы, знал, что надо проверить наличие продуктов и поговорить с восьмиклассниками, устроившими ночью в палатке хоровое пение, но ничего не успевал. Ушли в никуда викторины у костра и мои рассказы; прекратились тренировки по установке палатки. Чем меньше дней оставалось до прихода на поляну слета, тем больше листков требовалось прочитать, исправить, дополнить и проследить, чтобы все было занесено в общий дневник. Так же напряженно работали и двое картографов, ежедневно дополняя карту новыми знаками и делая топографическую съемку местности в районах наших ночевок. Зато остальные ребята слонялись без дела и даже привычные работы на биваке выполняли как-то неряшливо и неторопко.

Еще в походе я начал подозревать, что в организации заполнения краеведческого дневника есть какой-то изъян. Но только дома, в спокойной обстановке, появилась возможность разложить все по полочкам.

Итак, что бы я хотел иметь в идеале?

В сборе краеведческих материалов принимают участие все туристы, кроме картографов и дежурных по кухне на данный день.

Собранный материал сдается ответственному за дневник не позже следующего дня.

Руководитель и литературная группа просматривают черновые записи, которые после утверждения тут же оформляются в дневнике.

При таком порядке, — рассуждал я, — каждый будет иметь конкретное дело и достаточное для походных условий свободное время, а у руководителя появится возможность общения с ребятами и организации их досуга.

Что для этого надо сделать?

Отменить стадное хождение на краеведческие задания. Организовать краеведческие группы по два-три человека. В каждой группе должен быть временный командир, отвечающий за сбор и оформление материалов. Ежевечерне подводить итоги краеведческой работы, выслушивая отчеты командиров групп и отчет ответственного за дневник.

Собственно, здесь не было ничего нового — просто я переносил в походы принципы макаренковских сводных отрядов. Но это в теории. А на практике я представлял, как ежевечерне несколько групп будут стоять в очереди у краеведческого дневника и все равно не успеют его заполнить. На следующий день ко вчерашним очередникам добавятся новые, и вал неоформленных материалов будет нарастать.

И тут мы подходим к моему открытию.

А что, если отказаться от альбомного дневника? Ведь никто не требует от нас сделать его «покрасивше». Оценивается только содержание, и даже на орфографию и пунктуацию судейская коллегия закрывает глаза — просят только писать поразборчивей.

Если же вместо альбома взять в поход пачку линованных листов из больших общих тетрадей, то каждая группа сможет независимо от другой работать со своими материалами, переписывая их начисто после утверждения. При таком порядке ответственный за дневник может собрать за вечер хоть десять, хоть сто отчетов. И все! Каждая группа занята своими материалами не более часа, а руководитель освобождается от постоянного надзора за нерадивыми: на вечернем подведении итогов они обязательно всплывут и тут же у костра перепишут начисто свои отчеты.

Я мысленно проверял эту идею с разных сторон, понимая, что ухватился за хвост Жар-птицы. И уже в следующем слетном походе наши краеведческие папки распухали от материалов, и не было нервотрепки у руководителя и обид у ребят. Один день от другого мы отделяли цветной бумагой с нарисованной схемой перехода и, придя на слет, приступали к последнему священнодействию: в присутствии всей команды извлекался на свет десятидюймовый гвоздь, которым торжественно пробивались аккуратно выровненные листы. Дневник брошюровался ленточкой и укладывался в папку. Ребята передавали это сокровище из рук в руки, поглаживая переплет и даже целуя его.

Многие впервые видели дневник целиком, не очень представляя, как из отдельных листочков, среди которых были записи, сделанные не кем-то, а лично ими, получалась рукопись в шестьдесят страниц. И оттого, что ре бята гордились своим трудом, я радовался
неизмеримо больше их.

Мы несли наши папки в Штаб слета мимо биваков других школ и поч ти везде видели отрешенных девочек, торопливо записывающих в свои альбомы то что не успели записать в пути...

Когда я стал чуть поопытнее, мы начали украшать свои краеведческий дневник фотографиями, сделанными в пути. Для этого брался широкопленочный фотоаппарат «Москва». Ночью в палатке, накрытой для верности спальниками, проявленную пленку накладывали на фотобумагу и прижимали чистым стеклом. Подсвечивали себе фонариком, завернутым в красный галстук. Другим фонариком делали засветку, и в трех небольших кю ветах — проявление, промывка, закрепление — доводили операцию до конца. Фотографии, правда, получались маленькими, всего 6x9 см, но очень четкими. Когда мы в первый раз сдали свой дневник с фотографиями, судьи заподозрили, что они сделаны в домашних условиях, перед выходом на слет. Пришлось показывать нашу походную фотолабораторию, и первые места по краеведению мы воспринимали как заслуженную награду за большой труд.

В Ленинграде нас поселили в школе, приспособленной под временную гостиницу. В соседних комнатах жила вторая команда — победительница слета, и я познакомился с классным руководителем ребят, Инессой Федоровной Волк.

Я любовался ее подопечными — подтянутыми, вежливыми, без всякого словесного мусора в разговорах. Большинство моих туристов после обязательной экскурсионной программы разбегались по универмагам, а группа Инессы Федоровны уходила на поиски интересных книг. Вечерами, после посещения театров, соседи долго обсуждали увиденное, а мои ребята перебирали купленные днем безделушки. Обычно перед сном я что-нибудь рассказывал своим туристам, и на такие посиделки непременно приходили соседи, деликатно постучав и спросив, не помешают ли своим присутствием. Мы говорили о живописи, театре, литературе, и по вопросам и репликам гостей я видел, что они знают больше моих ребят. Инесса Федоровна работала с классом уже пять лет, и неведомыми мне путями подвела ребят к тому уровню культуры, до которого моим туристам было еще далеко. Я завидовал стилю общения Инессы Федоровны с учениками, здесь было что-то домашнее, материнское. Она никогда не повышала голоса, я ни разу не слышал повелительных интонаций в ее речи, никто не бросался сломя голову исполнять ее распоряжения, да их и не было, а только: «будь добр», «пожалуйста», «если не трудно»... Я видел, как Инесса Федоровна, разговаривая с высоким юношей, мимоходом причесала его, потом повернула и что-то поправила в одежде. И парень послушно наклонял голову и поворачивался. Да разве я мог позволить себе причесать того же Колю Голикова? Ого, как бы он дернулся!

Наблюдая за мягкой суетливостью Инессы Федоровны и за ее отношениями с ребятами, я лишний раз убеждался, что копировать кого-то — дело бесполезное: перенять чей-то стиль поведения я не мог, хотя что-то запоминал и старался приспособить для себя. Пусть у меня нет обаяния Инессы Федоровны, нет ее милой женской хлопотливости, но ведь можно же научиться слушать собеседника так, как слушает она! А я постоянно ловил себя на том, что в разговоре бестактно перебиваю людей, мне хочется немедленно высказать свою мысль и, не дослушав, привести свои аргументы. Нередко такая манера уводила разговор в сторону от начатой темы — я это замечал, но отказаться от дурной привычки превращать беседу в монолог долгое время не мог. Кроме того, я говорил очень быстро, проглатывая окончания слов, помогая себе руками, молотившими воздух, как крылья связанной курицы. От всего этого надо было избавиться, и после знакомства с Инессой Федоровной я начал жестко контролировать себя — и доконтролировался до того, что через год пришлось учиться говорить чуть быстрее. Далеко не сразу, но я научился выслушивать собеседников, мучительно подавляя желание заговорить самому, научился экономному жесту и даже начал интересоваться книгами по риторике. Позднее я узнал, что занимался элементами рефлексии — какое симпатичное и научное слово! Но до главного докопаться было труднее: почему все-таки ребята Инессы Федоровны по своему поведению и культуре выгодно отличаются от моих? Скорее всего, здесь не последнюю роль играло время: пять лет — вполне достаточный срок для воспитательной работы; но как эту работу проводить и на какие потаенные кнопки нажимать, я не представлял. Оставалось утешаться тем, что поставленные вопросы волновали меня и требовали ответа.

Из педагогического дневника:

«23 августа 1957 г.

.. Я уже многое умею. Я знаю, какие требования должны предъявляться к целям путешествий, и умею заинтересовать ими ребят. Я умею сопрягать педагогические цели руководителя и туристской группы. Я знаю, что структура группы, если она действенна — а таковой ее можно сделать, — ведет к организации взаимоответственности и взаимозависимости в коллективе. Я знаю, что при интересе к цели путешествия, которая может быть достигнута в рамках предложенной структуры, значительно возра стает активность ребят. Но я вижу , что эта активность ситуативна, она только на данный мо мент — от начала и до конца путешествия — и, следовательно, имеет к формированию нравственных качеств моих туристов весьма малое отношение.

Возьмем, к примеру, чувство ответственности - оно ведь то же относится к нравственным категориям . Что такое ответственность, на мой взгляд? Это осознанное стремление выполнить оптимальным образом данное поручение или взятые на себя обяза тельства. В походах я доволен ребятами: в большинстве случаев их действия ответственны. А после похода? Почему мои восьмиклассники плохо учатся, почему классные руководители, зная, что эти ребята занимаются в спортивных секциях и увлекаются туризмом, жалуются мне на полное безразличие их к общественной работе? Какая же здесь ответственность? Или ответственность может быть двоякой: для меня и для других учителей?..

...Второе. Как поднять культурный уровень моих туристов? Понятно, что между культурой и поведением человека прямой связи нет: безнравственный тип может быть образован и культурен. Но впитывание культурного богатства заставляет мыслить, учит понимать красоту, сопереживать, делаться духовно богаче — разве все это не нужно человеку?

Но как подвести ребят к пониманию красоты, я не знаю».

Теперь я с улыбкой читаю собственные размышления с их искренним наивом вместо теоретических знаний. Ничего толком я еще делать не умел, шел к отдельным удачам почти что вслепую, и только через несколько лет начал штудировать серьезные книги по психологии и педагогике. Скорее всего это типичный путь молодого учителя: должно пройти какое- то время для обобщения практического опыта.

А пока — новый учебный год. Снова уроки, тренировки, спортивные праздники. Мы уже начали выигрывать на соревнованиях у других школ это тешило мое самолюбие и радовало ребят. Но в туризме дела пошли значительно хуже. Мои любимые девятиклассники, а теперь уже выпускники, готовились к поступлению в институты и все реже выходили на маршруты с ночевкой всей командой, победительницей летнего слета. Их постепенно заменяли ребята новых девятых классов, во главе с новым командиром — Колей Голиковым. Все было нормально в наших походах, но такого контакта, как с прежней группой туристов, не получалось. Мы готовились к летней экспедиции по изучению партизанского движения в Крыму, читали книги о Великой Отечественной войне, разрабатывали горный маршрут по хода. Но делалось это как-то вяло. Я видел, что ребят больше интересовала поездка в Крым, чем экспедиционное задание, и потому наше общение ограничивалось чаще всего только рабочими моментами.

Крымская экспедиция

Мы снова выиграли районный слет туристов, но, как было заранее оговорено, на городской слет не пошли, а организовали в лесу палаточный лагерь для завершения подготовки к экспедиции. Я представлял, что жизнь в лагере будет отличаться от походной, где большую часть времени ребята находятся на маршруте, и знал, что безделье может привести к нарушениям дисциплины и межличностным конфликтам. Чтобы не оставлять туристов «без дела в руках и без мысли в голове», я предложил такой насыщенный план работы, что втайне сомневался, сможем ли мы его выполнить. Подъем, усиленная зарядка и купание в реке при любой погоде. Потом утренняя линейка, уборка территории и завтрак. И никаких опозданий, иначе... Что должно последовать за этим «иначе», я не знал, и ребята подсказали: чистить ведра после еды! Я был уверен, что это не лучшая форма наказания, но другой предложить не мог.

До обеда — тренировочные занятия. Я учил ребят карабкаться по крутым берегам Москвы-реки, и особенно — страховаться на спусках при помощи альпенштоков, понаделанных из засохших елочек, торчавших возле нашего лагеря во множестве. Затем — заготовка топлива, купание и после обеда — тихий час. Можно было не спать, а читать или играть в шахматы, но запрещалось ходить по лагерю и громко разговаривать. Как и ожидал, утомленные тренировками и разморенные едой туристы быстро засыпали, и я даже разрешал дежурным откладывать побудку минут на 15-20.

После полуденного чая — снова занятия. Теперь мы репетировали концерт, который рассчитывали дать в совхозном клубе, и для этой цели решили прихватить в Крым тяжеленный баян. Если репетиции были не хоровые, то баянист уходил с солистами подальше от лагеря, а я с оставшимися ребятами отрабатывал технику записи воспоминаний бывших партизан, с которыми мы еще зимой наладили переписку. Делалось это таким образом: ребята разбивались на группы по два-три человека, я что-нибудь рассказывал, все строчили в своих блокнотах, а потом давалось полчаса д ля обработки записей. Творчество каждой группы внимательно выслушивалось и обсуждалось. На следующий день эти же записи требовалось представить в форме очерков. Мне удалось убедить ребят, что без таких упражнений мы многое перепутаем и многое упустим. Надо сказать, что почти все туристы серьезно отнеслись к новому для них делу, тем более что я несколько усилил его личностную значимость, обратив внимание ребят, что они постепенно вырабатывает вкус к слову, и это пригодится при написании сочинений на выпускных экзаменах и при поступлении в институт. Намеченный план выполнялся и свободное время у ребят появля лось только после ужина, чтобы полтора-два часа посидеть у костра.

За десять дней лагерной жизни я убедился, что умею уже использовать средства, позволяющие активизировать и дисциплинировать ребят. Меньше становилось случайных успехов и срывов, уже можно было прогнозировать результаты общих дел и реакцию на мои распоряжения. Все наши занятия отвечали одному из принципов построения спортивной тренировки — адекватности упражнений предстоящей деятельности. Этот принцип хорошо известен учителям-предметникам. Никому из них не придет в голову перед контрольной работой на вычисление площади окружности предложить ученикам задачи, связанные с подобием и равенством треугольников — одно другому неадекватно. Я мог бы организовать спуски и подъемы с использованием веревки или навесные переправы, не сомневаясь, что это увлечет ребят, мог бы устроить соревнования по волейболу или веселые эстафеты, да мало ли что можно придумать в лагере, чтобы скоротать день! Но ничего этого у нас в Крыму не будет. А будут крутые горные тропы, будет кропотливая работа по сбору материалов о партизанской войне — то главное, ради чего мы едем в экспедицию. Я настойчиво напоминал об этом ребятам и видел, что наши занятия становятся для них важнее, чем обещанный отдых у моря.

Плотность занятий требовала и четкого выполнения режимных моментов — следил за этим наш командир Коля Голиков, чуть ли не с кулаками наступавший на дежурных, если обед задерживался хотя бы на пять минут. В общем, внешний порядок, как я бы теперь сказал, — внешний удов летворительный уровень поведения — был достигнут. Но меня беспокоило, что этот порядок поддерживался не только сознательным отношением туристов к нашим делам, но и авторитетом трех физически сильных ребят. Нет , конечно, они никого не задевали, но я чувствовал, что их слово порой весомее моего. К чему такое разделение власти может привести, я еще расскажу, потому что помню, как в пору моих пионерских лагерей вожатая жаловалась «авторитетам» на какого-нибудь шустряка , потом с ним на задворках серьезно толковали, и в отряде устанавливался порядок.

Огорчало меня и малознание ребят. Ещё в зимних походах, рассказывая о ярких событиях из всемирной истории, видел, что о многом они слышат впервые. Только двое моих туристов один раз были в Художествен ном театре, и никто — в музее Изобразительных искусств!

Вот тогда, в лагере, я и начал впервые читать ребятам стихи у костра.

