Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай
От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай
Автор книги: Обручев В. А.
Год издания: 1940
Издательство: Москва - Ленинград, Издательство Академии наук СССР
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано

В этой книге я описываю впечатления своего путешествия в Монголию и Китай, которое я выполнил в 1892—1894 гг. в качестве геолога экспедиции, отправленной Русским Географическим Обществом.

Москва - Ленинград, Издательство Академии наук СССР, 1940

Автор: Обручев В. А.

Содержание

Предисловие;
Глава первая. Восточная Монголия. Oт Иркутска до Урги;
Глава вторая. Восточная Монголия. От Урги до Калгана;
Глава третья. Северный Китай. От Калгана до Пекина;
Глава четвертая. В столице Китая;
Глава пятая. По Северному Китаю. От Пекина до южной окраины Ордоса;
Глава шестая. По Северному Китаю. Южный Ордос. Алашань и Восточный Наньшань;
Глава седьмая. По оазисам провинции Ганьсу;
Глава восьмая. В гостях у П. Сплингерда;
Глава девятая. Западный Наньшань и Цайдам;
Глава десятая. Озеро Кукунор и Восточный Наньшань;
Глава одиннадцатая. По Эцзинголу вглубь Центральной Монголии;
Глава двенадцатая. От Желтой реки до подножия Восточного Куэнлуня;
Глава тринадцатая. Через Восточный Куэнлунь;
Глава четырнадцатая. Опять вглубь Наньшаня;
Глава пятнадцатая. Через Хамийскую пустыню;
Глава шестнадцатая. Вдоль подножия Восточного Тяньшаня;
Глава семнадцатая. Конец путешествия от Урумчи до Кульджи

Предисловие
От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере СкиталецВ этой книге я описываю впечатления своего путешествия в Монголию и Китай, которое я выполнил в 1892—1894 гг. в качестве геолога экспедиции, отправленной Русским Географическим Обществом. Во главе этой экспедиции был этнограф Г. Н. Потанин, уже известный своими исследованиями в Монголии, Китае и на восточной окраине Тибета. Ему поручалось продолжать наблюдения над природой и населением пограничной местности между Китаем и Тибетом, где он и должен был провести все время экспедиции. Мои задачи были иные. Ввиду того, что в составе прежних путешествий Потанина и всех экспедиций Пржевальского не было специалистагеолога, знание геологии Центральной Азии, обнимающей всю Монголию, Джунгарию, Ордос, Алашань, Бейшань, Наньшань, Цайдам и Китайский Туркестан, почти совершенно не подвинулось за 25 лет, тогда как геология собственно Китая сделала большие успехи благодаря исследованиям германского геолога Рихтгофена. Поэтому мне было поручено: познакомившись с геологией Северного Китая в районах, изученных Рихтгофеном, продолжить исследования на запад вглубь Центральной Азии, в особенности в горных системах Наньшаня и Вост. Тяньшаня, и посетить также восточную окраину Тибета, где должен был работать Потанин.

Выполняя эту программу, я прошел из Кяхты на границе Забайкалья через Восточную Монголию в Северный Китай, познакомился с горными цепями и плоскогориями провинций Чжили, Шаньси, Шеньси и Ганьсу, дошел до провинции Сычуань южного Китая, изученной Потаниным, обследовал горную систему Наньшаня, пересек Алашань, Центральную Монголию и Ордос и, на пути в русские пределы, прошел через Бейшань и вдоль Вост. Тяньшаня до г. Кульджи, где закончил путешествие, продолжавшееся два года с небольшим. От границ Сибири под 50° с. ш. я доходил до окраины Южного Китая под 32° с. ш., и от Пекина на востоке Китая вблизи Желтого моря прошел до Кульджи на западной границе этого огромного государства. Во время путешествия мне пришлось познакомиться с разными народностями, населяющими Центр. Азию и Китай, и наблюдать природу пустынь, степей и оазисов, равнин и плоскогорий, горных стран различной высоты от мелкосопочников Монголии до вечноснеговых цепей Наньшаня.

Таким образом впечатления и наблюдения, собранные во время путешествия, были очень разнообразны, и изложенное в этой книге может дать молодым читателям знакомство с природой и населением значительной части обширной Азии. Хотя эти наблюдения сделаны 45 лет тому назад, но они в настоящее время представляют интерес, несмотря на то, что за это время в Азии произошли большие перемены. Китай превратился из империи в республику, построил железные дороги и организовал большую армию, которая успешно воюет с японским нашествием. Часть Монголии отделилась от Китая, сделалась народной республикой, вступила при братской помощи Советского Союза на путь некапиталистического развития, упразднила феодальные княжества и борется с реакционным влиянием буддийского духовенства. Природа страны осталась та же, а образ жизни населения в Китае, его нравы и обычаи заметно изменились только в крупных центрах и вблизи железных дорог, а в глубине страны, судя по описанию современных путешественников, несмотря на резкие политические перемены, мало в чем отличаются от того, что наблюдал я. По некоторым дорогам ходят грузовые и легковые автомобили, и по некоторым линиям летают самолеты, но верблюд, мул, лошадь, осел и двухколесные телеги до сих пор являются обычными средствами сообщения в Китае в стороне от железных дорог. Многие города и села превращены японским империалистическим нашествием в развалины. Дороги в Китае находятся большей частью в том же первобытном состоянии, а улицы и жилища в городах и селениях имеют тот же вид и то же устройство, что и раньше. Поэтому мои наблюдения, сделанные несколько десятков лет назад, могут в известной степени еще и сейчас дать представление об образе жизни, нравах и обычаях населения мест, очень редко посещаемых европейцами и еще реже описываемых.

Остается сказать несколько слов об иллюстрации этой книги, которую я не мог обеспечить полностью собственными снимками и рисунками.

Во время путешествия я имел фотоаппарат и ограниченный запас пластинок и пленок, купленных в Пекине: надо было экономить и я снимал преимущественно только интересные для геолога виды гор, утесов, оазисов, песков и т. п., поэтому пришлось в дополнение к моим снимкам позаимствовать иллюстрации из сочинений других путешественников. Из третьего путешествия Пржевальского взяты рис. 3, 8, 42, 62, 65, 67, 68, 71; из книги Козлова "Монголия и Кам"— рис. 69, 76, 91; из сочинения Потанина—рис. 79, из французского издания путешествия Пясецкого — рис. 13, 33, 47, 53; из альбома " Scenes in Peking "— рис. 14, 20, 21, 28; из сочинения А. Фавье " Peking " 1897 г.— рис. 11, 1719, 2225, 29, 30, 51, 55, 5759 и из журнала Nat. Geogr. Magazine, 1938 г. — рис. 6 и 83. Отмечу, что рисунки, взятые из сочинения Фавье, большею частью выполнены китайским художником.

Глава первая. Восточная Монголия. Oт Иркутска до Урги

Выезд из Иркутска. Вид Байкала. Шаманский камень. На пароходе. Через Хамардабан. Станция на перевале. Боргойская степь. Троицкосавск. Слобода чаеторговцев. Жизнь и нравы Кяхты. Сборы в путь. Первый ночлег. Горы и долины Монголии. Обо. Степное топливо. Устройство монгольской юрты. Пища, одежда и занятия монголов.

Отправив семью в С. Петербург с караваном, который два раза в год, летом и зимой, доставлял на монетный двор золото, добытое на приисках Вост. Сибири и переплавленное в слитки в Иркутской лаборатории, я выехал вечером 1/13 сентября из Иркутска на почтовых лошадях. Собственный экипаж избавлял от перегрузки на каждой станции, где только меняли лошадей, я мог спать спокойно и не торопил ямщика, так как только к утру нужно было попасть в Лиственичное к отходу парохода через оз. Байкал, и времени для проезда 66 верст в течение ночи было достаточно.

Утренний холодок, тянувший с озера, разбудил меня на рассвете, когда мы подъезжали к пристани, расположенной у выхода р. Ангары из Байкала. Здесь, в цепи лесистых гор, протянувшейся на 600 км вдоль западного берега этого величественного горного озера, глубокий прорыв создал сток его в виде большой реки. В этот прорыв вода стремится с разных сторон, словно в воронку. Среди прорыва тянется сотни на две метров гряда подводных камней, часть которых выступает над водой; самый высокий из них выдается на два метра, имеет 15 м в окружности и состоит из белого мрамора. Он носит название Шаманского камня, потому что, по верованию бурятских шаманов, является местом пребывания непобедимого белого божества Эмниксаганноин, которому на Камне в старину приносили жертвы. На камне в особых случаях бурят приводили к присяге. Но бурят давно нет по близости, а русские жители Иркутска, искажая шаманское предание, уверяли, что судьба города зависит от этого камня, который будто бы удерживает воду Байкала.

Когда он будет размыт — вода хлынет огромным потоком в Ангару и смоет город.

Это, конечно, вздор, так как размеры не только камня, но всей гряды слишком незначительны сравнительно с массой воды, стекающей из озера в Ангару. Гряду можно взорвать без ущерба для города и с пользой для судоходства.

