Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Макалу. Западное ребро
Макалу. Западное ребро
Автор книги: Робер Параго, Яник Сеньер, Редакция географической литературы
Год издания: 1977
Издательство: Издательство "Мысль"
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано
Вид туризма: Горный туризм

Книга посвящена экспедиции Французского альпинистского клуба, цель которой была - восхождение на одну из высочайших гор земли - Макалу, причем восхождение было совершено по чрезвычайно сложному маршруту-Западному ребру.

Макалу. Западное ребро на сервере Скиталец

Робер Параго. Яник Сеньер

Редакция географической литературы

Издательство "Мысль", 1977

Перевод с французского Б. Гарфа

Содержание

Предисловие

Робер Параго
- Прямое как струна
- Прошли годы
- Прелюдия
- Главное - ничего не забыть!
- Отъезд
- Долгий путь
- Снежное наваждение
- Отель Макалу-бис
- Лицом к лицу с проблемой
- Раздумья у ребра

Яник Сеньер
- После пяти дней бури
- Наконец северный ветер
- Один на гребне
- Бернар, мой товарищ
- Невеселая проза
- Некоторые проблемы
- Шабаш высоты
- Пляска ветра
- День за днем, неустанно
- Пора бы уже кончать!
- Безграничный энтузиазм

Робер Параго, Яник Сеньер
- 23 мая 1971 г.
- В объятиях радости и гордости, в тисках тревоги
- Миф о Прометее
- Чистые страницы

Приложения

Послесловие

Фотографии

Участники экспедиции

Макалу. Западное ребро на сервере Скиталец
Карта района Макалу

Книга посвящена экспедиции Французского альпинистского клуба, цель которой была - восхождение на одну из высочайших гор земли - Макалу, причем восхождение было совершено по чрезвычайно сложному маршруту-Западному ребру.

В книге читатель найдет не только описание повседневной жизни горовосходителей, в ней дается суровая картина высокогорья, образы жизни и обычай местных жителей. Поскольку высокогорные районы довольно редко посещаются учеными, то каждая экспедиция в такие районы обязательно дает что-то новое для высокогорной географии. Несомненно, такой вклад внесла и экспедиция на Макалу.

ПРЕДИСЛОВИЕ

История восхождений в Гималаях или попыток таковых делится на два резко отличающихся друг от друга периода.

Первый, оканчивающийся в 1950 г., весьма длителен. Он начался в конце XIX в. За это время было организовано более 100 экспедиций, были сделаны смелые попытки восхождений, некоторые из них, к сожалению, окончились трагически. Восходители превзошли уровень 8000 м, достигнув даже 8600 м, но ни один восьмитысячник они не смогли покорить; им сдались лишь несколько семитысячников.

Особенно это заметно при сравнении с Альпами, где благодаря фантазии, дерзости и высокой технике альпинизма успехи сменялись триумфами; накануне второй мировой войны были последовательно побеждены наиболее сложные стены.

Но все изменилось после блестящего покорения Аннапурны. Альпинисты вдруг стали необычайно активными, и победы следовали друг за другом с невероятной быстротой. Были сделаны восхождения на все восьмитысячники и на большинство семитысячников, причем на некоторые даже неоднократно. Теперь у восходителей появилось стремление покорить высочайшие горы по сложным путям.

Итак, за последние двадцать лет альпинисты смогли добиться успеха. Прежде всего потому, что они сумели правильно оценить специфику гималайских условий, начиная с высоты вершин над уровнем моря. Проникновение в самую сущность высотного альпинизма, создание новой тактики заложили фундамент успеха, развитого впоследствии упорными тренировками, усовершенствованием техники, снаряжения.

Однако не следует впадать в ошибку. Гималаи есть Гималаи. Трудности и опасности остаются. Большое число неудач, аварий и даже крупных катастроф, происшедших за последнее время, напоминают нам об этом самым недвусмысленным образом.

В разработке теории успеха французские альпинисты наравне с английскими играли, по-видимому, главную роль, хотя и другие восходители прославились выдающимися индивидуальными подвигами.

Для нас было важно не число экспедиций, а то чувство нового, которое вносилось в каждую национальную экспедицию, организованную федерацией, и отмечало каждый раз новый шаг вперед в преодолении комбинации высота-техническая сложность, та объективность, с которой обсуждалось изменение стратегии, тактики и технических средств.

Один из высочайших и почти неисследованный семитысячник, другой семитысячник величайшей сложности, первый восьмитысячник, второй восьмитысячник. ...После всех этих успехов разве не настало время для нового рывка вперед, для предельно трудного пути на одну из высочайших гор?

Начиная с 1934 г., когда аэрофотосъемка открыла несравненную элегантность Западного ребра Макалу, об этом маршруте альпинисты грезили как о чем-то несбыточном. Это было, без сомнения, прекраснейшее творение природы, и настал день, когда мы окрестили его гималайским Валькером *. Затем мы не раз возвращались к навязчивой идее, а некоторые из нас даже ставили вопрос всерьез, тщательно взвешивая все данные, в том числе и финансовые. В 1969 г. наконец жребий был брошен.
* Ребро Валькера - труднейший альпинистский маршрут по северной стене вершины Гранд-Жорас.

Подобные же переживания были и у англичан, собиравшихся штурмовать южную стену Аннапурны. Весной 1970 г. после тяжелой борьбы они добились успеха, открыв тем самым эру предельно сложных восхождений в Гималаях.

Но наш замысел был, я думаю, еще более честолюбивым. Препятствия обещали быть еще труднее: большая высота, вертикальные или нависающие скальные участки на протяжении нескольких сот метров, вблизи 8000 м, отсутствие защиты от бешеного ветра с Тибетского нагорья.

Вызов был принят.

Первый же штурм принес победу, и можно было подумать, что задача не была столь трудной, как это представлялось. Но так думать было бы грубой ошибкой. В действительности успех был достигнут на пределе, и лишь одна связка поднялась на вершину, в то время как ранее на том же Макалу, на Башне Мустаг, на Жанну вся команда добилась успеха (рекорд, который и до настоящего времени остается за Францией).

Кроме чисто технической сложности восхождения, уровень которой никогда в Гималаях не встречался и потребовал применения сложнейших приемов скалолазания, следует упомянуть и об исключительно плохой погоде, по-видимому худшей в этих горах за 70 лет. Буря, полярный холод, вынужденное пребывание в палатках предельно усложнили восхождение.

Команда, вероятно сильнейшая из всех когда-либо созданных федерацией, работала действительно на износ, однако, мобилизовав свою волю, сумела найти в себе силы для решающего броска, увенчавшегося победой. Был преодолен Большой взлет ребра-сложнейший участок альпийского маршрута, перенесенного в Гималаи.

Замечательный руководитель экспедиции, великолепно справившийся со своими обязанностями, Робер Параго и альпинист высочайшего класса Яник Сеньёр, один из двух победителей вершины, который в качестве ведущего в связке прошел 80 процентов Большого взлета, ведут в этой книге рассказ об уникальном восхождении.

Каждый из них писал различные главы, следуя своей точке зрения, но не уходя от общего замысла, согласованного с Феликсом Жерменом, который оказал им существенную помощь на различных этапах создания книги, за что от имени всех я выношу ему горячую благодарность.

Авторы пытались прибегнуть к нововведениям. В книге можно заметить стремление показать экспедицию под всеми углами зрения, реально и даже резко. Ничто не сглажено, не смягчено, и это сделано с умыслом. События и психология альпинистов приведены такими, какими они были в данный момент, во всей их наготе. Да, вы можете таким образом, принять участие в самой жизни экспедиции.

По степени сложности это восхождение, бесспорно, самое трудное, из всего того, что когда-либо сделано в Гималаях, по непревзойденной красоте маршрута; победа над Западным ребром Макалу была блестящей в истории покорения вершин.

Робер Параго, Люсьен Берардини, Франсуа Гийо, Робер Жакоб, Клод Жаже, Жак Маршаль, Бернар Мелле, Жан-Клод Моска, Жан-Поль Пари, Жорж Пайо, Яник Сеньёр и шерпы, дошедшие до высотных лагерей, могут гордиться этим великолепным достижением, которое не потускнеет от времени.

Они проявили блестящее мужество и решительность. Это итог, и это начало. Меняется представление о возможностях человека. Отныне все будет иным. Таково честолюбие человека, разрушающее и созидающее.

Люсьен ДЕВИ. президент Гималайского комитета и Горной федерации Франции

ПРЯМОЕ КАК СТРУНА

Прямое как струна... прямое как струна... Сто раз повторяемая формула Жана Франко * не выходит у меня из головы. Прямое, как струна... Без единого отступления... Невероятная конструкция... Невозможная, добавляли Купэ и Виалат, товарищи Жана в экспедиции 1955 г. Без всяких слабых мест это Западное ребро Макалу? Это еще надо посмотреть! А что касается невозможного, разве опыт не показал, особенно в альпинизме, что завтра оно становится возможным?
* Известный французский альпинист, руководитель многих экспедиций, друг Советского Союза, погиб в автомобильной катастрофе.-Прим. пер.

Лежа в палатке в Базовом лагере, я уже долгие часы безуспешно пытаюсь отдохнуть. Беспокойство? Немного, наверное. Но в основном это ужасающая головная боль, не прекращающаяся ни на минуту и изредка затихающая лишь для того, чтобы с новой силой сверлить мне мозги. Мелькают беспорядочные образы, воспоминания переплетаются, налезают друг на друга.

Образы? Все то, что я видел сегодня утром при облете Ребра на вертолете с Бернаром Сеги. Последний привез нам почту, фрукты, мясо, пиво, и я попросил его показать мне вблизи эту потрясающую крепость, великую незнакомку, мысль о которой терзает нас днем и ночью. Бериар выжал из машины все, что возможно, и, применив все тонкости своего мастерства, поднял ее более чем на 7000 м. 7000, без кислорода... ничего удивительного, .что теперь мой череп трещит по всем швам! Но я видел. В непосредственной близости к Ребру я смотрел на него во все глаза, я фотографировал, снимал на кинопленку. И фантастический взлет, если так можно сказать, смягчился. При тщательном осмотре скалы структура, на первый взгляд абсолютно монолитная, открыла свои слабые места: изломы, трещины, желоба, карнизы. Круто, конечно, очень круто; лазание исключительно трудное, но оно уже не кажется невозможным. Остается проблема, которой мы боялись и к которой стремились именно потому, что с такими проблемами никогда никому еще не приходилось иметь дело.

Воспоминания? В моей раскалывающейся голове они играют в чехарду и восстанавливают историю нашей экспедиции с зарождения идеи и до последнего участка подходов, который привел нас вчера к самому подножию Макалу, на эту лужайку с выгоревшей травой, где мы установили наш Базовый лагерь. Я лежу в пуховом мешке, и до меня доносятся близкие, но приглушенные звуки лагерной жизни: визг пилы, вгрызающейся в доску,- используя фанеру от упаковочных ящиков, Жакоб и Мелле мастерят подобие стола; глухой стук камней-Сеньёр без конца ворочает громадные глыбы, возводя стенку вокруг своей палатки; металлический звон-это кухня, приводимая в порядок нашим поваром Анг Намгиалом; бессвязные отрывки разговора, порой более громкое слово, короткое восклицание; голоса шерпов, неразборчивые, одновременно грубоватые и певучие, то близкие, то далекие. На звуковом фоне, как яркая нитка на темной ткани, выделяется острая музыкальная фраза, рождаемая без конца какой-то дудкой, сделанной шерпом из палаточного колышка. На три ноты: Макалу, Макалу, Макалу... Западное ребро, Западное ребро, Западное ребро... Базовый лагерь, Базовый лагерь... С каких пор? До каких пор? Годы или дни?

ПРОШЛИ ГОДЫ

Да, годы. Фактически этой экспедиции, на Западное ребро Макалу уже двенадцать лет.

1959... Вот уже несколько дней, как мы покинули Дхаранбазар. Под предводительством Жана Франко французская экспедиция на Жанну направляется к Базовому лагерю. Среди участников ветераны Макалу-55 и несколько молодых, впервые попавших в непальские Гималаи. Я шагаю с самого утра со своим другом Жаном Бувье.

Добираемся до последнего гребня предгорий Гималаев, высоких холмов Сивалик, и перед нами, закрывая весь горизонт от Канченджанги до Эвереста, внезапно открывается великий Гималайский барьер-гигантское белое пламя, сверкающее на голубом фоне неба, чарующая легенда восьмитысячников. Здесь обиталище богов, вечно царящих в этом высочайшем уголке Земли. Отдельно, впереди своих братьев, великан, <спящий шесть месяцев в году>, колоссальная пирамида чистейшей архитектуры-Макалу.

Жан Бувье рассказывает, как в 19б5 г. на высоте 8481 м на этом маленьком снежном клочке он пережил со своими товарищами несколько волнующих минут. Я жадно слушаю и переживаю вместе с ним этапы восхождения, часы страдания, когда жизнь из-за адского ветра становилась невозможной, и наконец бурную радость победы.

Однако надо спускаться к концу ущелья Тамар-Кхола. Я встаю рывком, забрасываю рюкзак на плечи и перед уходом кидаю взгляд на Жана.

<Ну что же. Если мне придется когда-нибудь лезть на этот пуп, я выберу Западное ребро, там, слева, которое вы считаете <невозможным>>.

Жан в свою очередь смотрит на меня и молча улыбается. Я тоже не могу удержаться от смеха. Просто шутка, конечно. Дружеская подначка. Однако идея родилась и пошла своей дорогой.

Можно ли мечтать о лучшей цели, чем это Ребро, эта структура необыкновенной чистоты, без единого изъяна? <Прямое как струна>,- говорил Франко; Ребро с таким монолитным, вертикальным, совершенно лишенным снега взлетом, что с трудом можно было представить, что кто-нибудь попытается когда-либо его преодолеть.

Идеальный путь на идеальную вершину! Мы продолжали еще считать его невозможным, по не могли удержаться от грез. Затем мало-помалу мечта стала реальностью. Развитие альпинизма в Гималаях шло тем же путем, что и - освоение Альп. Логичный и необходимый путь. Каждая успешная экспедиция отмечала новый шаг в завоевании максимальных трудностей. Аннапурна, Макалу, Башня Мустаг, Жанну... Каждая победа представляла собой этап французской инициативы, этап развития альпинизма, страстно стремящегося к новому, небывалому.

В 1962 г. покорение Жанну высотой 7710 м было справедливо расценено как замечательное достижение, как наиболее сложное восхождение, совершенное к тому времени. Меньше чем через 10 лет (в Альпах потребовалось около века) погоня за невзятыми вершинами уступила место поиску путей высочайшей трудности.

Нашим британским друзьям, пионерам освоения Гималаев, предстояло первым осуществить это на одном из восьмитысячников. Весной 1970 г. связка Дугала Хэстона и Дона Уилланса - членов сильной команды под руководством Криса Бонингтона - поднялись на вершину Аннапурны (8091 м) по грозной южной стене.

Началась новая эра применения современной техники для восхождений предельной трудности по наиболее крутым стенам наиболее высоких гор Земли.

Альпинисты всего мира мечтали совершить что-нибудь еще более выдающееся. Разве французы в свою очередь не вступят в соревнование? Итак, Гималайский комитет, применив свою исполнительную власть для реализации проекта, набросок которого был составлен уже осенью 1969 г., принимает четкое решение послать команду для попытки восхождение на Макалу по Западному ребру. Жребий брошен.

ПРЕЛЮДИЯ

Когда я был назначен руководителем экспедиции, мое начальство по работе в Парижской центральной страховой кассе, в очередной раз идущее мне навстречу, освободило меня от работы на пять месяцев. Первой моей заботой было собрать "остов" команды. Поскольку экспедиция должна была состояться весной 1971 г., надлежало, не теряя времени, начать материальную подготовку во всех ее аспектах.

Учитывая характер и размах цели, мне хотелось, чтобы некоторые важные решения были результатом коллективного обсуждения, в частности выбор состава команды. Вот почему уже с начала 1971 г. Демезон, Пари, Берардини, Сеньёр и я образовали "бюро" французской экспедиции на Западное ребро Макалу. Лично я принимал участие в пяти крупных экспедициях в Анды и Гималаи. Последняя, которой я руководил, была в Перу, для восхождения на Уаскаран по Северной стене. Я понимал, таким образом, что меня ожидает. Наше Ребро намного сложнее! Подготовка, заказы, а главное - заботы увеличивались в Гималайских масштабах!

Признаюсь, участие в Гималайской экспедиции доставляет несравненное удовольствие, но для того, кто отвечает за подобное мероприятие (даже если друзья время от времени ему помогают), беспокойство и заботы всех сортов, предшествующие отъезду, быстро заставляют забыть о таком удовольствии. Порой даже угрожает отчаяние, и ты готов все послать к черту.

Все руководители экспедиции испытывали в свое время те же смены надежд и отчаяния, то же тоскливое ожидание разрешения, которое никак не приходит, те же тысячу раз повторяемые материальные проблемы. Громадные расходы (около семисот тысяч франков) относились, к счастью, к ведению более высоких инстанций. Но мне вполне хватало моих личных разнообразных и ежедневных вопросов: хватит ли пяти пар носков на восходителя? Будет ли достаточно эффективен этот защитный крем и понравится ли он всем? Среди трех тысяч тщательно выбранных предметов (начиная от общей палатки до шила для сапожника и куриного супа) не забуду ли я именно то, что нам там, на Ребре, будет отчаянно не хватать? Не ошибся ли я, рассчитывая с точностью до грамма высотные пайки? В метро, на работе, порой даже во время скальной тренировки в Фонтенбло не было ни одной минуты, свободной от навязчивых идей. А это разрешение непальского правительства, когда же оно прибудет? Я должен все же знать на что мне рассчитывать, прежде чем дать заказы на специальное снаряжение, в частности на дорогую кислородную аппаратуру. Без одобрения президента Люсьена Деви, чуткой помощи секретариата федерации и терпеливой г-жи Морган я, вероятно, махнул бы на все рукой. Но все улаживается в свое время.

В конце летнего сезона 1970 г. нам предстояло отобрать состав команды, и это был, бесспорно, наиболее важный вопрос. В одну из суббот сентября, в помещении федерации на улице Ля Боэти собралось бюро экспедиции. Обсуждение длилось долгие часы. Наконец был составлен список из десяти альпинистов и пятерых, в порядке очередности, запасных. Эти десять, лучшие в то время, выбирались не только по своим спортивным достижениям, но и по некоторым другим весьма важным критериям, как, например, общительность.

Созданная таким образом команда, на мой взгляд, хорошо уравновешена с точки зрения возраста. Самому молодому 27 лет, пять человек не старше 32 лет, остальные пять - "старые бойцы" между 33 и 40 годами. В последних гималайских экспедициях намечалась тенденция подбора восходителей зрелого возраста, способных переносить на высоте длительные нагрузки. Однако я подумал, что нам придется преодолеть 300 - 400-метровый взлет исключительной трудности, на высоте более 7000 м, и для этого было бы предпочтительнее иметь нескольких виртуозов, обладающих энтузиазмом и вдохновением молодости.

Один <молодой> на одного <старика> - это, по-моему, идеальная комбинация.

Гималайский комитет утвердил наш выбор, и осталось подобрать врача. Я прошу моего старого <сообщника> Гюи де Эпен, участника экспедиции на Жанну и совсем недавно на Уаскаран. Служебные обязанности не позволяют ему уехать с нами. Наконец почти по газетным объявлениям мы находим врача. В одной из статей в <Фигаро> упоминалось о наших затруднениях, и доктор Жак Маршаль предлагает свои услуги. Хирург, квалифицированный альпинист. Предложение принято.

Итак, команда составлена: Люсьен Берардини, 40 лет, парижанин, чертежник-конструктор; Франсуа Гийо, 27 лет, марселец, ассистент в институте и альпинистский гид; Робер Жакоб, 40 лет, парижанин, техник; Клод Жаже, 30 лет, из Шамони, преподаватель и гид; Бернар Мелле, 32 года, парижанин, мастер-обойщик; Жан-Клод Моска (по прозвищу Галка), 27 лет, из Шамони, гид (взамен Рене Демезона, которому придется отказаться за месяц до отъезда); Жан-Поль Пари, 32 года, житель Лиона, инженер, известный также под кличкой Панама; Жорж Пайо, 33 года, из Шамони, гид и тренер по горным лыжам; Яник Сеньёр, 29 лет, из Шамони, технический советник и гид; Жак Маршаль, 32 года, парижанин, хирург, и ваш покорный слуга - Робер Параго, 43 года, парижанин, кадровый сотрудник социального страхования, <шеф> экспедиции.

На мой взгляд, это идеальная команда, надежная, рвущаяся в бой, но хорошо сознающая, что ее ожидает. Если бы только удача захотела нам сопутствовать...

В ноябре Жан Франко, руководитель национальной школы лыж и альпинизма в Шамони, соглашается нас принять. Впервые команда собирается в целом составе на длительный уикэнд: сорок восемь часов дискуссий, тщательного, до мельчайших деталей, изучения плана.

На кадрах фильма первой экспедиции 1955 г. появляется иногда Ребро. Наиболее оживленные обсуждения вызывают фотоснимки, присланные Эрвином Шнейдером, известным австрийским альпинистом, специалистом по топографии и картографии Гималаев.

Правильная пирамида Макалу вздымается из двух громадных цирков, сераки которых спускаются ледопадами в верхнюю часть ледника Барун. Пирамида имеет два склона, ориентированных на юго-юго-запад и на северо-запад. Щиты из плит перемежаются глубокими желобами и крутыми контрфорсами с колоссальными навесами. Исключительная крутизна этих стен подчеркивается несколькими редкими фирновыми пятнами, повисшими или притаившимися в глубине ниш. От вершинного снежного конуса, затерявшегося в небе, падают два острых гребня: северо-северо-западный, приведший в 1955 г. к вершине экспедицию Жана Франко, и юго-восточный, преодоленный с большими трудностями в 1970 г. японцами.

Между двумя стенами третий гребень-Западное ребро. Оно рождается в треугольном цоколе, испещренном кулуарами высотой порядка тысячи метров, и постепенно уходит вверх. Сперва снежное, между двумя пересеченными ледниками, оно проходит на высоте более 6000 м через два колоссальных горба (Близнецы*), становится все круче и вдруг вздымается вертикально в фантастическом скальном взлете высотой более 300 м. Монолитное, гладкое со всех сторон, неумолимое. Затем крутизна смягчается. Бывшее чисто скальным, Ребро украшается белыми пятнами, скальные ступени перемежаются острыми как нож снежными гребешками, и наконец на высоте примерно 8150 м Ребро сливается с юго-восточным гребнем менее чем в 400 м от высшей точки.
* Первый Близнец-6180 м, второй Близнец-6420 м.