Слушали меня внимательно и уже в Крыму просили снова прочитать те вещи, что понравились больше других.

Поисковая работа началась сразу же по приезде в Симферополь. Бывшие партизаны, с которыми мы переписывались еще зимой, приводили нас к своим товарищам, и то, что мы слышали от этих еще не старых людей — ведь после войны прошло чуть больше десяти лет — нельзя было прочитать ни в одной книге.

Комиссар одного из партизанских отрядов Куприев передал нам блокнот с короткими записями. Среди рапортов командиров групп о выполнении заданий, столбиков цифр о расходе патронов и приказов о починке обуви были и такие пометки:

«Три дня без еды. Варим кору деревьев. Дисциплина бойцов отличная».

«Еды нет совсем. Вчера пустили под откос эшелон».

«Три человека умерло. Группа подрывников ушла на задание».

«Прилетел самолет. Сбросил продукты. Выдаем банку консервов на пятерых».

Да, одно дело — смотреть даже самые правдивые фильмы о партизанах, и совершенно другое — слушать не всегда связные рассказы людей, переживших такое, что нам, молодым, было трудно вообразить. Мы жили в симферопольской школе, и после таких встреч не было привычного смеха и песен по вечерам. Ребята негромко разговаривали, просматривали собственные записи и документы, переданные нам для музея Вооруженных сил. Впервые юноши мирного времени столкнулись не с романтикой, а с грязными, потными, голодными и кровавыми буднями войны, и я не удивился, когда один из туристов спросил: «Виктор Яковлевич, а мы бы смогли так?»

Нас привели в уютный домик Павла Васильевича Макарова, невысокого и очень худого человека, совсем не похожего на лощеного красавца, адьютанта его превосходительства, каким его изобразят через несколько лет в знаменитом телесериале. Трудно рассказывать об этой встрече, о том, как плакали наши девчонки, когда Павел Васильевич, придавив стол кулачками старческих рук, негромко запел сложенную партизанами песню о погибших товарищах, и слезы текли по его морщинистому лицу...

Мы были на кордоне у лесничего Крапивного, богатырского сложения человека, которого вроде и не коснулись годы.

— Вон по цей тропке, — показывал Крапивной, — поднимались немци , а Павел Василич косив их с пулемета вот от того камня. Нас четверо, а их, шоб не соврать, человек дватьцать будет. Тут склоны не так, шобы крутые. Бачу — обходять они нас. «Павел Василич, — кричу,— тикать на до!» А он ни в какую. Ну, подхватил его за ноги, за вроде коня в тачанке, и поволок. А он все стрелять норовит. Вон пойдете в тую сторону, там крутяк каменный, по нему и ушли. Пулемет бросить пришлось, да... А Павел Василич мне по том дулю вставил за от ступление, во как.

Павел Васильевич передал нам много документов времен гражданской войны и большие желтые листы немецких приказов, которые расклеивались по городам. Под черным распластанным орлом шли распоряжения о запрещении появляться на улицах без документов, о немедленной сдаче теплой одежды для немецкой армии, о выдаче местонахождения евреев. И внизу каждого приказа — непременное предупреждение: «За невыполнение — расстрел». Потом, когда в школах начали проводить «Уроки мужества», часто, к сожалению, формальные, я вспоминал нашу крымскую экспедицию и думал, что свой Урок ребята проштудировали сполна.

Мы шли горными тропами к партизанским стоянкам, которые отметили на карте еще в Симферополе. В Крымский заповедник народ пускают не часто, и в то время остатки полуразрушенных лагерей еще можно было найти. Мы собирали стреляные гильзы, подобрали в лесу проржавевшую трехлинейку, а ствол миномета нам подарил лесничий Крапивной: «Вон он ворота подпирает. Берите, отслужил красавец».

С Гурзуфского седла мы спускались мимо Артека, и с какой завистью смотрели на нас прилипшие к чугунной ограде чистенькие пионеры в белых рубашках и синих шортиках!

Свой постоянный лагерь мы поставили в совхозе под Алуштой. В клубе дали большой концерт, вечерами у палаток собиралась местная молодежь, я читал стихи, и все вроде было хорошо. Но что-то постоянно тревожило меня.

Вот съездили в Ялту, но не пошли в Никитский ботанический сад, отказались от экскурсии в Севастополь ради лишнего дня у моря, хотя наши палатки стояли почти на берегу, и купаться можно было часами. Я чувствовал, что благополучие в группе зависит не только от меня, но и от тех сильных и авторитетных ребят, о которых уже упоминал.

Не вступая в конфликты с товарищами, эти ребята пользовались ма ленькими привилегиями с молчаливого согласия остальных. Только они могли опоздать на зарядку или на вечернее собрание, задержаться у моря, оставив с собой нескольких девочек, — словом, делать то, что не позволялось другим. И возглавлял эту «самостийность» наш командир Коля Голиков, несколько своеобразно понимавший серьезность своей высокой должности. Скажем, возвращается компания с пляжа.

— Почему опоздали? — спрашиваю.

— Не надо, Виктор Яковлевич, — Голиков кривит губы с чуть заметн ой снисходительностью. — Я за них отвечаю. Подумаешь, задержались на десять минут.

Пару раз говорил с Колей наедине, но он заводился и цедил что-то о моих придирках лично к нему.

Я видел, что теряю какие-то нити управления, пусть не главные, в мелочах, и что голос друзей Голикова в спорных вопросах все чаще становится решающим. В той же Ялте после прогулки по набережной и знакомства с магазинами я предложил поехать в дом-музей А.П.Чехова. Еще никто не успел возразить или согласиться, как один из авторитетных парней громко сказал: «Нам и в школе этот Чехов вот где сидит!» Поездка не состоялась.

И все-таки я не мог обойтись без помощи Голикова и его друзей, и они понимали это. Начала складываться ситуация, выстраиваемая по житейскому принципу: «Мы вам, вы нам». Мы вам — порядок в группе, вы нам — послабления в режиме.

Пятнадцатью годами позже с нами в Крым выехала группа соседней школы, и я видел, как несколько старшеклассников, так называемый актив, постепенно отстранили учителя от руководства и начали насаждать среди товарищей жестокие уличные законы. Сначала учитель не обратил внимания, что командир и присные его даже не утруждают себя подойти к дежурным за едой. За них это делали другие, обслуживая руководящий состав в первую очередь. Разумеется, свои миски «актив» тоже не мыл. При мне один из парней ткнул принесенную ему миску под нос мальчишке:

— Это что? А ну бегом перемой!

Я остановил мальчишку и подошел к парню:

— Встаньте, пожалуйста.

— Чего?

— Я говорю — встаньте, пожалуйста.

Парень медленно приподнялся:

— Ну?

Я протянул ему миску:

— Вон он, ручей, и будьте добры, пойдите, сполосните посудину.

Вступать в пререкания с безукоризненно вежливым джентльменом парень не решился. Он только передернул плечами и побрел к ручью.

Я говорил руководителю соседней группы, что поведение «актива» до добра не доведет, и предлагал свою помощь в беседе с ребятами, но руководитель ответствовал, что ничего особенного не происходит и никакой помощи не требуется. Через пять дней, когда наши лагеря ставились почти рядом, я видел, как девушка указала одному из «активистов» удобное место для палатки — площадку, которую до этого уже расчистили от камней руководитель с девчонками. Парень, подойдя к площадке, пнул ногой еще свернутую палатку и заявил:

— Я раньше выбрал это место. Здесь мы ставиться будем.

И руководитель с девчонками, не возразив, пошли искать новое место для ночлега.

Через год наши маршруты совпали на Кавказе. Не знаю, какая сила толкала этого руководителя в походы — в школе он был прекрасным учителем физкультуры, вот и занимался бы тем, что умел делать профессионально! А тут, в горах, где должно быть единое руководство, всем заправляли уже новые старшеклассники, подбиваемые своими подружками, которых про себя я называл фаворитками. Это особый тип девушек, никогда и ни во что не вмешивающихся, но через своих поклонников творящих в группе настоящий произвол. Им ставят палатки, подменяют на дежурствах, они могут затюкать любую девчонку, а уж ребятам, которых невзлюбили фаворитки, лучше поскорее убраться из группы! И если все это безобразие вовремя не пресечь, руководитель теряет бразды правления, сохраняя за собой только всю меру ответственности за жизнь и здоровье учени ков. Все, что я наблюдал в соседней группе, привело к финалу, хотя и нетипичному, но вполне закономерному.

Спустившись с гор, мы остановились на сухумской турбазе. И тут соседи, увидев что мы питаемся лучше их, а перед сном еще устраиваем чай с разными вкусностями, потребовали от своего руководителя того же. Руководитель резонно возразил, что денег в обрез. Доводы показались фавориткам группы неубедительными. Они что-то подсчитывали и даже приходили к нашему казначею порасспросить, какие у нас были траты в пути. А потом их верные поклонники заявили руководителю открытым текстом, что он утаил часть денег и теперь они хотят сами распоряжаться тем, что еще осталось. Руководитель швырнул под ноги наглецам сумку с деньгами и записями расходов. И у соседей началась «шикарная» жизнь! Три дня каждому туристу выдавалась наличность, с размахом тратившаяся на ша шлыки, фрукты и мороженое. На четвертый день деньги закончились, и вечером соседи угрюмо жевали бутерброды под приготовленный на при мусах чай. Утром вся группа собралась возле руководителя, и одна из фавориток заявила, что ребята голодные и их надо кормить. Руководитель ответил, что денег у него нет и теперь надо сообща искать выход из полож ения. И тогда девушка заявила — передаю дословно — следующее:

— Вы руководитель и обязаны о нас заботиться. И нечего было дура ков слушать!

Фаворитка хотела есть и легко променяла своих поклонников на чечевичную похлебку. Остальные «престижные» девочки поддержали ее.

Наша группа выделила соседям какую-то сумму, но о роскошной жизни им пришлось забыть.

Случай, повторяю, нетипичный, но утрата единоначалия в дальнем путешествии всегда ведет к последствиям, которые в обычных условиях трудно предугадать.

В той первой крымской экспедиции ни Коля Голиков, ни его друзья и в мыслях не держали перечить мне в чем-то серьезном, но меня уже начал раздражать их покровительственный тон — мол, все сделаем, не волнуйтесь, — и на вечернем собрании я строго предупредил всех, что не намерен терпеть даже малейших нарушений дисциплины. Повод для разговора был пустячный. Совхоз выделил нам ящик груш, мы прикинули, что этого вполне хватит для компота до нашего отъезда, и поставили ящик возле палаток.

Я попросил ребят не заглядываться на груши — попробовали по несколько штук, и хватит. А кому захотелось еще — пожалуйста: совхозный сад метрах в пятистах на косогоре, и ходить туда нам не возбраняется. Через день я заметил, что ящик неоправданно быстро пустеет, и спросил ребят, кто покусился на общественное добро. Спросил так, для проформы, мимоходом. Мне ответили, что груши подъедает компания Голикова.

— Неужели и ты залезал в ящик? — спросил я командира, сидевшего со опущенной головой.

— Нет, — Коля твердо посмотрел на меня. — Сам не залезал и у дру гих не брал.

— У кого «у других»?

Коля молча опустил голову. Тогда я и сказал насчет дисциплины.

На следующий день я проходил мимо компании Голикова, сидевшей возле палаток и напевавшей под гитару. Увидев меня, один из парней лениво потянулся к ящику, взял грушу и начал неторопливо жевать. Я молча остановился перед парнем. Пение прекратилось, ребята поглядывали то на меня, то на товарища, а я в упор смотрел на парня, и нагловатая усмеш ка медленно сползала с его лица. Потом Голиков встал, поднялись и остальные, и только парень сидел с надкушенной грушей в руке, сидел, не поднимая головы, чтобы не видеть, как я смотрю на него.

— Сегодня ты уедешь в Москву,— сказал я. — Голиков, распорядись насчет денег и телеграммы родителям.

Через полчаса Голиков подошел ко мне:

— А может, оставим Сережку?

Я сел на скамейку и указал место рядом.

— Ты можешь меня выслушать спокойно, не перебивая? Хорошо. В том, что случилось, виноват прежде всего ты. Это с твоего молчаливого дозволения Сергей и другие начали чувствовать себя чуть ли не хозяевами в группе. Это ведь так удобно — делать что хочешь, ни за что ни отвечая. Ты посмотри — ребята уже сторонятся вас. Вы стали группкой в группе! И самое печальное, что ты этого не хочешь понять, ты, командир, мой первый помощник. И потому, что ты этого не понял раньше и не хочешь понять теперь, Сергей уедет домой. Уедет обиженный на меня, а на тебя будет смотреть как на друга и защитника. Я говорил долго, возможно, излишне горячась, а Голиков сидел, набы чась, сжимая скамейку под коленями.

— Ну, что ж, командир, давай решать вместе, — сказал я.

Голиков поднял голову и молча смотрел на верхушки кипарисов.

— Можно я провожу его до Алушты?

— До Алушты можно. И сразу же в лагерь.

Сергей уехал. И ребята восприняли это спокойно. Быть может, они обсуждали мою жестокость — не знаю; но на вечернем собрании не было ни вопросов, ни комментариев.

Оставшиеся до отъезда три дня прошли так, будто ничего не случилось. Мы съездили в дом-музей А. П. Чехова и остались очень довольны поездкой. Вечерами я снова рассказывал и читал стихи, а по приезде в Москву мы долго сидели в школе и не спешили расходиться...

Из педагогического дневника:

«24 августа 1958 г.

Меня занимает мера дозволенного руководителю. Выгонять ученика из класса не разрешается, но ведь выгоняют. А что делать, если ученик мешает вести урок и не дает заниматься товарищам? Что делать, если учитель не может справиться с хулиганом, и единственное спасение — выставить его за дверь?

Я отправил Сережу в Москву, потому что он демонстративно нарушил мое распоряжение, уверенный в своей безнаказанности. Ну спрошу, почему он взял грушу. А он скажет: «Подумаешь обокрал я всех, что ли!» И его друзья будут тихонько наигрывать на гитаре и ласково улыбаться мне. А на другой день от них будет попахивать самогоном: «Угостили местные ребята, не могли же мы отказаться. Да что мы, пьяные, что ли?»

Нет, если руководитель уверен в своей правоте и видит, что ни разговоры, ни наказания не помогают, он просто обязан изгнать человека, нарушающего принятый порядок. Изгнать не потому, что и у других может появиться желание подражать нарушителю — этого как раз можно не опасаться, в большинстве люди нормальны, — а потому, что благополучие коллектива должно быть защищено. И если коллектив не может защитить себя, это должен сделать руководитель — последняя инстанция, стоящая на страже общих интересов. А как иначе?»

Нужно было время, чтобы понять: конфликты в путешествиях — результат просчетов руководителя при подготовке к нему, и не надо принимать следствие за причину. Но то, что руководитель обязан защищать коллектив от посягательств на его нравственные законы, для меня уже не было предметом обсуждения.

В школе-интернате

Еще зимой, перед крымской экспедицией, меня усиленно агитировали перейти работать в только открываемые школы-интернаты, суля возможность практически круглосуточного общения с детьми. Это привлекало больше всего, и после Крыма я пришел в школу-интернат № 18, но с первыми своими учениками связи не терял, продолжая еще год водить их в походы и руководить драматическим кружком.

Меня назначили воспитателем пятого класса, и все свободное от уроков время я проводил с ребятами. В основном, это были дети из неблагополучных семей, не слишком обогретые родительским теплом, и потому в первый же день они жались ко мне, незнакомому человеку, тесня друг друга, чтобы подержаться за мою руку. После отбоя я посидел в спальнях девочек и мальчиков, а потом еще долго ходил по коридору, потрясенный той жаждой ласки, которую они хотели получить от меня.