По поводу Шаманского камня и его значения я поспорил с ямщиком, пока он выпрягал лошадей у пристани в ожидании впуска на пароход, уже разводивший пары. Но вот открыли сходни, матросы подхватили мой тарантас и вкатили его на палубу. Немногочисленные пассажиры разместились на палубе и в общей каюте; я остался у своего экипажа, так как багаж — мое экспедиционное имущество — из него не выгружали. После третьего свистка убрали сходни, отпустили причалы, и пароход направился через озеро к пристани Мысовой. Солнце только что взошло. Позади, в легком утреннем тумане, темнел берег с длинным рядом домиков Лиственичного; над ними поднимались несколькими волнистыми уступами плоские горы, покрытые темным хвойным лесом. Левее, в туман, уходил прорыв р. Ангары, за которым продолжались такие же горы до горизонта. Впереди расстилалась темнозеленая, совершенно спокойная гладь озера, а за ней на горизонте темной стеной поднимался хребет Хамардабан, волнистый гребень которого был уже запорошен свежим снегом. Немного правее над ним высились вершины главной части хребта — плоскоконические пики; их снеговые поля сверкали под лучами низко стоявшего солнца; там была уже полная зима.

Байкал — беспокойное озеро. Из горных ущелий обоих берегов то тут, то там вырываются шквалы и разводят крупную волну. Озеро достигает огромной глубины от 1 000 до 1 500 м, и волнение долго не может успокоиться. Переезд через озеро длится только 4—5 час., но, выехав в тихую погоду, нельзя поручиться, что пристанешь вовремя. Если налетит шторм, пароход долго будет мотаться по озеру. Так было в то время, когда плавал только один слабосильный пароход частной компании, и правильные рейсы его иногда нарушались.

Но в этот раз Байкал не сердился. Пароход спокойно рассекал темнозеленую воду, чуть подернутую легкой рябью, и перед полуднем уже причалил к пристани Мысовой на восточном берегу у небольшого села, расположенного у подножия цепи Хамардабана.

Из Мысовой в Кяхту, на границе Монголии, где должно было начаться мое путешествие вглубь Азии, ведут две дороги, одна кружная через города Верхнеудинск и Селенгинск по берегу озера и затем по долине р. Селенги, другая прямая, так называемый купеческий тракт, через Хамардабан. Его проложили на свои средства кяхтинские купцы, чтобы сократить путь для доставки чая, направляющегося с границы Монголии гужем через Сибирь в Россию. Им же принадлежал пароход, перевозивший грузы через Байкал. Проезд по этому тракту стоил не дороже, чем по кружному почтовому тракту, хотя прогоны, т. е. плата за лошадей, были двойные, зато расстояние было вдвое меньше. Я, конечно, выбрал этот путь, так как выигрывал время.

Мой тарантас катили на пристань. Я послал матроса на станцию за лошадьми, в ожидании пообедал и часа два спустя тронулся в путь. Миновав село, дорога пошла вверх по узкой долине р. Мысовой вглубь Хамардабана; склоны то были покрыты редкими соснами, то представляли собой крупные и мелкие утесы красноватого гранита или осыпи его. По дну долины каскадами с камня на камень струилась речка, и дорога часто переходила с одного берега на другой. Затем начался длинный подъем к перевалу, пролегавший извилинами по склону долины. Стало холодно, березы и осины стояли уже голые, появились отдельные кудрявые кедры. Лошади шли шагом, и колокольчик еле брякал под дугой. Ямщик вполголоса затянул заунывную песню, под звуки которой я задремал. Проснулся я от резкого толчка: длинный подъем кончился, ямщик погнал лошадей, чтобы лихо подкатить к близкой станции. Вид совершенно изменился; дорога шла между плоскими вершинами Хамардабана, покрытыми густым кедровым лесом. Снег белел повсюду, красиво оттеняя темную хвою, казавшуюся почти черной. В воздухе кружились отдельные хлопья, и посеревшее небо, казалось, угрожало большим снегопадом. Порывы ветра стряхивали снег с кедров. Подкатили к уединенной станции в лесу, Мишихе. Станционный писарь заявил, что лошади будут через час, и предложил заказать самоварчик. Сезон был глухой, доставка чая из Монголии еще не началась и проезжих было мало. Задержки в лошадях не могло быть, и писарю просто хотелось побеседовать с проезжим. На длинном подъеме я немного продрог, и перспектива горячего чая привлекала. Молодая хозяйка быстро подала кипящий самовар, опрятную посуду, предложила даже свежие шаньги — булочки, смазанные сметаной перед посадкой в печь. Она жаловалась на скучную жизнь на одинокой станции; она с мужем, четыре ямщикабурята без семей и караульный — вот и все население. Лето короткое, зима длинная (с сентября до мая), снежная, с сильными ветрами. Жили они здесь второй год.

Я купил у них на дорогу мешочек свежих каленых кедровых орехов и через час поехал дальше. Дорога продолжала идти между широкими вершинами хребта и начала спускаться; уже смеркалось, и к следующей станции мы приехали ночью. Опять небольшая задержка и чай, хотя вынужденный, но приятный. Станция тоже одинокая в долине южного склона среди густого леса.

За ночь я проехал еще две станции, в промежутках между которыми хорошо спал. Продолжались горы и леса. Совершенно другая картина открылась утром: я заснул зимой в лесу, проснулся летом в степи. Горы превратились в пологие безлесные холмы и разошлись в стороны. Тарантас катился по бурой, выгоревшей степи. Солнце, довольно высоко поднявшееся, сильно грело. В стороне остался бурятский дацан, буддийский монастырь в долине р. Джиды. Его белые здания и в китайском стиле выгнутые темные крыши выделялись на желтом фоне степных холмов. Близ устья р. Джиды мы переправились на пароме через быструю Селенгу и попали в большое село Устькяхта, единственное на всем этом тракте. Сюда же с другой стороны вышел и почтовый тракт из Селенгинска. Задержки не было, и я скоро поехал дальше. Этот перегон последний, до границы, пролегает частью по широкой долине с сосновыми лесами, а затем переваливает через пограничный хребет Бургутуй, на южном склоне которого в песчаной долине речки Грязнухи расположен уездный городок Троицкосавск и в двух верстах ниже купеческая слобода Кяхта. Городок был небольшой (8 тыс. населения), но хорошо обстроенный и зажиточный; дома частью двухэтажные, иногда каменные, улицы глубокопесчаные, но с деревянными тротуарами; каменный собор и две церкви, большой гостиный двор, общественный сад. Но город расположен в яме и близкие горы закрывают вид во все стороны, кроме юга, где за Кяхтой видна Монголия. Кяхтой, заработками на зашивке и возке чая, кормится и большая часть мещан городка.

Я проехал прямо в Кяхту, где должен был остановиться в доме купца Лушникова, с дочерью и зятем которого познакомился весной в Иркутске. Его зять И. И. Попов, студент, был сослан за участие в революционном движении в Троицкосавск. В этом гостеприимном доме останавливались многие путешественники на пути в Китай или обратно; здесь бывали Пржевальский, Потанин, Клеменц, Радлов. При полном содействии хозяина А. М. Лушникова и его служащих я закончил снаряжение в путешествие.

Кяхта того времени была очень своеобразным местом; она состояла из двух десятков усадеб торговых домов, гостиного двора, собора, пожарного депо, аптеки, клуба и нескольких домов, в которых жили два врача, пограничный комиссар и торговые служащие. Все здания тянулись вдоль единственной широкой улицы с бульваром, оканчивавшейся общественным садом. На площади перед садом на пригорке возвышался собор, построенный в 20х годах специально выписанными итальянцами, а за собором —обширный гостиный двор, в котором торговли не было. В нем хранились разные товары и производились работы по подготовке чая, прибывавшего из Китая, для длинного пути через Сибирь. Кяхта являлась резиденцией богатых сибирских купцов, занимавшихся крупной торговлей с Монголией и Китаем, отправлявших большие партии чая в Россию, имевших пароходы и склады на Байкале и на Амуре.

Каждая усадьба состояла из нескольких домов, с амбарами, конюшнями и напоминала усадьбы русских помещиков.

В усадьбе Лушникова я поместился во флигеле, где, жил И. И. Попов с женой. В большом доме жили сам Лушников с женой, сыновьями и дочерьми, частью уже взрослыми. Семья была высококультурная. Лушников в молодости был хорошо знаком с декабристами, жившими в Селенгинске и часто посещавшими Кяхту, которую они называли Забалуйгородком1. В этой семье я встретил самый радушный прием. Мне нужно было заказать вьючные ящики и сумы для экспедиции, купить седла, найти переводчика, знающего монгольский язык, нанять повозки и лошадей для переезда в Ургу. Все это устроилось при помощи М. А. Бардашева, заведовавшего складами Лушникова, в течение десяти дней, которые я употребил для поездки на Ямаровский минеральный источник в долине р. Чикоя, так как имел еще поручение Иркутского горного управления осмотреть его и определить границы округа охраны, который следовало установить для защиты источника, имевшего уже государственное значение.