Прямое как струна... без единого, изъяна... Рассуждения и комментарии продолжаются.

Действительно, этот взлет-главная загадка Западного ребра Макалу. По сравнению с ним Западная стена Пти-Дрю, хорошо известная, кажется нам значительно более расчлененной. А препятствие, не забудьте, затаилось между 7300 и 7800 м! Каждый из нас хорошо представляет себе, какие трудности надо будет преодолеть. И в мыслях уже забиваются крючья, навешиваются веревки. Маршрут? Но он известен! Никаких проблем, прямо вверх! Не может быть и речи о том, чтобы трудности, как бы велики они ни были, могли устоять против упорства и мастерства нашей команды!

И все же в процессе дискуссии вырисовывается одна проблема-это размещение лагерей. Если первые, ниже 6000 м, можно, по-видимому, организовать без особых осложнений, то выше это будет не так просто. Никакого разрыва в крутизне, никаких изъянов в лезвии ребра, нет никакой уверенности в наличии площадок, необходимых для установки высотных палаток. Преодолеть ребро без лагерей? Немыслимо! Лагеря для штурмовых связок-вопрос жизни и смерти. Ну так что же! Мы изготовим искусственные платформы для двухместной палатки и будем вешать их на скале. Будем надеяться, что найдем необходимыетрещины для крючьев. Что, между прочим, тоже не гарантировано, если только верить аббату Бордэ.

Аббат Бордэ-геолог экспедиции 1955 г., автор интересной работы по району Макалу. Он составил прекрасные карты, изготовил ценные рабочие пособия. Я посетил его в бюро на улице Асса. Он без всякого стеснения сказал мне свое мнение. Подняться по Западному ребру Макалу? Большая смелость... если не сказать больше. Тем не менее я выпросил у него техническое, по возможности детальное, описание Ребра и до нашего собрания в Шамони вручил копию каждому члену команды. Я даже посоветовал, кажется, тем, чей оптимизм может сдать, не слишком часто его перечитывать! И вот сегодня дискуссия развертывается вокруг этого описания.

Начиная с Близнецов и до самой вершины Макалу сложен из белого и турмалинового гранита. Это гомогенная скала без стратификации, очень твердая, сравнимая с иглами (Иглы - острые скалы, или вершины.- Прим. Пер) массива Монблана. Она, по-видимому, неприступна для обработки молотком. Снаряжение должно быть снабжено наконечниками из спецстали. В скале могут быть вертикальные трещины, заполненные очень твердым льдом.

<...До высоты 7300 м должны встречаться остатки очень твердых слоистых гнейсов. Наклон их поверхности порядка 15° на запад. Нечто аналогичное, но наклоненное под меньшим углом находится на последних 600 метрах. Что касается большого взлета между 7300 и 7600 м, то он из чистого гранита, правда, поверхность его изборождена трещинами, образовавшимися в результате действия низких температур. Если мне не изменяет память, скалы с обеих сторон Ребра нависают над пропастью>.

<Я думаю, что вашей главной задачей будет организация лагерей; считаю, что они должны быть установлены на искусственных платформах. Закрепление последних будет, несомненно, трудным из-за восходящих воздушных потоков, образующихся вдоль больших поверхностей, обогреваемых солнцем. В случае плохой погоды, горизонтальные скорости ветра могут достигать от 120 до 150 км/час>.

Неприступно для молотка... 150 км/час... ну и ну! Эрвин Шнейдер, с которым я веду довольно регулярную переписку, прислал мне из Непала свои соображения, касающиеся нашего восхождения по Ребру:

<От Базового лагеря до второго Близнеца, то есть до конца снежного гребня на высоте 6500 м, серьезных трудностей не предвидится. На 6440 м-последнее место, удобное для лагеря. Это снежная голова на гребне, где достаточно места для установки палаток.

Следующий участок, безусловно, неприятен, а начиная с 7350 м и до 7500 тянется наиболее крутая часть.

Эта часть, совершенно свободная осенью и зимой от снега, бесспорно, самая сложная, насколько можно судить издали. Начиная с 7800 м и до главного гребня не должно быть чрезмерных трудностей, и здесь снова можно будет установить более удобные лагеря.

Выше, примерно на 8150 м, ребро соединяется с юго-восточным гребнем, затем около 8300 м находится взлет, последнее препятствие перед вершиной>.

В каких сдержанных выражениях, дорогой Эрвин, высказаны эти данные!

Ветер скоростью 150 км/час вызывает новые заботы о лагерном снаряжении. Чтобы противостоять такому ветру, необходим, по-видимому, новый тип палатки. Англичане применили на южной стене Аннапурны довольно оригинальную палатку-усовершенствованное издание <коробки>, разработанной Доном Уиллансом, для защиты от свирепых ветров Патагонии; параллелепипедная палатка представляет собой жесткий каркас из дюралевых труб, на который надевается цельная оболочка с внутренней шнуровкой. Плоская крыша может выдержать значительную снежную нагрузку, и, что является несомненным достоинством, снег, тающий на крыше в течение дня, дает запас воды.

С согласия Дона Уилланса мы возьмем за основу эту модель и усовершенствуем ее, учитывая результаты нашего обсуждения.

Будем надеяться, что наш поставщик согласится изготовить дюжину таких <хижин> (как мы уже их окрестили) сверх стандартных палаток.

А теперь - альпинистское снаряжение. Все фабриканты выставили в зале собраний школы щиты с самой разнообразной продукцией. Я доверяю наиболее придирчивым техникам нашей команды сделать выбор. Крючья, механические устройства всех видов, ледорубы наиболее хитрого типа взвешиваются, прощупываются, кошки выбираются по вкусу каждого. Я уверен, что только наилучшее снаряжение сможет решить проблему ребра, и мне хотелось бы, чтобы в распоряжении каждого было все необходимое, если не сказать излишнее.

Нескончаемый спор между Я пиком Сеньёром и Франсуа Гийо по некоторым видам крючьев. Одиннадцать тысяч метров веревки от 6 до 11 мм в диаметре, 350 карабинов, более 500 крючьев, лестницы из электрона, спасательная лебедка, которую можно использовать для подъема грузов... Все это снаряжение выбирается тщательно, с любовью.

Конечно, снаряжение, изготовленное для последних французских экспедиций в Гималаи (на Макалу в 1955-м, на Жанну в 1959 и 1962 гг.), показало хорошее соответствие большим высотам и было вполне удовлетворительным. Однако Западное ребро Макалу ставит задачу по-новому.

Так, например, обувь, как известно, важнейшая часть снаряжения восходителя. Мне кажется невозможным преодолеть Ребро в сапогах из оленьего меха, так великолепно защищавших нас от холода во время восхождений. Теперь нам нужна обувь, которая не только спасет восходителя от предельно низких температур, но и позволит лазать если не с элегантностью, то по крайней мере с надежностью. Модели ботинок зимнего типа вполне пригодны в Альпах. Но на Макалу? Взяв за основу одну из таких моделей, мы попросили еще утеплить ее, а главное, так изменить модель, чтобы можно было надеть дополнительные гетры, оставляя в то же время резиновую подошву свободной, так как это необходимо для преодоления скальных участков большой сложности.

То же самое и в отношении одежды. Изучаются фасон и материал белья. Цельные пуховые комбинезоны заменены комплектом куртка-брюки, что более практично и позволяет в случае теплой погоды (это, к счастью, иногда бывает) снимать куртку. Перчатки выбираются особенно тщательно, так как ими придется пользоваться часто. В своих списках я предусмотрел до 20 пар разнообразных перчаток и рукавиц на человека!

Что касается питания, то, как мы все знаем, оно еще больше, чем снаряжение, должно соответствовать вкусам и потребностям каждого. Опыт показывает, что при восхождении человек быстро теряет аппетит, а жажда очень скоро становится угрожающей из-за повышенного обезвоживания организма. Поэтому мы берем продукты в зависимости от этих соображений. Ничто не забыто, даже любимая марка сигарет, которую тот или иной надеется обнаружить в пайках. В конце концов после скрупулезного выбора по качеству и разнообразию, после подсчета веса оказывается, что общее количество питания, закупленного во Франции, приближается к 4 тоннам!

Последняя проблема, хотя и одна из важнейших,-кислород. Аппаратура есть. Она использовалась в последних гималайских экспедициях, на вершинах, близких к 8000 м или превышающих их. Хотя и далеко не идеальная, она все же неплохо послужила. Поэтому ее применение на сравнительно легком маршруте не ставило особых задач. Объем маски, габариты и вес баллонов не являлись слишком большими дополнительными трудностями. Но в нашем случае условия иные. У нас есть свои соображения, в частности по форме маски. Сейчас, как мы знаем, проводятся испытания доводы необычные, основанные, в частности, на использовании снаряжения космонавтов, но, к сожалению, их результаты еще неприменимы к альпинизму. Мы же вынуждены пользоваться традиционной аппаратурой. Учитывая календарный план и возможную длительность пребывания на высоте, нам, по-видимому, будет достаточно 150 баллонов с длительностью работы 3-4 часа при расходе 3 литра в минуту.

Последний просмотр, последний взгляд на вопросник... Нет, мы ничего не упустили, по крайней мере кажется так. В воскресенье вечером кончается этот длинный уикэнд, все уточнено, и теперь можно давать заказы. До свидания, друг Франко, я не забыл драматические часы в лагере VI на Жанну, маленькую палатку на снежном седле на 7300 м. На пороге школы я уношу с собой твою доверчивую улыбку. Ты будешь с нами на Ребре.

ГЛАВНОЕ - НИЧЕГО НЕ ЗАБЫТЬ

Невдалеке от Булонского леса, в помещениях полярных экспедиций, любезно предоставленных в наше распоряжение Поль-Эмилем Виктором (Известный французский полярник.), Люсьен Берардини будет царствовать в течение января 1971 г. Его дворец-бывший блокгауз немецкой армии, использованный некогда для допросов участников Сопротивления. Камера пыток ныне оборудована полками, на которых громоздятся макароны, сосиски, гетры, пуховые костюмы, веревки, ножовка по металлу и тысячи других вещей... Умопомрачительно! Люсьен отвечает за нормирование и должен точно следовать заданию: одинаковые грузы по 30 килограммов; комплекты оборудования для высотных лагерей, причем разных, идет ли речь о лагере II или о лагере VI.

Ничего нельзя забыть, иначе последствия могут быть драматическими. Все, что предполагается брать, абсолютно необходимо. Даже запасная коробка спичек. Помню, как Морис Ленуар и его шерп, застрявшие на два долгих дня на склоне Жанну, страдали от жажды из-за отсутствия спичек (оба некурящие) - они не могли натопить воды из снега.

Осторожно, Люсьен! Не пихай всю обувь в один тюк. Старайся разместить всего понемногу в разные места. Может случится и так: какой-нибудь носильщик потеряет свой тюк во время подходов, а в этом тюке будут все экземпляры одного вида снаряжения!

Два человека - один день... четыре человека - один день. Эти высотные пайки влезли тебе в печенку? Конечно, это долго, скучно, но это необходимо. Надо приготовить более 350 пайков; выбрать говядину или курицу для основного блюда, чай, нескафе, а то даже и шоколад для завтрака... Судить о достоинствах продуктов в зависимости от места их потребления (Базовый лагерь или высотные лагеря), учитывать предварительные исследования энергетической ценности продуктов, научно подсчитанную калорийность, состав военных пайков типа... конечно! Но попробуйте уговорить альпиниста съесть на высоте 7500 м калорийное блюдо, если оно ему не нравится, если он хочет совсем другое! То самое другое, что возбуждает его аппетит и которое он хочет иметь в своей тарелке.

Между тем подготовка экспедиции идет своим чередом. Приходит наконец из Непала столь долго ожидаемое разрешение. Переписка с французским посольством в Катманду; переписка с моим другом Бонингтоном, руководителем британской экспедиции на южную стену Аннапурны, для получения дополнительной информации по шерпам, носильщикам, норме оплаты. Капитан Кент, бывший завхоз этой экспедиции, присылает нам весьма подробную документацию по всем административным вопросам. Переписка с японцами, успешно прошедшими юго-восточный гребень Макалу.

В каком состоянии мост через Арун, возле Нума, знаменитый <мост из лиан>? Учитывая трудности снабжения в долине Аруна, нужно ли нам брать дополнительное питание для носильщиков? Письма, еще письма, телефон, снова телефон... Да простит меня мое начальство, но все мои сослуживцы знают теперь, что такое ледоруб, лепестковый крюк и сколько газа содержится в кислородном баллоне.

И все же иногда в воскресенье я ухитряюсь потренироваться на скалах Сосуа, на берегу Полны: шестидесятиметровые стенки-это как бы прелюдия к покорению гиганта высотой 8481 м по наиболее трудному пути. Иногда я удовлетворяюсь более скромными песчаниками в Фонтенбло. Здесь я как-то встретился с Андрэ Виалатом, одним из победителей Макалу в 1955 г., и разговоры без конца, пока мы стараемся в повторных попытках добраться до вершины <булыжника> в 4 метра высотой. Близнецы, Ребро, ветер, кислород... Он знает гребень Близнецов, так как прошел его с Гвидо Маньоном. Он находился вплотную к Ребру и видел его грозные навесы. Он боролся против безумного ветра, непрерывно свирепствующего на гребне. В его глазах это мероприятие выходит за пределы понимания, и, по его мнению, мне следовало бы обратиться в психиатрическую клинику.

Если мы все слегка свихнулись, здоровы ли мы по крайней мере физически? Доктор Ризолье, врач федерации, снова собирает всех членов экспедиции для медосмотра. Анализы, тесты, стоя-сидя, сидя-стоя, дышите, не дышите и в завершение пребывание на высоте... в Париже.

Наше путешествие начинается возле Порт-де-Версай, в подвалах Управления военно-воздушных сил. Маленькими группами мы входим в давящую на психику камеру, снабженную иллюминаторами, через которые глаза врача будут наблюдать за влиянием недостатка кислорода и изменением атмосферного давления.

Занятная штука, любопытные эффекты! После быстрого подъема, прерываемого площадками на 4000, 5000, 6000 м, в ушах немного звенит. 8500 м - вершина Макалу. Два врача в кислородных масках вручают каждому из нас листок бумаги, карандаш и просят написть в нисходящем порядке числа от ста до единицы. Я начинаю. При 97 возникает беспокойство, мне кажется, что я ошибся, начинаю снова, пишу, считая это детской забавой. Как будто цифры слишком крупные. Наконец добираюсь до конца без особых затруднений, однако самочувствие... того! Спускаемся на Землю. Какая катастрофа! Ни конца, ни начала. С 97 я перешел на 69, с чего бы это? Затем три раза по 48. Заглядываю в листки моих товарищей. Результаты немногим лучше. Поистине необходимость акклиматизации-отнюдь не миф, и для меня было очень важно, чтобы все в этом убедились.

Короткая поездка в район Гренобля с Жан-Полем Пари (Панамой), чтобы навестить наших поставщиков, изготовляющих специальное снаряжение. Последнее совещание, последние советы, последние модификации. Они понимают наши требования, лезут из кожи вон, чтобы нас удовлетворить. Что же касается гурманов, они будут довольны. Фирма Нестле просит нас опробовать новые, не выпущенные еще в широкую продажу продукты, шестьсот килограммов которых передает в наше распоряжение.

Здесь все, начиная от обжаренных в сухарях даров моря до лангуст по-индейски. Многообещающие названия позволяют лакомкам надеяться на приятные кутежи в высотных лагерях.

Январь подходит к концу, когда Берардини и его команда кончают общую упаковку.

Итак, все на месте, вплоть до последней пуговицы! Более 450 тюков всех видов и размеров, около четырнадцати тонн! Это впечатляет. Все это хозяйство призвано обеспечить жизнь и потребности экспедиции в течение ста дней, проводимых вне цивилизации. Сто дней, которые, как мы надеемся, доведут нас до победы, а не до Ватерлоо.

С 16 января Жан-Поль Пари и Яник Сеньёр находятся в Катманду, чтобы подготовить прием колоссального груза. Одновременно они должны завербовать шерпов и носильщиков и войти в контакт с непальскими властями для согласования административных и таможенных вопросов. Я решил отказаться от классического морского транспорта, чтобы избежать индийских таможен, куда более сложных, чем непальские. Прямой транспорт Париж-Катманду будет обеспечен специальным рейсом самолета, зафрахтованного в последний момент после длительных хлопот моим приятелем Жаном Пететеном. 5 февраля наши четырнадцать тонн поднимаются в воздух в аэропорту Бурже и направляются в Непал. Наконец-то!

Остающиеся вопросы уже не столь жизненно важны. Пресса, радио и телевидение заинтересовались нашим мероприятием. Нужно лишь уточнить характер их участия. В процессе экспедиции мы с помощью <Эр-Франс> будет направлять информацию и статейки в <Фигаро>, киноленты и магнитофонные записи в Управление радио и телевидения Франции. А в заключение, если позволит судьба, Жан Крейзе из <Фигаро> и Патрик Клеман из радиоуправления будут переживать в Базовом лагере, на 4900 м, последние часы штурма Западного ребра Макалу. Кстати, они будут не единственными представителями прессы. Два журналиста <Лайфа>, Хаберт Лекампион и Мак-Мок, обратились ко мне в самую последнюю минуту с просьбой разрешить им сопровождать нас во время подходов. Они собираются сделать, репортаж о носильщиках и шерпах экспедиции. Напрасно я их, отговаривал, рассказывая о трудностях продвижения в горах и многочисленных препятствиях, которые их ожидают. Они так настаивали, что мне пришлось уступить. Однако я убежден, что они не раз пожалеют об этой сумасбродной затее.

Из Катманду Пари и Сеньёр регулярно сообщают о своих хлопотах. Набрать шерпов очень трудно. Лучшие из них уже завербованы другими гималайскими экспедициями этого года, в том числе японской. Таких экспедиций в различных массивах не менее восьми. Но зато подтверждается возможность приземления самолета ДС-3 в Тумлингтаре, на берегу Аруна. Мы сэкономим таким образом пять дней караванного пути.

Наконец 16 февраля-великий отъезд. Родные и друзья пришли нас провожать в Орли. Это прощание почти торжественно. Рубикон перейден, и каждый понимает значение ставки. Еще раз я обнимаю мою жену Франсуазу, прощаясь надолго. Когда на пороге международного зала я расстаюсь с президентом федерации Люсьеном Деви, я вижу в его глазах беспокойство, смешанное с надеждой.

ОТЪЕЗД

Рано утром мы приземляемся в Дели. <Эр-Франс>, неплохо все организующая, окрестила наш самолет весьма многозначительно-<Замок Фонтенбло>. Несколько позже Непальский королевский воздушный флот доставляет нас в Катманду, где нас ожидает Жан-Поль Пари. Наш друг Панама в полосатой рубашке уже вполне приобрел местный колорит. Сеньёр отсутствует. Вчера на борту дряхлого ДС-3 времен последней войны он полетел, сопровождая наше снаряжение, в Тумлингтар.

Для меня это третье посещение столицы Непала. Я с удовольствием снова встречаюсь с ней, несмотря на происшедшие за девять лет изменения (последний раз я был здесь в 1962 г.), несмотря на бетон, светофоры, пробки автомашин, отвратительные бетонные тумбы и хиппи. Мы останавливаемся в отеле <Шенкер>, где встречаемся с международной экспедицией на южную стену Эвереста: наши старые друзья супруги Воше, Мори, Хеслон, Шломмер, Хибелер, японцы, индийцы, поляки-настоящее вавилонское столпотворение. Их снаряжение разложено, да какое там разложено! Нагромождено, свалено в кучи в саду отеля. Наши четырнадцать тонн, которых я так боялся, выглядят жалкой авоськой по сравнению с этим тяжеловесом. Встречаю здесь также Да Ноо и Мингма Тзеринг, двух прекрасных шерпов, участников экспедиции на Жанну. Жаль! Так бы хотелось, чтобы они были с нами!

Три дня уходит на организацию нашего отлета в Тумлингтар: подготовить на месте груз для самолета, закончить административные хлопоты, договориться насчет доставки почты. Вся французская колония старается сделать приятным наше пребывание в столице и помогает преодолеть последние препятствия.

Мы знакомимся с Бернаром Сеги - пилотом вертолета, только что прибывшим со своим <Супер-жаворонком>, предназначенным для короля. Молодой, очень симпатичный пилот. Ему предстоит пробыть в Непале около года, чтобы подготовить себе замену. Как он будет нам полезен! Помогает нам всячески и другой француз-доктор Суля, работающий в Непале.

Наши два журналиста из <Лайфа> тут как тут. Мок уже готов для длительного перехода и снаряжен с ног до головы, как новый Тартарен: гольфы, охотничья куртка... У него сногсшибательный вид! Мы договариваемся с Бернаром Сеги, что он прилетит за ними в будущий Базовый лагерь 20 марта. Он произведет лишь одну попытку. Если по той или иной причине она будет неудачной, ну что же! Лекампион и Мок вернутся пешком.

21 февраля, рано утром, мы вылетаем в Тумлингтар на борту ДС-3, который за три дня и семь рейсов успел перевезти наши 14 тонн груза. Погода великолепная. Из кабины вертолета мы видим высокую Гималайскую цепь и отдельно стоящий Макалу, от которого мы не можем отвести глаз. Сверху Ребро производит еще более сильное впечатление и подтверждает нашу оценку: противник исключительно силен!

Вот и посадочная площадка, или, вернее, красноватое, сожженное солнцем поле, носящее это название. Оно ограничено белыми камнями и окружено высокими холмами в виде террас, настоящих лестниц для великанов, каждая ступень которых - рисовое поле. Несколько толчков - и мы приземляемся.

Тут же нас окружает шумная, жестикулирующая толпа. Это паши носильщики, прибывшие накануне из различных селений долины Аруна. Они завербованы для нас шерпом Нгати, которого Пари и Сеньёр послали с этой целью двумя неделями раньше. Здесь около пятисот человек-мужчины, женщины и даже дети. Они такие же, как я их знаю по предыдущим экспедициям, всегда улыбающиеся и недисциплинированные.