Первое впечатление не всегда самое верное. Оказались среди ребят лодыри и неряхи, хитрюги, врунишки и любители утащить, что плохо лежит. Но был и мастеровой люд, умеющий уже плотничать и слесарить, были любители книг, и те, в ком я видел своих помощников и будущих организаторов наших многочисленных дел. Конечно, жизнь в интернате отличалась от школьной. Уборка помещений утром и перед сном, уроки, прогулка, самоподготовка, свободное время — все это требовалось налаживать и контролировать. Я быстро понял, что одному воспитателю справиться с этим невозможно, и на каждый участок назначил ответственными толковых ребят. Не все у нас получалось сразу, но постепенно в классе привыкли отчитываться за прожитый день, и тем, кто сделал что-то недобросовестно или набедокурил, крепко доставалось на вечерних собраниях от товарищей. Я придумывал различные игры для прогулок, проводил конкурсы и викторины и, конечно же, начал водить пятиклассников в походы с ночевкой.

Памятуя о своих школьных выходах с малышами, я еще в интернате научил ребят ставить палатки и подробно растолковал, что и как нужно делать, когда мы придем на ночной бивак. Были назначены ответственные за сбор хвороста, костровые и дежурные по кухне, командир, замыкающий и ведущие по отдельным участкам маршрута. И хотя я дотошно экзаменовал ребят на предмет знания каждым своего маневра, но все-таки предполагал, что какие-то сбои могут случиться, и готовился к этому.

Уже в электричке я увидел разницу между бывшими моими школьными группами и нынешней, интернатской. Да, ребята вели себя шумновато, но криков, визга и толкотни не было. Многие не отлипали от окон — они впервые ехали по железной дороге, и все, что проплывало мимо вагона, было интересно им. Хорошо прошли установка лагеря и сбор хвороста для костра. После ужина мы немного попели, подурачились, и никаких серьезных замечаний ни в этом, ни в последующих четырех походах, которые мы провели до наступления холодов, у меня не было.

Безусловно, порядок во многом определялся тем, что я уже хорошо знал всех воспитанников и представлял, что можно ожидать от каждого. Но не лишним оказались и предварительный инструктаж, и обучение установке палаток. Все бытовые дела в походах выполнялись так, как и должны выполняться в этом возрасте.

Никаких поисковых работ мы не вели, я ставил перед ребятами только познавательные цели: рассказывал, для чего понаставлены на открытых местах высокие вышки — триангуляционные пункты, учил ориентироваться по компасу и местным признакам. Часто мы останавливались и любовались осенним ландшафтом, я читал соответствующие настроению стихи, и мои туристы затихали, зачарованные неброской красотой Подмосковья.

С каждым походом ребята становились опытней, и командир все чаще распоряжался самостоятельно — ну чуть-чуть по моей деликатной подсказке. Надо было приучить ребят без споров выполнять распоряжения ответственных за различные дела, а все недоразумения решать с командиром или у вечернего костра. Пятиклассники согласно кивали, но все улетучивалось из их голов, как только начинали отдаваться приказы.

— Ты почему не слушаешь Мишу? — вмешиваюсь я в уже назревающую стычку.

— А чего он! Я уже два раза хо дил за дровами, а он говорит, чтоб еще шел!

— Но он ответственный за сбор топлива, ему лучше знать, сколько дров еще надо принести.

— Так я уже два раза приносил, — тянет свое обиженный турист, — а он только командует, а сам ничего не делает!

— Давай сделаем так: ты сейчас выполняешь приказание, а в следующем походе сам будешь ответственным за дрова. И убедишься, как это трудно — командовать другими.

Пацан шмыгает носом и злорадно говорит товарищу:

— Вот я тебя тогда погоняю!

Вопросы взаимного руководства и подчинения с трудом осмысливаются двенадцатилетними людьми. Они не могут понять, почему сосед по парте имеет право приказывать и почему ему должны подчиняться. Да и приказывающий не всегда прав, а иногда пользуется своей властью с таким размахом, что рискует получить по шее от разозленного одноклассника. И бывает, что не только рискует, но и получает. Мне редко встречались среди двенадцатилетних хорошие организаторы, которых слушаются не из-за боязни, а потому, что они умеют настоять на своем и знают дело лучше других. Вот если бы со мной постоянно ходили в походы ребята года на два старше моих малышей, был бы совсем другой разговор. Со старшими не поспоришь, а поведение их могло бы стать хорошим примером. Но старших у меня не было, и приходилось обходиться без эталонов, на которые можно указать и на которые хотелось равняться.

Из педагогического дневника: «24 ноября 1958 г.

Представляю такую картину: с моими пятиклашками идут в поход Женя Радько и еще трое ребят из моего любимого девятого класса. Они руководят всеми участками работ, а у костра рассказывают о своих первых маршрутах. А малыши сидят между ними и слушают. И учатся общению у взрослых людей.

Это и есть передача делового и нравственного опыта от одного поколения другому. При условии, что сам воспитатель уже воспитан».

Но все это были только мечты, да и не замыкалась жизнь в интернате на одном туризме. Пионерские дела, режимные моменты, и главное, учеба — на это уходило все время воспитателей. Каждый воспитатель вел уроки по своим предметам, а у меня еще были спортивные секции, и порой я получал нахлобучку от директора, потому что заигрывался с ребятами в волейбол до отбоя.

В интернате не было параллельных классов, а только по одному с первого по седьмой, с расчетом на дальнейший прирост до восьмилетки. Как при таком разрыве в возрастах проводить спортивные соревнования? Ведь ясно, что семиклассники при любых условиях будут выигрывать у малышей. И тогда всех воспитанников разделили на четыре спортивных общества с примерно одинаковым возрастным составом. Неожиданно оказа лось, что в этом таится не только практический, но и педагогический смысл. Семиклассники начали тренировать девчонок и мальчишек из шестого класса, подбирая команды для волейбольных и баскетбольных ристалищ, в цене оказались даже первоклассники, с которыми возились лучшие гимнасты. Я видел, с каким терпением проводили ребята тренировки и как старательно учились малыши, даже лучше, чем на моих уроках. Ни криков, ни лишней беготни. А как болели старшие за своих крохотулей, выполняющих на соревнованиях акробатические упражнения! Мы устраивали спортивные праздники, отменяя учебные занятия: с утра — легкоатлетические старты на стадионе, после обеда — соревнования на интернатских этажах по настольному теннису, шахматам и шашкам, в классах — спортивные фильмы, конкурсы и викторины, а в зале — волейбольные встречи и выступления гимнастов. И везде рядом с малышами — их тренеры и болельщики. Информация о ходе соревнований передается по радио, и каждое спортивное общество отчаянно переживает успехи и неудачи своих ребят. А призы победителям вручают заслуженные мастера спорта, будущие олимпийские чемпионы — стайер Петр Болотников и боксер Борис Лагутин.

Праздник заканчивается всеобщим примирением: сборная волейболистов-воспитанников встречается с воспитателями, и судит игру не кто-нибудь, а чемпион мира, лучший нападающий советского волейбола — Константин Рева!

Такое содружество старших и младших воспитанников позволяло создавать единый коллектив интерната. Мы часто говорим: «коллектив завода», «коллектив школы», но ведь это только слова. Какой же это коллектив, когда ученики одного класса незнакомы с теми, кто старше или младше их?

Используя налаженные связи между ребятами в спортивных обществах, мы попробовали организовать шефство старших над младшими в учебе и это вроде бы стало получаться, но развития не имело — самоподготовка во всех классах проходила в одно время, а отрывать старших от занятий в кружках и спортивных секциях посчитали нецелесообразным. Мне хотелось бы проверить взаимодействие детей разных возрастов и в других областях деятельности, но такая возможность представилась только через пять лет.

Естественно, что как новый воспитатель, я внимательно присматривался к своим пятиклассникам. Даже начал делать какие-то записи с психологическими характеристиками каждого. Но вскорости бросил это занятие: и оценки мои были субъективными, и ничем в работе помочь они не могли. Всё оказалось настолько сложным и запутанным, что разобраться молодому учителю во всех переплетениях ребячьих взаимоотношений было невозможно. Я не мог понять, почему наш лучший ученик не пользуется особым уважением в классе, а самые хулиганистые ходят в лидерах, почему те, кому я уже доверял больше других, вдруг выкидывают такие фортели, что только руками развести, и почему между ребятами постоянные ссоры и взаимные оскорбления.

Пятиклассники жили какой-то странной для меня жизнью. Вроде бы они постоянно вместе: и в классе, и в спальнях. Но не только дружбы, обычных человеческих симпатий между ними я не улавливал: есть группки из двух- трёх человек, есть молчуны-одиночки, особенно среди девочек, и все как-то настороженны, готовы немедленно ощетиниться: не подходи, опасно!

Радости и огорчения вспыхивали крупицами магния и тут же гасли в привычной размеренности интернатских будней. Прибегут ко мне мальчишки показать, какой корабль они соорудили в мастерских, — глаза горят, мордашки в улыбках, а на другой день корабль валяется в классе возле шкафа: запускать его негде. А еще хуже: не поделят что-то вчерашние корабелы во время уборки коридора, и стоят друг против друга в боксерских стойках. Правда, драк в классе не было. То ли потому, что ребята все время на виду у воспитателей, то ли четверо сильных мальчишек не позволяли другим распускать руки. Пошумят, погрозятся враги и расходятся по укромным уголкам. Хотя «укромные уголки» — это неточно сказано. Просто ребятам иногда хотелось уединиться, чтобы не вступать ни с кем в разговоры, отдохнуть от криков и обязательных мероприятий. Одни наслаждаются тишиной в читальне, другие сидят в пустых спальных коридорах или в вестибюле, в который уж раз рассматривая фотографии наших спортивных стендов.

Ребята уставали от ежедневного вынужденного общения и потому с радостью ждали субботы, чтобы разойтись по домам, к не очень обустроенному, но зато своему быту, где можно спать сколько угодно и гулять сколько вздумается. Но в интернат возвращались с удовольствием: здесь и сытнее, и развлечений побольше. Интереснее жилось тем, кто сам находил для себя дело. Двое мальчишек стучали молотками в каптерке сапожника, человек пять все свободное время обитали в слесарке или столярке. Они же занимались в оркестре и в спортивных секциях. Остальные томились от безделья, и все мои старания привлечь их к чему-нибудь стоящему принимали с нескрываемым равнодушием. Привычка к ничегонеделанию и желание, чтобы их оставили в покое, разъедали добрую половину класса, а встряхнуть, расшевелить моих воспитанников я не умел.

Я присматривался и к другим классам. Очень мне нравился четвертый: тишина на самоподготовке, чистота в спальнях, да и в общих делах у них получается слаженней, чем у других. Их воспитательница, высокая спокойная женщина, держала ребят в жестком кулаке — может быть, так и надо для малышей? А в шестом классе — сплошная анархия: там воспитатель — душевной мягкости человек. Так что же лучше?

Постепенно я начал понимать, что дело не только в личных качествах воспитателей. Интернат — полузакрытое учреждение, и ребята упакованы в свои классы с приблизительно одинаковым уровнем интересов и информации. Они ничем полезным не могут друг друга обогатить. Сложившиеся отношения между воспитанниками становятся привычными и, по представлениям ребят, единственно возможными. Сравнивать эти отношения не с чем, изменять их тоже нет надобности — отношения сформированы в отгороженной от мира интернатской жизни и приспособлены к ней. В домашних условиях дети общаются со старшими и младшими. На улице и в школе они контактируют с различными группами, определяя для себя, что хорошо и что дурно. У них значительно больший выбор при организации своего времени для подготовки уроков и проведения досуга. Они самостоятельнее и в будущем легче входят во взрослую жизнь. А в режимной замкнутости интерната воспитанники, освобожденные от материальных забот и домашних проблем, привыкают к иждевенчеству. Для них уборка помещений — только принудительная работа, а не стремление поддерживать чистоту там, где они живут. Учеба тоже большинству не нужна: о высшем образовании ребята не помышляют — как-нибудь устроятся после интерната, не пропадут. Кружков в интернате мало: слесарный, столярный, швейный, хоровой, да спортивные секции — они не могут охватить всех, а другие интересные дела: собственные концерты, приглашения артистов и выходы в театры — так ведь это от случая к случаю, они не слишком влияют на развитие ребят. Вот и вертятся разговоры вокруг того, что подадут на обед, и будет ли на полдник молоко с печеньем или со сдобными булочками. Ограниченность общения с внешним миром объясняла узость интересов воспитанников и следование многих ребят тем негласным нормам, которые насаждались самыми горластыми, агрессивными и физически сильными детьми.

Я видел, что ребятам нужны какие-то общие дела, которыми они бы увлеклись и в которых могли проявить свои творческие способности. Эти дела должны выплеснуться за пределы интерната, ввести ребят в круг новых взаимосвязей и взаимозависимостей, создать новых лидеров, даже не по дозревающих сейчас о своих возможностях.

Я перелопачивал книги по теории воспитания — там все было ясно и очень логично — так и хотелось броситься воплощать умные рекомендации в нашей каждодневной суете. Но в академической солидности ученых книг не было самого важного для меня: что надо сделать конкретно, чтобы девчонки и мальчишки засияли улыбками, чтобы их энергия сгорала разумно в играх, труде и учебе, и чтобы жизнь их была наполнена предчувствием необычайных открытий. Вот как у К. Симонова:

Ложась в кровать, нам надо перед сном
Знать, что назавтра просыпаться стоит,
Что счастье, пусть хоть самое пустое,
Пусть мелкое придет к нам завтра днем.

Я уже понимал, что без общей захватывающей цели все дела наши будут только отдельными мероприятиями — с их помощью трудно объединить ребят. Конечно, раскрывать перед пятиклассниками уж слишком далекие перспективы не стоит: к ним может пропасть интерес. Но увлечь чем-то ребят хотя бы на пару месяцев я считал необходимым. А потом поставить еще одну цель, а потом еще. И чтобы общая увлеченность при движении к цели меняла отношение ребят к другим делам, ранее не значимым для них. Например, к учебе и уборке спален. Умозрительно все это было правильным, только не находилось у нас общих длительных дел, ничего у меня не придумывалось. Затеяли мы ставить сцены из спектаклей-сказок, так вышли из этого одни раздоры: девчонки собираются на репетиции, а мальчишки, которые были сначала «за», теперь разбегаются по мастерским — там интересней.

Пятиклассники были готовы выполнять отдельные поручения, но чтобы всем вместе — такое случалось редко. Вот когда к нашим делам подключались старшие воспитанники, воз трогался с места. Семиклассники не только были терпеливее моих малышей, но представляли конечный результат наших репетиций и за уши вытаскивали мальчишек из мастерских.

Да, на репетициях начали появляться едва уловимые дружеские связи между моими ребятами, но ни на что это особенно не влияло — разве что ссор в классе стало чуть меньше. В который раз я отмечал для себя полезность общих дел младших и старших. Малыши, допущенные в круг семиклассников, перенимали их отношение к репетициям, а старшие воспитанники, хоть в малой степени, брали на себя роль взрослых, и мне не нужно было следить за порядком или уговаривать главного героя наконец-то вы учить текст.

И все-таки наше лицедейство до коллективной цели не дотягивало. В других интернатских делах я тоже ничего нужного для сплочения класса углядеть не мог. Делалось для ребят много: «Огоньки», всякие пионерские сборы, конкурсы, спортивные соревнования. Но такого дела, о котором мечтают ночами, у нас не было. Временами у меня появлялось ощущение бесполезности своей работы. Все, что я мог, это потребовать выполнения режимных моментов и проконтролировать выполнение уроков. Ну еще развлекать ребят и немного образовывать их.