По возвращении из этой поездки, богатой новыми впечатлениями, которые я опишу в другом месте, в Кяхте были закончены последние приготовления для путешествия. У пограничного комиссара я получил китайский паспорт для проезда до Пекина. В качестве переводчика и рабочего был нанят казак Цоктоев, из бурят, бывавший уже в Монголии и ставший моим главным, а иногда и единственным, спутником в течение первого года путешествия.

Рядом с Кяхтой, на той же речке Грязнухе, сейчас за русской границей расположен китайский городок Маймачэн. В нем проживали китайские купцы, посредники русских по торговле. Вдоль улицы тянулись оригинальные китайские лавки, в которых можно было купить чесучу и другие шелковые ткани, белую и синюю далембу и дабу (бумажные ткани), разные чаи, китайское печенье, черную сою (приправу в роде кабуля), сахарледенец и др. товары. Мы обошли вместе с Поповым несколько лавок; нас угощали чаем по китайски: в чашках с крышкой и без сахара. Но покупателей мы нигде не видели. Вероятно, посредничество главное занятие этих купцов, а торговля небольшая и случайная. Интересен красивый храм, оригинальной архитектуры, внутри мрачный, с статуей Конфуция, перед которой в металлических стаканчиках тлели жертвенные свечи; по сторонам виднелись статуи других богов или героев. Но с храмами мы познакомимся позже. В Маймачэне проживал и цзаргучей, китайский пограничный чиновник, но мой паспорт был уже визирован им, и мы его не посетили.

Своеобразен Гостиный двор Кяхты. В его крытых помещениях вскрывали и проверяли цыбики (тюки) чаев, прибывших из Китая, как байховых, так и кирпичных. Последние представляют толстые плитки, спрессованные из мелочи и отсевков байхового чая; они шли в большом количестве в Сибирь, где крестьяне и туземные народности (буряты, якуты, тунгусы и др.) предпочитали его байховому. После осмотра и сортировки цыбики зашивались на дворе в сырые бычачьи шкуры, шерстью внутрь, чтобы предохранить чай от подмочки на далеком пути через Сибирь.

Благополучию Кяхты сильный удар нанесла постройка Сибирской жел. дороги. Когда она была закончена, чай из Южного Китая повезли на пароходах во Владивосток и оттуда по жел. дороге через Сибирь. Его перестали возить через Монголию, и Кяхта начала хиреть. Торговля с Монголией также падала изза конкуренции китайцев и японцев, привозивших более дешевые товары. Ко времени революции большинство старых кяхтинских купцов умерло, их дети частью выселились, фирмы закрывались, Кяхта пустела. Прежде времена затишья в делах постоянно сменялись временами оживления, когда прибывали караваны с чаем, везде суетились, хлопотали, во всех дворах стояли монгольские двуколки, стояли и лежали верблюды, по улице и по дворам сновали монголы, буряты, китайцы и служащие кяхтинцев, слышались окрики, говор, смех, побрякиванье колокольцев, ржанье лошадей, рев верблюдов и быков. В конторах хлопали двери, в гостином дворе десятки рабочих зашивали цыбики, нагружали двуколки для отправки по тракту в Мысовую. В те времена таможня находилась в Иркутске, где чай и оплачивался пошлиной, а в Забайкалье и Амурскую область китайские и японские товары проникали беспошлинно. Поэтому здесь хороший чай можно было получить дешево.

В конце сентября все приготовления были закончены, и я простился с гостеприимным домом Лушникова. Для багажа до Урги были наняты четыре монгольские двуколки, я и мой казак Цоктоев ехали верхом. Сборы, как всегда, затянулись, багаж отправили вперед, а я после прощального обеда выехал в экипаже, в сопровождении нескольких кяхтинцев до первой остановки на речке Киран. Дорога шла по широкой степи, протянувшейся вдоль подножия лесистых пограничных гор. Коегде виднелись монгольские юрты, в стороне осталось озерко Гиляннор. Затем начался сосновый бор, и там на берегу речки мы нашли расставленную палатку и моих спутников — двух монголов и Цоктоева. После ужина провожавшие уехали назад, а я остался ночевать в своей новой палатке. Она была монгольского, но улучшенного типа в виде двускатной крыши, лежавшей на двух, прочных кольях и перекладине между ними; она была сшита из прочного тика на бумазейной подкладке, для утепления, и прослужила мне два года почти без починки. На землю расстилался брезент, постель состояла из войлока, небольшой медвежьей шкуры, подушки и бараньей шубы, заменявшей в холодное время одеяло. Багаж состоял из двух больших мягких кожаных чемоданов фасона, рекомендованного Пржевальским, двух небольших вьючных сундуков для инструментов, письменных принадлежностей, справочных книг, кухонной и столовой посуды, расходной провизии; да еще двух сундучков среднего и двух большого размера, содержавших резерв провианта, книг, свечей, бумаги, фотографических пластинок, пороха, патронов и пр., которые обычно не вносились в палатку, а оставались на возах, как равно и один из чемоданов с запасом сухарей, белья, платья и обуви. К переднему колу палатки прикреплялся маленький столик на двух ножках, на котором при свете фонарика вечером записывались в дневник путевые наблюдения, осматривались и этикетировались собранные образцы горных пород, разложенные на полу и на постели, вычерчивалась маршрутная карта. Монголывозчики и Цоктоев имели свою палатку.

После отъезда провожающих мне, оставшемуся в одиночестве, немного взгрустнулось. Рядом монотонно журчала речка, сосны шумели при порывах ветра; вблизи потрескивал костер, возле которого возчики и Цоктоев вели беседу на непонятном мне языке попивая бесконечный чай; ночь уже спустилась. Я оторвался на два года от культурной городской жизни и семьи и начинал путь по огромной незнакомой стране, населенной народами с совершенно другими нравами и обычаями, отчасти враждебно настроенными к чужеземцам, стране, изобилующей естественными трудностями в виде пустынь, безлюдных гор и непредвиденными опасностями. Быстрый проезд по степи от Кяхты не дал никаких наблюдений, и в дневник нечего было писать. Я сидел у выхода из палатки и, вперемежку с воспоминаниями, прислушивался к звукам леса и ночи, пока не захотелось спать.

Путь от Кяхты до Урги, длиной около 300 км, мы прошли в 9 дней. Местность на всем пути гористая, — это западные отроги хребта Кентей, орошенные притоками р. Селенги. Только первый день после ночлега на Киране мы долго шли сосновым бором по равнине, а затем ежедневно пересекали один или два хребта, поднимаясь на них по долинам. В промежутках между хребтами дорога пересекала более значительные реки. Через первую из них, большую р. Иро, весной и летом для переправы служит нечто в роде парома из трех, связанных перекладинами, долбленых лодокдушегубок, на который устанавливается только одна двуколка; перевозчики работают шестами, лошади идут вплавь. Но вследствие осеннего мелководья возчики повели нас в брод, избавив от большой потери времени. Недалеко от брода на берегу реки белели здания монгольской кумирни, т. е. буддийского монастыря.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис 1. Горы Куйтун, моя палатка и монгольские двуколки. Утро после первого снега
Горные хребты, которые мы пересекали, были совершенно безлесны и представляли собою степь или же по их северным склонам полосами спускались отдельные рощи лиственицы, березы, сосны и осины, южные же были безлесны. Только самый высокий из хребтов на половине пути был покрыт негустым лесом на обоих склонах. Рис. 1 дает понятие об этих степных горах Северной Монголии; это котловина в хребте Куйтун, где мы ночевали и где ночью выпал первый снег. На снимке видна моя палатка и двуколки с багажом перед запряжкой.

В Монголии каждый перевал дороги через горы, а также выдающиеся вершины украшены "обо". Обо —большая или малая куча камней, в которой попадаются также кости, тряпки, ржавое железо и в которую часто воткнуты палки с защемленными в них или привязанными полосками или обрывками ткани или пучком конских волос. Обо — это приношения горным духам. Каждый монгол, поднявшись на перевал, считал долгом увеличить кучу обо чемнибудь, что попалось под руку на подъеме, в виде жертвы духу за благополучный проезд. Более благочестивый втыкает палку и привязывает к ней хадак — нечто в роде шарфика из редкой шелковой или полушелковой ткани, который подносят хозяину юрты или гостю в виде подарка. Эти обо, видные издалека на вершинах гор, удобны в качестве сигналов для топографической съемки (рис. 2).

Долины между хребтами также безлесные, степные; в них довольно часто попадались монгольские юрты и пасущиеся стада овец, в меньшем количестве встречались коровы и лошади. Станции, на которых путешественники, едущие без остановки, меняют лошадей, также состояли из юрт. Мы ехали медленно на лошадях, нанятых на весь путь до Урги, и предпочитали ночевать не на станциях, а гденибудь подальше от них на берегу речки или в горной долине, где лошади находили корм в степи, а мы приют в палатках.