Рядом со взлетной полосой Яник с помощью нескольких шерпов подготовил лагерь. Впервые сагибы и шерпы собрались вместе. Я представляю участников на ломаном английском языке, вызывающем общее веселье. Некоторые шерпы имеют одинаковые имена. Не так легко будет разобраться. Не беда! Мы прибавим имя, два даже, если потребуется.

Я не знаю никого из этих людей, но у меня складывается впечатление, что им далеко до тех, инициативу и энтузиазм которых я мог ранее оценить. Правда, сам сирдар и офицер связи подают пример. Начиная с того, что каждый из них требует индивидуальную палатку и жалуется, что его штормовка или свитер другого цвета, нежели наши. Я начинаю немного нервничать, ссылаюсь на официальное положение, где до мельчайших деталей уточнено все, что касается снаряжения шерпов и офицера связи. Мне говорили, что японские экспедиции избаловали шерпов, но неужели до такой степени? Ну ладно, надеюсь, что наверху я вновь обрету этих доблестных товарищей, достоянием которых были всегда мужество и преданность.

Очень жарко. К полудню поднялся ветер, и тонкая пыль покрывает нас желтым, прилипающим к коже слоем. Арун, вверх по течению которого нам придется идти долгие дни, мчит свои бурные воды в двухстах метрах ниже лагеря. <Пошли купаться>,- предлагает Сеньёр.

Мы скатываемся к реке, сопровождаемые толпой носилыциков, крайне заинтересованных каждым нашим движением. С удивлением они наблюдают за омовениями сагибов. Жаже и Яник напрасно стараются убедить их в пользе гидротерапии. Они держатся на почтительном расстоянии. Эти люди, по-видимому, никогда не моются, разве только когда, при несчастном случае, падают в реку; принимаются любые меры, поверьте, чтобы избежать такой неприятности.

Первая ночь в палатке. Едва наступает рассвет, как звон котелков, кашель, какофония всяких шумов пробуждают нас от сладкого сна в пуховых мешках. Носильщики, собравшиеся вблизи наших палаток, разжигают костры для приготовления горячей пищи. Франсуа Гийо, явно намеревавшийся вволю поспать, рассыпается в ругательствах. Единственный результат-усиление общего гама и взрывы хохота. Приходится смириться: день начался. Кстати, нас ждет большая работа-наем носильщиков для переноски 462 тюков.

Шерпы и офицер связи пытаются организовать очередь. Успех мизерный. Чтобы наверняка получить груз, все бросаются сразу, компактной и беспорядочной массой. Я их понимаю. Их здесь больше, чем грузов. Некоторые шли две недели в надежде завербоваться. Этот тридцатикилограммовый груз-посланная провидением удача, зачастую жизненно важная, пара баранов, может быть, даже як.

Совместными усилиями сагибов и шерпов удается наконец внести подобие порядка. Волнения затихают. Люди организуются, группируются по семьям, по селениям. Постепенно выявляются две группы под руководством двух наиков: люди из района Хель, в трех днях пути от нашего лагеря в Тумлингтаре, примерно сто пятьдесят человек, под командой Септэна, и люди из Седоа, последнего селения в верховьях Аруна, в количестве трехсот, подчиняющиеся Будиману. Мы быстро убеждаемся в деловитости этих наиков, которые останутся с нами практически на все время экспедиции.

Большинство носильщиков (из племени тхаман) одето весьма скромно: набедренная повязка-подобие рубахи и топи-маленькая типично непальская шапочка. Остальные принадлежат к племени ботхиа и имеют явно выраженные азиатские черты. Они пришли из высоко расположенных ущелий, из селений, находящихся на высотах 3000-4000 м. Климат там суровый. Соответственно и одежда дополнена .кое-какими лохмотьями и блузой из шерсти яка, сотканной столь плотно, что, она практически непромокаема. Многие мужчины носят примитивные украшения, зато у женщин громадные ожерелья из серебряных монет, браслеты, изящные перстни. Наиболее состоятельные носят иногда маленькие коробочки резного золота с буддистскими реликвиями.

Но конечно, все эти люди, за редким исключением, ходят босиком, тяжело же им будет при переходе через перевал Барун высотой 4200 м - единственный путь между ущельями Аруна и Баруна, приводящий к Макалу. А снег там в этом году, по словам шерпа Нгати, особенно глубок.

Пришли даже старики, которым наши шерпы беспощадно отказывают. Они все же остаются здесь, в двух шагах от лагеря, опустив руки и на что-то надеясь. А вот ребенок, которому трудно будет просто поднять груз в двадцать с лишним килограммов. Я хочу его отправить обратно, он начинает плакать. Подходит здоровенный парень и дает мне понять, что это его сын и он вполне способен нести груз. Я уступаю. Ладно, увидим. Всегда можно будет заменить его ящик какими-нибудь кухонными принадлежностями, не слишком тяжелыми.

Итак, Яник, начинай с первого тюка. Процедура началась. Она будет продолжаться два дня.

Носильщик подходит, Сеньёр дает ему тюк, стараясь выбирать наиболее тяжелые для самых крепких парней, оставляя более легкие, менее 30 кг, для женщин и детей. Носильщик получает жетон с номером, соответствующим номеру ящика или тюка, и прикрепляет его к своей одежде; это поможет нам позже, при расчете. Десять сигарет, пара очков-консервов, одеяло, пара туфель <теннис> и для завершения обмундирования белая кепка с рекламной маркой какой-то фирмы. Аванс в 10 рупий-и вот он готов к преодолению трудностей долгого пути.

Тем временем каждый занят делом. Моска и Гийо с кистью в руке нумеруют тюки. Берардини, наш <киношник>, тренируется, снимая кое-какие сцены. Клод Жаже, ответственный за питание гагибов, знакомится со своими обязанностями в компании шеф-повара и его помощников. Франсуа Гийо, назначенный верховным правителем снаряжения, бегает с утра в поисках ящика с инструментами. Ни минуты покоя: <Франсуа, мне бы кусачки... Скажи, Франсуа, где бечевка? Мне нужна завязка для мешка...> Наконец он находит ящик и начинает объяснять шерпу применение некоторых инструментов, неизвестных в этом районе. Франсуа быстро сообразил, что он повелитель, а физическая работа хороша для подчиненных.

Жак Маршаль, наш врач, начал консультации. Район довольно густо населен, и уже восемьдесят пациентов прошли через его руки или руки произведенного в ассистенты шерпа. Маршаль доволен своим помощником и надеется поручать ему в дальнейшем некоторые несложные хирургические операции.

Так проходит долгий день, затем второй. Вечером на вертолете Его Величества короля Непала к нам прилетают в сопровождении Тартарена Мак-Мока Жорж Пайо и Жан-Поль Пари, оставшиеся в Катманду, чтобы получить в банке деньги, которые скоро нам понадобятся.

Появление вертолета производит на носильщиков неожиданное впечатление. С самолетом они знакомы, но подобное чудовище они видят впервые. Эта бескрылая штуковина является, по-видимому, каким-то малосимпатичным демоном. Возникает внезапная паника и безудержное бегство во все стороны среди громадного облака пыли, поднятой лопастями. Но вот <демон> остановился, мотор заглох, и страх уступает место любопытству. Руки протягиваются, чтобы пощупать эту странную металлическую <стрекозу>. Стоп! Нужно расставить шерпов, отогнать любопытных и установить надежную охрану вертолета. Иначе Сеги придется возвращаться пешком!

Но вот в новом вихре пыли он улетает. Мы увидим его снова, если позволят условия, через месяц, в Базовом лагере. Экспедиция скомплектована полностью. Наем носильщиков окончен. Грузы распределены. Носильщики пометили, кто свой ящик, кто свой тюк, тряпицей или каким-либо другим знаком. Деньги здесь. Завтра, 24 февраля, снимаем лагерь в Тумлингтаре. Начинается долгий марш, ведущий нас день за днем к желанной цели.

ДОЛГИЙ ПУТЬ

День за днем... Долгий марш. Монотонны дни подходов, нить которых моему хаотическому рассудку трудно уловить. Я пережил уже так много подобных этапов, ведущих такими же дорогами к таким же далеким целям, я прочел уже так много одинаковых рассказов, что мне трудно отличить, где давнишние воспоминания и где свежие впечатления. На сером фоне затуманенных дней выделяются, однако, некоторые образы, резко отличающиеся красками, звуками, запахами: новобрачная на мосту Нум, орхидеи в Секедине. Настойчивый запах дыма, проникающий в палатку,-это погребальный костер под перевалом Барун. Гортанные голоса шерпов, голос Жоржа, нет, Франсуа... Где я? В Базовом лагере или в Седоа? Далекие шумы... Бушующие воды Аруна? Нет, это ветер на гребне морены. Господи! Как болит голова!

Настоящая армия, пятьсот мужчин и женщин, растянулась по трассе. Длинная пестрая змея с белым позвоночником: кепки! Люсьен все снимает и изрыгает проклятия, ибо белые рекламные кепки, неизменно появляющиеся в его видоискателе... странный местный колорит!

Первый день марша приводит всех в хорошее настроение. Наконец мы двигаемся! Хватит суетиться на месте, мы идем! Каждый, как ему нравится. Сеньёр, Жакоб, Мелле-спринтеры. Жорж Пайо и я - мы предпочитаем неторопливый прогулочный шаг, сопровождаемый беседой на различные темы. Например, о его прошлогодней экспедиции на Моди пик в массиве Аннапурны. Его переживания сходны с моими. Ему нравятся, как и мне, банианы, о которых я чуть было не позабыл, буйволы, запряженные в старинную деревянную соху (где вы, многолемешные плуги родного края?), птицы с ярким оперением, крашеные дома, резные деревянные оконные рамы и дым, просачивающийся сквозь соломенную крышу. Такой знакомый и на каждом шагу вновь открываемый Непал.

Свинцовое солнце. Вдали, над перевалом Барун, тяжелые тучи закрывают горизонт. Наверху сейчас, надо думать, невесело. Жара. Под тяжестью своих тюков, переносимых на непальский манер, с помощью бамбуковой плетеной лямки, надетой на лоб, носильщики исходят потом. Сагибы, впрочем, тоже, хотя они несут по 30 кг. В рюкзаке зубная щетка, кусок мыла, полотенце часто-фотоаппарат. Вы правы, ребята! Не утомляйтесь зря берегите себя. Еще будет время продемонстрировать вашу готовность, когда придется поднимать грузы по Ребру.

Д! Я забыл про зонтик. Зонтик? Видели когда-нибудь восходителя с таким предметом? Однако в Непале он необходим. Для защиты от дождя-естественно, от солнца-также, но главное... от пиявок, которые в пору муссона кишмя кишат в лесах на высотах от 2000 до 3000 метров. Если еще можно как-то пытаться избежать тех, которые ползают по земле, то очень трудно идти, задравши кверху нос, ожидая атаки с неба. Между тем пиявки сидят на листьях деревьев, ожидая прохода человека или какого-либо животного, и деликатно планируют на свою добычу. Отсюда - польза зонтика.

Как колесо жизни и смерти, развертывается вереница этапов.

Кхандбари. День выборов, масса народа. Список избирателей в единственном экземпляре приколот на дереве на центральной площади. Четыре воткнутых в землю бамбука обернуты холстиной-кабина для голосования. Проход нашего каравана несколько нарушает выполнение общественного долга этими славными людьми. Пангма-Бодхебас. Высота уже 1800 м. На вершине крутого подъема предприимчивый коммерсант организовал подобие буфета, где за несколько мелких монет можно утолить жажду стаканом чаю - национального напитка. Несколько монет... но, когда путник помножен на пятьсот, становится понятной довольная мина бизнесмена. Дханргаон. Начинается дождь. Люсьен крутит камеру под защитой зонтика в руках <ассистента>-маленького носильщика лет десяти, которому он и доверил рюкзак с кинокамерой. Мальчишка не покидает своего сагиба ни на шаг, останавливается вместе с ним, немедленно протягивает камеру при первом требовании. Поразительный подвиг- Люсьен ухитрился приучить его к умыванию! Еще сюрприз-ребенок, оказывается, уже женат, и его жена, лет на десять старше его, также участвует в нашем караване, бодро неся тридцатикилограммовый ящик. Тенсинг Шерпа (таково его имя) скоро станет любимцем экспедиции.

Но вот первое настоящее препятствие на нашем долгом пути. Нет, не Арун, мутные воды которого бешено мчатся прямо с гималайских ледников, а перекинутый через него мост. При первом же взгляде я хорошо понимаю почтительный страх носильщиков, молитвенные флаги, развевающиеся на каждой стороне, и то значение, которое придает во всех экспедиционных рассказах знаменитым <мостам из лиан> Жан Франко, который, повествуя об экспедиции 1955 г., привел описание моста Нум. Описание настолько точное в своей драматической краткости, что я, никогда ранее не видевший его, узнаю немедленно. Он сделан не из лиан, а из бамбуковых плетеных веревок, служащих одновременно несущими тросами и поручнями. Переплетение ветвей, бывших когда-то гибкими, но к старости ставшими ломкими, поддерживает настил моста. Настил, пожалуй, слишком громкое название для обозначения узкой полоски из кругляков, по которой нужно двигаться шаг за шагом, раскинув руки, как эквилибрист на проволоке. Пролет-восемьдесят метров на высоте двадцать метров над бушующими водами. Для полного комплекта- оглушительный грохот, заполняющий ущелье.

Вся вторая половина дня уходит на укрепление этой хрупкой конструкции. Я посылаю нескольких шерпов за толстыми ветвями, чтобы заткнуть дыры в настиле. А главное-мы усиливаем несущие тросы альпинистскими веревками. Сто метров нейлонового каната яркого красного цвета - настоящее сокровище, на которое носильщики искоса поглядывают с таким явным вожделением, что я тут же ставлю двух шерпов на охрану. Если не принять мер предосторожности, на сцену немедленно выплывут кукри-громадные кинжалы, служащие здешним горцам как оружием, так и инструментом.

Переход начинается. Захватывающее зрелище, которое протянется два дня, так как не может быть и речи о том, чтобы пустить одновременно более трех человек по этому полусгнившему мосту. Носильщики так торопятся быстрее покончить с этим страшным испытанием, что толкаются и толпятся у входа, не снимая даже свой груз во время ожидания. Страх написан на лицах, заметен в напряжении тел, так же как у горнолыжников на соревновании, когда раздается долгожданное <пошел!..>. Неясный шум повторяемых вполголоса молитв теряется в грохоте потока. <Ом мани падме ом> (<Драгоценность-в цветке лотоса>).

У некоторых страх столь велик, что они Отказываются переходить мост с грузом, и возникает любопытная торговля. Наиболее смелые за соответствующую мзду, естественно, переносят тюки трусливых, которые следуют <вхолостую>. Так как нужно возвращаться за своим грузом, а переход вынужденно односторонний, нам приходится иногда останавливать шествие, чтобы их пропускать. К счастью, благодаря УКВ раций сагибы могут переговариваться, несмотря на грохот потока, и вносить какое-то подобие дисциплины в эти передвижения.

Между прочим, мы не одни собираемся воспользоваться мостом. На другом берегу появляется довольно значительная группа человек двадцать по крайней мере, белые одежды, яркие краски... <Свадьба!>-сообщает рация. Дежурный шерп останавливает движение. Сидя на крепких плечах, розовое облачко плывет над рекой, приближается, превращается в прелестную новобрачную. Закутанное в ярко-розовый воздушный муслин дитя, ухватившись что есть силы за своего носильщика, закрывает глаза. Затем следует муж, тоже ребенок. Далее оркестр, трубы, цимбалы, тамбурины. Замечательное зрелище, при виде которого я забываю на минуту таящуюся во мне со вчерашнего вечера тревогу. Я искренно считал, что экспедиция, неизвестно насколько времени, будет разделена па две части неизбежным внезапным крушением этого несчастного моста. Без всякого предупреждения с ужасным треском сломалась на правом берегу одна из двух деревянных вилок, к которым прикреплялись несущие плетеные веревки. Слишком сухая, без сомнения, слишком старая. Сломавшись, она тем не менее еще держалась, будучи прикрепленной к деревьям, к большим камням с помощью целой сети лиан в виде паутины. Вступившие на мост носильщики ускорили шаг. Сагибы бросились, чтобы удержать мост руками. Так как о разборе моста для замены вилки не могло быть и речи, последнюю укрепили по мере возможности шнурами. Выдержит ли оставшаяся вилка до конца?

Она выдержала. За два дня наша армия закончила переход. Снимая по пути веревки, которые Пайо, Мелле и Сеньёр собирали на том берегу, я замыкал шествие, стараясь не смотреть на порванные веревки и сквозь дыры в настиле на стремительный бег мутных вод. Как быть при возвращении? Увидим...

Алаулинг. Идет дождь. Седоа. Последнее селение долины Аруна, последний возможный пункт снабжения. Скорее даже не селение, а просто хижины, разбросанные по полям, ступенчато поднимающимся по склонам горы. Край света, где мы покидаем (надолго ли?) землю людей. Суровая земля, суровые люди. Здесь мы оставляем некоторых носильщиков, слишком пристрастившихся к чангу (рисовой водке), а взамен их нанимаем несколько здоровенных парней.

Бунгин. Сильный дождь, начавшийся с утра, уступил место граду. Тропа превращается в трясину, и носильщики в своих несчастных туфлях скользят на каждом шагу. Выше, где-то около 2500 м, гребни под черными тучами покрыты снегом. Что же будет на перевале Барун, на 4200 метров? Не могу отделаться от тревоги. Все тот же Бунгин, день, два, три, нескончаемый дождь и проблемы стратегии, ежедневная обязанность начальника экспедиции, от которой он никогда не может быть избавлен (хорошо еще, что ему помогает Панама). Дождь, снег, носильщики, грозящие все бросить; этот тип, который втихую старается их убедить не соглашаться меньше чем за двадцать рупий в день... Десять рупий, нет, двадцать... Шантаж, бесконечные споры. Было ли это 3, 4, 5 марта? Начинаю забывать. Уже не дождь, а ливень, в ста пятидесяти метрах выше палаток идет снег. Ничто не может удержать носильщиков, которые решили нас покинуть, даже премия, которую Пари окрестил <королевским бакшишем>, и нам приходится рассчитать более двухсот пятидесяти человек.

Снова Бунгин? Нет, на этот раз Секедин. Видно, головная боль перепутала мысли. Нужно будет попозже, когда станет легче, проверить даты и селения по путевому журналу. Вот что нас теперь не покидает ни на минуту и не покинет еще долго, так это снег.

Сеньёр, Мелле, Берардини и Жаже, ушедшие на разведку, возвращаются. В течение трех часов они пробивали путь в снегу глубиной полтора метра, пыхтели, выбивались из сил, проклинали скрытую под снегом растительность, расставившую под ногами бесчисленные капканы в виде веток или кустов. Они добрались примерно до 3000 м и вынуждены были отказаться от выхода на гребень, где мы собирались установить следующий лагерь. Двое шерпов, Нгати и Дава Тхондуп, участники прошлогодней японской экспедиции, утверждают с полной ответственностью: снега в этом году гораздо больше. А между прочим, я читал отчет об этой экспедиции и знаю, какие трудности ей пришлось преодолеть при переходе через перевал Барун. При спуске пришлось навешивать перила, и в конце концов она запоздала по сравнению с графиком на восемь дней.

А мы, насколько же мы опоздаем? Я знаю, конечно, что сезон только начался. Но мы еще далеки от Базового лагеря. Мы располагаем лишь 177 носильщиками на 462 тюка. Придется реорганизовать наш транспорт, осуществлять непредусмотренные планом <челночные> операции, и пайков типа <Долина> может не хватить. Конечно, мы предвидели подобные неприятности; у нас еще довольно много продуктов, не упакованных в нормальные пайки: мясные и рыбные консервы, рис, макаронные изделия, овощи, сухари и т. д. (мы их называем <продукты навалом>) . Но ведь экспедиция только начинается.

Три дня мы не снимаем лагерь на лужайке в Секедине, на границе снега. Носильщики ходят <челноками> по направлению к гребню, ведущему на перевал. Для облегчения этапа примерно в часе ходьбы от лагеря организован промежуточный склад. Погода все такая же мерзкая. Снег падает безостановочно, холодный наверху, на склонах, тающий на палатках. Мы купаемся в ледяной пронизывающей сырости. Снег, грузы, холод... Деморализованные носильщики пытаются соорудить на ночь подобие шалашей из брезентовых полотнищ, которые мы им дали. Но они столь неловки, что нам приходится им помогать, чтобы обеспечить всех какой-то защитой. Дров, к счастью, хватает, и непрерывно горящие костры помогают всем сушиться.

Среди этой угнетающей <серости> некоторые менее серые часы немного скрашивают жизнь. На лужайке, окруженной высокими деревьями, мирно царствует як с могучими рогами. Франсуа Гийо, наш марселец, вспоминая родной Прованс, решает поиграть в тореро и неожиданно оказывается сконфуженным, лежащим на спине, запутавшись в растяжках палатки, потому что торо просто опустил голову. А товарищи смеются над его злоключением. Пойдем со мной, Франсуа, за цветами, они не такие страшные.

Цветы? Да, драгоценные цветы. Под лучами солнца, выглянувшего в неожиданном просвете, они сами похожи на желтые солнца - орхидеи. Настоящие орхидеи. Роскошные кисти с тонким запахом ванили, они заполонили все кругом, забравшись иногда очень высоко на сгнившие стволы деревьев. Последние покрыты таким толстым слоем мха, что мне приходится проделывать в нем ступени, чтобы добраться до цветов. Я истинно наслаждаюсь! К сожалению, эти сказочные цветы столь же недолговечны, как и прекрасны, и собранный нами колоссальный букет лишь один вечер украшает общий стол. По крайней мере они будут жить в нашей памяти, и для нас этот лагерь навсегда останется <лагерем орхидей>.

СНЕЖНОЕ НАВАЖДЕНИЕ

Сколько еще биваков до Базового лагеря? Вот уже 12 дней, как мы движемся к Макалу. Я планировал 5 дней от Седоа, но, учитывая снег, отказ носильщиков, я уже не строю никаких иллюзий и знаю, что мы выйдем далеко за намеченные сроки.