За два года работы в школе я никогда не задумывался, что получится из моих учеников в будущем — вполне хватало сегодняшних забот. Теперь же, возясь в интернате с пятиклассниками, я все чаще беспокоился об их дальнейшей судьбе — чтобы не выросли они склочными людьми, себялюбцами, чтобы помимо бытовых забот появились бы у них духовные интересы, и чтобы жить рядом с ними было надежно другим. Но как это сделать, я не знал.

Туристский лагерь

Я стоял в тихом вестибюле возле наших стендов с фотографиями последних соревнований. Ребята давно улеглись, разошлись по домам воспитатели, и полутемный интернат казался немного другим, торжественно- строгим, без привычных голосов, стука посуды в столовой и гула станков в слесарной мастерской.

Я часто уходил последним и потому удивился, услышав на лестнице медленные шаги. Подошла директор интерната, Валентина Ивановна, строгая и резкая женщина, скупая на похвалу и вгонявшая в страх молодых учителей своими вопросами: «Вы почему сидите без дела? Ах, нет урока. И нечем заняться? Ну-ну».

Мне встреча с директором ничем не грозила — время было позднее, но Валентина Ивановна не изменила своей привычке:

— Вы почему еще здесь?

— Да вот, любуюсь стендами.

— Мне бы ваши заботы, — вздохнула Валентина Ивановна. — А я не м огу распределить ребят по летним лагерям. Шефы выделяют сорок путевок. Двадцать, ну, пускай, тридцать выбью еще у кого-нибудь, а остальные где взять?

И тут я, не подумавши, ляпнул:

— Давайте построим свой палаточный лагерь, и все проблемы отпадут.

— Это какой еще палаточный лагерь? — насторожилась Валентина Ивановна.

И я рассказал, как прошлым летом прожил с ребятами десять дней в лесу.

— Надо подумать, надо подумать, — сказала Валентина Ивановна.— До свидания.

Я забыл об этом мимолетном разговоре, но через неделю, случайно встретив меня, Валентина Ивановна резко спросила:

— Что уже сделано по лагерю?

Я сначала не сообразил, о чем речь, а вспомнив наш разговор, развел руками:

— Мы ведь ничего не решали, только поговорили...

— У меня нет времени впустую разговаривать, — оборвала Валентина Ивановна. — Зайдите ко мне.

Валентина Ивановна задала несколько вопросов, и в этот же день в учительской появился приказ о назначении меня начальником несуществующего туристского лагеря. Времени было в обрез — всего два месяца. Я быстренько набросал план необходимых работ и список стройматериалов.

Требовалось не так уж и много: доски для настила под палатки, для стола и скамеек, да кирпичи для печки. Но оказалось, что достать все это законным путем невозможно — сметой такие расходы не предусматривались. Тогда я разослал ребят искать места, где разбираются старые деревянные дома. Как они там разговаривали с начальством — не знаю, но две машины, доверху груженных полусгнившими досками, во двор интерната завезли.

Оставалось достать палатки. Десять штук было в интернате, а нам требовалось двадцать! Я бегал по организациям, не имевшим к нам никакого отношения, что-то доказывал, особо упирая на заботу партии и государства о детях, и три дышащих на ладан палатки все-таки притащил. Две палатки достал Сергей Михайлович Голицын. Об этом удивительном чело веке хотелось бы рассказать отдельно

Высокий, худой и слегка сутулый, Сергей Михайлович смотрел на мир добрыми, чуть прищуренными глазами. За десять лет общения с ним я очень редко видел, чтобы он сердился на ребят. А если сердился, то получалось это немного смешно и наивно: он начинал говорить путаясь и слегка заикаясь, а провинившиеся стояли перед ним, ничуть не боясь, изо всех сил стараясь изобразить на лицах раскаяние. Отпустив, как он говорил, «плохиша» и поворчав ему вслед, Сергей Михайлович успокаивался и, обращаясь ко мне, довольно улыбался:

— Как я его распушил, а?

Сергей Михайлович не был ни учителем, ни воспитателем. Он нес собственный крест, потому что был писателем. Еще до нашего знакомства я учил ребят ориентированию и глазомерной съемке местности по его книге «Хочу быть топографом», а потом с удовольствием читал «Сорок изыскателей» и «За березовыми книгами» о поисковой работе в путешествиях воспитанников нашего интерната. Потом вышел «Страшный Кракозавр и его дети», где главным героем был Михаил Владимирович Кабатченко, о котором я еще непременно расскажу. Две последних книги Сергей Михайлович написал для взрослых: «Сказания о белых камнях» с фотографиями Александра Сергеевича Потресова, учителя по профессии и путешественника по духу, прошедшего с ребятами на байдарках многие реки нашей страны, и «Записки уцелевшего» — книга-воспоминание, книга-исповедь, наверное, главная в его жизни. «Записки уцелевшего» сразу исчезли с прилавков магазинов, мне даже показалось, что книга и не попадала на них. Это единственная книга Сергея Михайловича в моей библиотеке без его дарственной надписи — он умер незадолго до выхода ее в свет...

Так вот, две палатки принес Сергей Михайлович из Союза писателей, резонно заметив, что ничего страшного не произойдет, если, уходя из лагеря в походы, ребята будут снимать с деревянных настилов свои палатки, и что моя мечта об излишествах — это старорежимные замашки, о которых нужно забыть. На что я не преминул тут же ответить: «А вы сами — бывший князь!» На том и поладили.

Пока ребята стругали и фуговали доски, я колдовал над структурой лагеря и содержанием его работы. Брать за образец пионерские лагеря не хотелось, и вот почему.

Основная ячейка пионерского лагеря — отряд. В отряде до тридцати человек и один вожатый (воспитателей тогда в штате не было). Руководящий состав отряда — его председатель и трое звеньевых с неопределенными обязанностями. Часто ребята знакомятся между собой и с вожатым только в лагере. И в такой, плохо знающей друг друга общности, вожатый должен проводить «мероприятия» и «воспитательную работу». Что это такое — воспитательная работа за двадцать четыре дня лагерной смены, — сколько мне ни втолковывали, я так и не мог понять.

Все отрядные мероприятия вожатый старается организовать с помощью председателя и актива, и это правильно. Но в отряде тридцать человек: девчонки, мальчишки, все по своим микрогруппам — дружеским, враждующим, нейтральным. А председатель — их сверстник. Может он руководить таким отрядом, с которым и взрослый справляется не всегда?

Чтобы не устраивать председателю адовой жизни, я решил сделать отряды по восемь человек, считая командира. Уж таким отрядом авторитетный сверстник — а своих воспитанников мы знали, как облупленных, — сможет руководить. А что будут делать оставшиеся семь человек? Как что? Тоже руководить!

И в каждом отряде появилось семь очень важных должностей:

1. Штурман — ответственный за разработку маршрута и его прохожде¬ние. Само название «штурман» мне не понравилось и я написал «первопроходец», но в первые же дни лагеря ребята стали говорить «проходимец», и под этим названием должность вошла в наши анналы.
2. Завпрод — ответственный за продукты в походе и за сухой паек во время сельхозработ.
3. Завхоз — ответственный за походное снаряжение и за получение ра¬бочего инвентаря в лагере (грабли, топоры, молотки и пр.).
4. Санитар — ответственный за гигиену ребят в отряде и за лечение болячек в походе.
5. Краевед — ответственный за походный дневник и за рассказ о походе всему лагерю.
6. Производственный сектор — организатор сельскохозяйственных ра¬бот в отряде. Он же ответственный за спортивные мероприятия.
7. Член Штаба лагеря. Здесь требуется пояснение. Штаб планировался из восьми человек — по одному представителю от каждого отряда плюс начальник лагеря. Чтобы не плодить туристскую аристократию, любящую командовать, но не любящую подчиняться, командиры отрядов в Штаб не назначались. Должности в Штабе дублировали должности в отрядах — Начальник Штаба, Главный санитар, Главный краевед и т. д. В результате
получилась такая картина: члены Штаба, руководящие всей жизнью лаге¬ря и приносившие ежевечерне в отряды нужную информацию, были в своих отрядах простыми рядовыми, представлявшими резерв, который могли использовать для своих надобностей ответственные за отдельные участки работ. Но на заседаниях Штаба они превращались в больших начальников, и теперь уже перед ними отчитывались и командиры, и другие отрядные сектора.

Кроме того, из дежурившего по кухне отряда назначался дежурный командир, отвечавший за точное выполнение режима дня.

Я рассматривал эту структуру с разных сторон, стараясь определить, где могут быть проколы. Все вроде было логично и не очень громоздко. По моим расчетам, структура не только обеспечивала организационную мобильность, но и не позволяла никому занять в отряде привилегированное положение: каждый был то начальником, то подчиненным, и нормальная жизнь отряда зависела от совместной работы всех ею секторов.

Теперь следовало заняться кадровым составом. Сколько взрослых должно быть в лагере? Себя как начальника я утвердил без возражений. Не вызывало сомнения и присутствие Сергея Михайловича, бывшего фельдшера, ныне возведенного в должность медбрата. Трех человек надо отправлять с отрядами в походы. Конечно, можно иметь еще одного туриста-инструктора на подмену, и повар для красивой жизни был бы не лишним, но я уже вывел для себя формулу: взрослых в лагере должно быть столько, сколько необходимо, и на одного меньше. Только при этом условии можно серьезно рассчитывать на ребячье самоуправление, а не на игру в него, и только при этом условии почти у каждого может сформироваться понятие ответственности — та нравственная категория, без которой любое начинание может с треском провалиться.

Значит, взрослых у нас будет пятеро на шестьдесят воспитанников из пятых, шестых и седьмых классов. Понятно, что воспитателей в отрядах не предусматривалось. И хотя я на всякий случай, не уведомляя ребят, закрепил за каждым взрослым по два отряда, это оказалось излишним и забылось само собой. Четвертый класс мне не отдали: и палаток для них не было, и, как сказала директор, жизнь — хорошая штука, и вычеркивать из нее малышей она не позволит. Поэтому четвертый класс решили поселить в ближайшей от лагеря сельской школе под присмотром воспитателя.

Ну а дальше все было просто или почти просто. 5-7-е классы получили задание найти лесную поляну в районе Звенигорода с удобными подъездами к ней и вблизи от Москвы-реки. Этот район был выбран по двум соображениям: во-первых, он богат историческими памятниками и народными промыслами, а во-вторых, туда было удобно выезжать из нашего интерната. Конечно, мы посылали туристов не наобум, а указывали на карте места, где следует проводить поиски. Каждый класс подробно рассказывал о своих находках, до хрипоты доказывая, что лучшего места нет во всем Подмосковье, но мне не нравилось то одно, то другое, пока шестиклассники не поведали о двух больших полянах в двух километрах от Звенигорода, с крутым спуском к реке. Я выехал туда — место оказалось ве ликолепным, и в тот же день без особых хлопот я получил разрешение в звенигородском горисполкоме и лесничестве на строительство временного палаточного городка.

В последних числах мая ударная группа завезла на поляну строительные материалы, и работа началась. В темном провале леса, где недавно водились стаи непуганого воронья, поднялась печь, стрельнула первым угольком — и синий дымок, еще пахнущий сырой глиной, запутался и осел в соседних кустах.

Рядом соорудили навес для столовой, а из подгнивших досок сколотили настилы под палатки, расположив их по самому краю поляны. Продукты нам обещали завозить еженедельно, поэтому вместо погреба мы воздвигли большой шалаш, обернув его клеенками — полиэтиленовых пленок тогда еще не было.

На пятый день вкопали перед палатками мачту для флага — вот, собственно, и все. Строительная бригада работала дружно по 9-10 часов, у каждой группы было свое задание и свой график, и подгонять никого не требовалось.

В день приезда воспитанников мы убрали территорию от строительного мусора и долго сидели на поляне, любуясь делом рук своих. Преподаватель труда Юрий Александрович и интернатский сапожник Алексей Иванович, под началом которых велись все работы, в ответ на мои восторги только довольно хмыкали: мол, чего уж, на том и стоим. Если бы мне три года назад сказали, что такой лагерь могут построить ребята, которых в обычной школе принято считать малышами и за которыми нужен постоянный догляд, я бы не поверил.

Но вот она сидит рядом, наша строительная бригада — две девочки и трое мальчишек из моего пятого класса и пятеро шестиклассников. С такими же ребятами я начинал свои первые походы и чуть было не уверовал, что кроме буйства и лености это младое незнакомое племя ни на что не способно. А тут оказалось, что наши строители совсем не похожи на своих крикливых и плохо управляемых сверстников. Почему?

Думаю, не ошибусь, если скажу, что многое определило присутствие Юрия Александровича и Алексея Ивановича, не делавших скидок на возраст своих помощников. Они говорили с ребятами на равных, изредка поругивая тех, у кого что-то не получалось, и так быстро, так ловко исправляли огрехи, что отлынивать от работ никому и в голову не могло прийти.

Я как начальник лагеря, а пока начальник строительства, таскал ведрами воду из Москвы-реки — а это по крутяку вверх, да еще с полкилометра до нашей поляны — или стучал молотком в паре с кем-нибудь из ребят. И то, что все делали общее дело, создавало тот особый настрой, когда ощущение собственной нужности не позволяло отвлекаться, и девчонки ругали нас, потому что обед или ужин стыли на грубо сколоченных и еще не покрытых клеенками столах. Мы не подводили итогов ежедневных трудов, а неторопливо беседовали за кружками чая о всяких разностях, как это бывает у хорошо поработавших людей. Но о чем бы ни говорили, разговор все равно поворачивал на строительство, и, посмеявшись над рассказом Алексея Ивановича о том, как он в первый раз доил корову, кто-нибудь спрашивал:

— А чего это навес над столовой еще толью не покрыт?

— Гвозди ржавые, гнутся все время, — прихлебывая чаек, говорит ше стиклассник. — Да и работать неудобно: одной рукой стучишь, а другой за крышу держишься.

— Витек, ты бы ему лестницу сколотил, — говорит Алексей Иванович.

— Ладно.

Мне нравились эти вечерние негромкие посиделки, нравились спокойные мужские разговоры отдыхавших после работы ребят — я знал, что и в лагере они будут во всем помогать мне, потому что заботы теперь у нас были общими.

Во второй половине дня на поляну въехало два автобуса и грузовик с матрасами и спальным бельем. Пока шла разгрузка, я подошел к Валентине Ивановне. Как обычно сухо поздоровавшись и быстро спросив, все ли в порядке, она начала осматривать лагерь.

— Это, как я понимаю, столовая, — резко говорила Валентина Ивановна. — Крыша не течет? Почему не знаете? Ах, не было дождей. А когда пойдут, на что рассчитываете?

Не слушая объяснений, заглянула в продуктовый шалаш:

— Погреб поленились вырыть?

Мы переходили от заготовленных дров к рукомойникам, потом к выгребной яме, и везде что-то не нравилось нашему директору.

Наконец, обстучав печь и приподняв на плите конфорки, Валентина Ивановна сказала:

— Идите, занимайтесь своими делами. Мне провожатых не надо.

Дела у меня были не такими уж сложными: я должен был сидеть у своей палатки и ничего не делать. Всю заботу о приеме ребят взяла на себя строительная бригада. И первое, что она сотворила, — это поставила возле мачты табурет и на веревке подвесила ватманский лист с крупным текстом: «Стол справок и ответов на глупые вопросы. Разговариваем только с командирами».

Отряды были сформированы еще в интернате, а теперь у палаток стояли таблички с их номерами, так что и спрашивать-то было нечего. Но мы все-таки пустили по лагерю трех ребят с планшетками на груди:

«Показываю, где туалеты, рукомойники и выгребная яма»,

«Отведу к врачу»,

«Принимаю потерянные вещи».