Для разведения огня и варки пищи мы пользовались и здесь, если лес был далеко, обычным для всей Монголии топливом "аргалом" — высохшими лепешками коровьего помета, которые собирали в степи вблизи палатки. Сухой аргал горит хорошо, дает сильный жар и дым с своеобразным приятным запахом. Если мало коровьего аргала, для этой цели также употребляются лошадиный и верблюжий помет.

Путевой распорядок до Урги у нас был такой: вставали с восходом солнца, варили чай, завтракали; лошади в это время получали порцию овса. Затем снимали палатки, укладывали багаж на возы, запрягали и отправлялись в путь. Двуколки ехали шагом по дороге, а я с Цоктоевым верхом то опережал их, то отставал, останавливался для осмотра обнажений горных пород, затем догонял обоз рысью. Около полудня делали привал для завтрака, не раскидывая палаток; варили чай, закусывали холодной провизией; лошади паслись. Часа через два запрягали и ехали дальше, а перед закатом останавливались в подходящем месте на ночлег, ставили палатки, варили ужин. В ожидании его я определял дневные сборы горных пород, писал дневник, вычерчивал съемку. После ужина пили чай и скоро ложились спать, потому что свежий воздух и работа с раннего утра до позднего вечера достаточно утомляли.

На девятый день, спустившись с последнего перевала через хр. Тологойту, мы вышли под вечер в широкую долину р. Толы и мимо храмов, домов и огороженных частоколом стойбищ города Урги прошли в русское консульство, расположенное уединенно среди степи к востоку от города.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 2. Монгольское обо на перекале
От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 3. Устройство монгольской юрты

В Урге кончился первый этап моего путешествия, во время которого я немного познакомился с монголами, составляющими большинство кочевого населения обширной, но пустынной Центральной Азии. Подобно туркменам, с которыми я уже встречался, изучая равнины Закаспийской области (теперь Туркменской ССР), монголы живут в юртах. Юрта, представляющая собой удобное передвижное жилье, состоит из двух частей.

Нижнюю часть образует решетка из тонких перекрещивающихся жердей или, скорее, палок, подвижно скрепленных друг с другом ремешками. В раздвинутом виде эта решетка представляет цилиндр высотой в

метр или метр с четвертью, в одну сторону которого вставлена дверная рама. Снаружи к решетке привязывают войлок. Верхняя часть, представляющая крышу плоскоконической или куполообразной формы, состоит из центрального двойного круга и более длинных прямых или слегка согнутых палок, которые одним концом вставляются в этот круг, а другим привязываются к палкам решетки. Эту основу также покрывают войлоками — и жилище готово. Круг служит и окошком, и отверстием для выхода дыма; его задергивают войлоком на ночь, если в юрте не горит огонь. Дверная рама закрывается также войлоком. (Рис. 3 и 4).

Внутри юрты вдоль стенок ставится убогая домашняя обстановка монгола — кожаные и шерстяные сумы с одеждой, сундучки — и стелется войлок, на котором сидят и спят. В центральной части под кругом огонь в тагане — низком треножнике в виде решетчатого цилиндра.

В разобранном виде юрта представляет кучу войлоков, круг, дверную раму (не всегда даже имеющуюся), свернутую решетку и связку палок крыши; все это можно навьючить на верблюда или даже на быка для переезда на другое место, где установка юрты занимала полчаса и всегда производилась женщинами.

Единственная мебель монгола — низкий столик вроде скамейки, на который ставят еду и чайные чашки; она бывает не в каждой юрте.

Главное богатство монгола — его стадо овец, коз, верблюдов, коров, лошадей, количество которых, конечно, сильно колебалось от сотен и тысяч голов у князей и богачей до десятков у середняков и единиц у бедняков. Самые бедные совсем не имели своего скота и пасли стада богачей.

Главную пищу монгола составляет кирпичный чай, сваренный в котле с молоком и солью, иногда с добавкой масла и муки. Из молока он готовил также тарасун — слабую водку, айрик—напиток вроде кумыса, хурут — высушенный и поджаренный творог или сыр, урюм — пенки с молока. Дикий лук, клубни сараны, ягоды хармыка составляли растительную пищу, собираемую в степи.

Мясо большинство монголов ело редко. Мукой из поджаренного ячменя, называемой дзамба, подправляли чай. У богачей пища была более разнообразная, молочномясная, водилась также покупная пшеничная мука, из которой делались лепешки, и крупа для каши.

Для покупки чая, муки, посуды, обуви, одежды монголы продавали скот и продукты скотоводства — шерсть, кожи, войлок — или зарабатывали деньги перевозкой на своих верблюдах и лошадях чая и других грузов для китайских и русских купцов; бедняки нанимались в погонщики к владельцам этих животных в большие караваны.

Пастьба скота составляла главное занятие монголов мужчин, оставлявшее много свободного времени, особенно бедняку, маленькое стадо которого паслось возле юрты или по соседству под надзором подростка. Женщины были заняты больше, они доили скот, готовили пищу, сбивали войлок, мяли кожи, собирали на степи аргал для топлива, шили и чинили одежду, возились с детьми. Мужчины проводили много времени праздно, ездили в соседние юрты побеседовать; поездка за 20—30 км считалась маленькой прогулкой. Праздники в кумирнях привлекали всегда много приезжих за десятки километров.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 4. Монгольская юрта, загон для окота и столб для привязи лошадей

Так проходили месяцы, годы и вся жизнь монголов. Монотонное течение ее изредка нарушалось такими печальными событиями, как падеж скота или эпидемические болезни людей, вызывавшими экстренные расходы и следовавшее за ними обеднение семьи.

Одежда монгола простая: рубаха и штаны из синей хлопчатобумажной ткани, сверху такой же халат летом и баранья шуба зимой; на ногах войлочные сапоги на кожаной подошве с острым каблуком и загнутым вверх носком; на голове шапкаколпак с ушами и красной кисточкой, войлочная или меховая. Женская одежда отличалась от мужской только длинной рубахой. За поясом заткнуты нож, огниво и кисет с табаком, а трубка прячется в голенище. Монголы волосы заплетали по китайскому обычаю в одну косичку, женщины в несколько кос. Этот народ, живущий в сухих степях и берущий воду из колодцев, не отличался чистоплотностью. Монголы почти никогда не мылись, купанье и баня были им неизвестны. Белье не стирали, а носили до тех пор, пока оно не развалится; в сущности и белья у них не было, так как рубаха и штаны — вся их одежда. Халат летом, шубу зимой часто надевали прямо на голое тело.

Глава вторая. Восточная Монголия. От Урги до Калгана

Русское консульство. Монгольский город. Обилие нищих и собак. Кумирня Майдари. Колоссальный бурхан. Ямынь и деревянные воротники. Духовная академия. Субурганы. Ламы и их жизнь. Молитвенные мельницы. Часы с кукушкой. Гора Богдоула с непуганной дичью. Падь диких собак. Мой караван и экипаж. Пути через Монголию. Гоби не пустыня, а степь. Характер ее окраин и средней части. Находка костей и ее значение. Обрыв монгольского плато к Китаю. Великая стена. Спуск к Калгану.

Русское консульство в Урге возвышалось среди голой степи в большом промежутке между монгольским и китайским городами. Оно состояло из главного двухэтажного каменного дома в центре, двух одноэтажных флигелей по бокам, казармы для конвоя, сараев и служб позади. Меня поместили в одном из флигелей, который пустовал.

В Урге мне предстояло переснаряжение каравана при содействии доверенного одного кяхтинского торгового дома. Караваны с чаем из Китая начали уже прибывать, и так как обратно они большею частью шли без груза, то всего выгоднее было нанять несколько обратных верблюдов дли перевозки моего багажа, двух лошадей для себя и Цоктоева, затем насушить сухарей и закупить провизии. На все это понадобилось 8 дней, которые я и провел в кругу соотечественников, посетил город и сделал экскурсию в соседние горы.

Урга или Дахурэ (теперь Уланбатор) являлась религиозным и правительственным центром Монголии, а также торговым пунктом, в котором жили доверенные кяхтинских торговых фирм, переправлявшие чай в Кяхту и русские товары вглубь Монголии. Религиозным центром Урга была потому, что здесь было несколько буддийских монастырей и в одном из них жил главный монгольский гэгэн, т. е. "перевоплощение Будды", глава духовенства. Правительственным центром Урга была потому, что здесь жил китайский амбань, т. е. губернатор или даже два, управлявшие делами двух соседних обширных аймаков (областей) Монголии.

Монгольский город состоял из целого ряда отдельных подворий, обнесенных частоколом и населенных ламами, т. е. монахами одного из 28 общежитий; затем из нескольких кумирен, т. е. храмов с надворными постройками — кухнями, кладовыми и пр., из дворца гэгэна, из ямыней, т. е. китайских присутственных мест и жилищ амбаней, из домов и лавок русских и китайских купцов и китайских ремесленников. Одних лам в Урге насчитывалось около 14000.