Сегодняшний участок по направлению к гребню также не способен развеять пессимистические мысли, несмотря на возвращение хорошей погоды. Глубокий, до середины бедра, снег (к счастью, в последние дни сагибы проложили трассу), тяжелый подъем с перепадом высот в 1500 м, наконец, сам гребень, по которому мы будем идти вплоть до виднеющегося вдали перевала Барун. Вчера на маленьком понижении гребня был разбит лагерь, оборудование которого мы сейчас заканчиваем; все грузы прибыли и выложены на снег. Глубина его не менее двух метров, может быть, даже три; оценить нетрудно, так как из-под плотного снежного одеяла выглядывают лишь верхушки гигантских рододендронов. Снег, снег, снег... какое наваждение!

Мы все надели горную одежду. На 3100 м ночи холодные, ртуть опускается ниже нуля. Наши носильщики, почти раздетые, стучат зубами. Ожидая рассвета, они усаживаются на свои тюки, чтобы как-то изолироваться от снега, жмутся изо всех сил друг к другу, покрываются сверху брезентовыми чехлами. Время от времени я хожу их проведать. Поднимаю угол брезента- тела переплетены невероятным образом, неописуемый узел ног и рук. Меня встречают громким смехом. Кашель, хрипение-необыкновенный концерт.

Большинство членов экспедиции больны. Появились заболевания горла. Порошки, пилюли от кашля, от насморка... Доктора Маршаля рвут на части. Со времени нашего выхода из Тумлингтара он истратил колоссальное количество медикаментов на лечение местного населения и теперь отпускает их с великой скаредностью. Нужно сохранить минимум, необходимый для долгих недель борьбы с Ребром. А между тем запас еще порядочный- около дюжины походных аптечек.

Во всех разнообразных экспедициях, в которых я принимал участие, меня всегда поражало количество груза, предназначенного для врача. На каждый мой вопрос следовал неизменно один и тот же ответ: <Дело мастера боится. Это не твоя епархия. Все, что здесь есть, может пригодиться>. Фактически, конечно, все могло пригодиться. Во время экспедиции 1955 г. доктор Ляпра оперировал шерпа, больного аппендицитом, в Базовом лагере на 4900 м! Не мечтает ли Жан Маршаль побить этот рекорд?

Час за часом, день за днем продолжается движение по гребню между 4000 и 4200 м по направлению к перевалу Барун. Бесконечный снег, в котором сагибы по очереди прокладывают путь. Шаг за шагом, порой руками вытаскивая ногу для очередного шага. Тяжелая изнурительная работа. Носильщики идут по проложенной траншее. Большинство из них сняли свои теннисные туфли, подошвы которых скользят по снегу, и предпочитают идти босиком, используя пальцы ног, чтобы надежнее цепляться за снег. Эти люди действительно отличаются невероятной выносливостью к холоду и поразительным мужеством.

Этапы короткие, так как носильщики, сняв грузы, должны возвращаться за следующими. Монотонная череда лагерей: Кумба Дара-простые отметки на карте. К счастью, со времени нашего появления на гребне царит хорошая погода. Что станет с нами на этом гребне, открытом всем ветрам, если вдруг началась бы буря? Оставшиеся носильщики тоже удрали бы, сорвав окончательно экспедицию.

И вот как раз происходит инцидент, которого я опасался уже несколько дней до такой степени, что в последнюю, ночь не сомкнул глаз. Не снег тому причиной, а некоторый недостаток координации, виной чему наши шерпы. Нгати, второй сирдар, решил установить лагерь в удобном месте, у подножия последних склонов, ведущих к перевалу. Довольно логичное решение, так как до этого места не так уж далеко. Однако носильщики (усталость, плохое настроение, чрезмерная суровость Нгати или какая-либо другая причина, которую я никогда не узнаю), не хотят об этом и слышать. Они снимают свои тюки, далеко не дойдя до намеченного места, и возвращаются на бивак. Объяснения, крики, брань-ничто не помогает. Они заявляют, что дальше не пойдут, и требуют немедленного расчета. Понадобились все дипломатические способности офицера связи Тхара, чтобы разрядить атмосферу и всех успокоить. В конце концов все улаживается, однако я должен намотать себе это на ус. В таких исключительных условиях командует не начальник экспедиции, а носильщик, которому тридцатикилограммовый тюк придает вес! Именно он решает, что длина участка достаточна, указывает идеальное место для бивака в зависимости порой от столь простых обстоятельств, как наличие или отсутствие нескольких веточек хвороста, необходимых для приготовления пищи. Нетерпение, вызываемое короткими участками и медленностью продвижения, сейчас не к месту, и даже наиболее горячие члены команды должны с этим примириться. Так, Робер Жакоб, считающий, что выход всегда запаздывает, ругает носильщиков, а в результате лишь увеличивает свое раздражение. Лучше не настаивать. Мы рискуем вызвать забастовку, и я предпочитаю не думать о вероятных в таком случае последствиях.

Начинает сказываться недостаток риса-основного питания носильщиков. Мы потеряли много времени на прокладывание трассы, на хождения взад-вперед из лагеря в лагерь и не перевалили еще через Барун. Поэтому я посылаю за рисом в Седоа десять человек под руководством Наика Септена. Последний должен не только обеспечить доставку драгоценной пищи, ему также дается задание приложить все силы, чтобы завербовать трудоспособных жителей Седоа. В частности, он может сказать, что, начиная с первого лагеря на снегу, нормальная зарплата увеличена значительным бакшишем. Будем надеяться, что этот аргумент подействует на колеблющихся.

Вот уже пять дней как мы движемся по гребню. Окружающий пейзаж грандиозен.

Направо, очень далеко, Канченджанга, Жанну, которыми я снова любуюсь.

Где вы, мои друзья по этому великолепному восхождению? Жан Бувье погиб на вершине Эгюий Верт... Лионель Террэ, сорвавшийся в Веркоре... Я вижу вас снова в лагере VI, на следующий день после победы, в особенности тебя, Лионель, с сияющим лицом. Это была твоя экспедиция, твоя победа.

Слева, заслоняя Эверест, над первым планом вершин, близких к 7000 м, возникает Макалу. Виден весь выход с Ребра. Характеристика единодушная-<Жуть!>

Позади нас в далекой голубой дымке угадывается индийская равнина. Гребень, по которому мы идем, очень узкий. Если левый склон довольно спокойный, то правый падает отвесно к руслу Казува Кхола, протекающей тремя тысячами метров ниже. Падение на этом склоне привело бы к однозначному результату. Я невольно думаю о носильщиках. Они ловки, конечно, но порой, в некоторых сомнительных местах, груз нарушает равновесие...

За нашим караваном следует несколько коз, видимо удивляющихся, что очутились в таком несуразном месте. Они наводят ужас своей худобой, так как не получали никакой пищи, с тех пор как мы вступили на снег. Боюсь, что царские обеды с козьими бифштексами, которыми мы собирались наслаждаться в Базовом лагере, находятся в опасности. А эти десять королевских орлов, величественно планирующих над нашим караваном, кого они подкарауливают, этих несчастных коз или стаю диких-гусей, крейсирующих где-то на 6000 м высоты?

Некоторые носильщики сдаются. Хватит им этой нескончаемой голгофы. Они получают расчет и уходят. Можно ли их винить? К счастью, остающийся после них <вакуум> заполняют человек пятнадцать, пришедшие из Седоа с ожидаемым рисом, курами и картошкой, радостно встреченной сагибами. Но как растаял наш состав! Сегодня у подножия перевала Барун лишь 154 носильщика. Так что, уходя последними из лагеря, Пари, Мелле и я вынуждены взвалить на себя три <безхозные> ноши. 30 килограммов - чувствительно! Поэтому мы через два час. с удовольствием встречаем двух шерпов, пришедших на помощь.

Наш повар и его помощники, чтобы добраться до земли, необходимой для разведения огня, вырыли в снегу яму. Какая там яма, скорее колодезь глубиной три метра, откуда можно вылезти, лишь вырубив ступени! Суп в этот вечер припахивает дымком. Жалкие сырые ветки, собранные по пути учениками повара, горят с трудом, дают мало жара и огромное количество дыма, заволакивающего яму-кухню. На вкус-это не амброзия, и все корчат гримасы. Да что уж там! Не надо слишком привередничать, будет еще похлеще!

13 марта... да, 13 марта. Эта дата с фотографической резкостью выделяется среди моих неясных воспоминаний, которые мозг, затуманенный, несмотря на аспирин, с трудом старается привести в порядок. Эта дата отмечает день, к которому мы так долго стремились и который так дорого нам достался. В этот день наши грузы пересекают наконец перевал Барун. Два седла с той и другой стороны длинного плато, где дремлют под снегом два замерзших озера.

Именно в этом районе экспедиция 1955 г. обнаружила следы ужасного снежного человека, йети. Я шучу по этому поводу с шерпами и жителями Седоа, задаю вопросы на ломаном языке, помогая себе усиленной жестикуляцией. Может быть, они меня не понимают, но отгадать их мысли невозможно: никакого признака, никакого выражения на лице. Существует ли действительно чудовище? На снегу-никаких следов, если не считать легких отпечатков ног какой-то птицы, по-видимому галки.

Мы покидаем теперь склоны Аруна, переходя к Барун Кхола, вверх по течению которой будем подниматься до питающего ее ледника. Начинается довольно крутой спуск. Один из носильщиков роняет свой груз, который скользит и останавливается значительно ниже тропы. Несчастный спускается и, погружаясь в снег до пояса, с большим трудом тащит его вверх. В конце концов он выползает на четвереньках, волоча ящик за собой. Сколько труда и за какую плату!

Справа от нас громадные кулуары со следами прошедших лавин. Некоторые шириной более двухсот метров. Задерживаться в этих местах не стоит, тем более что кулуары еще полны снега, а солнце уже пригревает. И вновь тревога: ведь носильщикам придется четыре раза проходить этот путь, чтобы перенести все грузы.

Устанавливаем лагерь в лесу рядом с местечком, носящим название Мумбук. Лагерь, как всегда, на снегу, но здесь, среди Деревьев, снег кажется менее враждебным.

Приходят первые носильщики, спешно снимают свои тюки и торопятся нарезать веток для бивака. Нависающие скалы быстро используются как приюты, где группируются члены одной семьи или жители одной деревни. Последние носильщики добираются в темноте. Сегодня этап был исключительно длинен, но никто не ворчал. Все хотели поскорее добраться до леса. После биваков на гребне лес - это уютная гавань, это пляшущий и гудящий огонь, это вновь сносные условия.

Мы проведем в Мумбуке три дня, так как значительная часть нашего багажа еще свалена перед перевалом. Пока Жакоб и Моска спускаются к берегу Баруна, на тысячу метров ниже, чтобы проделать тропу на очень крутых склонах (японцы в прошлом году здесь навешивали перила), носильщики и свободные шерпы поднимаются на перевал для нового <челнока>. Снова снег. Первая партия возвращается вскоре после полудня. Носильщики идут как всегда босые, для надежности. Снег падает все сильнее и сильнее.

К 17 часам появляются два новобранца из Седоа, замерзшие, обессилевшие. Один из них - на спине носильщика. Мы направляем бедняг, дрожащих как осиновый лист, на кухню, где непрерывно пылает гигантский костер. Кок потчует их обжигающим чаем. Они довольно быстро приходят в норму (какая невероятная выносливость!) и немедленно уступают место вновь прибывшим. В наступающей темноте, рассекаемой порывами снежных вихрей, приход последних людей кажется кошмаром.

Наконец все пришли, кроме трех шерпов, замыкающих колонну. Ужин в этот вечер оканчивается быстро. В уютной палатке, установленной в стороне, на небольшой возвышенности, мы болтаем с Жоржем Пайо, наслаждаясь теплом пуховых спальных мешков. Говорим о трудностях походов, о незавидной доле носильщиков, плохо защищенных от снега, продолжающего падать большими хлопьями, об опасности неизбежных лавин, обо всем, что нас ожидает наверху, на Ребре... Начинаем философствовать. Какая страсть бросает нас на такие авантюры? Страсть-это любовь, но также и страдание. Любим ли мы страдание?

Снаружи какой-то шум, неясные шаги, заглушенные голоса. Не все, значит, легли? Узнаю голос Пари. Тревога, всегда притаившаяся в моем сознании, заставляет меня подняться. Открываю молнию входа. Пари здесь. Нагнувшись, он сообщает, что пришли наши шерпы. Немного ниже перевала они обнаружили на тропе бесчувственное тело носильщика, без груза, по-видимому, мертвого.

Маршаль и Пари одеваются, хватают аптечку и, сопровождаемые шерпами, уходят в ночь. Может быть, он еще жив? Буря не утихает. Деревья в сплошной пелене усилившегося снегопада кажутся привидениями.

Это новое испытание меня подавляет. С тревогой ожидаю возвращения друзей. Но вот полночь. Они приходят. Носильщик умер. Маршаль объясняет: этот человек не входил в состав экспедиции. Он пришел прямо из Седоа, потратив более трех дней, чтобы догнать караван и наняться. Голодный, плохо одетый, усталый до изнеможения. Буря на перевале его прикончила. Вот новый сюжет для размышлений! Всю ночь не могу сомкнуть глаз. Разве такая драма обычна? Возможно ли в наши дни умирать полуголым в снегу за десять рупий в день? Меньше шести франков... Что мы приносим этим простым людям? Материальные блага? Новые запросы? Жизнь? Смерть?

Наступающий день не кладет конец моим вопросам и моим заботам. Нет, я за это не отвечаю. Он не принадлежал.к нашему каравану, и во всяком случае в экспедиции только сагибы и шерпы застрахованы. Может быть, мы можем для компенсации вручить его семье, члены которой (кажется, сын и брат) входят в наш состав, какую-то сумму денег? Да... конечно, но ведь не деньгами оплачивается жизнь.

Около лагеря, под деревьями, мы соорудили немудреный костер и кремировали тело. Ужасное, хватающее за душу зрелище. Уже ранее, во время подходов к Жанну, я присутствовал на подобной церемонии: кремировали женщину в какой-то деревне. Но я был лишь зрителем, а не участником. Наш наик Септен, выполняя обязанности ламы, читает ритуальные молитвы, расхваливает покойного, чтобы боги подготовили перевоплощение медленно сгорающего тела. Здесь же, среди шерпов и носильщиков, стоят сын и брат. Лица серьезные, но без слез и чрезмерного проявления горя. Счастливые верующие, черпающие спокойствие в уверенности, что смерть-это лишь переход к новой жизни, к ряду новых жизней через перевоплощение. Тхара, наш офицер связи, широко улыбается: <Хорошо, обряд был великолепным, и его новая жизнь будет прекрасной>.

Для нас же продолжается прежняя жизнь. Этапы следуют за этапами, а упрямый зимний снег не хочет, прекращаться. Меня преследуют воспоминания детства, картинки учебника истории, снега России, Березина, гренадеры, которые спят, прижавшись к трупам убитых лошадей...

В Пематане мы получаем первую корреспонденцию, доставленную в форсированном темпе из Биратнагара нашими доблестными <почтовыми скороходами> Сунной и Саркиманом. Узнаем новости, трагическую эпопею Демезона на Гранд-Жорас, читаем письма близких, друзей... Добрались до Ямле. Задерживаемся на Два дня в каждом лагере, чтобы носильщики могли выполнить второй <челнок>.

Рибу-последний этап перед Базовым лагерем. Палатки стоят на лужайке. Эти деревья, мы знаем, последние.

Мир, в котором нам придется теперь жить долгие недели,- это мир скал, льда и снега, враждебный черно-белый или красно-белый мир. Мы забудем зеленый цвет, травинку и листочки. Горизонт всегда будет закрыт грозными, подавляющими вершинами, обступившими нас со всех сторон: 6000, 7000, Барунгзе, Пирамида, Тутзе, пик 3, пик 4... Их столько, что даже названий не хватает, просто номера. Однако какие изумительные цели для альпинистов!

Если бы не долгие, трудоемкие подходы, какая великолепная арена для молодого поколения! Острые гребни, с которых ветер сдувает радужные флаги, вертикальные ледяные стены с желобами в виде гигантских органных труб, целая геометрия света в блеске вновь наступившей хорошей погоды.

Моска и Гийо в сопровождении двух шерпов и нескольких носильщиков уходят на разведку, захватив бивачное снаряжение. Задача их-добраться до площадки будущего Базового лагеря и начать уплотнять снег для установки палаток. Я знаю, что участок длинный, но все же прошу после прибытия на место немедленно отослать носильщиков и шерпов. Пора кончать с этими подходами, и для переноски снаряжения нужен максимум людей.

Мы комплектуем тюки по мере их прибытия. Сеньёр со своим шерпом срубают несколько деревьев попрочнее для хижины, которую мы собираемся построить в Базовом лагере. Жакоб и Гийо проводят систематические испытания УКВ раций. Все по очереди тщательно моются в ручье, протекающем через лужайку. Какое наслаждение-избавиться от грязи, накопленной за много дней! Ведь в снегах перевала Барун у нас были другие заботы. Разрядка, созерцательное настроение, блаженная лень. Я долго разглядываю в бинокль пещеру, указанную моим шерпом Анг Тембой. Она виднеется в вертикальной стене очень высоко над лагерем. У входа на деревянном древке развевается молитвенный флаг. Какой отшельник жил наверху, на этом невероятном насесте? Пятидесятиметровая стена, отделяющая грот от подножия, не представляет, конечно, непреодолимого препятствия для хорошего альпиниста, но местные жители очень слабые скалолазы. Может быть, тогда, в незапамятные времена, когда льды Баруна доходили до верха, там жил какой-нибудь пастух? Ибо молитвенный флаг в лохмотьях, видимо, висит очень давно. Я был бы не прочь выяснить это дело на месте, но над стеной висячий ледник все время плюется ледяными глыбами. Мы никогда не раскроем тайну.

Оба журналиста, Лекампион и Мок, постепенно возвращаются к жизни. Они никак не ожидали, что подходы потребуют таких усилий. Особенно тяжко пришлось Моку, физическое состояние которого при выходе из Катманду было далеко не блестящим. Они доблестно боролись, а это было совсем нелегко для людей, впервые встречающихся с горами и высотой. Я никогда не забуду мучения Мока при подъеме на Барун. На каждом этапе он приходил последним, намного позже всех, падал в изнеможении, но всегда сохранял улыбку. Они хотели писать очерк о носильщиках и шерпах. Ну что же, материала, видимо, хватит!

Оба шерпа и носильщики Гийо и Моска возвращаются в лагерь глубокой ночью (они шли безостановочно около тринадцати часов) и ошеломляют нас неожиданной новостью: на месте Базового лагеря снега нет. Вот это приятно! Как это может быть на 4900 м, на высоте, где Монблан прячет в облаках свою вершину? По-видимому, в этом районе свой микроклимат благодаря барьеру, воздвигнутому предвершинами перевала Барун. Зимние облака ударяются об это препятствие и, не будучи в состоянии его преодолеть, <откладывают> там снег или дождь. Постоянен ли этот микроклимат или меняется по сезонам? Пощадят ли бури и плохая погода высоту, где мы, проведем долгое время?

Не будем загадывать.

ОТЕЛЬ МАКАЛУ-БИС

Наконец Базовый лагерь! 19 марта после обеда мы добрались до тех мест, где должна развернуться наша настоящая деятельность.

Наши наиболее пессимистические предположения о длительности подходов намного превзойдены. На путь от Тумлингтара до Базового лагеря я предполагал затратить 1,3-14 дней. Мы потратили 23! Из осторожности (а она всегда необходима) я предусматривал возможную задержку из-за различных формальностей, в частности таможенных. К счастью и, конечно, благодаря эффективности действий Пари и Сеньёра все было урегулировано быстро и без всяких затруднений. Выигрыш во времени, которым мы располагали при отбытии из Тумлингтара, был съеден нескончаемыми этапами. Но это не так уж страшно. Мы опаздываем лишь на один день по сравнению с планом. Лишь бы не подвела погода!

Мы вновь встречаемся с Моска, установившим свою палатку лицом к Макалу. Франсуа Гийо в веселом настроении, он только что вернулся из импровизированной разведки ледника Барун, язык которого кончается в каких-нибудь двухстах метрах отсюда.

- Так что же, Франсуа, ты не мог подождать ребят? Ты хочешь немедленно лезть наверх?

- Повыше, знаешь, поворот ледника. Разве тебе не хотелось бы повидать, что там дальше?

- Ну ладно, а ты-то что-нибудь увидел за этим поворотом?

- Факт! Во-первых, Близнецов. У меня впечатление, что придется попотеть. Во всяком случае если гребень Близнецов и не виден, то то, что выше, вполне оправдывает экспедицию.

- А Ребро?

- Да, оно просматривается целиком, правда несколько искаженное перспективой. Что же касается взлета, никаких сомнений, абсолютно вертикально. Занятная косточка!

Как раз к такой косточке мы и стремились. Надеемся, что зубы наши будут достаточно крепкими.

Маленькими группами приходят носильщики, особенно устали жители нижних долин, так как высота дает себя чувствовать, а этап был очень длинным. На тюках принесен скудный запас веток для вечернего приготовления пищи. Многие требуют расчет. Для них все кончено, осталось лишь одно стремление - вернуться домой. Однако значительная часть нашего багажа еще находится в Рибу. После бесконечных дискуссий нам удается их убедить закончить переноску грузов. Завтра последний <челнок>.

Теперь нам надо как можно комфортабельней устроиться. Здесь придется несколько задержаться, прежде чем удастся организовать передовую базу в лагере II, примерно на 6000 м, у подножия первого Близнеца. Поэтому не грех и потрудиться над отделкой нашего отеля <Макалу> с пристройками, вернее, <Макалу-бис>, так как мы наследуем и местоположение лагеря экспедиции Франко 1955 г. и его название.

Я столько рассматривал фото, что знаю это место наизусть. Каждый холмик, каждая деталь рельефа мне знакомы. Остались еще развалины приюта, построенного в 1955 г., так же как и камень с вырезанными названием и годом экспедиции. Японцы также устанавливали здесь в прошлом году свою базу. Об этом свидетельствуют несколько помятых консервных банок, остатки стенок, выложенных из камня, несколько пустых кислородных баллонов. Последние немедленно захватываются носильщиками. С какой целью? Я думаю, они сами не могли бы ответить на этот вопрос.

Выбор места для базы совершенно логичен: верховья пустынной прорезанной ледником долины, очень широкой и плоской, с большим песчаным пляжем, образовавшимся при отступании языка. Тут и там громадные моренные глыбы, среди которых недавно родившийся ручеек выписывает ленивые зигзаги. У подножия высокой поперечной морены другие пляжи, с низкой, пожелтевшей от зимних морозов травой, по которой так приятно ходить босиком.