Я сидел у своей палатки и смотрел, как ловко управляются мои девчонки с выдачей постельного белья. Никого, кроме отрядных завхозов, специально выделенный шестиклассник из строительной бригады к ним не подпускал.

— Получай, — быстро говорили девчонки. — Восемь простыней, восемь пододеяльников, восемь наволочек и восемь полотенец. Пересчитай. Теперь распишись. Следующий!

Возле грузовика командиры отрядов получали одеяла, подушки и матрасы. И везде полный порядок, так что я мог, ни о чем не заботясь, беседовать с приехавшими воспитателями, готовыми немедленно рвануться в бой.

Мы не заметили, как из-за палатки вышла Валентина Ивановна.

— Отдыхаете? И заняться, конечно, нечем? Позвольте напомнить: вы не на курорт приехали.

Воспитатели встали, но так как работы у них пока не было, затоптались на месте, и неловкая пауза начала затягиваться.

— Валентина Ивановна, — сказал я, — вы доверили мне детей, так может быть, доверите и делать то, что сочту нужным.

— Не кипятитесь, — Валентина Ивановна тяжело опустилась на рюкзак. Она посмотрела на ребят, таскающих в палатки матрасы, и неожиданно улыбнулась:

— А вы молодец. В общем, все здесь хорошо.

Ребята из строительной бригады толпились возле Юрия Александровича и Алексея Ивановича, пожимали им руки по нескольку раз. Нашим мастерам не хотелось уезжать, и с какой радостью я оставил бы в лагере этих двух педагогов без дипломов о педагогическом образовании!

Заурчали машины. Качнулся на повороте проселочной дороги кузов грузовика, разбрелись по поляне ребята, и началась наша лагерная жизнь.

Ребячье самоуправление

Перед ужином я собрал Штаб лагеря, командиров отрядов и воспитателей. С планом работы все были знакомы, поэтому решались только текущие вопросы: порядок умывания в Москве-реке, распределение мест в столовой — словом, все то, что трудно было оговорить в интернате. Потом все вышли к линейке, и командирам указали, где будут стоять их отряды. Мне было жалко портить поляну, окапывая линейку бровкой, и ко мандирам сказали, чтобы они просто запомнили свои места. Мне еще с пионерских лет претили лагерные линейки. Долгие построения, сдача рапортов, выслушивание объявлений, подъем и спуск флага, когда надо держать руку в салюте — и все это минут двадцать, на радость нудно гудящим комарам. Торжественность ритуала блекла из-за ежедневных повторений, а смысловая нагрузка общего сбора не оправдывала времени, затраченного на него.

На первом заседании Штаба мы решили, что линейка не должна проводиться дольше 5-6 минут, а если потребуется дополнительное время, надо попросить разрешения у ребят. Естественно, встал вопрос, с какого момента вести отсчет времени — от сигнала трубы или когда отряды выстроятся на линейке. И тогда я выдвинул ну просто блестящее предложение:

— Будем давать два сигнала: первый — предупредительный, а через восемь минут основной. И не только для построения на линейку, но и на любой общий сбор. И после второго сигнала дежурный командир начинает громко считать до двенадцати. На двенадцатой секунде построение должно быть закончено.

Ребята уже привыкли к моим выдумкам и начали обмозговывать, что из этого может получиться.

— А почему именно до двенадцати? — спросили воспитатели.

— Потому что это не круглое число, — сказал я. — И пусть все дума ют, почему до двенадцати — скорее запомнят.

— Не побегут, — сказал Сергей Михайлович. — А впрочем, это даже интересно.

— Скажите честно, вы бы побежали? — спросил я членов Штаба и ко мандиров.

— Мы бы побежали, а вот остальные...

— Которые, конечно, несознательнее вас, — закончил я недосказан ную мысль. — Поверьте, если ребятам объяснить, что мы экономим их время и никому не позволим его транжирить, нас поймут. Предлагаю мое предложение не голосовать, а опробовать на линейке. Договорились?

Раз уж разговор зашел об экономии времени, я предложил изменить и форму проведения линеек.

Для чего нам нужны утренние и вечерние построения? Прежде всего, для учета людей. Второе — для краткого объявления плана на день. Подробно говорить не нужно: члены Штаба есть в каждом отряде и сами расскажут там о своих решениях. Третье — для передачи дежурства от одного отряда к другому. И четвертое — для объявления получивших благодарность или наряд от дежкома, если таковые будут.

Растолковывать ребятам все, что мы придумали на заседании Штаба. долго не пришлось — это было принято, как новая игра, и дня через три стало привычным. И тогда получилось вот что.

На двенадцатой секунде после второго сигнала трубы построение на линейке заканчивается. Отряды стоят один от другого на расстоянии метра, с командирами на шаг впереди. В пионерских галстуках — только командиры. Уже одно это позволяет мне и воспитателям пробежать взглядом по строю и увидеть, в каком отряде не хватает человека. Вот теперь начинается отсчет времени.

Я говорю:

—Первый отряд!

— Все! — отвечает командир.

—Второй отряд!

— Все!

— Третий отряд!

— Четверо на кухне, остальные здесь!

— Четвертый отряд!

— Один в лазарете, остальные здесь! — И т. д.

На перекличку уходит 15-20 секунд. Дежурный командир в своей тетради делает пометки.

— Слово дежурному командиру, — говорит начальник Штаба.

Отчет дежкома предельно краток. Перед линейкой он уже подробно отчитывался на заседании Штаба и, что существенно, сам выставлял себе оценку за дежурство, а члены Штаба или утверждали оценку, или корректировали ее. Первое время дежкомы мялись и возводили глаза к небу, когда их просили оценить свою работу.

Я видел: чем ближе к заседанию Штаба, тем больше волновался дежурный командир. Он подходил ко мне или к воспитателям и спрашивал, не много ли будет, если он поставит себе «четыре». Его успокаивали и советовали поставить «пять». Дежком соглашался, но на Штабе все-таки говорил: «четыре».

— Почему «четыре»?

— Так...

— Есть предложение: «пять». — И дежком облегченно вздыхал под одобрительные реплики своих товарищей.

И теперь на линейке дежком говорил:

— День прошел нормально. Благодарности получили за добровольную пилку дров такие-то. Нарядников нет. Оценка — «пять».

Обычно я благодарил отличившихся ребят, но затягивать линейку не имел права, поэтому отчет дежкома и мое выступление занимали не более двух минут. Затем начальник Штаба называл дежурный отряд на следую щий день. Из отряда выходил назначенный заранее командиром новый дежком и принимал от старого повязку и тетрадь.

Начальник Штаба объявлял, какие отряды уходят завтра в поход, и вызывал туриста, предложенного дежурным командиром за особые заслуги на спуск флага (утром флаг лагеря поднимал дежурный командир).

Я командовал:

— Лагерь, равняйсь! Смирно! Равнение на флаг! Командиры, салют! Флаг спустить!

Если не вмешивался наш писатель и врач Сергей Михайлович, лимит времени, отводимый на линейку, даже не исчерпывался. Но у Сергея Михайловича почти всегда находились сверхважные темы для разговора именно на линейке. Он выходил к мачте и, дергая себя за пальцы, начинал объяснять, что любая царапина может привести к нагноению, если ее не смазать зеленкой, и как плохо поступил Юра Овчинников, сбежав из лазарета в поле на прополку капусты. Я знал, что такой разговор может тянуться бесконечно, и, извинившись, спрашивал ребят:

— Время линейки закончилось. Дадим Сергею Михайловичу слово?

— Дадим! — кричали ребята. Они любили Сергея Михайловича, хотя ни в грош не ставили его советы.

План нашей работы был составлен так, что почти ежедневно половина отрядов была в походах, а половина в лагере. На троих воспитателей легла большая нагрузка: две девушки выводили на маршрут по одному отряду, а мужчина — географ — возглавлял сразу два. Вернувшись, воспитатели получали два дня отдыха — только какой это отдых, если надо оформлять материалы похода и готовиться к вечернему отчету, да еще судить различные соревнования! Подозреваю, что воспитателям было даже легче в походах, чем в нашей лагерной суете; во всяком случае, они с радостью уводили на маршруты новые отряды. Мы знакомились с районом в радиусе 25- 30 километров от нашего лагеря, составляли карты маршрутов и описания к ним в расчете, что этот материал пригодится в следующем году.

Каждый отряд прошел три двухдневных похода и один трехдневный. Ребята шли по местам боев Великой Отечественной войны, были на игольном заводе и на фабрике, изготовлявшей гитары, облазили Саввино-Сторожевский монастырь, и воспитатели говорили, что они очень довольны своими туристами.

В лагере с четырьмя отрядами оставались я и Сергей Михайлович. Я выводил ребят на колхозное поле полоть капусту, организовывал после работы купание, а после тихого часа — снова купание и спортивные со ревнования. Сергей Михайлович оставался с дежурным отрядом в лагере и помогал малышам снимать с плиты тяжеленные котлы.

Кстати, о купании. Почему деревенские мальчишки сидят в реке сколько им хочется, а мы должны только по несколько минут? И я договорился с ребятами, что если кроме меня нет взрослых, в реку входит один отряд. Второй отряд следит персонально за каждым купающимся, а третий загорает на песочке. Купаться можно до посинения, но уж если вышел на берег, второй раз в воду не входишь. Когда самые настырные, стуча зубами, выскакивали из реки, в воду бросался второй отряд. А потом все начиналось сызнова. Как я и предполагал, больше пяти-шести минут ребята в реке не засиживались, но все были довольны, что купаться можно без всяких ограничений!

Береженого Бог бережет. Я не сводил глаз с купающихся, но чтобы уж быть совсем уверенным в том, что никто не отправился на дно, ввел такое правило: входя в воду, каждый ставил на берегу свою пару обуви. Вышел из реки — забери обувку. И когда обуви на берегу не оставалось, распределял, кто за кем будет следить, — и очередной отряд начинал купание.

Кроме того, я постоянно объявлял:

— Восемь человек в воде!

— Один вышел, семь человек в воде!

— Двое вышли, пять человек в воде!

Возможно, это не лучший способ учета детей в воде, но другого я не придумал.

Жизнь в лагере нравилась ребятам. Еще бы! Полная свобода, кроме выполнения режимных моментов. Не хочешь участвовать в играх и соревнованиях — пожалуйста, иди в лес, только предупреди дежкома, когда вернешься. Хочешь половить рыбку — тоже никто не запрещает; но вот купаться самостоятельно нельзя. Об этом мы серьезно говорили с ребятами. Ну а если невтерпеж? Что ж, скажи любому взрослому, и он пойдет с тобой к реке.

— Так и пойдет? — не верили ребята.

— Так и пойдет. С рекой шутить нельзя. Каждый уверен, что с ним ничего не случится, но ведь люди тонут! Зачем же по-глупому рисковать?

По правде говоря, в этом запрете и необходимости особой не было. Купались два раза в день, еще можно было окунуться утром после зарядки и на вечернем умывании. Ну, обратились ребята к взрослым ради проверки, пару раз сходили на реку, а потом поднимались по крутой тропе в лагерь — кому охота? Так что о самостоятельных купаниях мы не беспокоились.

Структура лагеря оказалась удачной и практически не менялась все девять лет жизни нашего палаточного городка. Конечно, что-то в ней совершенствовалось и уточнялось, но основная идея, которая обеспечивалась структурой, — широкое детское самоуправление — оставалась неизменной, и я строго следил, чтобы новые воспитатели не вмешивались в распоряжения ребят.

Надо сказать, что вмешательство взрослого, имеющего какую-то власть, но не познавшего сложности переплетения нитей руководства и подчинения в детском коллективе, может разрушить уже устоявшуюся организацию. Помню, как через несколько лет наша команда участвовала в районных туристских соревнованиях. Я предупредил ребят, что приду на бивак позднее, а с ними поедет воспитатель — назовем его Петром Степановичем.

Петр Степанович ходил со мной на городской слет, видел работу деж комов и краеведческих групп и старался помогать всем и каждому, боясь, что мы не успеем оформить собранный в пути краеведческий материал. Эта необузданная ответственность не всегда устраивала меня, но я помнил свой первый велопоход со школьниками на городские соревнования, и нервозность Петра Степановича была понятна. Я все-таки просил дать ребятам возможность самим разобраться со своими делами и помогать им разве что советом. И теперь, передавая Петру Степановичу руководство командой, я снова напомнил, что одного его присутствия будет вполне достаточно: ребята опытные, и соревноваться им не в новинку.

На подходе к поляне слета я встретил наших девчонок, бегущих по трассе ориентирования.

— Ой, здрасьте! — закричали девчонки. — Идите скорее на бивак, там такое делается! Палатки не поставлены, ужин не готов, мы на бутербродах бежим!

Я поспешил на бивак. Петр Степанович встретил меня чуть ли не криком:

— Это не туристы, а сплошные лодыри! Вы посмотрите — только од на палатка поставлена! Пошли за дровами, потом кто-то вернулся за топором, и теперь все его по лесу ищут! Ориентировщики чуть на старт не опоздали, им-то зачем было за дровами ходить?! Нет, вы посмотрите, что делается!

Я посмотрел. Двое мальчишек выдували из костра сиротливый огонек. Куча сушняка еще не наломана и не сложена в поленницу. Два кана с водой и рядом пустое ведро. Возле дерева свалены рюкзаки, и к одному приторочена пила в брезентовом чехле.

К костру подошло еще трое ребят с бревнами на плечах.

— Ну вот что, — сказал я. — Прекратите работы и позовите сюда всю команду.

— Мы там бревно нашли. Сейчас возьмем пилу, распилим и вернемся.

— Успеется. Позовите ребят, и побыстрее. Когда все, кроме ориентировщиков, собрались, я спросил:

— Кто у нас сегодня дежком?

— Я.

— Ну так распоряжайся.

Дежком вытащил тетрадь:

— Татьяна, продуктовую клеенку! Положишь здесь. У кого продукты на ужин? Доставайте. Мишка, ведро в руки и за водой! Толик, возьмешь пилу. Четверо за дровами, дежурным готовить, остальным ставить палатки.

Дежком повернулся ко мне:

— Вроде всё.

Мы сидели с Петром Степановичем у костерка и смотрели, как бивак обретает божеский вид.

— Они только вас и слушают, — сказал Петр Степанович.

— Да нет. Просто вы подменили дежкома, а он лучше нас с вами знает, что делать.

После ужина я попросил командира рассказать, что у них произошло. И командир поведал, что Петр Степанович, как только пришли на бивак, послал всех за дровами. Дежком сказал, что всех не надо, но Петр Степанович велел, чтобы через минуту возле него никого не было.

— В общем, я не слышал, что у штабной палатки собирают команди ров и ориентировщиков, поэтому чуть не опоздали на старт. А дежком то за дровами ходил, то воду таскал.

Дальше командир мог не рассказывать. Петр Степанович, не желая того, нарушил привычную систему управления, и ребята, подчинившись воспитателю, ушли за дровами. В том числе и дежурные по кухне, которые должны были оборудовать очаг и начать готовить. Ну а дежкому вообще нельзя уходить с бивака: его дело — организовывать все работы.

Я не стал объясняться с Петром Степановичем, он и сам видел, что переусердствовал, и когда все палатки были поставлены, огорченно сказал:

— Черт его знает, почему все хочется сделать самому и побыстрее!

Утром он ни во что не вмешивался, только нервно ходил между ребятами на старте полосы препятствий и просил их не волноваться. Мы заняли на слете первое место, и Петр Степанович успокоился окончательно.

Я вспоминаю об этом случае и мог бы вспомнить о других, подобных ему, чтобы еще и еще раз сказать: структура коллектива — вещь очень хрупкая, и повредить ее гораздо легче, чем создать.