Город очень разбросанный и на первый взгляд невзрачный; красивые храмы прячутся за частоколами дворов, как и жилища лам. Улицы немощеные, покрытые всякими отбросами, как и базарная площадь. Население все помои и отбросы выносило из дворов и жилищ на улицу, и только обилие бродячих собак, игравших роль санитаров, предохраняло улицы от окончательного загрязнения, так как все съедобное, включая и экскременты, поедалось. Но эти собаки, всегда голодные, были не безопасны для людей; одинокий и безоружный прохожий ночью на окраинах города легко мог сделаться жертвой стаи собак, привыкших к человеческому мясу, так как монголы оставляли своих покойников в степи на съедение хищным животным и птицам. Обилие нищих, в грязных лохмотьях, изможденных, выставлявших на показ всякие язвы и уродства, бродивших по улицам или сидевших у входа во дворы храмов и общежитий, составляло также неприятную особенность монгольского города.

Наиболее красивый храм Урги — кумирня Майдари — представлял собой двухэтажный деревянный дом, оштукатуренный и выбеленный, с красными резными наличниками окон и карнизами и куполом, крытым железом. Внутри в кумирне было тесно, несмотря на ее размеры, так как в самом центре стояла колоссальная статуя Майдари, на которую посетитель натыкался сразу при входе. Бурхан (т.е. статуя божества) изображен сидящим на престоле из лежачих львов и поднимается под купол кумирни; высота его около 16 м. Он отлит из бронзы и густо покрыт позолотой. Вес его, как говорят, 11000 китайских пудов2, хотя статуя пустотелая. Внутренность ее по обычаю заполнена листами бумаги, исписанными молитвами. Позади Майдари у задней стены находилось еще пять больших статуй бурханов, а по боковым стенам в шкафах были насажены мелкие статуэтки числом, будто бы, в десять тысяч.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 5. Субурган

В тесной кумирне огромная статуя подавляла своими размерами. Перед статуей был расположен высокий алтарь с подсвечниками, чашечками с яствами и напитками и двумя рядами символических кружков в роде мишеней, раскрашенных розовой и голубой краской. Между алтарем и стенами — низенькие диваны с грязными подушками и столиками перед ними. На диванах восседали во время богослужения ламы и пели молитвы. В верхнем этаже над шкафами с бурханами тянулись хоры, с которых можно было рассмотреть верхнюю часть Майдари, на голова его поднималась еще выше. Статуя была задрапирована желтым атласом; на алтаре перед ней курились бумажные палочки. Возле алтаря стояло закрытое покрывалом отдельное кресло гэгэна, изредка посещавшего богослужение в этой кумирне.

Против этой кумирни находился ямынь, т.е. присутственное место главного правителя Урги, также во дворе, окруженном частоколом. Я заглянул во двор; доступ туда был свободен. Вокруг юрты среди двора толпились монголы; в ней происходило заседание суда; возле юрты для назидания толпы сидели осужденные преступники — два монгола, на плечи которых были надеты тяжелые квадратные доски с отверстием для головы (см. рис. 57). Этот чудовищный воротник, давящий плечи, служил одним из способов пытки для вынуждения сознания, но надевался также и в наказание на целые недели и месяцы, и осужденный должен был спать и есть в этом наряде. У монголов имелись и другие способы пытки, так как из юрты раздавались протяжные стоны — суд разбирал какоето дело.

Западную часть Урги, расположенную за речкой Сэльби на холме, составлял Гандан, населенный исключительно ламами, проходившими высший курс буддийского богословия. Эта духовная академия по внешности не отличалась от описанного города — те же дворы, окруженные частоколами, над которыми поднимались узорчатые крыши двух больших кумирен, и пустынные улицы между дворами. Только по двум окраинам тянулись друг возле друга 28 субурганов, построенных благочестивыми поклонниками Будды ради очищения от грехов и отогнания разных бед и напастей.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 6. Монгольские ламы у входа в кумирню

Субурганы — преемники древних индийских "ступ" и "чайтья"; в Индии они сооружались на местах замечательных событий, а также служили гробницами лам. Субурганы монголов буддистов имеют различную форму и величину, но в основном всегда состоят из трех частей (рис. 5): пьедестала, главной части в виде плоского шара или митры, называемой "бумоа", и шпица, увенчанного изображениями луны, солнца и пламенеющего огня премудрости—"нада". В лучших субурганах шпиц украшен тринадцатью металлическими кольцами. Субурганы воздвигаются обычно возле храмов (кумирен), но иногда и уединенно порознь и группами в степи.

Ламы, т. е. буддийские монахи, населявшие монастыри (дацаны) Монголии, посвящали себя с отрочества служению Будды, изучению богословских трудов, написанных на тибетском языке, и благочестивым созерцаниям. Обилие лам в монастырях объяснялось тем, что каждая монгольская семья считала долгом отдать хотя бы одного из сыновей в монастырь. Многочисленные монастыри существовали на пожертвования верующих, так как каждая семья, отдавшая сына в ламы, естественно должна была поддерживать и монастырь. Ламы никаким производительным трудом не занимались и были в сущности паразитами. Врачевание, которое практиковалось частью лам, в большинстве являлось знахарством. В одной Урге, как упомянуто, число бездельниковлам достигало 14000, а монастырей в Монголии были десятки, и они ложились тяжелым бременем на бюджет монгольского населения. При них не было ни школ, кроме богословских, ни больниц и приютов, а праздники, которые устраивались для развлечения монголов, служили средством для выкачивания новых пожертвований.

Ламы питались так же, как и зажиточные монголы — кирпичным чаем с молоком и маслом, пресными лепешками, бараниной, имели это в достаточном количестве и жирели от малоподвижной сидячей жизни. Они начинали жизнь в лени с юношеских лет, когда родители отдавали их в монастыри для религиозного обучения. Молодые ламы выполняли иногда некоторую работу по поддержанию чистоты в храме и жилищах и разъезжали по улусам для сбора пожертвований (рис. 6).

В Урге мне бросились в глаза оригинальные молитвенные мельницы, если можно так выразиться. Это деревянный цилиндр, насаженный на столб и могущий вертеться вокруг него, как вокруг оси. Цилиндр оклеен буддийскими молитвами на тибетском языке, и каждый проходящий мимо такого цилиндра (а их было наставлено много по улицам и во дворах) считал долгом повернуть его несколько раз, что равносильно произнесению всех начертанных на нем молитв. Еще более упрощенный способ вознесения молитв к божеству я видел позже в горах Китая и Наньшаня, где подобные же цилиндры приводились во вращение ветром или водяным колесом на горном ручье и, таким образом, молитвы возносились беспрерывно и без затраты труда верующих.

Нужно отметить, что после революции, превратившей Внешнюю Монголию в демократическую республику, влияние буддийской религии благодаря начавшемуся просвещению темной народной массы стало падать и, вместе с тем, роль и значение монастырей и численность лам сильно пошли на убыль.

Чтобы закончить мои беглые наблюдения в Урге, упомяну еще один случай, характеризующий низкий уровень культуры монгольских князей, управлявших крупными областями — аймаками и хошунами — Монголии, составлявшими их потомственные владения. В Ургу както приехал часовщик. Он открыл лавочку и развесил привезенные стенные часы разных сортов. Торговля шла не бойко, так как кочевникумонголу и ламам часы не нужны: они определяют время по солнцу. Покупали часы китайцы и, изредка, монгольские князья. Среди часов был один экземпляр с кукушкой, которая выскакивала из окошечка над циферблатом и куковала число часов. Эта кукушка возбуждала восторг всех посетителей, но часовщик очень запрашивал за часы, и они не продавались. Наконец, один князь купил их за хорошую сумму и увез в свою юрту. Через несколько недель он привез их обратно и просил часовщика вылечить птицу, которая, очевидно, заболела, так как перестала выскакивать и куковать. Часовщик открыл футляр и из него посыпались зерна ячменя.

— Зачем ты насыпал ячмень в часы? — удивился он.

— Как же, — ответил князь — птицу ведь нужно кормить, чтобы она не издохла. Я ее кормил понемногу, сначала она еще пела, а потом стала петь все реже и реже и, наконец, замолчала: может быть, она привыкла к другому корму. Ты мне объясни, чем ее кормить.

Князь с трудом поверил, что кормить кукушку совсем не нужно.

Против Урги на левом склоне широкой долины р. Толы поднимается довольно высокая гора Богдоула или Ханула, которая привлекает взор путешественника зеленью густого леса, отсутствующего на горах правого склона, представляющих бурую степь, выгоравшую за лето. Эта гора считалась священной, обиталищем божества, поэтому на ней было запрещено рубить лес и охотиться. За выполнением этого следили караульные, жившие в юртах коегде у подножия горы.