Какая декорация кругом! Чрезмерная, фантастическая, одним словом, гималайская. Такой пейзаж мы видели в наших снах. Боковые морены - настоящие горы из камней всех размеров. Над ними острые пики вонзаются в небо; ледяное острие пика 6, которое Франко сравнивал с <громадным Вайсхорном>, с ледопадом в форме лыжного трамплина, два часовых у входа на ледник: пик 4, весь испещренный лавинными желобами, на пьедестале вертикальных скал, прорезанных кулуарами, и пик 3, где ледовые стенки перемежаются бесконечными карнизами. И наконец, Макалу-идеальная пирамида, вознесшаяся над всеми гигантами, которые она, царственно одинокая, превышает более чем на тысячу метров.

Поразительные Гималаи! Несравненное царство, святилище, где все восходители мира мечтают покорить чудесную вершину. Здесь люди надеялись, иногда страдали, знали также незабываемые радости побед. Каждую минуту кто-нибудь из нас застывает в неподвижности, зачарованный видом этих сказочных гор, так отличающихся от знакомых Альп своей величественностью и высотой; мы не можем от них оторвать глаз, проникнутые чувством, что мы действительно в каком-то другом мире.

Молодежь или по крайней мере самые молодые, Моска и Гийо, расположили свою палатку возможно выше. Не терпится приступить к делу? Не следует все же слишком удаляться, чтобы не тратить зря силы в часы приема пищи, добираясь до общей палатки. Неразлучные Мелле и Жакоб захватили транзистор, и из палатки доносятся звуки поп-музыки. Я могу, конечно, в любой момент потребовать, чтобы они перешли на аккордеон. Сеньёр и Берардини безраздельно властвуют в уголке между Двумя громадными глыбами. Яник часами ворочал огромные камни и затупил на земляных работах два ледоруба, хотя свободного места сколько угодно. Попробуйте понять почему. А главное, попробуйте заставить такого молодца, как Яник, пробыть три минуты без работы! Люсьен ему не мешает и полностью полагается на товарища по палатке. Ему хватает забот с камерами, с фильмами, он всегда в поисках идеального сюжета.

У Пари и Жаже полный комфорт. Все по науке: отопление, освещение, <утка>, чтобы не приходилось выходить ночью. Это же интеллектуалы! По-видимому, в этой палатке будет прочтено множество книг (между нами, это в основном детективы). Не забывайте, что высота действует паршиво не только на физические способности человека, но и на умственные. Маршаль, наш Эскулап, имеет право па индивидуальную палатку. Привилегия ученого! Во всяком случае он нимало не заботится об устройстве своей квартиры. Он полностью доверяет своему шерпу. Последний подобрал ему, пожалуй, неплохое место, но без учета направления ветра, бывающего порой ураганным. Что касается Пайо и меня, то мы установили палатку, просто-напросто возможно ближе к кухне. По крайней мере мы твердо уверены в одном-всегда горячим будет morning tea, эта чашка чаю, которую утром приносит помощник повара, открывая молнию палатки и произнося: (Доброе утро, господин, с молоком или без молока). Ибо в любой экспедиции все вертится вокруг Базового лагеря, а в самом лагере - вокруг кухни. Шерпы также это понимают не хуже нас и избегают ставить слишком далеко свои большие пятиместные палатки, изготовленные специально для них.

Шеф-повар быстро откопал идеальное место для своих очагов. Две большие скалы, примерно высотой в три метра, служат капитальными стенами и поддерживают целый комплекс бамбуковых шестов и бечевок, покрытых брезентом. Дымовая труба, естественно, отсутствует. Так что чаще всего под брезентом полным-полно густого дыма, пытающегося улизнуть через какое-нибудь отверстие. Если случайно мы проникаем в эту берлогу, то моментально выскакиваем полузадушенные, кашляем, плачем, пытаясь прийти в себя с помощью беспорядочных дыхательных движений. Повара и в ус не дуют: так же как и шерпы, они чувствуют себя прекрасно в этой коптильне, где питаются и часами беседуют. Как они выдерживают? Для нас это тайна. Не удивительно, сказал кто-то, что у этих людей узкие глаза!

Однако жизненным центром лагеря будет хижина. Сеньёр, специалист <твердых> построек, с помощью Моска, который в силу древнего атавизма создан для роли мастера-каменщика, уже соорудил фундамент точно в том месте, где Франко когда-то построил свою хижину. Принцип такой постройки придуман не мной. Все гималайские экспедиции ощущали необходимость иметь в Базовом лагере такую коллективную постройку, которая была бы не просто большой палаткой, сотрясаемой порывами ветра, но настоящим приютом, прочным, сравнительно комфортабельным, где усталые восходители, спускающиеся с высотных лагерей, были бы не только защищены от непогоды, но и быстро возвращались бы к нормальному состоянию, как физическому, так и моральному; настоящим домом, с камином, очагом, с жаром огня, с теплотой человеческих контактов, дружбой товарищей, где можно сидеть на настоящем стуле, за настоящим столом, писать, дискутировать, держать военный совет, общаться,- одним словом, чувствовать себя среди людей.

Еще во Франции я уже думал об этом и заказал прочные и полупрозрачные полотнища для крыши. Жерди, заготовленные для остова в лагере Рибу, уже поставлены на место. Вскоре будет готова <крыша>, и мы установим на пороге (или в камине) оставленный шестнадцать лет тому назад нашими предшественниками камень- с надписью: <Французская экспедиция 1955- Жан Франко>. Своего рода символ и свидетельство.

Наступает вечер. Нужно подготовить почту, которую отправим завтра с вертолетом. Завтра... да нет, сегодня! Этим же утром. Он ведь уже улетел. Послушай, Робер, встряхнись! Забудь про головную боль, забудь прошедшие дни, берега Сены, маленькую новобрачную в розовом муслине и погребальный костер. Вернись к сегодняшнему дню, к настоящему времени, к ожидающему тебя Ребру. Я вылезаю из пухового мешка, открываю молнию палатки. Над чудовищным плечом морены царствует Ребро. Прямое, как струна, без единого изъяна. Нет, это не сон!

Жакоб и Мелле кончили изготовление стола из фанеры. Моска с резцом в руке начал гравировку камня нашей экспедиции. Сеньёр законопачивает дерном отверстия в каменных стенах хижины. Шерпы ходят взад-вперед, суетятся. Все здесь, кроме двух журналистов.

Я невольно улыбаюсь, вспоминая их отъезд. <Дошли голубчики!>-сказал мне Жорж Пайо. С напряженными лицами, с рюкзаками, лежащими у ног, они не отрывали глаз от неба в направлении перевала Барун, и все шутки, отпускаемые в их адрес, не могли нарушить их каменное безразличие. Действительно, вот уже несколько дней они живут в атмосфере надежды и неуверенности. Прилетит ли вертолет, или им придется возвращаться пешком? Да, наконец вертолет прибыл, но какого дьявола понадобилось этому проклятому Параго лететь наверх, как будто некуда время девать! А если он расквасит себе морду? Время идет, скоро поздно будет лететь. Вертолет не успел еще приземлиться, я не оторвался еще от сиденья, а уже чувствую - сзади проскальзывает чья-то рука, нога... Как в метро, когда люди во что бы то ни стало хотят влезть, пока вы еще не вышли. Они поставили рюкзаки, уселись. Сеги скорчил гримасу (<аромат> от наших ловкачей был еще тот, так как они ни разу не мылись за время подходов). Сеги помахал рукой, и вертолет с пронзительным мяуканьем взлетел бреющим полетом над камнями. И остались лишь товарищи вокруг, смотрящие на это бегство, и звон в ушах, и затем-молчание, великое молчание Гималаев.

Аспирин, кофе, отдых... головная боль наконец несколько утихла. И, ожидая обед, я в хижине отвечаю на вопросы товарищей.

Гребень Близнецов? По-видимому, никаких проблем. Между обоими Близнецами длинный горизонтальный траверс. Подъем на второй Близнец, конечно, нелегок, там, кажется, довольно круто. Затем короткий горизонтальный участок, до самого Ребра.

Ребро? Посмотришь в лоб-захватывает дыхание. Круто, исключительно круто. Первая треть, как раз до взлета острый гребень, окаймленный с обеих сторон плитами, перемежающимися карнизами. Трудно сказать заранее, где можно пройти.

Места для лагерей? На гребне Близнецов все ясно для II и III лагерей. Затем... ну! Затем, не знаю. Я не видел ни одного перерыва в профиле Ребра, ни одной площадки. Правда, есть два или три очень крутых фирновых пятнышка, вроде треугольного фирна ребра Валькер на Гранд-Жорас. Может быть, если порубить... но сейчас я могу высказывать лишь предположения.

- Смогли ли вы во время полета постоять на месте?-спрашивает Жорж Пайо.

- Знаешь, Жорж, на 7000 м и без влияния Земли это практически невозможно. Мы сделали большой круг над юго-восточным гребнем, я думаю, мы даже <куснули> кусочек китайского неба, это позволило набрать малость высоты и добраться до самого подножия Ребра менее чем в 150 м от него.

- Ну и что?-нажимает Яник.

- А то, что не может быть и речи о том, чтобы найти площадку на этом участке Ребра. Это настоящая стена. Я проглядел все глаза, но ничего подходящего не нашел.

- А ты считаешь, что мы пройдем? Не слишком заглажено? А скала не ломкая? (вопросы сыплются со всех сторон и перекрещиваются).

- Скала надежная наверняка. Прекрасный красный гранит, такой же, как на Грепоне или на Дрю, но, конечно, не на обычном пути па Грепон, скорее на западной стене Дрю. И в конце концов не такой уж гладкий, не такой монолитный, как мы думали. Крупные блоки, внутренние углы, трещины... Нелегко, но, я думаю, возможно.

- Ребро Бонатти на высоте более 7000 м-неплохо!

- Да, пожалуй! Ты ведь знаком с искусственным лазаньем? Макалу или под Парижем, какая разница...

- А выше, там, где гребень выполаживается?

- Выполаживается... Сильно сказано! Там-ничего. Слишком высоко для нас, добраться мы не смогли. Придется удовольствоваться фотоснимками.

- Фото,-перебивает Люсьен, крупный специалист.-Ты хочешь сказать снимки Шнейдера? Потому что те, которые ты сделал сегодня утром, знаешь, гм!

- Ладно, старина Лулу, но, право, поляроид не для этого предназначен. Нужна точная выдержка, нельзя двигаться, а на вертолете это не так просто. Особенно когда хочешь все увидеть сразу, не теряя ни миллисекунды, набрать максимум впечатлений в минимум времени и еще бороться против соблазна любоваться Эверестом, возвышающимся перед тобой менее чем в 20 км, как будто ты уже в лагере V.

- Хватит, ребята! За стол! Не надо унывать. Это не сахар, нет, но пройти мы пройдем. Трудности? Но мы ведь за этим и приехали, разве нет?

ЛИЦОМ К ЛИЦУ С ПРОБЛЕМОЙ

Ну вот мы и одни с нашим Макалу: одиннадцать сагибов, восемнадцать шерпов под началом сирдара. По мере того как носильщики приходят из Рибу, с ними рассчитываются и расстаются. Через три дня останутся лишь три носильщика из Соло Кхумбу, более или менее снаряженные. Кормить мы их будем за счет долинных рационов. Они помогут нам в высотных забросках, по крайней мере до лагеря I (трудности на этом участке невелики), а также обеспечат снабжение из долины Седоа местными продуктами питания, в частности рисом.

Одиннадцать сагибов, которым Ребро уже преподало урок скромности и которые тем не менее торопятся его штурмовать. Противоречие? Ничуть, только на первый взгляд. Когда о цели Рассуждаешь во Франции, сидя со стаканом вина в кабачке, когда ее рассматриваешь на фотоснимках, всегда склонен ее недооценивать. Чрезмерный оптимизм! <Я смогу сделать так, мы сможем сделать эдак, приступим к этому делу таким образом...> Ребро только что напомнило нам одним своим присутствием, что оно здесь, в своем царственном уединении, в своем величии, готовое защищаться. И каждый из нас инстинктивно почувствовал свое ничтожество. Каждый подумал: <Да, это не подарочек! Придется вкалывать вовсю, и, учитывая высоту, это возьмет уйму времени, намного больше, может быть, чем мы себе представляли>. Поэтому каждый хочет идти в атаку немедленно, чтобы поставить все точки над i.

Таким образом, не дожидаясь, пока все Грузы прибудут в Базовый лагерь, Сеньёр и Гийо с двумя шерпами уходят разведать место для организации лагеря I, то самое место, где в 1955 г. Франко установил свой лагерь I, на хорошо заметном контрфорсе за ледником, на высоте 5300 м. На следующий день в этот лагерь уходят Жакоб и Мелле с шерпами и первыми грузами. И пока происходит этот первый разбег экспедиции, Базовый лагерь постепенно превращается в стартовую площадку для начинающегося штурма.

Каждый посвящает себя выпавшей на его долю работе: один занимается штурмовым снаряжением, другой налаживает гетры, что требует порой немыслимой ловкости, третий, проверяющий ящики с продуктами, оглашает окрестности впечатляющей руганью, обнаружив исчезновение двадцати высотных рационов (по четыре человеко-дня). Что касается меня, то, больной и измученный после бессонной ночи (высота что ли сказывается?), и отпускаю Сеньёра и Берардини со всеми шерпами в лагерь I. На работу меня что-то не тянет, и, чтобы спрятаться от ветра, несущего первые снежинки (мы уже начали его забывать, этот снег!), я забираюсь в хижину.

У нее внушительный вид, у этой хижины, в мягком свете, проникающем через полупрозрачные полотнища. Одновременно гостиная, библиотека, продуктовый склад, базар или универмаг (на выбор).

Вокруг сколоченного из ящиков из-под кислородных баллонов стола стоят раскладные стулья, такие удобные, комфортабельные. Как приятно, сидя на них, завтракать или перекинуться в картишки. Дежурная УКВ рация уже установлена, так же как и газовые баллоны для освещения. Вдоль хорошо законопаченных стен устроены каменно-земляные сиденья, покрытые досками от ящиков. Сами ящики превращены в стеллажи, ломящиеся от самых разнообразных запасов.

На этих полках можно найти абсолютно все. Сверхкомплектный ящик с инструментами-настоящая слесарня: гвозди, проволока, пилы по дереву, по металлу, клей, молнии, швейные принадлежности, рубанки, зубила, дрель, парикмахерский инструмент и бог знает что еще... А потом продукты питания, материального и духовного, бакалея и библиотека.

В бакалее самая удивительная гамма продуктов всех видов - банках, в пластмассовых мешках, классические сардины и сыр, дюжины колбас, соусы, дразнящие аппетит и доставляющие наслаждение утонченным гурманам на любой вкус, в зависимости от времени, от индивидуальных капризов и от физического состояния в данный момент. Разнообразие в пище имеет большое значение для альпиниста-высотника, но еще важнее оно для француза, наиболее привередливого и требовательного в отношении качества. Когда кто-нибудь голоден, ему стоит зайти сюда и взять, что захочется. Все здесь в распоряжении всех, включая бутылки с ромом или коньяком, к которым наш офицер связи частенько наносит визиты. Что касается свежего мяса, оно свободно гуляет по лагерю: петух, три курицы и две козы, спасшиеся от снегов Баруна.

B библиотеке собраны книги, которые по моей просьбе каждый взял с собой. По десять книг, говорил я им, главным образом детективы. Я по собственному опыту знаю, что, когда в серьезной экспедиционной библиотеке есть хоть один детектив, именно он всеми читается и перечитывается, так как никто не хочет перегружать свои мозги серьезной литературой. Каждый, если захочет, может читать хоть каждый день сидя, как у себя дома, перед очагом. О! Конечно, чтобы поддержать огонь в этом очаге у нас есть лишь зеленая травка и корни, за которыми шерпани ходят ежедневно, порой далеко от лагеря, и которые дают больше дыма, чем огня. И тем не менее он здесь, этот очаг, со своим символическим теплом, и это главное...

Шерпани... Скромные, мужественные женщины, они проявили себя во время походов столь же доблестно, как и наиболее сильные носильщики. Шерпы с согласия сирдара и офицера настаивали на том, чтобы две шерпани остались с ними. В качестве доводов приводились родственные связи, помощь, которую они принесут на кухне. Да, конечно, прислуга на все и еще на кое-что... Помня, что Франко в 1955 г. дал решительный отказ, я долго колебался, спрашивая себя: не вызовет ли присутствие женщин соперничество и ссоры между мужчинами, не станет ли кто-нибудь из шерпов, находясь в одном из верхних лагерей, ломать комедию, притворяясь больным, чтобы поскорее вернуться в Базовый лагерь? Наконец скрепя сердце, считая, что присутствие этих женщин может оказаться психологическим козырем, я уступил. Был ли я прав или нет? Будущее покажет.

Шерпани... Задача среди тысяч задач, возникающих непрерывно перед начальником экспедиции, решение которых товарищи совсем не стремятся у него оспаривать. Может быть, эта задача и небольшая, но ведь самые малые задачи не менее других вызывают раздражение. А когда эти задачи более психологического, чем материального, порядка, они приобретают порой в зависимости от физического состояния в данный момент, от простого переутомления, в периоды вынужденного бездействия совершенно несоразмерное значение.

Конечно, неприятной привилегией руководителя экспедиции является постоянная, с первого и до последнего дня, забота о вещах и наиболее тяжкая-забота о людях. Когда я был членом экспедиции, я никогда не заботился о том, что думает начальник экспедиции. Это было не мое дело. Лично я принимал все рискованные ситуации и чувствовал себя достаточно сильным, чтобы их преодолеть. Вопрос, если таковой возникал, был моим внутренним делом. Даже мой товарищ по связке мог думать о чем хотел. Когда ты абсолютно уверен в себе, легко жить, отрешиться от забот, быть спокойным духом. Быть эгоистично одиноким.

Но быть ответственным за экспедицию - это значит ставить себя на место каждого из товарищей. Ты рассуждаешь за него, и ты всегда в тревоге. Не будет ли этот чрезмерно рисковать, не сдаст ли тот физически или морально, не демобилизуется ли? Эти люди (от которых я потребую идти до предела своих возможностей, даже перейти за этот предел)... Не ошибся ли я в их оценке? Я уверен, что перед Лионелем, руководителем экспедиции на Жанну, вставали те же проблемы, уверен, что он рассуждал так же, как я рассуждаю сейчас. И я понимаю теперь, почему он не всегда был в хорошей форме. Я ставлю себе вопрос: потому ли я озабочен, что я не в форме, или же потому я не в форме, что озабочен?

Тем временем продолжается будничная жизнь, нацеленная на единственную задачу-преодолеть Западное ребро. Всем шерпам выданы одежда и снаряжение. Мы обучаем их премудростям работы с жюмарами и веревкой. Убеждаюсь, что некоторые из них исключительно способны, и с радостью думаю о той пользе, которую они смогут принести наверху, когда по-настоящему будет трудно.

На леднике группы двигаются непрерывными <челноками> между Базовым лагерем и лагерем I. Люди идут, тяжело нагруженные, безразличные к безрадостному каменному окружению: камни, камни, камни, осыпающиеся под ногами, камни, порой настолько острые, что мы всех восходителей снабдили кожаными рукавицами (идея Жоржа Пайо), так как любая царапина превращается здесь в долго не заживающую рану.

Сами сагибы не протестуют против переноски грузов, иногда более тяжелых, чем у шерпов. Приходится даже порой придерживать чрезмерный энтузиазм. Например, Жан-Поль Пари. у него пошаливает позвонок, и тем не менее он упрямо таскает колоссальные рюкзаки. <Стой, Панама! Это совершенно ни к чему! Не насилуй себя...> Но я не жалуюсь. Предпочитаю избы- . ток энтузиазма слишком осторожной экономии сил.

Информация о ходе продвижения доходит до нас регулярно либо от возвращающихся на базу восходителей, либо по радиосвязи.

В лагере I сильный ветер. Большая палатка для шерпов, оставленная по неосторожности открытой, была повалена и более чем наполовину разорвана.

Приятные и веселые парни, эти шерпы, но по самой своей природе несклонные к аккуратности. Это одна из черт их характера. Свидетельством является одежда, которую мы им дали в Базовом лагере (именно дали, так как она теперь им принадлежит). Желтые анараки, ярко-красные брюки, серые пуловеры, словом, одежда люкс! Получили они ее утром. А к вечеру того же дня можно было подумать, что эту одежду таскали полгода в кухонном жире и саже. А разрушенная палатка? Вы думаете, что хоть кто-нибудь из них поднялся, чтобы ее установить? Они преспокойно остались лежать под разорванной парусиной и сломанными стойкам, смеясь и перебрасываясь шутками, несмотря на шквалы ветра со снегом... А снег теперь падает каждый вечер. Несильные, правда, снегопады, но их регулярность начинает меня тревожить.

Я хочу лично удостовериться, как выглядит подъем к лагерю I, а может быть, и дальше, к лагерю II (мне ведь тоже больше хочется действовать, чем размышлять). Лагерь II, который мы собираемся превратить в передовую базу, расположен на высоте 5900 м, у самого подножия первого Близнеца. И это дает мне возможность улучшить мое знание психологии альпиниста в Гималаях.

Итак, я отправляюсь в лагерь I в сопровождении Жака Маршаля. Мы знаем, что где-то на бесконечной морене приходится траверсировать склон, по которому постоянно летят камни- здоровенные <чемоданы>. Я в несколько лучшей форме, чем наш <Док>, и вскоре он от меня отстает. Я вынужден его дожидаться, так как знаю, как деморализует одиночество, в особенности когда тебе приходится тяжело. Поэтому я могу не торопиться, могу любоваться природой. Отдыхая после опасной зоны, которую я пересек с максимальной скоростью, я посматриваю на Маршаля, который теперь, ее проходит. Он находится как раз в середине траверса, когда начинается <артиллерийская стрельба>. Устав, он совершенно не в состоянии не только бежать, по даже просто ускорить шаг. Я нахожусь в безопасности, по ничем не могу ему помочь и лишь содрогаюсь от ужаса, от невероятного ужаса. А он, стоя среди летящих камней, мечтает о том, чтобы <снаряды> прошли выше его или сбоку. К чему делать шаг вперед или назад? Это ничего не изменит! И Маршаль ждет с философским спокойствием. Философским, именно так? В таких экспедициях, встречаясь с некоторыми опасностями, приходишь к фатализму, который не испытываешь во время восхождений в Альпах. Потому что понимаешь, что ты бессилен, потому что ты слишком мал в этом мире, слишком грандиозном для тебя. В Альпах лавиноопасный кулуар вы пересекаете бегом. В Гималаях высота вам запрещает бежать. И тогда, поскольку траверсировать все равно ведь надо, вы идете на риск.