Творческое и деловое содружество в группе создается не сразу — возможно, год или два, а шлифуется еще дольше. Поэтому я старался не допускать, чтобы в дела класса и туристского лагеря вмешивались люди, имеющие право распоряжаться, но не знакомые с нашей структурой. Взрослым я запретил отменять распоряжения ребят, ответственных за какие-то дела.

— А если ответственные совершают явную ошибку?

— Что ж, посоветуйте, как можно сделать лучше — но только тактич но. И никаких отмен детских распоряжений!

Был у нас в лагере такой случай. После тихого часа воспитательница занимается с потенциальным двоечником математикой. Это предусматривалось планом: вернувшись из походов, отстающие по математике занимаются после тихого часа по сорок минут. Подбегает отрядный физорг:

— У нас же футбол сейчас!

— Ничего. Позанимается и придет, — говорит воспитательница.

— Он же вратарь у нас! Мы же проиграем!

— Сказала — позанимается и придет.
И тогда физорг заорал:

— Я тебе приказываю — иди на поле!

Вот вам и ситуация: кого слушать — ответственного за игру или воспитательницу? Ведь оба правы. Воспитательница должна проводить дополнительные занятия — у нее свой план. А физорг не может вернуться к отряду без вратаря, иначе какой он ответственный?

И мальчишка помчался играть в футбол. Конечно, не из сознательного подчинения своему спортсектору. Скорее всего воспользовался прекрасным поводом, чтобы улизнуть с занятий.

А воспитательница побежала ко мне жаловаться. И я встал на сторону ребят. Я сказал, что мальчишка абсолютно прав, выполнив приказ физорга, потому что в данный момент для отряда ничего важнее футбола нет. А подвести товарищей — это большой грех.

На вечерней линейке воспитательница попросила слово и, рассказав о том, что случилось, закончила:

— Я хочу извиниться перед физоргом. Я была не права.

А после линейки вратарь подошел к воспитательнице и сказал, что готов заниматься математикой хоть в тихий час, хоть после полдника и даже после ужина. По-моему, воспитательница согласилась.

И в дальнейшем, сколько бы на меня ни сыпалось шишек, я упрямо отстаивал лагерную структуру от посторонних наскоков и все вопросы, от финансовых и хозяйственных до самых незначительных, решал только с ребятами, которые по своей должности обязаны были их решать.

Отдельные элементы детского самоуправления в лагере начали использоваться и в интернате. В нескольких классах появились дежкомы, отвечающие за нормальное течение дня, и это освободило воспитателей от необходимости собирать, строить и куда-то вести ребят: достаточно было вечером на Совете отряда или на классном собрании подробно оговорить план на завтра — и дежурный командир (иногда не без помощи взрослого) старался его выполнить. Должность дежкома очень ответственна и особых радостей не приносит: ведь надо постоянно чего-то требовать от сверстников, а бывает, и конфликтовать с ними. Ну как объяснить ребятам всю справедливость указания А. С. Макаренко, что детское самоуправление — это не вопрос дружбы, не вопрос товарищества, а отношение ответственной зависимости?

В лагере было проще: ошибка или недобросовестность дежкома могла отразиться на каком-то участке работы, а то и на всей жизни палаточного городка. А в интернате? Заходит дежком после утренней уборки в спальню и указывает старосте на грязь или плохо заправленные кровати. А тот: «Да брось ты! Кто заметит?» Руки в брюки — и до свиданья!

Расскажет об этом дежком на вечернем собрании? Один расскажет, другой нет: зачем ссориться с товарищем?

Я не уставал разъяснять своим, теперь уже шестиклассникам, выгодность для нашей жизни взаимоподчинения в коллективе. Я говорил, что прекрасно понимаю, как трудно быть дежурным командиром — зачем же доставлять ему лишние неприятности? Сегодня дежурит один, завтра другой воспитанник — что ж, будем постоянно конфликтовать?

Скорее всего не мои нравоучения, а нежелание меня обидеть удерживало многих ребят от споров с дежкомом, но только через год эта должность начала обретать истинный смысл. Зато работа физоргов, культоргов и других «оргов» во всех классах, побывавших в лагере, стала значительно лучше — об этом говорили воспитатели и мне лично, и на совещаниях при директоре. А уж если Валентина Ивановна видела в чем-то пользу для дела, она вгрызалась в него, что называется, зубами.

— Будем строить лагерь для З-х-8-х классов, — сказала она. — Что для этого нужно?

— По максимуму или по минимуму? — осторожно спросил я.

— По максимуму! Не будем мелочиться.

Я помчался в сапожную каморку Алексея Ивановича, по пути вытащив из столярки Юрия Александровича. Ну что за прекрасные люди! Довольно потирая руки, они начали раскручивать совершенно немыслимые для меня планы. Через неделю я принес Валентине Ивановне наши предложения.

Валентина Ивановна просмотрела смету, графу за графой, и начала внимательно изучать мою физиономию.

— Вы не заболели?

— Нет, я здоров.

— Садитесь, — сказала Валентина Ивановна. — Вы понимаете, что смета нереальная?

— Я понимаю, что большая. Что ж, давайте сокращать. Только вместе с лагерем.

Валентина Ивановна подтолкнула мне бумажки.

— Сократите на треть!

Несколько дней я колдовал над сметой, но сократить на треть не получалось: вместо сорока палаток оставил тридцать пять и убрал с десяток рюкзаков, а на стройматериалы даже не замахивался.

Валентина Ивановна снова читала графу за графой, но моим здоровьем уже не интересовалась.

— Приобретайте по частям. А я с шефами переговорю.

С нашим директором разговаривать было трудно, но работать можно. И это главное.

С началом работ мы решили не спешить. Тут ведь как получается: начнешь рано — у ребят постепенно пропадет интерес к делу, припоздаешь — начнется аврал, нервотрепка, и что- нибудь обязательно проглядишь. Поэтому до февраля мы закупали и доставали все необходимое, а потом вывесили план всех работ и понедельный график их выполнения. Классы, получив задания, формировали небольшие бригады, и после приготовления уроков интернат превращался в огромную мастерскую. Девочки четвертого класса шили номера для палаток, шестиклассницы — фартуки и колпаки для поваров. Мальчишки-пятиклассники изготовляли таблички с названием улиц и гнули из проволоки колышки для палаток. У старших — работы посложнее: здесь и сколачивание щитов, и покраска труб, и изготовление посудомойки — моего единственного изобретения, которым я очень гордился. Штаб лагеря ежедневно вывешивал сообщения о трудовых подвигах каждого класса, и я не помню случаев невыполнения работ к назначенному сроку. А вот перевыполнение плана, хотя и редко, но было. И тогда на доске объявлений появлялись «молнии» с фамилиями героев.

Из педагогического дневника:

«20 марта I960 г.

Я не знаю, чем вызван такой энтузиазм. Мечтой о лагере? Так ведь в нем были далеко не все воспитанники. Моим авторитетом? Вряд пи. Я почти не контролирую выполнение работ — этим занимается Штаб. Возможно, играет роль удачная организация дела и ответственность старших ребят. Мы часто собираемся у меня в классе перед отбоем. Это не официальная планерка: приходят, кто хочет — и члены Штаба, и те, кому есть что сказать.

Юра Овчинников предупреждает, что у малышей кончается проволока для колышков, и ее надо «где-то надыбать». Тонечка Балашова приносит образцы номеров для палаток. Кто-то жалуется, что Юрий Александрович запирает слесарку, и бригада не успевает сверлить дырки в крюках... Но этим ребятам по должности положено беспокоиться, а откуда такое рвение у остальных? Есть же личный интерес у каждого, или, по крайней мере, какие- то побудители, не позволяющие уклониться от работ. Не поняв этого, я не могу дать гарантии, что наш график не сорвется в самый неподходящий момент».

Признаться, я и сейчас не понимаю, почему у нас все получалось так гладко, но, просматривая те давние записи, думаю, что немного лукавил: гарантию, что ничего не сорвется, я все-таки мог дать.

Законы лагеря

И снова строители выезжают под Звенигород. Мы переносим место лагеря на другую поляну, над самым косогором у Москвы-реки. Отсюда и купаться поближе, и колхозное поле недалеко. В первый день занимаемся планировкой, а потом застучали молотки, завжикали пилы и начал расти наш городок: три улицы — Пионерская, Туристская и Гагарина; столовая, волейбольная площадка, уголок тихих игр, штабной шатер, шатер-лазарет и (наконец-то) продуктовый погреб. За всесоюзную валюту — две бутылки «Столичной» — я пригнал из города экскаватор, и за полдня была вырыта двухметровой глубины яма, выложенная бетонными плитами. Такими же плитами накрыли погреб сверху, и получилось что-то наподобие дота, только вместо амбразуры — железная дверь.

Колхоз выделил нам лошадь с телегой и несколько больших молочных фляг. Теперь мы будем возить воду из городской колонки, а не таскать ведрами метров двести вверх от реки, всякий раз ожидая, что нас прихлопнет за это первая же комиссия санитарных врачей. Интернат перевел деньги на местную продуктовую базу, и здесь наш транспорт будет как нельзя кстати.

Увеличивался штат лагеря. Если восемь отрядов из шестнадцати постоянно в походе, то по крайней мере пять руководителей должно быть.

Это с учетом того, что один воспитатель выходит на маршрут с двумя отрядами. Мне очень не хотелось иметь в лагере лишних взрослых: всегда казалось, что они помешают ребячьему самоуправлению. Но тут уж ничего не поделаешь — меньше пяти туристских руководителей никак не получалось. Отбирал их придирчиво, запугивая трудностями кочевой жизни, и те, кто соглашался на мои условия, работали в лагере по два-три сезона.

В первые дни после заезда ребят я увидел, что не хватает еще одного, быть может, самого нужного нам взрослого человека, и срочно вызвал из интерната нашу повариху — тетю Тасю, неунывающую и шумную женщину, под началом которой дежурные по кухне вертелись словно ошпаренные. Намучившись кашеварить без помощи взрослого, ребята организовали своей спасительнице торжественную встречу, поставили возле столовой отдельную палатку, а так как улицы из одной палатки не получилось, повесили табличку: «Тети Тасин тупик».

Еще при строительстве лагеря я увидел, что ребята копают узенькие канавки от моей палатки к штабному шатру, к лазарету и к столовой.

— А это еще зачем?

— А это сюрприз.

Раз сюрприз, допытываться нельзя. И хотя на другой день я догадался, что затеяли мои изобретатели, но делал вид, будто ничего не замечаю, и старался обходить канавки стороной. А потом меня пригласили в мою же палатку и протянули телефонную трубку:

— Поговорите со Штабом.

Я ахал и восторгался — детский телефон на батарейках работал не хуже настоящего! Это оказалось действительно удобно: за полчаса до подъема я перебрасывал клемму на столовую:

— Доброе утро. Как дела? Завтрак не опоздает?

Среди ночи можно было связаться с караульными и немного поболтать с ними. Для какой надобности мы ставили караульных, трудно сказать. Времена тогда были тихие, никто нас не беспокоил. Иногда заходили на территорию случайные люди, так их просили обойти лагерь по лесной тропке. Но ребята уходят в походы, и много палаток остаются пустыми на несколько дней. Опять же погреб с продуктами и посуда в столовой. В общем, мы решили, что охрана не помешает. А уж если охрана имеется, то надо делать все по-серьезному.

У дороги перед лагерем врыли грибок и поставили часового с малокалиберным ружьем. Боек, правда, мы спилили, и патронов у нас не было, но все равно часовой при галстуке и красной повязке смотрелся здорово. Назначались часовые из дежурного отряда и стояли под грибком по часу, точнее, не стояли, а сидели на скамеечке, а вставать и брать ружье на ка раул им полагалось, когда я проходил мимо. По несколько раз в день я специально сворачивал к грибку, чтобы доставить ребятам это удовольствие, но в разговоры с часовыми не вступал, хотя имел на то право, как и дежурный командир, проводивший смену караула по установленному ритуалу. Когда к нам начали наведываться различные комиссии и делегации, гости с трудом сдерживали улыбки, глядя на четвероклассницу с ружьем, загораживающую им дорогу.

— Здравствуйте! Часовой Оля Филатова. Вы к кому?

Выслушав гостей, часовой снимал трубку и вызывал дежурного командира, который давал разрешение на проход в лагерь.

Ночная смена несла вахту попарно. Обычно ребята сидели в столовой возле погреба, но обязаны были время от времени обходить лагерь. Кто и когда будет дежурить, решал командир отряда. Через два часа караульные будили сменщиков и передавали им вахтенную тетрадь, где помимо времени сдачи дежурства были еще очень важные пометки, о которых следует рассказать, но с довольно большим предисловием.

Еще в прошлом году мы поняли, что нужно вводить в лагере какие-то законы, определяющие, что можно делать и чего нельзя. О том, как мы застраховались от самостоятельного купания, я рассказывал. Но ведь было много и других моментов, которые тоже требовалось вводить в законодательные рамки. Надо ли в тихий час лежать в палатках? А если там душно в солнечный день? А как быть с теми, кто заигрался в лесу и не пришел по сигналу в столовую? Ведь приход в столовую — это дополнительный учет людей. Мы не требовали хождения строем, но перед тем, как сесть за стол, отрядный санитар проверял чистоту рук и отправлял грязнуль к рукомойникам, а командир отряда всенепременно докладывал мне об отсутствующих. А если после отбоя в палатке кого-то не оказалось? Таких «если» набиралось много, и Штаб предлагал составить целый список ограничений, вывесив его на самом видном месте.

Заглядывавшие на заседание Штаба воспитатели имели только совещательные голоса, но зато очень громкие и щедрые на всяческие запреты: не позволять уходить с территории лагеря, не позволять стрелять из луков, не разрешать детям ездить одним на продуктовую базу, — и все это с указанием на неминуемые трагические последствия и мою личную ответственность.

Я соглашался, что какие-то запреты необходимы, но если уж что-то запрещать, то ребята должны твердо знать, что именно.

Поддерживая меня, воспитатели предлагали не только составить свод ограничений, но и завести специальную тетрадь, в которой все должны расписаться, подтверждая тем самым, что знакомы с нашими порядками.

И тогда я попросил:

— Назовите мне второй пункт из «Правил для учащихся». Не помните? Но ведь они вывешены на каждом этаже в интернате и напечатаны на обложках тетрадей. Ну хорошо, не помните второй — назовите третий. Тоже не помните? Тогда четвертый.

Конфуз был полный. Как не старались члены Штаба и воспитатели, ни одного правила так и не смогли назвать. Ни одного! Под общий смех вспоминали какие-то отрывки об обязанности не опаздывать на уроки, об обязанности вставать при входе учителя в класс — все то, что было хорошо известно и без всяких правил.

— Знаете, почему вы сели в калошу? — спросил я. — Потому что правил слишком много. Их трудно запомнить. Если мы примем все ваши запреты, надо несколько дней разучивать их с ребятами, а потом говорить: ты нарушил пункт пятый, а ты — седьмой. И все равно найдется то, что мы не учли. Надо, чтобы законов лагеря было возможно меньше, но чтобы они охватывали все стороны нашей жизни. Предлагаю всего три закона:

В туристском лагере все можно. Режим дня не меняется ни при каких условиях. За самовольное купание — немедленное исключение из лагеря. Я уже начинал привыкать, что взрослые иногда смотрят на меня как на ненормального.

— Насчет режима все ясно, — сказали воспитатели, хотя им еще ничего не было ясно. — А в каком смысле «все можно»?

— В прямом. На улицах же нет табличек «Не бейте окна в домах!» или «Граждане, не плюйте в лицо друг другу!» Зачем говорить об очевидных вещах? Пусть у нас будет можно все, что не мешает другим и что не гро зит опасностью человеку. А если не согласны, я буду настаивать на принятии такого закона: «Запрещается дергать лошадь за хвост и подносить ей горящие спички к носу!»