Секретарь консульства предложил мне посетить эту гору. Меня интересовал ее геологический состав, и я, конечно, согласился, хотя меня предупредили, что взять с собой молоток, чтобы отбивать образцы горных пород, нельзя: это тоже могло бы нарушить покой божества. Мы поехали вдвоем в тележке консульства, пересекли долину, переехали р. Толу в брод благодаря осеннему мелководью и поднялись на склон горы по проселочной дороге, ведущей на вершину. В лесу остановились, привязали лошадь к дереву и углубились в чащу. День был солнечный и тихий. Лиственные деревья были уже в полном осеннем наряде: березы в желтом, осины в красном; лиственицы также начинали желтеть. Яркие осенние цвета разных оттенков были разбросаны пятнами среди темной хвои сосен и редких кедров. Дикие жители леса, не пуганные охотниками, были совершенно доверчивы. Мы заметили рябчиков, посвистывавших на ветках и смотревших на нас с любопытством. Несколько тетерок паслись на прогалине, поклевывая бруснику под большой сосной и взлетели только тогда, когда мы подошли совсем близко. Возвращаясь к лошади, мы наткнулись на пару козуль, которые посмотрели на нас своими бархатными глазами, пошевеливая большими ушами, и потом спокойно продолжали свой путь по подлеску. Было приятно видеть эту мирную лесную жизнь. Осмотрев несколько попавшихся по дороге утесов, которые состояли из гранита, по видимому, слагающего главную часть горы, мы поехали назад.

В бинокль из консульства можно было видеть, что в самой западной из долин северного склона горы внизу высится скала гранита, у подножия ее — небольшая кумирня, а на вершине — "обо" в виде двух куч камней, между которыми протянуты веревки, увешанные цветными тряпками, хадаками и бумагой с священными изображениями. В следующей к востоку долине видна дорога на перевал в хребте, за которым на южном склоне имеется старинный монастырь.

По словам путешественника Козлова, обследовавшего в 1923 г. всю гору, на гребне горы имеются озерки и болотца, окруженные кедровником, в котором водятся кабаны. На горе живут также оленьмарал, кабарга, глухари, серые куропатки, белки, зайцы, сурки и хищники: орлы, волки, лисицы и рыси, которые под защитой заповедника размножились и наносят вред также окрестным монголам. Монголы приносили ежегодно кровавые жертвы горе, согласно завещанию Чингисхана, установившему их в благодарность за то, что в чащах горы он спасся от толпы всадников, которые хотели поймать его и убить.

Эта гора может быть использована под прекрасный парк культуры для жителей большой и пыльной столицы Монголии, совершенно лишенной садов.

Отмечу еще одну достопримечательность из окрестностей Урги. Это падь (сухая долина) Хундуй в горах правого склона долины Толы. В эту падь монголы выносили своих покойников и по обычаю оставляли их там на съедение собакам, которые населяли норы по соседству. Когда я намеревался прогуляться вдоль этого склона, чтобы осмотреть выходы горных пород, консул посоветовал мне не заходить в эту падь во избежание нападения собак. По его словам, несколько лет тому назад русская подданная бурятка, заехавшая верхом в эту падь, была съедена собаками, которые стащили ее с лошади. Лошадь прибежала в консульство без седока, а посланные на поиски казаки нашли только клочки одежды.

Печальной особенностью русской колонии в Урге того времени, достигавшей до 100 человек, было отсутствие не только врача, но даже фельдшера. Царское правительство не считало нужным заботиться о лечении своих подданных.

Скучно и однообразно проходила жизнь в ургинском консульстве. Работы было немного, развлечений никаких; окружающая природа была довольно унылая (кроме Богдоулы, везде голая степь), климат, в виду значительной высоты местности (1330 м) суровый, с холодной и почти бесснежной зимой, жарким летом, бедным осадками, и сильными ветрами. В консульстве рады были каждому свежему человеку, проезжавшему через Ургу, и меня отпустили не охотно. Но сборы были закончены, и нужно было ехать дальше.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 7. Караван и повозка на пути из Урги в Калган

Для меня были наняты четыре верблюда под багаж, две верховых лошади и еще два верблюда для экипажа, который должен был служить моим жильем в течение месяца на пути до границы собственно Китая. Этот экипаж представлял коробок, поставленный на двуколку, в которую запрягались два верблюда: один в оглобли, другой в пристяжку. Коробок имел такую длину, что я едва мог вытянуться лежа. С одной стороны, была дверца, через которую можно было пролезть внутрь; с обеих сторон — небольшие окошечки со стеклами. В коробке можно было сидеть, только поджавши ноги потурецки. Откидной столик представлял необходимую мебель для работы и еды. Согревать коробок приходилось собственным теплом, но всетаки в нем было теплее, чем в палатке, и я предпочитал его, уступив палатку Цоктоеву. В этом коробке, который вез монгол, сидевший верхом на верблюде, я ехал днем, отдыхая от верховой езды, если местность была ровная и не представляла выходов горных пород, работал вечером и спал ночью. Работать, все время сидя потурецки, не очень удобно, но за то в коробок ветер не проникает, свеча не плывет, а вечером, когда Цоктоев приносил котел с супом, а потом горячий чайник, становилось на время даже так тепло, что можно было скинуть меховую куртку. За ночь, конечно, коробок остывал так, что вода в стакане замерзала; во время работы чернильницу приходилось подогревать на свечке.

Когда мы выехали из Урги в половине октября, было еще довольно тепло, морозы по ночам не превышали нескольких градусов. Но с начала ноября стало очень холодно, даже днем, и 15—20° мороза не были редкостью при сильных ветрах с севера. Тогда я очень оценил коробок, в котором согревался днем после нескольких часов верховой езды и хорошо спал ночью. С нами шло не шесть нанятых мною верблюдов, а десятка два, так как мои монголы, доставившие в Ургу чай, шли теперь порожняком обратно в Калган за новым грузом и подрядились везти меня дешево. Чтобы не утомлять верблюдов, они меняли и вьючных, и в экипаже (рис. 7 изображает весь мой караван и экипаж).

Порядок дня теперь был такой: вставали с восходом солнца, пили чай, вьючили и выезжали часов в восемьдевять утра, потому что дни были уже короткие. Ехали без дневного привала, и завтракать приходилось в седле или в коробке всухомятку. На ночлег останавливались часа в четыре, пройдя верст 25—30, по 4 версты в час, что составляет нормальный ход верблюда. Когда я ехал верхом, осматривая местность и выходы горных пород, и отставал от каравана, приходилось догонять его рысью. После остановки монголы отпускали верблюдов и лошадей пастись, а сами, пока было еще светло, разбредались по степи и собирали аргал для топлива. Цоктоев разводил огонь и кипятил мне чай. После чая, согревшись в коробке, я начинал

работу на своем столике, уже при свече, и работал до ужина, состоявшего всегда из супа с какойнибудь крупой и вареной баранины. Потом чай, иногда с молоком, если по близости были юрты, и с сухарями. Если днем местность была однообразная и сбор горных пород небольшой, оставалось время почитать чтонибудь из взятых книг. Я вез с собой два тома путешествий Пржевальского, один том Потанина, описание Китая Рихтгофена, несколько романов Вальтер Скотта и Ерет Гарта карманного формата на немецком языке. Но в десять часов клонило уже ко сну. Монголы и с ними Цоктоев в их палатке грелись у огонька, пили чай, курили трубки и беседовали. Лошадей и верблюдов на ночь пригоняли к лагерю и последних укладывали в кружок. Останавливались мы там, где было больше корма для животных, поэтому обычно подальше от юрт. Воду всегда имели с собой в двух бочонках, а животных поили по дороге у колодцев утром и под вечер.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 8. Верблюд, завьюченный походными ящиками
Из Урги в Калган через Восточную Монголию ведет несколько дорог. Одна из них, самая длинная, называлась почтовым трактом, так как была обставлена станциями для перемены лошадей: ею пользовались только китайские и монгольские чиновники. Караваны с товарами шли по более прямой линии, так как естественных препятствий, в виде труднопроходимых гор, в этой части Монголии нет. Но и более прямую линию можно провести с некоторыми вариантами, отклоняясь к колодцам с хорошей водой или к местам с лучшим пастбищем для животных. Так веками выработалось несколько караванных дорог, расходившихся из Урги и сходившихся, не доходя Калгана, а в промежутке даже пересекавшихся и местами сливавшихся. Они имели названия Гунджиндзам, Аргалидзам, Дархандзам и Чойриндзам. Простор Монголии и плоский рельеф допускает отклонения и от этих дорог; мой караван пошел сначала по дороге Чойриндзам, затем отклонился от нее, так как мои монголы хотели по пути зайти в свой улус; через несколько дней мы вышли на дорогу Дархандзам, а в конце опять отклонились от нее вправо.

Подробное описание этого пути, в виду однообразия монгольской природы, было бы не интересно для читателя; научные наблюдения давно уже напечатаны в виде дневников в моем полном отчете. Здесь можно ограничиться общей характеристикой и отдельными наиболее интересными моментами.

Первые пять дней мы шли по более гористой местности, прилегающей с юга к долине р. Толы; дорога то пролегала по сухим долинам между невысокими горами, то пересекала последние по небольшим перевалам, то выходила в обширные котловины, ограниченные такими же горными грядами. В долинах и котловинах травы были хорошие. На горах обилие скал часто привлекало мое внимание; в одном месте многочисленные камни, торчащие на склонах группы холмов, обусловили название их Цзара, что значит еж. Отметим кстати, что монгольские названия урочищ — отдельных котловин, горных гряд, колодцев — большею частью обусловлены цветом камней, характерной формой рельефа или местной особенностью, например, Уланхудук (красный колодец), Боротала (ветреная равнина), Цаганула (белые горы), Хараниру (черные холмы), и потому одни и те же названия встречаются очень часто. Более высокие вершины часто носят названия Богдоула, Баинбогдо в качестве мест обитания божества.