<Артиллеристы> не попали в Маршаля, хотя <снарядов> было предостаточно. Ледник Барун-это колоссальный слой камней, полностью закрывающий лед, камней, без конца обваливающихся в облаках пыли, которую ветер бросает вам в лицо. Мрачная картина.

Дни следуют за днями, <челноки> за <челноками>. Вечное движение туда-сюда. Лагерь II теперь солидно установлен на возвышении у подножия первого Близнеца. Настоящий наблюдательный пункт, с которого виден фантастический пейзаж толпы вершин с головокружительными стенами, защищенный, однако, от основного ветра, дующего с Эвереста. Поскольку этот лагерь должен стать нашей передовой базой, мы стараемся его сделать наиболее комфортабельным. На выложенных камнями площадках установлены долинные палатки, более высокие и менее тесные, чем высотные, палатки шерпов и палатка-столовая, которая будет играть здесь ту же роль, что и хижина в Базовом лагере: раскладные столы, стулья, стеллажи, колбасы, подвешенные ко всем стойкам. Потрясающий склад провизии и различных материалов. По крайней мере пять или шесть тонн!

Март подходит к концу, и муравьи продолжают свою медленную процессию по гребню Близнецов. Первые перила повесили Гийо и Моска, затем продолжили я и Пайо-всего более 800 м. Я доволен: спортивная форма возвращается, я восстанавливаю силы. Доволен я также нашим продвижением, сравнительно быстрым, даже слишком быстрым, раз тылы не поспевают и начинает не хватать высотных рационов. Но погода хорошая, и надо этим пользоваться.

За мартом следует апрель, за солнцем - снег. Я вновь спустился в Базовый лагерь, чтобы активизировать снабжение.

Пайо, Сеньёр и Берардини высмотрели место для следующего третьего лагеря. Это площадка на северной стороне Ребра на высоте 6400 м, защищенная, как они считают, от ветра.

Несмотря на неважную погоду, я был бы вполне доволен, если бы не беспокоило состояние Жакоба. Уже несколько дней у всех болит горло, все пичкают себя лекарствами. Жакоб подхватил такую жестокую ангину, что Маршаль, возвратившийся со мной на базу, вынужден был дать ему сильную дозу антибиотиков. Таким образом минимум на пять дней Жакоб вышел из строя.

2 апреля. Пришла почта. Падает снег. Пари и Жаже установили палатку-хижину в лагере III, но площадка продувается насквозь, а 1 апреля сыграло с ними злую шутку: на высоте 6400м дыхания не хватает, чтобы надуть матрасы, а насос они забыли!

3 апреля. Жакоб по-прежнему болен. Пари и Жаже при ветре более 100 км/час провели в лагере III ужасную ночь. Палатка, к счастью, прекрасно выдержала. Вскоре после полудня я увидел их в бинокль на гребне Близнецов у подножия первых скал.

4 апреля. Знакомые звуки <плаф-плаф> лопастей вертолета вытащили меня из спального мешка в 8 часов. Бернар Сеги привез нам неожиданных гостей: М. Рана, высокопоставленная непальская персона, Анри де Сегонь и Морис Эрцог. Наши два друга участвуют в экскурсии по Индии и Гималаям по случаю двадцатой годовщины восхождения на Аннапурну. Они привезли нам из Катманду почту, табак, овощи, свежее мясо, несколько бутылок хорошего вина. Добро пожаловать таким дарам! Однако радость от встречи с друзьями совсем иного порядка. Мы можем оценить все очарование этой встречи в сердце Гималаев трех руководителей национальных экспедиций: Сегонь-Хидден-пик, 1936, первая французская экспедиция в Гималаях; Эрцог-Аннапурна, 1950, первый восьмитысячник; Параго-Макалу, Западное ребро, 1971.

B 10 часов вертолет покидает наш лагерь, разрушая хрупкую связь, на мгновение соединившую нас с внешним миром.

Последующие дни, как и раньше, мы перегружены заботами. Мне следовало бы безоговорочно радоваться, зная, что гребень Близнецов полностью и окончательно обработан. Два километра перил навешены между 6000 и 6500 м. Однако погода с каждым Днем становится все хуже. Серьезно беспокоит меня, кроме того, общее состояние здоровья участников экспедиции. Речь идет не только о Жакобе, который по-прежнему плохо себя чувствует, но и о товарищах наверху, о которых радио не сообщает мне ничего утешительного. Сеньёр спустился в лагерь I. У него тоже ангина. Маршаль просит меня подняться в лагерь I со шприцами и пенициллином, чтобы сделать Сеньёру уколы. Что я и делаю, причем так, что Сеньёр ничего не почувствовал. Я начинаю думать, что у меня гениальные способности! На следующий день он настолько поправился, что поднимается со мной в лагерь II. Однако с Жакобом дело плохо. По диагнозу Маршаля, у него флегмона, и требуется срочная операция. В лагере III у Франсуа Гийо также страшно болит горло. Так как он свято верит в медицину, то с криком требует немедленных уколов, и Моска приходится впервые в жизни орудовать шприцем. Жакоб, Сеньёр, Гийо... Чья теперь очередь? Я тем более озабочен, что в голову лезут воспоминания о неприятностях, преследовавших нас пять лет тому назад в начале экспедиции на Уаскаран, в Перу. На восьмой день здоровых у нас оставалось лишь трое: Берардини, Сеньёр и я; все остальные были больны и даже тяжело больны. И продолжение экспедиции стояло тогда под угрозой.

7 апреля, 17 часов. На связи Маршаль. <Знаешь, Робер, я говорил тебе, что Жакоба надо оперировать... Так вот, это сделано!> И наш доктор рассказывает: <Мне повезло, что для отдыха сюда спустился Жаже. Он выполнял обязанности анестезиолога. Мы начали с местной анестезии, но я вскоре убедился, что так дело не пойдет. Тогда мы сделали общий наркоз, и как раз, когда я приступил к вскрытию, стол начал разваливаться. Ассистировавший мне Жаже безуспешно старался зажать его между коленями. Он все больше разваливался. Операцию мы закончили на четвереньках>.

Я чувствую, как по спине пробегают мурашки.

- Ну и что?

- Да ничего. Полный порядок! Однако о пребывании здесь не может быть и речи. Было бы слишком опасно держать его на высоте.

- Ты настаиваешь, Жак?

- Настаиваю, старина, его необходимо эвакуировать в Катманду.

Вот еще задача! Обсуждать решение Маршаля не приходится. В таких случаях командует не начальник экспедиции, а медицина. Так что я теперь должен послать двух гонцов до Дханкута, где находится первая радиостанция, с посланием, требующим вертолет из Катманду. Это займет по меньшей мере шесть-восемь дней. Лишь бы выдержал Жакоб! Очень боюсь, что для него во всяком случае экспедиция закончена.

Как и каждый вечер, падает снег.

РАЗДУМЬЯ У РЕБРА

9 апреля. Я очень плохо спал. Одолевали меня бессвязные кошмары. Утром с Гийо и Моска ухожу в лагерь III. Я быстро убеждаюсь, что у меня нет ни физических, ни моральных сил. Высоко вверху я вижу Сеньёра, Пайо, Мелле и Берардини, обрабатывающих первые склоны ребра. На вершине второго Близнеца я сдаюсь и спускаюсь в лагерь II, где нахожу Пари и вернувшегося из Базового лагеря Жаже. Вскоре ко мне присоединяются Сеньёр, Пайо, Мелле и Берардини. Они тщетно пытаются улучшить мое настроение. Я совершенно убит и охвачен отчаянием. И начинается долгая ночь, а с ней горькие размышления, которые без конца вертятся вокруг одного и того же, пережевывают одно и то же и, наконец, уже не могут сделать различие между тревогами и горечью.

Несчастный, тебе следовало бы заняться интендантством! Как я уязвим... Бывали дни, когда я был в совсем приемлемой форме. Сегодня я жал вовсю, но тащился сзади всех, и больше всего мне хотелось не отставать от этих молодых, полных жизненной силы парней. Увы! Не могу. Я слишком стар. Зачем я сунулся в эту историю? Я мог бы остаться дома. Разве я сделал недостаточно? Зачем еще нужны мучения вместо скромной, легкой жизни, когда имеешь привычную работенку, милые привычки, когда возвращаешься ежедневно домой, спокойно включаешь телевизор... Порой, когда я начинаю анализировать такую простенькую. жизнь, возникают сомнения. Это же монотонно до тошноты! Я не гожусь для такой жизни. Но создан ли я, чтобы выбиваться из сил или, как все нормальные люди, наслаждаться простой, легкой жизнью? Хуже всего это то, что в своей карьере я выбирал наиболее трудное решение и делал это очень часто. Я провожу. уже шестое серьезное мероприятие, и сегодня мне пришла в голову мысль, что я, возможно, переступил грань. Я самый пожилой из всех членов экспедиции, и я сразу почувствовал себя старым, не стариком, а представителем старшего поколения по отношению к другим членам команды. У меня были критерии сравнения. Я не имею в виду сложность Ребра, как таковую. Если бы был такого же возраста, как Яник или Моска, я бы, вероятно, им не уступал. Разве травмирует меня сложность? Нет, травмирует сознание, что я не могу двигаться, как мои товарищи, не могу действовать, как они, на маршруте. Перила, по которым я подтягивался, поставили они, а не я. Придется ли мне когда-нибудь идти первым в связке с кем-либо из них, переживать чудесную радость, когда ты в хорошей форме и отдаешься без остатка трудной работе? Но нет, я не смогу больше участвовать в работе штурмовых связок, это было бы в ущерб делу; как ответственный, я никогда не буду свободен, не смогу идти направо, идти налево, к тому же... я такой человек, который... никто тут ничего не изменит... не то что я не доверяю людям... но у меня, возможно, есть недостаток: когда я даю приказания или когда проявляют инициативу другие, мой несносный характер заставляет меня влезать в дело и проверять, правильно ли все сделано. Я должен сам во все вмешаться, и это создает мне кучу забот.

Простая обязанность вести бортовой журнал и то отнимает время, представляет какую-то трудность. А потом все эти мелочи, безделицы, например плохо отрегулированные альтиметры... Как бы я хотел освободиться от этих мелочей, составляющих в итоге неподъемный груз! Активно участвовать в работе, лазать, быть в хорошей форме, смеяться над плохой погодой, над холодом, ветром, всюду проникающим снегом, быть на десять лет моложе, вновь очутиться на Жанну, на Аконкагуа, не быть больше начальником экспедиции, участвовать в штурмовых связках!

Но раз я здесь, я должен участвовать, не правда ли? Не может быть речи о том, чтобы остаться в стороне. Активное участие-это основа. Не может начальник экспедиции лишь отдавать приказы, сидя в тепле со своим биноклем. Вот почему я здесь и <дохожу>...

...Что поражает-так это чуткость, с которой все ко мне относятся. Яник, Моска, Пано-все знают, что я не справляюсь, и, проявляя редкое благородство, все стараются поддержать меня морально. <Не унывай, Робер, увидишь, все будет в порядке...> Дорогие друзья! Если бы вы знали, как мне тяжко! Этот гребень Близнецов, он такой длинный, монотонный, трудный, даже для тех, кто в хорошей форме. А для меня, понимаете!.. Эти короткие остановки, когда ты совсем один, если не считать Эвереста, который насмехается над тобой... когда у тебя слезы на глазах от жалости к самому себе... А этот проклятый рюкзак, до чего же он тяжел! Но каждый должен нести максимум, и ты должен также выжимать из себя максимум. Делать как все... снова идти...Я делаю четыре шага и отдыхаю, считаю шаги: один, два, три, четыре... повиснуть на веревке, восстановить дыхание, пытаться забыть про все усиливающуюся усталость. Гоп! Вперед!

А когда я прихожу в лагерь, Яник уже там часа полтора, не менee, и приготовил чай. Я мучался, как никто другой. Он, конечно, ни в малейшей степени. На самом крутом участке он поднимался с сигаретой в зубах, и это действовало мне на нервы! Чтобы ободрить меня, ты говоришь, что хотел бы со мной вместе подняться на вершину. Скажешь тоже! Об этом не может быть и речи. Я на это не способен, и, главное, я не хочу этого как раз потому, что не хочу быть <хозяином>, организовавшим экспедицию для удовлетворения своего желания подняться на вершину... если только, конечно, он не является лучшим в команде. Это не его роль-идти на вершину. Он идет, но в последнюю очередь. Несмотря на снежные заряды, несмотря на пронизывающий ветер, связки продолжали терпеливо ползти вверх. Я добрался до лагеря III. Ночью не прекращался ураганный ветер, но мы все же выходим, Моска и я, в сопровождении двух шерпов-Анг Темба и Нема. Наши жюмары ритмично скользят по перильным веревкам. Изумительный инструмент, этот жюмар, он знаменует в альпинизме столь же важный этап, как в свое время появление профилированной резиновой подметки вибрам. Всякий, кому пришлось подниматься по натянутой веревке из трещины или по нависающей стене в Доломитах, используя старый узел Пруссика, может оценить прогресс, достигнутый применением этой металлической рукоятки. Когда вы продвигаете ее вверх по веревке, кулачок, которым она снабжена, <утапливается>, а когда вы подтягиваетесь, она заклинивается под действием натяжения. Только жюмар позволяет применять на самых высоких вершинах Гималаев технику натянутой перильной веревки. Я, который участвовал в экспедициях до того, как появился жюмар, могу с полным основанием сказать: это небо и земля.

Лазанье трудное: смешанный рельеф, перерезанный нависающими взлетами, которые приходится обходить по флангам. Непростой траверс в сотню метров длиной приводит нас к подножию очень крутого фирнового склона, переходящего в такие же крутые скалы. Здесь мы навешиваем стометровую веревку. Вопреки моим ожиданиям я сегодня не страдаю. Не напрасны ли были мои ночные опасения? Неужели я не способен контролировать порывы моего воображения?

Угрожавшая с утра буря набрасывается на нас с необыкновенной силой. В одну минуту она превращает нас в снеговиков, утыканных льдинками. Кругом... марш! Быстро! И мы спускаемся вдоль натянутой веревки. Вернее, это не спуск, а управляемое падение, позволяющее терять высоту с бешеной скоростью. Это техника, которую мы с товарищами открыли инстинктивно и разработали окончательно на Аконкагуа.

Спуск при этом осуществляется не на дюльферной веревке, а на самой перильной. Достаточно для этого, чтобы она была не натянутой, а с некоторой слабинкой. Альпинист проводит веревку по спине, под лопатками, вокруг предплечий и хватает ее покрепче руками в рукавицах. Руки раздвинуты в стороны, прямые ноги опираются о склон, и альпинист скользит на боку. Чтобы затормозить спуск, достаточно зажать руками веревку; чтобы затормозить еще сильнее и даже остановиться, следует вытянуть руки вперед, вследствие чего увеличивается трение, а следовательно, и торможение.

Мы обучили этой технике, хотя и с трудом, наших шерпов, а также тех членов экспедиции, которые не были с ней знакомы, потому что в Альпах она никогда не применяется. Конечно, с непривычки впечатление сильное! Тем более что нет никакой страховки, за исключением карабина, прикрепленного к поясу и скользящего вдоль веревки. Однако я никогда не беспокоился ни за себя, ни за кого-либо другого. Я знаю мастерство и самообладание каждого. И знаю также, что в экспедициях время от времени приходится идти на риск. Тем более в экспедиции такого масштаба, как наша. Мы это знали и шли на риск.

15 апреля. Погода плохая. Падает слабый снег. В палатках никто не шевелится. У всех полное безразличие. Хорошо еще, что Пайо занимается стряпней, без него никто бы ничего не ел. Я спускаюсь в лагерь II.

16 апреля. Наконец хорошие новости. По радиосвязи узнаю, что вертолет только что прибыл на базу, чтобы эвакуировать Жакоба! Сеги прилетел нас приветствовать в лагерь II, но не хочет задерживаться (слишком уж ненадежная погода) и быстро исчезает в направлении Катманду. Через два часа Жакоб будет в госпитале. Какое облегчение! Маршаль меня предупреждает, что он немедленно уходит из базы в лагерь I. Завтра, вероятно, мы увидим его здесь. К 17 часам начинает падать снег. В лагерь II возвращаются передовые связки. Они добрались до высоты 7100м. Завтра нам следует установить лагерь IV. В лагере III остаются сегодня вечером лишь Гийо, Моска и два шерпа.

17 апреля. Пари и Жаже с пятнадцатью шерпами уходят в лагерь III. Погода быстро портится, и уже с 10 часов начинается обильный снегопад. Моска и Гийо, вышедшие из лагеря III, пытались достичь площадки будущего лагеря IV, но вынуждены были отказаться от этого из-за очень сильного ветра. Аббат Бордэ был прав, когда предсказывал нам ветер со скоростью сто пятьдесят километров в час. Никогда, даже в самые худшие минуты экспедиций, в которых я участвовал до сих пор, я не испытывал ветра такой бешеной силы. Ветры без всяких препятствий яростно атакуют стоящий в гордом одиночестве Макалу, и в первую очередь выдающееся, как нос корабля, Западное ребро.

Непогода теперь прочно обосновалась от подножия до вершины горы. Когда ветер порой образует просвет в кружащихся тучах, мы видим, что буря разыгралась на всех уровнях от Базового лагеря до лагеря III. Я живу в непрерывной тревоге: лагерь III не защищен от ветра, и смогут ли наши товарищи там устоять? Если непогода продлится и придется эвакуировать лагерь, сумеют ли они отыскать погребенные под снегом перильные веревки? До настоящего времени на гребне Близнецов не было ни одного карниза. Теперь, при этом адском ветре, должны возникнуть колоссальные карнизы. Если бы я был настолько наивным, чтобы в этом сомневаться, достаточно было бы вспомнить некоторые снимки Шнайдера. Карнизы-это они убили Германа Буля на Чоголизе.

Сообщения, которые Пари передает по радио, меня мало радуют. Какое все же поразительное место занимают в нашей жизни эти волшебные маленькие станции, но связь, которую они создают между нами, чрезвычайно хрупкая.

-Здесь настоящая катастрофа,-сообщает Пари.-Неживые палатки все разрушены бурей. Остальные уцелели только потому, что мы находимся внутри и время от времени вылезаем, чтобы освободить крышу от накопившегося снега и поправить стойки и растяжки.

- Ну что же,-ответил я.-Снимайте лагерь! Во всяком случае о том, чтобы вам доставить продовольствие, не может быть и речи. Раз так, спускайтесь сюда как можно быстрее! Конечно, тут не Лазурный берег, ты понимаешь. Но будет все же немного получше, и потом мы будем вместе.

Лазурный берег. Здорово сказано! Не настолько уж лучше мы здесь устроены, чем наши друзья в лагере III. Сверху вниз, снизу вверх, справа, слева ветер крутит облака и месит снег. Иногда непроницаемая завеса на какие-то секунды разрывается: вся вершина курится, гребень колышется, как грива мчащегося коня, вихри поднимаются по склонам с невероятной скоростью. Снег везде. Он проникает всюду, даже через молнии, покрывает в палатках спальные мешки, одежду, снаряжение.

Порывы ветра с яростью бьют и треплют палатки, и заснуть становится проблемой. Прием пищи-вторая не менее надоедливая задача. Нечего и думать сесть с комфортом за обеденный стол. Только очистишь стол или стул, как они снова мгновенно покрываются снегом. Проходят часы, проходят дни. Три, четыре, пять? Мы потеряли им счет. Мы просто ждем и стараемся выжить, как животные.

Если подумать, есть ли какое-либо другое решение, кроме ожидания? Отступление в Базовый лагерь? При этом снеге мирные склоны между лагерями II и I превратились в капканы, угрожающие лавинами. Пари, Пайо и Сеньёр, несмотря на бурю, спустились с шерпами из лагеря III, утопая в снегу, порой до плеч, пытаясь по пути освободить перильные веревки. Весьма рискованная операция, и я очень рад видеть их целыми и невредимыми, даже если их возвращение и не решает ни наших проблем, ни проблем шерпов.

Проблема шерпов. Шерпов надо кормить. Конечно, у нас есть высотные пайки. Но мы рассчитывали на продукты, поднятые за эти дни из Базового лагеря и предназначенные для освоения Ребра. Буря все застопорила: транспорт припасов из базы в лагерь II и доставку их из Седоа, так как перевал Барун, очевидно, также блокирован. Брать продукты из высотных рационов- это не решение проблемы. Урезать снабжение верхних лагерей - это ставить под угрозу будущее, в которое, несмотря на нескончаемую бурю, мы не перестаем еще верить. Запасы ведь истощимы! А аппетит у этих ребят зверский, и им нужна плотная пища. Я хорошо их понимаю, когда они приходят ко мне в сопровождении Пари как переводчика и просят, чтобы я им разрешил спуститься в Базовый лагерь. Как мне их убедить, что риск слишком велик, что не могу я оставить их одних на склонах, угрожающих лавинами, и, главное, этот риск бесполезен, так как в Базовом лагере также нет риса, поскольку перевал Барун закрыт из-за непогоды? К счастью, наш славный Анг Темба приходит мне на помощь. Он постепенно выдвинулся в лидеры связок шерпов и сейчас умеет найти надлежащие аргументы, на лицах отражается понимание. В конце концов все согласны ждать, и в глубине души я им очень благодарен.