Все рассмеялись и ребята начали выдумывать запреты, один нелепей другого.

— Значит, в тихий час можно не спать? — с надеждой спросил кто-то.

— А если я скажу «нельзя», ты заснешь? Да не спи, пожалуйста, толь ко не ори об этом на весь лагерь!

Тут уж воспитатели засыпали меня вопросами с самыми немыслимыми вариантами нарушений. И оказалось, что если мы имеем дело с разумными людьми — а какими еще могли быть наши воспитанники? — то никаких особых запретов не требуется.

Мы проголосовали, и первый закон нашего лагеря приняли единоглас но. Но когда я объяснил, как понимаю слова «Режим дня не меняется ни при каких условиях», ребята притихли.

— Не сдюжим, — сказал наш бессменный завхоз Юра Овчинников.

— Ну, это уж слишком, — сказали воспитатели.

И только Сергей Михайлович Голицын, не вмешиваясь в споры, по-доброму щурился.

А ведь я ничего особенного не предлагал. Я сказал, что ежели у нас есть режим дня, то он должен выполняться с точностью до минуты. В противном случае можно написать:

«Подъем около восьми часов.

После умывания — завтрак.

Потом выход на сельхозработы...»

Надо ли всегда опаздывать? И где критерий, на сколько можно опоздать и на сколько нельзя? Я убеждал ребят, что это совсем не трудно — приучить себя к точности. Вот у нас подъем в 7.30. Значит, дежком разрешает горнить именно в это время, а не в 7.31. И не надо торопить ребят: пусть проснутся, потянутся, пойдут в туалет. А дежком после сигнала громко говорит: «Доброе утро! Сегодня тепло, птички поют, вставайте скорее!» Или: «Идет дождь, но это совсем не страшно. Когда-нибудь все равно будет солнце!» Пусть каждый дежком сам придумывает какие-нибудь хорошие и ободряющие слова. И пусть ходит возле палаток и будит тех, кто еще не проснулся. Разве это трудно?

Все согласились, что не трудно.

— А дальше, — сказал я, — дежком громко предупреждает: «До выхода на зарядку остается 8 минут, 7 минут, 6» — и так далее. И ровно через восемь минут после горна командует выход на зарядку. И тут же начинает считать до двенадцати. Опоздавшим на одну секунду — наряд! В том числе и воспитателям. Освобождает от зарядки только Сергей Михайлович.

— Мы тоже должны к Сергею Михайловичу обращаться? — сконфузились воспитательницы.

— Этот серьезный вопрос мы обсудим отдельно, — сказал я. — Пойдем дальше. После зарядки — утренний туалет и приборка палаток. Здесь каждый распоряжается своим временем. В 9.00 — сигнал на завтрак. Сколько можно сидеть в столовой? При желании — и час, и более. А мы сделаем так: в 9.45 — выход на прополку. Опоздал на завтрак — твое дело, значит, будешь черпать ложкой побыстрее. Но в 9.45 в столовой нико го не должно быть.

— Это что же, на поле голодным идти?

— Зачем же? Мы никого не наказываем. Попросим дежурных пригото вить несколько бутербродов для опоздавших, а в отрядах еще сухой паек есть. Никто до обеда не умрет.

— А если завтрак задержится? Все равно выход в 9.45?

— Безусловно. Поймите, такая точность отучает от расхлябанности. Ну что хорошего: на работу соберемся в 10 часов или чуть позже — пятнад цать минут сюда, пятнадцать туда, какая разница! Начнем полоть часиков в одиннадцать — тоже неплохо. Зато окончание работы вы не прозеваете: в 12.45 идем купаться. Большая от нас помощь колхозу будет? Между про чим, лошадь и молоко нам не за красивые глаза дают. Потом не хватит
времени на вечернее купание и соревнования, потом отбой задержится на полчаса или час — распрекрасная жизнь начнется! И вы, члены Штаба и воспитатели, будете на это спокойно смотреть? Или переложите ответственность за выполнение режима на меня одного?

Я редко говорил резко с ребятами, мы вообще старались не обижать друг друга; но вопрос был принципиальный, и теперь, глядя на серьезные лица штабистов, я боялся, что останусь в меньшинстве. Ребята спокойно относились к опозданиям на несколько минут и не хотели понять, во что выльется к концу дня сумма попусту растраченного времени.

— Будем, как бешеные лошади, носиться по лагерю, — сказала воспитательница. — Ничего у вас не получится. Все равно опаздывать будут.

— Но ведь на линейку не опаздывают, — сказал я. — И носиться не надо, всегда дается предупредительный сигнал. К сожалению, я вас не убедил. Что ж, давайте тридцать секунд помолчим, подумаем и будем голосовать.

Затикал секундомер. Молчали ребята, молчали воспитатели. Сергей Михайлович поднял руку, чтобы что-то сказать, но я приложил палец к губам.

— Всё. Тридцать секунд прошло. Кто за мое предложение — режим дня не меняется ни при каких условиях? Голосуют только члены Штаба. И ребята, поглядывая друг на друга, начали поднимать руки. Против никого не было!

— Спасибо, — сказал я. — Поверьте, ничего страшного не произойдет, и дня через два все забудут про такое слово, как опоздание. После ужина мы задержимся в столовой, и я расскажу ребятам о наших решениях. А с теми, кто сейчас в походе, поговорю отдельно. Еще раз спасибо!

Закон о запрете самовольного купания даже не обсуждался — он фактически действовал с прошлого года.

Ребята разошлись, и ко мне подошел Сергей Михайлович.

— А вы хитрюга, — лукаво прищурившись, сказал он. — Я сразу вас раскусил.

— А в чем дело? — как можно наивней спросил я.

Сергей Михайлович улыбался, подергивая себя за кончики пальцев:

— Неужели никто не заметил? Второй закон о режиме почти отменяет первый — о том, что все можно.

— А вот об этом громко говорить не надо.

Сергей Михайлович заговорщицки подмигнул и заспешил по своим медицинским делам.

Я попросил ребят не расходиться после ужина и рассказал о новых законах. Строгое соблюдение режима никого не заинтересовало — точность так точность, подумаешь! И действительно, за всю лагерную смену опоздало на разные построения всего несколько человек. Их отправили драить кастрюли, а могли бы и не отправлять — дежурным и без них помогали друзья из других отрядов. Зато «все можно» взорвало ребячью фантазию:

— А можно на работу не ходить?

— Нельзя. Она относится к режимному моменту.

— А в тихий час в футбол можно играть?

— Нет. Какой же это тихий час? В шашки, шахматы играйте. Можно читать, вышивать. Но разговаривать громко не следует, ведь многие будут спать.

— А на ночную рыбалку ходить можно?

Вот этого я не предусмотрел. Мало того, что ребята пойдут одни к реке, так еще ночью! Но отступать нельзя, и я спокойно сказал:

— Конечно, можно. Только не забудьте рыбкой угостить.

Собрание длилось минут пятнадцать, и после него, как мне кажется, ребята новых законов не обсуждали: у нас и так была полная свобода. Зато оживились рыболовы. Оказалось, что снасти привезли многие. Но днем ловить некогда — все время занято чем-то интересным. То ли дело ночью! Перед вечерней линейкой ко мне подошло человек десять:

— Мы на рыбалку.

— Когда вернетесь?

Ребята переглянулись. Они были уверены, что под каким-нибудь предлогом их не отпустят, и о времени возвращения не подумали. Тут же началось быстрое, с уха на ухо, совещание.

— Часика в три не поздно будет?

— Чего ж поздно, в самый раз, — сказал я. — Отметитесь у дежкома и валяйте.

После отбоя я спустился к реке. Все рыболовы были на месте. У самых удачливых на куканах висело по нескольку мелких рыбешек, остальные ребята только ожидали своего счастья.

Кто-то выделил мне из своего запаса удочку, и я, с пафосом продекламировав из лермонтовского «Маскарада»:

«Хочу я испытать, что скажет мне судьба

И даст ли нынешним поклонникам в обиду

Она старинного раба» —

отошел в сторонку. Не рыбалка, а сплошное наказание! Быстрое течение выбрасывает наживку наверх и прибивает к берегу. Трава мокрая, присесть негде. А у комаров тоже своя охота. Но я решил терпеть до конца.

Ближе к полуночи двое ушли в лагерь. Около часа смотали удочки еще несколько человек, обнадежив меня, что к следующему вечеру с грузилами разберутся. Но трое продержались до половины второго.

Мысль просидеть еще одну ночь у реки меня как-то не особенно грела, и я втравил в это дело единственного мужчину-воспитателя, только вернувшегося из похода. Перед ужином я увидел, что рыболовы сколачивают низенькие скамейки, и понял, что с ночной рыбалкой надо кончать. Но как это сделать, когда у нас все можно?

Я лежал в палатке и слышал голоса рыбаков, приходивших с реки. Переговаривались они громко, что-то рассказывали караульным, потом долго укладывались и, конечно, будили ребят. Часов в пять снова заговорили — это поднимались любители посидеть с удочкой на утренней зорьке. Вот тогда я и вспомнил о караульных, единственных людях, способных остановить накатывающийся на лагерь кошмар.

Перед подъемом флага, сделав несколько объявлений, я между прочим сказал:

— Кстати, надо попросить рыболовов не разговаривать в лагере. Не знаю, как остальные, а я ночью просыпался несколько раз. И еще. Рыбаки записываются у дежкома и сами указывают время возвращения. Вот пусть и приходят в свои сроки. Дежком передаст списки караульным, и те проследят, чтобы лишних хождений в лагере не было. Это удобно и для утренней рыбалки. По списку караульные поднимут записавшихся — зачем им всю ночь поглядывать на часы?

Выступление как выступление. Но я поговорил с каждой сменой ночного караула, и ребята дали слово никому не рассказывать о нашей беседе. Как я и ожидал, первый рыбак вернулся к полуночи.

— Стой, кто идет? — окликнули караульные.

— Сурков.

— А ну погодь. Давай отойдем, а то всех разбудим, — караульные, как было договорено, подвели рыбака к моей палатке. — Какой Сурков? Сурков на реке до часу сидит.

— Да бросьте вы! Клева сегодня нет. Сейчас и Мишка Михайлов придет.

— Вот видишь. Сначала ты перебудишь ребят, потом Михайлов. Запи сался до часу — и лови до часу. И Михайлова предупреди, что никого в лагерь не пустим.

— А идите вы! — Сурков развернулся к своей палатке, но караульные остановили его.

— Мы ведь все равно отметим, что вернулся раньше. Так что не ищи на свою голову приключений. Или Виктора Яковлевича разбудить?

— Вы чокнулись, что ли? — сказал Сурков и пошел к реке.

— Ну как? — спросили меня караульные через палатку.

— «Дебют хорош», — продекламироват я.

— «Конец не будет хуже», — продекламировал караульный.
Несколько раз я читал в походе сцены из «Маскарада», и теперь ребя та любили козырнуть запомнившимися фразами.

К часу ночи вернулись все рыбаки. Караульные, сверяясь с вахтенной тетрадью, пропустили троих, а остальным в порядке исключения разрешили до контрольного срока посидеть в столовой — и то, чтобы тихо.

Утром началось второе действие спектакля.

Караульные расстегнули палатку и подергали мальчишку за ногу.

— А-а, что... Чего вам?

— Тс-сс! На рыбалку пора, пять часов уже.

— На какую рыбалку?.. Идите отсюда!..

— Не шуми. Ты записался на пять? Давай вставай.

— Куда вставать?.. А-а... Я завтра пойду.

— Завтра тебя другие разбудят. Вылезай, вылезай, вон рыба плещется, аж отсюда слышно!

Караульные подняли еще четверых и, пожелав всем удачной охоты, отправили к реке.

Вопрос был решен! Через пару дней записывались на рыбалку только трое самых настырных, да и то редко и больше по утрам, когда и поплавок видно, и клев получше. А я возблагодарил небеса за чью-то идею выставлять в лагере ночной караул.

Вторым камнем преткновения стал Звенигород. Ходить туда было в общ ем-то незачем, но раз «все можно», то как не пойти? Старших ребят город не привлекал. Если что нужно, попросят водовоза купить батарейку или лампочку для фонарика, а самим ходить времени нет. Но зато малыши!.. Я давал им в попутчики кого-нибудь из старших ребят. А до города — два километра по обочине шоссе, под грохот несущихся на большой скорости машин. По дороге выясняется, что малышу надобности в городе никакой нет.

— Слушай, — говорит он, — давай лучше завтра пойдем.

— Смотри, — говорит старший, — а я уж хотел сегодня волейбол пропустить. А у вас что?

— А нас Сергей Михайлович поведет с лесом знакомить...

— Что ж ты раньше не сказал! Знаешь, как интересно!

И ребята, едва выйдя к шоссе, поворачивают обратно.

Вот так у нас получалось. Раз «все можно», значит, и нарушать нечего. Значит, и ругать никто не будет. Сергей Михайлович несколько раз просил меня запретить взрослым вообще повышать голос на ребят — это ему нужно было для будущей книги, — но здесь я обещать ничего не мог и даже деликатно напомнил, как он сам накричал на малыша, сунувшего палку в муравейник.

Я втолковывал ребятам понимание свободы как осознанной необходимости (подковали меня все-таки в институте!), и это делало жизнь в лагере разумной, очищенной от нелепых ограничений. Новички-воспитатели быстро отбросили педагогическую чопорность и включились в ребячьи дела, как в большую и сложную игру. Но то, что было понятно нам, не всегда понималось людьми, которым вроде по должности полагалось разбираться в педагогических тонкостях лучше нас.

Приезжает к нам на нескольких легковушках комиссия из МК комсомола. Такие пережившие молодость тети и дяди. Естественно, без уведомления. В пиджаках, при галстуках, с комсомольскими значками на груди.

Часовой останавливает машины, здоровается, вызывает дежкома, тот — меня. А у нас тихий час, я только вздремнул. Вылезаю из палатки в спортивных трусах, без майки. Представляюсь.

— Вы всегда в таком виде ходите?

Посмотрел я на этих выспавшихся, хорошо одетых людей — и начал тихо заводиться.

— Почти всегда. Извините, я оденусь. Но предупреждаю: галстука у меня нет.

Натянул на себя тренировочный костюм, подхожу к гостям, а они уже часового разглядывают.

— Что же он так целый день без дела стоит?

— Во-первых, только один час, во-вторых, это и есть его дело — охра нять лагерь, а в-третьих, он может присесть.

И тут комсомольская тетя сказала:

— Хоть бы книжку почитал, что ли.

Я захлебнулся от восторга. Бывают же такие совпадения! Ведь точно о таком случае — один к одному — рассказывал в «Марше тридцатого года» А. С. Макаренко. Прошло тридцать лет, мы разгромили фашизм, человек полетел в космос, величайшие открытия совершаются на планете Земля, а в дремотной педагогике нашей — науке о воспитании человека — по- прежнему задается вопрос, почему мальчишка-часовой не занимается са мообразованием и не читает книжку на своем посту!

Но это было только начало. Комиссия двинулась вдоль Пионерской улицы и тут же наткнулась на лежбище девочек, спавших на вытащенных из палаток матрасах.

— У вас так принято — укладывать детей на землю?

— Матрасы — не земля, а под матрасами — клеенки, мы об этом спе циально позаботились.

— Значит, это вы лично распорядились о такого рода отдыхе?

Мне очень захотелось показать перезревшим комсомольцам кратчайшую дорогу из лагеря, но рабская привычка не спорить с людьми, имеющими власть и способными натворить кучу неприятностей, была уже прочной — за четыре года работы я убедился, что от таких споров пользы для дела не бывает, и потому только попросил комиссию подсказать, куда девать ребят, которым душно лежать в палатках.