С этих гор мы спустились на обширную плосковолнистую равнину Сахирухэ, и мои монголы сказали, что она считается началом Гоби. Мне это показалось странным; с названием Гоби в моем представлении связывалось понятие о пустыне, а между тем ни в этот день, ни в последующие наш караван настоящей пустыни не проходил; животные везде находили корм, не было недостатка и в колодцах с водой. Оказывается, что монголы вообще называют Гоби местности безлесные, с небольшими неровностями рельефа, лишенные проточной воды и с более скудной растительностью, чем в горах. Под этот термин подходят обширные пространства Монголии, тогда как настоящая пустыня или очень бедная степь, близкая к пустыне, занимают только отдельные сравнительно небольшие площади, получающие дополнительное название, напр.: Галбынгоби. Неверно также имеющееся на многих каргах название "Гоби или Шамо". Последнее название китайское и обозначает песчаную пустыню; большие пески сосредоточены в южной части Монголии, близ границ Китая; китайцы, въезжая в Монголию, чаще всего встречались с сыпучими песками, откуда и возникло это название. Монгол никогда не подразумевает под Гоби песчаные площади, которые обозначает отдельными названиями.

Через Гоби мой караван шел три недели. На всем протяжении высоких гор не было, но группы и цепи холмов и невысокие горные кряжи попадались довольно часто; а в промежутках между ними расстилались более или менее обширные равнины или котловины. На этом пути впервые попадались также невысокие столовые горы, вернее плоскогорья, круто оборванные в сторону соседних впадин; поверхность их представляла совершенную равнину. Эти столовые высоты вообще характерны для Центральной Азии, так как они сложены из самых молодых образований мелового или третичного возраста, отлагавшихся в озерах и впадинах. Высота местности постепенно становилась все меньше и меньше и достигла минимума у колодца Удэ на половине пути. Это было самое глубокое место общей впадины Гоби; оно имеет всего 930 м, т. е. на 400 м ниже Урги. Отсюда местность начала опять постепенно подниматься и на южной окраине достигла снова 1350 м даже 1600 м. Растительность малопомалу беднела, трава редела, преобладали кустики полыни и других растений, свойственных пустынным местам, но и в самой низменной и пустынной части нашего пути верблюды и даже лошади находили корм. Не было недостатка и в воде, хотя иногда она была плоховата — мутная или солоноватая. Коегде встречались соленые озера.

Население вдоль караванных дорог было скудное. Так как по этим дорогам проходили многочисленные караваны, которые выедали корм, то монголы предпочитали ставить свои юрты в стороне от этих путей. На всем пути мы видели одну довольно большую кумирню Чойринсумэ, расположенную вблизи группы живописных гранитных гор Богдоула и Сексырула. На этих горах можно было наблюдать характерные признаки пустынного выветриванья — целые площадки, лишенные растений, вокруг глыб гранита, а в последних выеденные ветрами карманы, ниши и ячеи (рис. 9).

В Удэ в середине Гоби я посетил отшельника — русского наблюдателя метеорологической станции, которую содержали, кажется, кяхтинские купцы. Он жил в юрте, как монгол, наблюдал и записывал температуру, давление воздуха, направление ветра и т. д. и, конечно, очень скучал, Я провел с ним целый вечер.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 9. Горы Богдоула близ кумирни Чойро в Восточной Монголии
В южной части Гоби, на обрыве одного из упомянутых плоскогорий, сложенных из самых молодых отложений, я нашел осколки костей какогото животного. Это было очень интересное открытие, так как впервые в этих отложениях попались остатки, позволявшие определить точнее их возраст. К сожалению, пока я раскапывал, мой караван успел уйти далеко, так что невозможно было вернуть его и сделать дневку для более глубоких раскопок. Потом оказалось, что эти остатки были осколками коренного зуба носорога третичного возраста и доказали, что молодые отложения Гоби представляют не морские осадки, как думали раньше, а континентальные, т. е. что Гоби уже в то время являлась сушей, а не дном моря.

Последние три дня этого пути местность представляла степи с хорошей травой и разбросанные среди них плоские горы. Здесь уже появилось оседлое население, именно китайцы, проникавшие в Монгольские степи в качестве колонизаторов. Виднелись поселки из глинобитных домиков обычного китайского типа, и степь была распахана. Последний ночлег пришлось провести в китайском поселке, так как животным негде было пастись; им купили соломы и зерна. Распашка доказала, что почва здесь уже другая, чем в Гоби; она представляла лёсс, т. е. желтозем — ту же плодородную почву, как и в соседнем, северном Китае.

На следующее утро мы вскоре подъехали к окраине монгольского плато, к обрыву, который отделяет его от Собственного Китая. Это было самое живописное место на всем пути. Мы еще стояли на равнине, представлявшей побуревшую степь, над которой коегде вдали поднимались плоские пригорки, а впереди эта равнина было словно оборвана по неровной линии, с мысообразными выступами и глубокими вырезами, и склон ее круто уходил вниз, где, насколько хватал взор, в дымке дали и легкого тумана, виднелись горные цепи с скалистыми гребнями, зубчатыми вершинами, крутыми склонами, изборожденными логами, ущельями. Все эти гребни и вершины оказывались или на одной с нами высоте или под нами, ниже уровня плато, так что мы смотрели вдаль через них. Между ними, глубоко внизу желтели долины с группами домиков, с разноцветными полосами и квадратами пашен, с зелеными рощами, с извилистыми лентами речек. Солнце, пробиваясь на востоке через тучи, по временам ярко освещало пятнами весь этот разнообразный ландшафт, позволяя различать отдельные дома, рощи, скалы, блестевшие извилины рек, желтые дороги и обрывы. Контраст между ровной степью Монголии и этой глубоко расчлененной горной страной северного Китая был поразителен и приковывал к себе внимание.

Вблизи обрыва по степи тянулась Великая стена, когдато ограждавшая страну трудолюбивых земледельцев от набегов воинственных кочевников. Но она уже давно, с тех пор как Монголия была покорена Китаем, а ламаизм убил предприимчивость монголов, потеряла свое назначение и разрушалась; теперь она представляла низкий каменный вал с многочисленными брешами и отдельными, лучше сохранившимися четырехугольными башнями, расположенными на пригорках для лучшего обозрения местности и неприятеля. Как оказалось потом, это была наружная ветвь Великой стены, менее высокая и прочная, чем другая, внутренняя, которую мы видели позже, но стратегически проложенная очень целесообразно по границе степи, откуда можно было видеть издалека приближение конных орд кочевников, чтобы принять своевременно меры защиты.

Для крутого спуска вниз по каменистой дороге монголы заменили верблюдов, запряженных в мой коробок, парой лошадей, нанятых в китайском поселке. Возчиккитаец примостился на оглобле, но часто соскакивал на крутых поворотах и вел коренника под узцы. Я ехал верхом, так как коробок немилосердно трясло и кидало из стороны в сторону. Спуск шел извилинами по склону; дорога была скверная, с рытвинами, усыпанная глыбами черного базальта, местами кособокая; можно было удивляться, что эта главная дорога из Китая в Монголию находится в таком первобытном состоянии. Впрочем позже, познакомившись с другими дорогами в Китае, я перестал удивляться — о ремонте дорог, в старину несравненно лучших, не заботился в те годы никто.

Вблизи дороги начали попадаться отдельные фанзы (домики) китайцев, небольшие поля, одна китайская пагода—маленький храм в рощице. Для замледелия места, было еще мало, по сторонам поднимались косогоры, усыпанные валунами, обрывы, в которых виднелись красные, желтые, зеленые и белые слои песчаников, глин и галечников, толщи которых слагали край монгольского плато. Слева, за ущельем, над высокой стеной из этих пород чернел обрыв толстого покрова базальтовой лавы, которая когдато излилась здесь на краю плато.

Наконец крутой спуск кончился, и дорога пошла по дну довольно широкой долины, представлявшему сухое русло временного потока; во время дождей проезд здесь должен прерываться.

Теперь, поздней осенью, почва из песка и гальки была сухая, но местами покрылась гололедицей, на которой скользили наши верблюды. Обрывы из пестрых песчаников и галечников уступили место склонам гор, частью покрытых желтоземом (лёссом) и сложенных из вулканических пород. На склонах этих гор виднелись отдельные китайские фанзы и группы их, участки полей и огородов, фруктовые деревья. Дорога также оживилась, встречались повозки, караваны чаев, китайские поселяне и разносчики.

В этой долине, после мороза в 30°, который был еще ночью на монгольской степи, нам показалось совершенно тепло, хотя термометр, судя по замерзшей речке, не поднимался выше нуля.