Как бы мне хотелось знать, о чем думают товарищи, изнывающие от нетерпения в спальных мешках! Жорж Пайо, мой товарищ по палатке, не болтлив. Не знаю, преимущество ли это или недостаток, но мне нравится его спокойная мудрость. Судя по нашим беседам, он разделяет мои заботы. Он, однако, не такой пессимист, как я, и редкие произносимые им слова служат ободрением: <Да нет, старина, еще есть время, не надо беспокоиться, вот увидишь, все будет в порядке!> Искренен ли он? Во всяком случае он достаточно умен, чтобы казаться таковым, и одно только его присутствие, его спокойствие и оптимизм, действительный или напускной, являются для меня ценным обнадеживающим фактором. Что касается других ребят, если они и скучают, то умеют это скрывать. К тому же ведь буря - это тоже приключение! Основное сейчас-это выжить и поменьше думать. Сегодня утром-светлое пятно: появился посетитель-маленький зверек, по-видимому грызун, назвать которого я не ре-щаюсь, вроде маленького сурка, рыжего цвета. Он совсем непуглив, бегает туда-сюда вокруг палаток, особенно вокруг кухни, очевидно в поисках пищи, консервной банки, не опорожненной до конца. Как мне хочется погладить его мех и с ним поговорить: <Откуда ты, доверчивый зверек? Наверное, ты шел за нами с Базового лагеря? Эти места слишком негостеприимны для постоянного жилья. Одинок ли ты здесь?> Вспоминаю малиновку, летавшую зимой во времена моего детства вокруг дома, и мне становится тепло на сердце. Согревает меня также предложение Франсуа Гийо. Используя просвет, он хочет спуститься в Базовый лагерь с максимальным числом шерпов. Несмотря на риск, предложение принимается без обсуждения, так как я полностью доверяю осторожности Франсуа: его присутствие на базе наведет там необходимый порядок и поможет урегулировать проблемы снабжения.

Условились, что по прибытии на базу он немедленно свяжется со мной по радио. Тянутся долгие часы. Весь день, всю ночь снег падает без остановки. Наконец в 8 утра голос Франсуа:

- Мы потратили более 6 часов для спуска от лагеря I к базе! В лагере столько снега, что лишь верхушки палаток торчат наружу.

- А как носильщики?

- Они все спят вместе с шерпами в хижине и в кухне. Паршиво, что нечего жрать, кроме наших запасов на обратный путь. Поэтому, если ты не возражаешь, я пошлю всех <местных носильщиков> в Седоа, навстречу Будиману. Он должен вскоре поспеть со своим караваном, ведь мы его ждем уже около месяца.

- А шерпы?

- Я посылаю их в Рибу за дровами. Бензину для кухонь больше нет, а большие газовые баллоны пустые.

- Какая погода у тебя там, внизу?

- Получше. Явно не так холодно. Падает почти мокрый снег, но падает сильно. Ты знаешь, я поймал передачу из Катманду. Не одни мы застряли. Все другие экспедиции блокированы в нижних лагерях. Авария в международной экспедиции на Эверест: на стене умер индиец, насколько я понял, от холода и истощения. На Аннапурне японцы отказались от восхождения. На Эвересте также, мне кажется, Диренфурт собирается возвращаться.

24 апреля. Галки, исчезнувшие во время бури, вновь появились. Собирается ли вернуться хорошая погода? Может быть, у нас есть еще шанс?

ПОСЛЕ ПЯТИ ДНЕЙ БУРИ...

Лагерь II, 24 апреля.

Сегодня после пяти дней бури снова все тихо. Временное затишье или окончательное, никто не знает. Мы с Бернаром Мелле все же пытаемся подняться в лагерь III, чтобы проверить, в каком состоянии палатки. Первый склон над лагерем II очень крутой. На грани удушья, повиснув на жюмарах, мы пытаемся восстановить дыхание. Погребенные под снегом веревки немедленно замерзают на открытом воздухе, и жюмары проскальзывают; ничего, надо продолжать. Вот и горизонтальный гребень. На южных склонах веревка свободна, но на северных ветер наносит такую массу свежего снега, что пробивать трассу становится исключительно тяжело. Некоторые вершины выглядывают из-за туч. Скалы и лед, блеска мало, так как солнце спряталось за вторым слоем облаков, протянувшихся примерно на высоте 7000 м. Погода, вероятно, улучшилась ненадолго, но работа нас возбуждает. Для Бернара и меня жить в лагере II законопаченными в палатках становилось невыносимым.

Метр за метром мы поднимаемся. Ущелье уже заволакивается облаками. Они покрывают гору и разрываются на гребне, скрывая нас друг от друга. Бернар иногда идет первым вместо меня, но работа столь тяжелая, что меняться приходится непрерывно. Вот уже порядочно времени, как я работаю с ожесточением в этом холодном пушистом снегу, а в голове толпится рой вопросов. Это затишье, сколько оно продлится? Эта траншея, пробитая с таким тяжелым трудом, не будет ли она завалена, ликвидирована через два часа, через час? Принесут ли какую-нибудь пользу эти непрерывные усилия? Эта безрадостная работа? Да, без сомнения. Пользу для команды, так как фактически конечная победа-это сумма тысяч подобных мгновений. Пользу и для меня. Потому что это улучшает мою акклиматизацию; более того, это само выражение моей воли.

Прошло уже три часа, как мы поднимаемся. Мы боремся. Мы прошли уже первую очень крутую полосу, затем вторую, вот теперь третью. После этой мы выйдем на вершину второго Близнеца (6220 м), затем последует очень длинный горизонтальный участок, где мы установили промежуточный лагерь III, и далее снова крутой склон до основного лагеря III.

Я сейчас на вершине Близнеца. Небольшой спуск снова приводит к горизонтальному участку, за которым - последние склоны. Где же перильная веревка? Я растерялся. Доверяясь ветру, отпускающему мне пощечины справа, продолжаю идти вперед. После четверти часа тревоги вновь обнаруживаю колья, маркирующие веревку. Более тонкий снег позволяет ее вытащить. Бернар подходит, я двигаюсь очень медленно, глубоко погружаясь в мягкий снег. Ветер атакует сразу со всех сторон. Я склонен вернуться, Бернар тоже. Несколько минут назад он говорил: <Давай возвратимся!> Однако мне бы хотелось добраться до лагеря III, проверить палатки, а главное, сегодня я стремлюсь превзойти самого себя. Но топтание трассы все более доводит меня до изнеможения, и мое мужество имеет предел. Я думаю о товарищах в палатке лагеря II. Пока продолжается моя голгофа, они играют в карты, перед тем как самим включиться в нескончаемую борьбу. Еще шаг, Яник, для них, еще шаг для меня. Какой волей я должен обладать, какие усилия физические и моральные я должен прикладывать, чтобы продолжать! Человек ли это движется или животное? Толкает ли меня сознательная воля или тупое упрямство?

Я иду с опущенной головой, шаг за шагом, с трудом вырывая ногу из снежных тисков. Меня охватывает умственное оцепенение, я не управляю уже своим телом, оно управляет мной. Скажи, Яник, вот это называется альпинизмом? Зачем ты здесь? Чтобы получать удовлетворение от борьбы с природой и с самим собой или же ты сам приговорил себя к каторжным работам?

Где вы, счастливые часы восхождений в Альпах? Нет. Эти два мира несоизмеримы. Интенсивные дни лазанья под ярким солнцем, по теплому граниту скал или холод зимних восхождений, даже длящихся неделю, их кратковременность оставляют место лишь для удовольствия. В то время как здесь... недели прибавляются к неделям, месяцы - к месяцам, снег следует за снегом, буря-за ветром, тяжкий труд прокладывания трассы сменяется заботами о палатках, поваленных бурей, и удовольствие превращается в работу. Может быть, удовольствие придет ко мне завтра, вместе с солнцем, красотой и покоем.

Вскоре приходится мириться с неизбежностью, мы идем уже шесть часов и не доберемся до лагеря III. Необходимо спускаться. С сожалением читаю во взгляде моего товарища то же отступление. Краткая пауза. Несколько минут, чтобы погрызть что-нибудь, чтобы попытаться закурить, несмотря на ветер, задувающий огонь,- и мы поворачиваем. Мы бежим, торопясь к теплу, к приюту, к дружеским лицам и к радушному приему товарищей.

Во время спуска буря удваивает свою свирепость, и в лагерь II приходят два <усталых героя> с обледенелой бородой, с лицом и руками, покрытыми трещинами от холода и ветра. Мне придется два дня отлеживаться в постели с начинающимся гриппом-вероятным последствием нашего выхода. Это небольшое снижение формы вызывает уменьшение нервного напряжения, и в течение нескольких дней во время разбушевавшейся бури я уже не буду понимать, болен ли я физически или морально. Между прочим, в этих очень трудных жизненных условиях, на большой высоте и при сильном холоде, практически невозможно точно определить, страдает ли тело или разум.

После девяти дней непрерывной бури положение становится катастрофическим. Мы узнаем по радио, что Базовый лагерь утонул под двумя метрами снега, лагерь I должен быть в таком же положении и движение между лагерями прекращено.

Здесь, в лагере II, мы за ночь встаем несколько раз, чтобы освобождать палатки. У шерпов, которые об этом не заботились, две палатки из трех разрушены, причем одна вообще не подлежит ремонту. Они живут и спят в невероятной тесноте в оставшейся палатке. Снег и лед все захватили. В кухне, образованной каменными стенами и брезентовой крышей, накопилось 3-4 кубометра снега, и повара должны совершать чудеса, чтобы приготовить пищу. Что касается кают-компании, то пол ее-ледяной ковер, а стены - снежные занавеси. Ветер проникает всюду, даже через молнии. Можно считать, что он соорудил внутри палатки вторую со снежными стенками толщиной не менее десяти сантиметров! Все наши запасы продуктов и снаряжения превратились в ледяные глыбы. В сотне метров над лагерем, там, где начинаются навешенные веревки, сагибы и шерпы оставили свои кошки, найдут ли они их после бури? А лагерь III? В каком он состоянии? А все наши промежуточные склады, расположенные выше? Начинается снежное наваждение.

Если буря продолжится, если еще несколько дней не будет приличной погоды, наши шансы взойти на Макалу будут практически равны нулю.

Сейчас конец апреля, и нам остается примерно две недели до вероятного наступления муссонов. Только 15 дней, чтобы организовать лагерь IV, преодолеть взлет, вероятно с помощью искусственного лазанья, до 7800 м, чтобы поставить лагерь V, затем лагерь VI на гребне, прежде чем начать завершающий штурм. Очень мало времени. В самом крайнем случае можно провести штурм 20 мая, но какой риск! Когда муссон будет у ворот ущелья Арун, наши шансы будут ничтожными.

Позднее я узнаю, что мои товарищи переживали такие же минуты уныния, граничащего с подавленностью.

Робер мне скажет однажды: <Перед концом бури мне хотелось сказать всем: <Снимаем лагеря, мы возвращаемся>>.

И вдруг вопреки всем ожиданиям вернулась хорошая погода.

НАКОНЕЦ СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР

26 апреля. Северный ветер наконец сменил южный. Северный ветер-это ветер Тибетского нагорья, ветер с бесконечных плато с голубоватыми красками. Очень сильный, исключительно холодный, он прогнал южный ветер, приносящий облака, а с ним влажность и, следовательно, снег. За одно утро мы получим доказательства мощности гималайской природы. От двух метров снега, завалившего палатки, ничего не остается. Пушистый снег, преградивший нам путь несколько дней тому назад к лагерю III, полностью сметен. Из нашего лагеря мы видим, как он поднимается над гребнями грандиозными спиралями. Работает адская воздуходувка. Мы потрясены этой неистовой силой.

В палатках попутно с надеждой возрождаются радость и улыбки. Радость от возможности возобновить штурм вершины, радость чувствовать, как твои мускулы снова начинают жить, твое дыхание становится ритмичным, твои мысли мчатся по вершинам, гребням, ущельям. Радость ощущения колебания веревки при каждом усилии идущего перед тобой товарища, радость от каждого шага по его следу и от каждого усилия, затраченного для этого шага.

27 апреля. Ветер стих. В лагерях возрождается жизнь и стремление к действию. Пайо, Берардини, Моска и Параго с четырьмя шерпами собираются выйти в лагерь III. Грипп у меня более или менее прошел, и я помогаю им готовить снаряжение. Легкие грузы для сагибов, 20 килограммов для шерпов. После двенадцати дней бездействия чувствуешь как бы освобождение. Вечером мы узнаем по радио, что ветер освободил навешенные веревки и уплотнил снег. Однако вид лагеря привел наших товарищей в полную растерянность. Заваленные палатки, поломанные стойки, разорванные полотнища, словом, разорение! Всю вторую половину дня они перелопачивали снег и исправляли повреждения. Лишь в конце дня им несколько помешал небольшой снегопад, подобный тому, который нас донимал ежедневно, до того как установилась погода. Иногда снег падал с часу дня до вечера, а иногда только с четырех часов.

Из Базового лагеря, куда снова спустились Пари, Гийо и Жаже. Пари сообщает, что Жаже по-прежнему болен и просит дать антибиотиков. Однако последние уже переправлены в верхние лагеря, так что придется возвращать несколько единиц. Неприятная задержка, наводящая на размышления. Я никак не могу понять, как простая ангина могла довести до такого жалкого состояния столь крепкого парня, как мой друг Клод. Я знаю по опыту совместных восхождений, в частности зимних, его исключительную волю и физическую силу. На Шакхауре, в Гиндукуше, два года назад он доказал, что может жить на большой высоте, так как, оборудовав предварительно все участки, смог подняться на вершину более 7200 м. Я знаю, конечно, что моральные и физические переживания тесно связаны, а в экспедициях еще сильнее, чем в повседневной жизни. Но все равно. Поговорю попозже с нашим доктором. Нужно будет, чтобы он рассмотрел поподробнее этот случай, хотя бы с точки зрения организации будущих экспедиций. А может быть, это нужно сделать и в настоящее время, чтобы нас успокоить, поскольку никто из нас не гарантирован от подобного злоключения, я так же, как и остальные. Гордость - мощный двигатель, но она не должна исключать предусмотрительность.

К счастью, в качестве компенсации приходит счастливая весть. Вот уже пятнадцать дней из Седоа не приходило к нам никакого пополнения запасов. Никаких местных продуктов-основы питания шерпов, от которых и сагибы не отказываются: рис, сахар, тзампа, куры, живые козы, порой туши яка и керосин для нагревательных приборов. Сегодня вечером пришли из Седоа двадцать один носильщик с продовольствием. Во время бури переход через перевал Барун был очень сложен, но Будиман, наш наик, оказался истинным вожаком!

Наши почтовые курьеры, симпатичные ребята Супа и Саркиман, тоже пришли с этим караваном, но из гораздо более дальнего места-из Биратнагара, куда самолет регулярно доставляет почту из Катманду. И однако, сегодня писем нет. Образцовые почтальоны совершили прогулочку в 24 дня (двенадцать туда и двенадцать обратно), чтобы убедиться, что в аэропорту корреспонденции нет. Вероятно, Бернар Сеги, который должен на днях прилететь на вертолете, взял на себя доставку почты. Но я легко представляю себе разочарование ребят: переправляться через бурные реки, десятки потоков, бежать весь день, спать ночью на краю дороги и вернуться не солоно хлебавши-это действительно слишком уж несправедливо.

В Базовом лагере вместе с Пари и Жаже находятся в настоящее время Франсуа Гийо и двенадцать шерпов. Пари пошлет их пробивать трассу до лагеря I. В этом Базовом лагере все сильно изменилось со времени нашего прихода. С 19 марта (вот уже более месяца!), когда на повороте ущелья Аруна, у подножия пика VI, появился перед нами во всем своем величье Макалу. От его основания к нам сбегала небольшая ложбина. Местоположение лагеря казалось чудесным: на склоне холма, немного выше потока, большой участок короткой, пожелтевшей от зимних холодов травы, усеянной громадными скальными глыбами.

Сегодня трава и глыбы погребены под двумя метрами снега. Камни, закрывающие ледник вплоть до лагеря, совершенно не видны. Всю с таким трудом выполненную до настоящего дня работу приходится делать заново. Исчезли трассы, пробитые для того, чтобы шерпы могли совершать заброску грузов без нашего наблюдения, исчезли маркировочные вехи. Пришлось снимать палатки и вытряхивать из них снег, перед тем как их снова устанавливать. Пространства между камнями, заваленные снегом, превратились в капканы, а мирные окружающие склоны угрожают лавинами. Столько усилий, и все впустую! Нет, решительно этот мартышкин труд нам не по душе! В верхней части Ребра по крайней мере нам не придется иметь дело с такими неприятностями, Ребро слишком круто, чтобы на нем мог бы держаться снег.

По белоснежной поверхности ледника тысячью метрами ниже нас медленно ползет черная гусеница - колонна шерпов, усиленная несколькими носильщиками. На сверкающей белизне она вырисовывает темную нитку своего пути, останавливается, вновь трогается, извивается и затем на полдороге к лагерю I окончательно останавливается и поворачивает кругом. Снег слишком глубок, и задача не по силам. Завтра, без сомнения, они снова примутся за работу, в то время как мы, отдохнувшие, покинем в свою очередь лагерь II для лагеря III. Пора готовить снаряжение.

28 апреля. Мы хорошо поспали. Сегодня настала пора для Мелле, Маршаля и меня. Мы сменим в лагере III Моска, Пайо, Берардини и Параго, которые пойдут с четырьмя шерпами выше подыскивать место для лагеря IV. Увы! Помощи шерпов нам будет не хватать. Единственный в наличии Дава Тхондуп, брат Да Ноо, который был уже на Макалу, в 1955 г. с Жаном Франко. Он помощник повара, и его обязанность не носить грузы, а готовить пищу для всей команды. В действительности он окажется одним из лучших шерпов. При первой просьбе о помощи он покинет свой очаг и, взвалив груз, пойдет за нами. Позже он дойдет до лагеря V на высоте 7650 м.

По своей привычке я начинаю путь в очень быстром темпе. В действительности мне хотелось бы знать, оставил ли грипп какие-либо последствия или я полностью вошел в форму. Ответ дает время: 2 часа 50 минут от лагеря II (5800 м) до лагеря III (6500 м) при перепаде высот 700 м. Форма, следовательно, хороша. Поразительно, как может меняться длительность преодоления участков маршрута! Вначале требуется семь-восемь часов, затем время уменьшается, чтобы дойти порой до 2 часов 15 минут или 2 часа 10 минут. Один и тот же восходитель на том же самом маршруте может показать время, изменяющееся в два раза, причем неизвестно, по какой причине. Что касается меня, я всегда отмечал свое время вовсе не из-за неуместного тщеславия, но чтобы проверять свое физическое состояние, свою форму. Чтобы себя успокоить? Да, наверное.

Я достигаю лагерь III до начала снегопада, который продолжается с полудня до четырнадцати часов. Быстро ныряю в палатку и грею воду для товарищей. Я голоден, однако все, что попадает на глаза, меня не соблазняет. Рыбные консервы? Сыр? Нет... Может быть, малиновый компот? Редкая штука, эта малина, попадающаяся лишь в одном рационе из каждых пяти. Малина, малина... это, наверное, желание, подобное тем, которые испытывают беременные женщины... но надо вылезти из уютной палатки, бороться со снежными вихрями, копаться в заваленном снегом складе припасов. Было бы слишком роскошно, если бы палатки были достаточно просторными, чтобы все вместить: альпинистское снаряжение, сотни метров веревок, горючее, рационы питания! Если бы еще эти склады прикрывались брезентом... Да нет, все полотнища уже использованы в лагерях I и II. К тому же при таком ветре, непрерывно сметающем все с гребня, никакие чехлы не выдержали бы. И во всяком случае крючья нужны больше, чем чехлы.

Сыр? Рыба? Малина? Тепло пухового мешка или холод и снег? Аскетическая мудрость или преступное наслаждение? Я знаю хорошо, что наверху, в верхних лагерях (куда мы доберемся, я в этом не сомневаюсь, несмотря на любые ветры и бури), когда один лишь вид тарелки пюре-мусса будет вызывать тошноту, когда во время последних атак ничто не полезет в рот, кроме огрызка ветчины, забытого на дне рюкзака, я буду горько сожалеть, что не смог удовлетворить свое чревоугодие. Да что уж там! Поживем-увидим. Капля водки в вечерний чай утопит эти сожаления. Для морального состояния, знаете, когда термометр спускается до минус тридцати, капля спирта - чудесный тоник. Она согревает, развязывает языки... Пошли, хватит колебаться. Малина действительно превосходна...

В разгар бури приходят Мелле и Маршаль, затем Параго, который не смог добраться до площадки, планируемой для лагеря IV. Он выбился из сил; это нетрудно понять, если вспомнить о заботах, непрерывно его атакующих, о непрерывном чувстве ответственности, так часто нарушающем его сон. Поручив своим товарищам продолжать подъем без него, он, однако, не стал терять времени даром. Спускаясь по навешенным веревкам, он обматывал их липкой лентой во всех точках, где они терлись о скалы. Действительно, эластичные нейлоновые веревки удлиняются или укорачиваются, порой более чем на тридцать сантиметров, в зависимости от натяжения, создаваемого восходителями при подъеме на жюмарах. Это непрерывное движение туда-обратно, когда оно происходит по скалам, вызывает износ оплетки, а иногда даже и сердцевины. Быстрота этого износа рождает у нас тревогу. Каждый из нас помнит гибель Джона Харлина на Северной стене Эйгера. Так же, как и мы, он поднимался на жюмарах по навешенной веревке без страховки. Однажды веревка порвалась... Изношенная? Перерезанная камнем? Исход ясен.

Эта боязнь смертельной аварии, могущей поразить любого из нас, сагибов или шерпов, вследствие разрыва веревки, изношенной трением или разрубленной камнем, будет меня преследовать в течение всего восхождения. Конечно, гребень и Ребро не подвержены камнепадам, и гранит Макалу не образует острых пластин, характерных для некоторых сланцев. Тем не менее мы непрестанно проверяем наши веревки. Если нужно, на больших вертикальных участках взлета мы навесим две параллельные веревки. Тогда можно будет подниматься по одной и страховаться на другой с помощью грудной обвязки, а при возвращении использовать одну для спуска и другую для страховки. Таким образом, в случае разрыва одной из веревок, мы не будем падать на тридцать метров по вертикали вдоль второй веревки до точки закрепления. День клонится к вечеру, когда Берардини, Моска и Пайо возвращаются в лагерь III. С помощью своих шерпов они достигли 7100 м и организовали там крупный склад. Но они не могли все же добраться до того места, где на высоте примерно 7300 м скальное ребро выполаживается, переходя в снежный гребень, и где мы рассчитывали организовать лагерь IV. Таким образом, нам придется ночевать здесь всемером. Завтра Мелле, Маршаль и я с четырьмя шерпами попытаемся достичь этот снежный гребешок и, используя плоды тяжелой работы наших товарищей, установить там палатку. Тогда лагерь IV получит благодаря нашим объединенным усилиям свое действительное значение самого основного у подножия грозного взлета, сложнейшей загадки Ребра.

ОДИН НА ГРЕБНЕ

29 апреля. Сегодня небо ясное, к 8 часам 30 минутам солнце уже пригревает. Я иду первым, собирая по пути максимум снаряжения для обработки последующих участков ребра. Мелле и Маршаль вместе с шерпами идут за мной.