И мне указали, что нужно построить небольшую террасу вон в том уголке, добавив, что мне самому следовало об этом догадаться. Во что обойдется нам такая терраса, разговора, конечно, не было.

Мы прошли до конца улицы, где стояла пара сколоченных из досок теннисных столов. И на одном, укрывшись простынкой, возлежал шестиклассник Витя Сурков, неудачливый рыбачок, умница и острослов. Как оказался Сурков на теннисном столе, я не заметил, но мог поручиться, что минуту назад его там не было. Хитрющий пацан, всюду совавший свой лисий носик и обо всем имевший собственное мнение, он не иначе как подслушал разговоры с комиссией, оценил ситуацию и решил помочь мне.

— Так, — сказала строгая тетя, — значит, у вас и на столах спать разрешается?

— Я не сплю, я читаю, — упреждая меня, сказал Сурков. — Здрасьте!

— Мальчик, ты почему на столе лежишь?

Сурков сел, натянув простыню до подбородка, и приготовился к долгой и приятной беседе.

— Меня зовут Витя Сурков. А вас?

— Нина Андреевна. Так почему ты на столе лежишь?

—Понимаете, Нина Андреевна, в палатках жарко, а здесь от реки ветерком тянет и комаров меньше. Вы подойдите к обрыву, посмотрите, какой отсюда красивый вид. А на том берегу за лесом — деревня Дунино. Там дача Пришвина. Знаете такого писателя?

Я делал Суркову страшные глаза, но он только нежно улыбался мне и уже готовился подробно рассказывать о недавнем походе в дом-музей известного писателя.

— Мы об этом несколько позже поговорим, ладно? А сейчас скажи:
вам разрешают на столах спать?

— Так ведь у нас все можно, — легко перешел на новую тему Сурков.
— А это значит — делай, что хочешь, только никому не мешай и не подвергай свою жизнь опасности. Правильно, Виктор Яковлевич? — это он щедро подключал к разговору меня.

— Ну, я думаю, что спать на теннисном столе не обязательно...

— Вот видите, — повернулся Сурков к комиссии. — Я никому не ме шаю, и значит, имею право лежать, где хочу. Девчонки вон на матрасах, а я здесь. И никто не может запретить. Даже Виктор Яковлевич.

— Порядки у вас...

— Хорошие порядки, — согласился Сурков. — Вот у нас есть такой за кон — режим дня не меняется ни при каких условиях. Знаете, что это значит? Я сейчас объясню...

— Хорошо, мальчик...

— Меня Витя зовут, — напомнил Сурков.

— Хорошо, Витя. Мы тут еще немножко посмотрим, а потом со всеми
ребятами побеседуем.

— А хотите, я вам все покажу?

— Нет-нет. Ты отдыхай пока, а мы уж с Виктором Яковлевичем.

Мы повернули к столовой, и тут один из комсомольцев указал товарищам на высокое дерево. На толстой ветке, прислонившись к стволу, сидел старшеклассник и читал книгу.

— Ну а он зачем туда залез?

— Не знаю, — искренне сказал я. — Спросить?

— Не надо, — видимо, гостям вполне хватило беседы с Сурковым.

В столовой комиссия внимательно осмотрела расставленные для полдника кружки, заглянула на кухню, где дежурные в белых фартуках и колпаках нарезали хлеб и раскладывали печенье, и поинтересовалась, куда подевался повар.

— Тетя Тася спит, — сказал дежурный командир.

Я не заметил, с какого момента комиссия начала говорить обо мне в третьем лице.

— Начальник лагеря, видимо, не подозревает, что в рабочее время спать не полагается.

— У тети Таси рабочий день начинается в семь утра и заканчивается в девять вечера, — сказал я. — Сменщика у нее нет. Может человек отдохнуть, когда на кухне делать нечего?

— Это похвально, что Виктор Яковлевич так заботится о людях, — сказал чуть лысеющий комсомолец, видимо, главный среди гостей. — Но было бы еще похвальнее, если бы такая забота проявлялась в отношении воспитанников.

Из-за столовой вышла лошадь, запряженная в телегу с молочными флягами.

— Куда это мальчики поехали?

— За водой.

— А где воду берете?

— В Звенигороде из колонки.

— И дети едут по шоссе в город одни?! Да это же уголовное преступ ление!

— Спокойнее, товарищи, — сказал лысеющий комсомолец. — Здесь надо во всем обстоятельно разобраться.

Протрубил горн. Лагерь зашевелился. Ребята потянулись к реке.

— А как у вас организовано купание? Кто инструктор по плаванию? Место для купания огорожено? А почему одни пошли к реке, а другие остались?

Мне казалось, что с купанием у нас все в порядке, и я предложил гостям самим убедиться в этом. Гости подошли к началу крутого спуска и посмотрели на узкую полоску берега.

— Какие чудесные места, какой воздух — душой отдыхаешь! — вздох нула женщина.

Гости примерились к спуску, но посчитали, что лучше отдыхать душой на поляне.

— Не будем отвлекаться, товарищи, — сказал комсомолец, которого я
принял за главного. — Где удобней поговорить с начальником лагеря?

— Можно начать здесь, — предложил я.

— Почему у вас лагерная линейка не оборудована?

— За ненадобностью. Каждый отряд знает свое место. А мне трибуна не требуется — вон пенек возле мачты есть.

Комсомольцы многозначительно переглянулись.

— А что это за железный ящик возле мачты валяется?

— Не валяется, а лежит на своем месте. Отряд уходит в поход и кладет в ящик записку с пофамильным списком, маршрутом и контрольным сроком возвращения. Такая же запись делается в штабном журнале выпусков на маршрут. Это очень удобно: дежурные командиры сменяются ежедневно, зачем им всякий раз журнал искать? Проще заглянуть в ящик, посмотреть, какие отряды и в котором часу возвращаются в лагерь, и можно готовить торжественную встречу. Кстати, в Штабе имеется карта, на которой флажками отмечают места ночевок каждого отряда.

— Любопытно, — сказали гости, — очень любопытно. И сбоев не бы вает?

— Не бывает.

— Позвольте на карту взглянуть.

Несколько человек вошли в штабной шатер и сразу начали покрываться испариной.

Я предложил гостям сесть на грубо сколоченные лавки.

— Какие еще вопросы будут?

— Давайте выйдем на воздух. И захватите документацию.

— Вся документация перед Штабом висит. Другой нет.

— То есть?...

— А вот смотрите: законы лагеря, распорядок дня, план работы, гра фик походов — что тут еще? — список членов Штаба, список командиров отрядов. А это сменяемые листки: таблицы соревнований, списки карауль ных на сегодняшний день. Больше ничего нет. Дубликаты хранятся у меня и у начальника Штаба.

— Мм-да... — сказали комсомольцы. Чуть наметившийся контакт рас таял сигаретным дымком.

Протрубил горн.

— Это куда?

— Никуда. Просто предупредительный сигнал. А через восемь минут протрубят на полдник.

— При таких порядках даже на еду приходится по два раза звать, — сказала комсомольская тетя.

Я резко повернулся:

— При любых порядках нужно сначала разобраться во всем!

— Не надо нервничать, — сказал главный. — Мы для того и приехали, чтобы разобраться.

Я пригласил гостей в столовую, но свежее молоко, теплый черный хлеб и печенье уже не способны были растопить тот холод открытого недоброжелательства, который повеял между нами с первых минул знакомства. Гости негромко делились впечатлениями от всего увиденного, не обращая внимания ни на меня, ни на сидевших рядом воспитателей. Простите, — сказал я, — но мое свободное время кончилось. Через десять минут я должен быть на реке.

— Начальник лагеря у нас просто незаменимый человек, — пояснил кто-то своим товарищам.

— Начальник лагеря должен быть незаменимым человеком! — отпари ровал я.

Назревал скандал, и главный понял это раньше других.

— Еще несколько минут, если не возражаете. И вас, товарищи, попрошу задержаться, — обратился он к воспитателям.

Гости положили перед собой одинаковые блокнотики в красных переплетах.

Тихо подошел Сергей Михайлович:

— Разрешите присутствовать. Правда, я не воспитатель, а только здешний лекарь...

— Да-да, конечно, что за вопрос, — главный посмотрел на нас и дружески улыбнулся. — Итак, чтобы никого не задерживать, проведем экс пресс-беседу. Начнем с работы в отрядах. Вот вы у нас самая молодая, — обратился он к студентке-практикантке, — простите, не знаю вашего имени-отчества...

— Можно просто Аля.

— Очень приятно. Вы в каком отряде воспитатель?

— Ни в каком. У нас в отрядах нет воспитателей.

— Простите, не понял, — улыбка еще держалась на лице главного, но взгляд сделался жестким и пронзительным.

— У нас в отрядах нет воспитателей, — повторила Аля. — Всем за правляют командиры. А взрослые водят в походы, организуют досуг и ку пание.

Гости, не вмешиваясь в разговор, что-то торопливо записывали.

— Вы хотите сказать, что дети предоставлены сами себе и находятся без присмотра?

Аля растерянно оглянулась на меня:

— Я этого не говорила...

Главный в упор смотрел на нашу студентку, выстукивая пальцем незамысловатую дробь по краю блюдечка. Избитый прием — гипнотизировать взглядом человека, стоящего ниже собеседника на служебной лестнице, — конечно, подействовал на молоденькую воспитательницу: Аля то поднимала, то опускала глаза и, смутившись окончательно, начала поправлять бретельки открытого сарафана.

— Думаю, этот вопрос ко мне как к начальнику лагеря, — я встал из-за стола. — Извините, но мне действительно надо идти. И остальным тоже.

Минуточку , — сказал главный. — Полагаю, что воспитатели могут быть свободны. Раз они поставлены вне отрядов, разговаривать с ними не о чем. Есть другие мнения?

Комиссия быстренько зашепталась и согласно закивала головами.

— Вы можете идти, товарищи, — дружески сказал воспитателям глав ный.

— Мы останемся, — сказала Аля.

— Вот как? — главный постучал пальцем по блюдечку. — Ну что ж, прекрасно. У меня вопрос к начальнику лагеря: как у вас поставлена политическая работа?

Я был уверен, что наша политическая работа — воспитать честных, ответственных за свое дело людей, знающих свой родной край и любящих его, но вопрос главного был явно не об этом, и я спросил:

— Что вы имеете в виду?

— Мы имеем в виду то, что имеет в виду наша партия.

— Тогда, чтобы было конкретнее, задавайте вопросы. Только побыстрее.
И комсомольцы, нацелившись ручками в блокноты, начали спрашивать один за другим:

— У вас есть план политико-воспитательных мероприятий?

— Нет.

— Сколько проведено политинформаций?

— Ни одной.

— Какие выписываете газеты?

— Никакие. Покупаем в городе «Пионерку» и «Комсомолку», по пять
экземпляров каждой, и оставляем в столовой.

— Проводится ли обсуждение программных статей?

— Нет.

Наступила пауза, закрылись блокноты.

— Ну, что же, товарищи, — сказал главный. — Вопрос о лагере и о его начальнике в частности будет решаться, разумеется, не здесь. Очень жаль, что нам не удалось побеседовать более обстоятельно. А пока идите работать, товарищи. Желаем успеха!

— Всего хорошего! — сказал я и уже двинулся из столовой, но Сергей
Михайлович остановил меня:

— Виктор Яковлевич, очень прошу — задержитесь еще на пару минут, а я потом все объясню ребятам и извинюсь перед ними за опоздание.

Он повернулся к комиссии:

— Меня зовут Сергей Михайлович Голицын. Я не только лечу здешних сорванцов, но и пишу о них книги. Вы их не читали, как и многих дру гих, полагаю, тоже. Сергей Михайлович подергал себя за кончики пальцев, — Позвольте высказать свое мнение. Меня удивила ваша предвзятость ко всем нам. И тон, который вы взяли при разговоре с нами. Предупреждаем, мы все любим Виктора Яковлевича и в обиду его не дадим. И я буду сражаться за наш лагерь и за наш коллектив на самых высоких уровнях. Запишите в свои блокнотики мою фамилию: Голицын Сергей Михайлович, член Союза советских писателей. И вам должно быть стыдно за свое поведение, потому что так поступать нельзя!

Сергей Михайлович взял со стола чайную ложечку, согнул ее, потом выпрямил — и не по прощавшись ушел из столовой. Мы тоже разошлись по своим делам, и больше я этих комсомольцев никогда не встречал и не жалел об этом.

После отбоя Сергей Михайлович присел рядом со мной на скамейке.

— Вы не огорчайтесь. Это просто злые и неумные люди.

— Да нет. Это же их работа, и они хорошо знают свое дело. Они ездят по пионерским лагерям, проверяют планы, беседуют со взрослыми и детьми, где-то похвалят, где-то пожурят, но все время сталкиваются с привычной, устоявшейся за многие годы обстановкой, определяемой десятками приказов, инструкций и положений. И в этой обстановке они как рыба в во де. А здесь они встретились с чем-то непривычным, когда вместо руково дящих указаний требуется вникать в суть проблемы, может быть, даже поучиться чему-то. Согласитесь, что не всякому начальству это понравится.

— Нет-нет, вы не правы, — Сергей Михайлович посмотрел на темные ряды палаток. — Наш опыт надо не уничтожать, а распространять. Ведь мы вернули детям романтику первых пионерских лагерей 20-х годов. И мы с вами непременно напишем об этом, когда приедем в Москву. А всякие комиссии, — Сергей Михайлович пренебрежительно махнул рукой, — всякие комиссии были и будут. Но надо, чтобы в них входили умные люди.

— У нас сегодня были умные люди, — сказал я. — Просто нам в паруса дуют разные ветры...

Не знаю, какие выводы сделала комиссия в Москве, но для нас никаких последствий не было. Только приехавшая в лагерь директор интерната Валентина Ивановна сказала, что наши новации вгонят ее в гроб, и заранее пригласила нас на свои похороны.

Потом, в разные годы, к нам приезжали пионервожатые и начальники лагерей. Всем нравилось детское самоуправление, но многие говорили, что, к сожалению, в пионерских лагерях его организовать невозможно. Как невозможно ввести и наши законы: в лагерях собираются дети из разных школ, и за ними необходим плотный контроль. Я не жалел времени на беседы с гостями, потому что видел, что их по-настоящему интересует организация дела. Конечно, гостям многое было непонятно, например, как это дети работают без надзора воспитателей на колхозных полях.

— Так у нас бывают дни, когда в лагере нет воспитателей, они все в походах, — объяснял я. — Да и зачем они в поле? Всем распоряжаются от рядные производственные сектора. Иногда я выхожу на прополку, но не для надзора, а работаю в одной из бригад. И кроме того, ребята понимают, как загружены воспитатели, и думаю, появись они в поле, их немедленно отправили бы в лагерь с приказом отдыхать.

Начальников лагерей привлекала наша точность выполнения режимных моментов, а пионервожатых восхищало «правило 12-ти секунд». Я предупреждал, что все это только составная часть детского самоуправления и отдельно работать не будет, но гости обещали непременно попробовать это новшество в своих лагерях. Уже зимой, при встречах на городских семинарах, вожатые говорили, что ничего с нашей точностью у них не получилось.

— Вы показали нам фокус, а секрета не раскрыли, — обиженно сказала молодая учительница.

Беседуя с гостями, я с огорчением убеждался, что они не знакомы с трудами А. С. Макаренко, а без этого все увиденное у нас действительно напоминало какой-то фокус. Соглашаясь, что психолого-педагогическое обоснование жизнедеятельности коллектива — вещь крайне нужная, гости не могли поддержать разговор о перспективных линиях его развития, о детерминантах активности личности или о соотношении потребностей с функци&