Я один. Я не могу ждать Бернара, который присоединится ко мне через два или два с половиной часа. Время слишком дорого! Если мы хотим успешно продвигаться, хотим уже сегодня найти место для лагеря IV, я должен при навешивании перил рассчитывать лишь на себя. Техника этого, дела несложная, проще, возможно, ее применять, чем описывать. Однако она различна для двойки и для одиночки.

В случае двойки восходители связаны, скажем, с интервалом в 40 м на двойной двухцветной веревке, какая применяется во всех альпинистских восхождениях. Идущий первым прикрепляет, кроме того, к поясу конец 120-метровой веревки, которая разматывается по мере его подъема. Второй наблюдает за ним и потихоньку <травит слабину> двойной веревки. Добравшись до удобного места, ведущий забивает страховочный крюк и вытягивает к себе всю третью веревку, за исключением последних 40 метров, которые закреплены вверху и внизу и составляют первый отрезок навешенных перил. По этому отрезку второй в связке, никого не ожидая, начинает подниматься на жюмарах, в то время как ведущий <проглатывает слабину> двойной веревки в соответствии с обычной техникой лазанья. Затем та же операция повторяется один раз, два раза... до полного использования 120-метровой веревки; теперь эта веревка навешена в виде трех 40-метровых секций с двумя промежуточными точками закрепления. О том, чтобы одним махом навесить 120-метровую веревку, не может быть и речи! Эластичный нейлон под весом одного или двух альпинистов удлинился бы по крайней мере на 2 метра, что чревато, без сомнения, неприятными последствиями. Особенно когда речь идет о тонкой веревке, так как в погоне за уменьшением веса мы применяем веревки диаметром 5,5 мм, 7-9 мм и очень редко 11 мм.

При подъеме <соло> поясная веревка бесполезна. К последнему крюку навешенной веревки восходитель прикрепляет конец 120-метровой веревки, другой конец которой присоединяет к своему поясу. В рюкзаке за спиной второй моток. В пределах досягаемости рукой скальные крючья разных типов и размеров, карабины, молоток, а также снежные колья для закрепления на снегу. Снежный кол, разработанный экспедицией на Жанну в 1962 г., представляет собой рукоятку ледоруба длиной примерно 40 см, на одном конце которой острие, а на другом - металлическая головка и кольцо, в которое вставляют карабин с веревкой. Эта рукоятка ледоруба, кроме того, снабжена в верхней трети металлическими крылышками подобно ракете, что препятствует повороту кола под действием натяжения.

Нафаршированный, таким образом, различным снаряжением, восходитель поднимается на 30-40 м, забивает первый крюк; еще 30-40 м - второй крюк, и так, далее вплоть до полного разматывания веревки.

Вот эту технику я и буду применять сегодня, так как, повторяю, я один и слишком нетерпелив, чтобы дожидаться Бернара. Ледоруб и кошки прекрасно держат на снегу, и, если бы не одышка от высоты и приступы кашля, потрясающие меня при каждой остановке (ибо кашляют на остановках, а не во время движения), восхождение было бы просто сказкой!

Гребень великолепен. Да, я знаю, они всегда прекрасны, снежные гребни, дороги к небу, но этот гребень прекраснее всех. Он чудесен сам по себе, по своей структуре, по чистой линии переменных наклонов; южный склон отсвечивает зеленоватым цветом; на северной стороне он покоится на вертикальных скальных колоннах черного цвета, подчеркивающих его деликатную белизну. Прекрасен гребень и потому, что нам он представляется как пронизанная светом дорога к Ребру, воодушевляющая нас и ведущая к победе.

Здесь по-настоящему начинается наше Ребро. Я остановился на минуту, чтобы перевести дух, и смотрю во все глаза. Оно действительно такое, как мы видели, угадывали, предчувствовали по сотни раз изученным фотоснимкам, такое, каким я видел его во сне.

Эта зона скал со снегом, которую я преодолел по выходе из лагеря III,-это только нечто вроде цоколя; круто, конечно, но не вертикаль. Вертикальность берет разбег в конце снежного гребня, там, где этот гребень соединяется со скалами, где эти скалы одним взмахом устремляются к небу на протяжении 500м.

Сначала зона плит, по виду исключительно гладких, крутизна которых постепенно увеличивается. В общем не так уж круто, градусов пятьдесят, пожалуй. Затем цилиндрическая, абсолютно вертикальная башня высотой более 80 м, которую мы окрестили <свечкой>, потому что она удивительно схожа с другой башней, ставшей знаменитой благодаря альпинистской прессе, свечкой центрального ребра Френей на Монблане. Над свечкой-головной убор из полосы нависающих скал.

Далее склон постепенно выполаживается. Несколько фирновых участков приводят к юго-восточному гребню, пройденному впервые японской экспедицией в 1970 г. и называемому нами по этой причине японским гребнем. При выходе на этот гребень неизвестность кончается. Правда, есть там еще вертикальный взлет в сотню метров, без всякого сомнения, сложный. Но если японцы его прошли, почему мы не сможем? Но если... если... Давайте не будем забегать вперед!

Сначала Ребро! Право, на этой вершине все старается усилить впечатление непреодолимого стремления вверх: увеличивающаяся постепенно крутизна вплоть до большого предвершинного взлета; сближение восходящих и наклонных желобов, вырезанных эрозией на северо-западном и юго-восточном склонах; вогнутость этих склонов, на которых взор лихорадочно ищет новые необычайные маршруты.

Да, сначала - Ребро и особенно эта монументальная <косточка>, ключ взлета - свечка. Гладкий цилиндр самой своей выпуклостью кажется отделяемым от стены. Столь гладкий, что мы предусмотрели среди нашего снаряжения шлямбурные крючья. Вот будет работенка, если докатимся до этого! Какой концерт на шлямбурах! У меня уже заранее руки болят... А вдобавок она явно нависает в своей верхней части, эта трижды проклятая свеча. Это, конечно, не столь явно выраженный карниз, как, например, на Гран Капуцине, но животик все же есть, голова у свечки больше туловища. Мы постараемся по возможности не штурмовать эти навесы в лоб. Конечно, современные восходители обожают трудности, но мы не дошли еще до того, чтобы искать сложнейшее в сложнейшем. Ну так как же, налево? Нет, безнадежно. Путь явно надо искать справа: сзади башни или еще правее, на этой маленькой юго-восточной грани или на второстепенном ребре, ограничивающем ее с юга. Это будет не так элегантно, но эффективность прежде всего... Увидим. Вернемся теперь к нашему гребню.

Сорок метров, снежный кол, и я начинаю снова; Трудный выжим на руках на двухметровую скальную стенку. Забиваю крючья. Дохожу до фигурного снежного образования, у подножия вертикальной ступени, похожей на жандарма. Закрепив веревку, исследую южный склон гребня. У основания ступени отслоение снежного склона создало настоящую подгорную трещину. Возможно, лагерь IV мог бы тут устроиться с большими удобствами, чем на самом гребне. Но я не убежден. Надо посмотреть повыше.

Жандарм сложен из породы красного цвета. Гнейс нижних склонов уступил место выше лагеря III слою гранита, который, по-видимому, тянется до конца большого взлета, примерно до 7900 м *. Прочный гранит, очень похожий на гранит Игл Шамони, но с несколько более темными прожилками, какие можно встретить на Гран Капуцине и на юго- западной стене Сиалуз в Дофинэ.
* Опыт покажет позднее, что этот красный гранит на самом деле доходит почти до самой вершины. Последние двадцать метров образованы гнейсом, соответствующим, возможно, знаменитой <желтой полосе> на Эвересте.

Правая сторона взлета нависает, левая пересечена вертикальным обледенелым кулуаром. Путь проходит здесь. Трудный, право, очень трудный. Я зря не снял рюкзак и оставил на себе снаряжение и веревку, которая тащится за мной. Этот вес тянет меня назад, на нависающую стенку. Вершина взлета наконец! Пока затихает бешеное сердцебиение, мне становится ясным, какой я идиот! Я ведь едва не сорвался. Почему не подождал Мелле? Сколько времени я потратил на этот участок? Пять минут? Два часа? Понятие времени здесь не такое, как в Альпах. Эта веревка, нужно ли было тянуть ее за собой? Нет... Да... Когда лагерь IV будет установлен, когда его нужно будет снабжать, когда шерпам, а наравне с ними и сагибам придется забрасывать туда грузы, веревка будет необходима А на спуске для усталых людей еще более. Дыхание никак не хочет войти в норму, сигарета поможет! Бернар вылезает на гребень 150 метрами ниже. А я все еще не нашел места для лагеря IV.

Снова снежный гребень. Он идет вверх и, превращаясь в исключительно крутой ледовый склон, упирается в скалу. Я сейчас точно у подножия главного взлета. Крутой лед, еще более крутые скалы, лагерь должен быть установлен ниже. Кругом марш! Забиваю ледовый крюк, прикрепляю перильную веревку, привязываю к ней все снаряжение, которое я тащил, и начинаю спуск.

На северной стороне гребня из склона выглядывает скала, внезапно пришедшая идея заставляет меня подойти к скале, и я начинаю копать снег лопаткой. Бернар присоединяется ко мне и помогает. Несколько движений... дыхание прерывается... стоп! Пробуем работать сидя. При этом усилия более рентабельны, так как жесты не такие размашистые; экономия сил здесь, на высоте 7350 м и при отсутствии кислорода, совершенно необходима. На Жанну, на Эвересте примерно на такой высоте альпинисты начинали использовать кислород. Что касается нас, мы, по правде говоря, этой потребности не ощущаем. Без сомнения, положительную роль сыграли трудности подходов, непрерывные хождения взад-вперед, подъемы на высоты более 4000 м с последующими спусками. Все это ускорило нашу акклиматизацию. Кто знает, может быть, через несколько лет, наученные опытом, альпинисты вообще не будут применять кислород, даже при очень сложных восхождениях, на очень больших высотах.

Соединенными усилиями мы вырываем ледяные глыбы, которые катятся по склону к обрыву северо-западной стены и совершают впечатляющий прыжок в 2000 м. В километре над нашими головами дымится вершина Макалу. Тибетский ветер. Завтра будет ясно, но в перспективе ужасный холод.

Площадка теперь устроена, готова для установки палатки, которую несет Маршаль. А вот и он вместе с шерпами. Мгновенно снимаются грузы, и, не задерживаясь, люди начинают спуск. Если они хотят спать под крышей, им надо спускаться в лагерь III. Тяжелый день!

Палатка-хижина поставлена и прочно держится на расчалках. Устраиваемся покомфортабельнее и подводим итоги.

Сто пятьдесят метров выигранных по высоте, и наконец установлен лагерь IV. Мы сможем без особого труда дополнительно поставить еще две палатки, вырубив площадку в снежном склоне. Пусть северный ветер бушует, как ему заблагорассудится, мы довольны своей работой. Мы рады солнцу, лучи которого скользят по гребню на закате дня и нежно касаются нашей палатки. О! Только лишь несколько минут, пять, может быть. Сколько времени нужно на мимолетную ласку?

На вечерней связи Параго подтверждает, что Маршаль добрался до лагеря III без приключений, хотя и очень усталый. Из Базового лагеря новости неважные. Клод Жаже по-прежнему чувствует себя плохо, и неожиданно разгорается оживленная дискуссия между Параго, Пари и мной.

- Панама,-говорит Робер,-сделай ему уколы антибиотиков!

- Но он отказывается! Он убежден, что выздоровеет без всяких медикаментов. Я, право, не знаю, что делать!

- Ладно, делай, как хочешь, с меня хватит!

Я слишком дружен с Клодом, чтобы не вступиться:

- Скажи ему, Панама, что он обязательно должен поправиться. Скажи ему, что я в отчаянии видеть его больным, несчастным и все такое...

- Я устал повторять ему это. Ничего нельзя сделать.

- Настаивай, Панама, настаивай. Скажи ему, что он нам нужен, абсолютно нужен. Необходимо, чтобы он выздоровел, хотя бы для того, чтобы подняться в лагерь II и заняться хозяйством. И сделай ему укол, волей или неволей.

- Да, Яник, конечно. Нo ты знаешь, он еще более упрям, чем ты, а это значит немало. Ну ладно, попробую еще. Буду держать тебя в курсе.

Бедный Клод, все это весьма печально для нас, конечно, но прежде всего для него самого. Как он должен мучиться!

Выключив связь, мы остаемся одни и устраиваемся на ночь. Но проблемы ребра гонят сон. Что нас ожидает? Гладкие стены, твердые плиты. Я вспоминаю столько раз читанные и перечитанные предсказания Бордэ, геолога экспедиции 1955 г.

<Большой взлет из чистого гранита, образованного, по-видимому, растрескиванием поверхности под действием низкой температуры. В скале должны быть местами вертикальные трещины, заполненные обычно зеркальным льдом. Это гомогенная скала, без слоистости, очень плотная>. <Скалы очень плотные>, <лед очень твердый>... Слова эти без конца вертятся в голове.

Ночь провели сравнительно хорошо, несмотря на ветер и наши заботы.

БЕРНАР, МОЙ ТОВАРИЩ

Лагерь IV. 30 апреля.

Сегодня, как обычно, просыпаемся в 6 часов. По очереди одеваемся. Завтрак-возможно более плотный, в той мере, в какой мы можем проглотить что-либо, кроме жидкостей. Радиосвязь в 8 часов, выход назначен на 8 часов 30 минут.

На наши плечи ложится тяжкая ответственность. Действительно, от того, как мы начнем штурмовать взлет, зависит успех или неудача экспедиции. Сегодня уже 30 апреля, и мы не имеем права терять ни одного дня. Если мы не находим правильного пути-поражение. Если плохая погода задержит наше продвижение-также поражение; если препятствия будут слишком сложные, чтобы позволить быстрое продвижение,- опять-таки поражение.

В 8 часов связь приносит хорошую новость. Вертолет только что доставил в Базовый лагерь французского журналиста Патрика Клемана, а главное-Робера Жакоба, возвратившегося из Катманду почти в полном здравии. Завтра наступит очередь для остальной части команды прессы: Жан-Пьера Янсена и Рожэ Матюрена, а также журналиста <Фигаро> Жана Крейзе. Вертолет забросит из базы в лагерь II почту и свежие продукты. Прекрасная возможность для Пари <заброситься> так же и тем выиграть время.

Прибытие этой группы в Базовый лагерь является для нас стимулирующим фактором. Они верят в нас, мы не должны их разочаровывать. Ежедневно надо максимально обрабатывать путь, метр за метром грызть эти плиты и навесы. Успех в наших руках.

Настала минута облачаться в высотную одежду и запасаться снаряжением. Операция, повторяющаяся каждый день и каждый день такая же сложная. Действительно, палатки-хижины слишком тесны для этого. На морозе с пронизывающим ветром зашнуровывать голыми руками ботинки, надевать кошки, какая каторга! Каждый раз пальцы колет, как иголками, каждый раз от боли наворачиваются слезы. Ох уж эти радости альпинизма!

Кроме того, чтобы двигаться вперед, требуется снаряжение. То, что я оставил вчера у верхнего конца последней навешенной веревки, недостаточно. У нас нет другого выхода, как возвратиться к складу, оставленному Пайо и Моска пять дней назад, то есть к той точке, где я в одиночку начал обработку пути. За полчаса мы туда спускаемся. Очень холодно, ноги мерзнут. Теперь нам понадобятся еще два часа, чтобы, не останавливаясь в лагере, добраться до верхнего конца перильной веревки.

В леденящем утреннем свете взлет производит отталкивающее впечатление. Я траверсирую вправо по ледяному склону, затем по довольно трудным скалам. Смутно проглядывается кулуар, по которому, кажется, можно подняться, и я лезу в этом направлении. Меня не покидает беспокойство, так как я боюсь совершить ту же ошибку, что и мои товарищи перед бурей, когда они над лагерем III пошли налево. Тогда они потеряли несколько дней, чтобы вернуться и пойти направо. Между прочим, не так уж уверен, что в этом, скажем, неприятном инциденте добрая доля ответственности не падает на меня! Если я сейчас ошибусь, еще несколько дней задержки прибавятся к моему пассиву.

Однако я угадываю лазейку, и в конце концов нам удается подняться на неплохую высоту: 100-150 м перепада, 210 м навешенной веревки, отметка примерно 7500 м - мы проделали хорошую работу.

Работу? Почему мы применяем здесь термин <работа>? Это слово, которое я никогда не использую, говоря о моих восхождениях в Альпах, а я ведь профессиональный гид! Снова эта мысль лезет в голову. Удовольствие от восхождения, радость подъема по скалам с товарищем-все это стало трудом? Неужели я осужден чувствовать на этой вершине лишь эпизодический восторг, не получая наслаждения от самого лазанья? Познавать лишь чувство хорошо сделанной работы вместо прежнего ликования? Работы бесплатной, естественно, так как мы все здесь любители. Единственной оплатой, если мы <сделаем> вершину, будет радость победы, а если мы потерпим неудачу, счастье от волнующих часов, пережитых с друзьями. Мы далеки от погони за обманчивой славой или рекламой.

Спускаемся на бивак в лагерь IV. Впервые мы так долго остаемся на подобной высоте. Два дня и две ночи, без кислорода, выше 7350 м. Мы сталкиваемся с повой проблемой. Будут ли у нас завтра силы для продолжения обработки пути (опять работа!) или нам придется в полном изнеможении, шатаясь, спускаться?

Лагерь IV, 1 мая. Праздник труда! Мы неплохо выспались, так как ветер был значительно слабее, чем в предыдущую ночь. Мы хорошо отдохнули, настроение бодрое. Как и вчера, спускаемся к складу за снаряжением, затем вновь поднимаемся и добираемся до наивысшей достигнутой ранее точки.

Перед нами появляются великолепные плиты. Бернар просит пустить его первым, и я с удовольствием принимаю на себя сегодня скромную и неблагодарную роль второго в связке. Действительно, если в Альпах роль лидера и ведомого отличается мало, в Гималаях дело обстоит иначе. Пока ведущий лезет с рюкзачком в 10-12 килограммов, второй зачастую прогуливается с 22 килограммами на спине. По мере подъема ноша ведущего уменьшается, так как он бьет крючья и навешивает веревку, у второго груз почти нетронутый. Пока Бернар, сняв кошки, видимо, наслаждается на этих плитах, я думаю о том, что он, право, идеальный ведомый. Всегда стремящийся нагрузиться до максимума, чтобы облегчить своего лидера; безропотно выносящий бесконечные ожидания, когда постепенно превращаешься в ледышку, в то время как первый согревается работой. Был бы я столь же терпеливым на его месте? Может быть, я немного эгоист? Конечно, эти длительные ожидания дают время для размышлений, чем я сейчас и занят, по какая слабая компенсация!

Самое главное-это хорошее взаимопонимание, а между Бернаром и мной оно поразительно, тем более что я с ним познакомился лишь за месяц до отъезда экспедиции и это наше первое совместное восхождение. Между прочим, я не могу себе представить, как можно полностью оценить глубокие радости, рождаемые альпинизмом, кроме тех, что носят исключительно физический, скажем, спортивный характер, без такого взаимопонимания. Я не способен совершать восхождения с первым попавшимся, даже если он обладает хорошей техникой. Я могу лазать лишь с людьми, которые мне нравятся, которых я понимаю и которые понимают меня. Таков именно Мелле; таков в еще большей степени Люсьен Берардини, мой товарищ, мой друг по Уаскарану. Наши с ним отношения-это не просто отношения между альпинистами, между людьми действия, это общность на всех этапах жизни.

Такова дружба двух товарищей по связке, выражающаяся как в жестах, кажущихся на первый взгляд несущественными, так и в решающих моментах действия. Дружба, которая заставляет вас освобождать товарища от скучных ежедневных обязанностей. <Я сделаю... Нет, я... Давай я займусь готовкой...> Не нужно даже ничего говорить. Драгоценная дружба, которая облегчает любую тяжелую работу, ибо экспедиция-это не только удовольствие, это также тяжелые работы, повседневная жизнь, все то, в результате чего горы больше, чем спорт, это образ совместной жизни. Именно по этой причине <сходимость> в связках, а следовательно, согласие между членами команды, имеет в экспедициях такое большое значение. Мы не являемся исключением из правил. И нам здорово повезло, что после неизбежной <притирки> на старте, несущественных столкновений некоторых характеров мы пришли теперь к такому хорошему согласию. Повезло также и мне, что, будучи разлученным с Люсьеном Берардини обстоятельствами восхождения и нашими обязанностями, я встретил в лице Бернара Мелле желанного друга.

Пока я философствую, Бернар равномерно преодолевает плиты-. Далеко внизу к лагерю III поднимается колонна. Делаю несколько снимков. И вот наступает минута, когда приходится остановиться, так как снаряжение кончилось; в частности, нет более уголковых крючьев, необходимых для широких трещин. Ну что же, кругом! Без сожаления, так как за эти два дня мы сделали большой шаг вперед.

Мы прошли первую треть большого красного взлета, а главное, из верхней достигнутой нами на плитах точки мы смогли увидеть возможность преодоления свечки, подавляющей нас своей высотой. Нам показалось, в самом деле, что за правым склоном башни прячется нечто вроде желоба, по которому можно будет подняться свободным лазаньем, следовательно, сэкономить силы и выиграть время. Кроме того, теперь нам стало ясно, что мы полностью акклиматизировались.

Чем больше я думаю, тем больше убеждаюсь, что трудности подходов, потерянное (или считавшееся нами потерянным) время сослужили большую пользу для нашей акклиматизации. Такая постепенная акклиматизация является в экспедициях наиболее важным фактором, от которого в конечном итоге зависит успех или неудача.

Опыт предыдущих экспедиций выработал целесообразную методику. Вначале, до 3000-4500 м, подъем должен быть равномерным. Затем, начиная с этой высоты, применяется так называемая тактика <зубьев пилы> *, которую можно кратко охарактеризовать следующим образом: каждый раз, как восходитель достигает некоторой высоты, он должен обязательно спуститься возможно ниже. Именно чередование таких пиков по высоте и отдыха на более низких высотах улучшает физиологическое состояние и позволяет при каждом новом подъеме достигать большей высоты и пребывать на ней более длительное время. Действительно, во время подходов мы равномерно поднялись от отметки 400 м (Тумлингтар) до отметки 2500 м (Бунгин). Начиная с этого места, из-за отказа 300 носил&