Вскоре мы въехали в предместье Калгана на дне той же долины.

Первое пересечение Монголии было кончено. Вторично я попал в Монголию, но уже в центральную часть ее, почти через год.

Глава третья. Северный Китай. От Калгана до Пекина

Русское предместье Калгана. Вулканические горы. Городские ворота. Мой караван. Носилки. Китайский способ вьючки. Главная улица города, ее состояние и жизнь. Современная дорога и императорский тракт. Китайская гостиница. Гора Цзиминшань, воспетая богдыханом. Перевал через хр. Гундушань. Великая стена. Ворота Цзюйюйгуань. Пекинская равнина.

С высоты монгольского плато у Великой стены мы спустились на 750 м к г. Калгану. Западное предместье, в котором я остановился, недоезжая города, состояло из подворий кяхтинских торговых домов, так как здесь был перегрузочный пункт. Чай прибывал сюда на телегах или вьюком на мулах из глубины Китая, и здесь формировались верблюжьи караваны для отправки их через Монголию в Кяхту. Поэтому каждый двор был достаточно обширен для разгрузки и нагрузки, а вокруг него, кроме жилого дома и служб, виднелись амбары для товаров. Все постройки были солидные, кирпичные, дома крыты черепицей, архитектура частью русская. Другие дома принадлежали китайским купцам, которые вели торговлю с Монголией и имели здесь свои склады и лавки. Предместье в сущности находилось на территории Монголии, так как сам город был расположен на главной ветви Великой стены, построенной более солидно, чем та ветвь, которую мы видели на окраине монгольского плато. Стена еще хорошо сохранилась и тянулась в обе стороны от города, поднимаясь извилинами по отрогам и склонам гор; на; всех перегибах местности над стеной возвышались башни.

Калган вместе с предместьем расположен в низовьях ущелья Янбошань, по которому мы спускались из Монголии. По обе стороны ущелья поднимаются скалистые горы из липарита, вулканической породы; они представляют остатки когдато существовавшей здесь, у подножья обрыва монгольского плато, группы больших вулканов (рис. 10).

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 10. Вулканические горы возле г. Калгана

Собственно город начинается непосредственно за Великой стеной, и ее ворота являются въездом в город; эти ворота каждый вечер вскоре после захода солнца закрывались громадными, окованными железом дверями и открывались только утром. Запоздавший путник вынужден был ночевать в одной из гостиниц предместья. В Китае все старые города окружены высокой кирпичной или, в худшем случае, глинобитной стеной с зубцами и башнями; с двух или с четырех сторон в стене ворота, которые на ночь закрывались. Но так как жизнь давно уже вышла за старинные стены, и за воротами выросли большие предместья с лавками и постоялыми дворами, то это закрытие ворот на ночь не мешало проезжим, а городские жители умели попасть в позднее время и через ворота за известную мзду караульным. Калган, покитайски Чжанцзякоу, крупный торговый центр на границе Монголии и Китая, поэтому густо населен и оживлен. Вокруг города, в долинах и на склонах вулканических гор, везде были видны прилепившиеся фанзы поселян, ремесленников и рабочих, небольшие поля, огороды, садики, отдельные деревья (рис. 10). Ко многим домикам можно было добраться только пешком по тропинкам. Я познакомился с ними, так как мне предстояло переснаряжение каравана. За это время я экскурсировал по горам, дома упаковывал коллекцию, собранную на пути из Кяхты, для отправки ее на родину вместе с чаем, а по вечерам писал для Географического общества отчет о законченной части путешествия с характеристикой Восточной Монголии.

Мой хозяин убедил меня, что европейцупутешественнику неприлично ехать в китайской телеге или верхом, а нужно нанять носилки; по незнакомству с Китаем я согласился. Эти носилки представляли собой сиденье с крышей на столбиках и занавесками со всех сторон, прикрепленное к длинным оглоблям или жердям (рис. 11), концы которых спереди и сзади клали на оседланных мулов. В этом неповоротливом экипаже можно удобно сидеть, даже полулежать и, раздвигая занавески, смотреть вперед и по сторонам, а в случае надобности, скрываться от любопытных. Но влезать в носилки и слезать с них, когда они подняты на седла, очень неудобно, поэтому я настоял на найме еще одной верховой лошади, чтобы иметь возможность производить свои наблюдения. На другой лошади ехал Цоктоев.

Весь багаж также был разбит на вьюки для мулов очень своеобразным, принятым во всем Китае способом, о котором нужно сказать здесь. Вьючное седло представляет деревянный полуцилиндр с выдающимися бортами (рис. 12). Вьюк в виде ящиков, чемоданов или тюков привязывается к двусторонней лесенке, поровну с каждой стороны, и погонщики требуют, чтобы ваши ящики и пр. имели попарно одинаковый вес. Когда багаж привязан к лесенке, подводят мула, два человека поднимают ее и кладут на полуцилиндр описанного седла, ничем не привязывая. Этим способом караван из нескольких животных готовится к отъезду в самое короткое время. По приезде на ночлег также быстро снимают лесенки, а те части багажа, которые вам нужны ежедневно — тюк с постелью, чемодан с одеждой, ящик с канцелярией и кухней —отвязывают и вносят в комнату; ненужный багаж остается во дворе, привязанный к лесенкам. В пути погонщики должны только следить за тем, чтобы лесенка не сползала в ту или другую сторону, иначе она может свернуться и упасть. А для того, чтобы лесенка не сползала, обе стороны должны иметь точно одинаковый вес.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 11. Китайские носилки на мулах

В день, назначенный для отъезда, погонщики с утра принесли лесенки и долго были заняты сортировкой и взвешиванием багажа, подбирая вьюки и увязывая их. Потом во двор въехали носилки с голубыми занавесками, пригнали вьючных мулов и верховых лошадей; я простился с гостеприимным хозяином, забрался в носилки, животных завьючили, и мы направились по большой дороге, пролегающей по северной части провинции Чжили в Пекин.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 12. Вьючное седло и лесенка для увязки багажа

В городских воротах Калгана была небольшая остановка: стража проверила мой паспорт и взяла с погонщиков какието деньги за проезд через город. Я впервые видел улицу большого китайского города. Она кишела народом. С обеих сторон тянулись лавки с разными товарами, под навесами других лавок работали портные, сапожники, цирюльники, дымились котлы с рисом, пшеном, вермишелью, жаровни распространяли запах, сала и горелого масла. По неровной мостовой с выбоинами толпились китайцы

и монголы, разносчики выкрикивали свои товары, стоял гортанный говор и крики. Мы подвигались медленно, погонщики, не переставая, кричали чтото, раздвигая толпу. Встречались легкие и грузовые телеги, вьючные мулы, ослики, нагруженные вязанками хвороста, корзинами с каменным углем, большими плетенками и кувшинами с водой, навьюченные верблюды, величественно шагавшие, не обращая внимания на окружающую суету; пошлепывая губами, они изредка издавали ворчливые звуки.

Главная улица Калгана, называемая Дамынцзе, дает полное представление о том состоянии, в котором содержались в то время улицы городов в Китае. Ширина ее местами была едва 4 м; древняя мостовая из крупных плит сохранилась только местами; многовековая езда врезала в плиты глубокие колеи, из которых колеса экипажей невозможно вывернуть, чтобы разъехаться при встрече. На немощенных участках такие же колеи врезаны в лёссовую почву и достигают 40 см глубины. Их ежедневно засыпают всяким мусором, который колеса быстро разбрасывают. По общему обычаю китайцы выбрасывали на улицу все отбросы из лавок, кухонь и мастерских. Канализации в городах еще нигде не было. В сухое время года воздух был наполнен едкой пылью и вонью, а после дождя улица покрывалась глубокой липкой грязью. Хотя для пешеходов имелись тротуары из плит, но они часто достигали только 40—50 см ширины, так что разойтись двоим было трудно; тротуары то поднимались на 1 м над уровнем улицы, то спускались. Они, конечно, не вмещали прохожих, которые заполняли и улицу, как описано выше. Наконец, мой караван выбрался из городской сутолоки, миновал восточные ворота и пошел по большой дороге, которая тянется вдоль подножия таких же вулканических гор по берегу р. Цзинхэ; река вырывается из этих гор слева, и мы миновали ее по красивому каменному мосту тотчас за восточными воротами. С дороги еще видна была Великая стена, то поднимавшаяся на вершины гор, то спускавшаяся на седловины. Каменистая дорога местами врезывается выемками в 2—3 м глубины в холмы, покрытые пашнями. На половине пути мы миновали селенье Юлинпу в долине небольшой речки, вверх по которой виднелись острые вершины хребта Даваншань, уже покрытые снегом. Вспомнились холода монгольского плато, оставшиеся позади; здесь, так недалеко от этих высот, было совершенно тепло.

За речкой мы пересекли цепь скалистых холмов; на подъеме к ним дорога шла долго по глубокой выемке в лёссе. На холмах я заметил рядом с дорогой, выбитой в вулканической породе, остатки старого императорского тракта, вымощенного тесаными плитами. С тех пор, как этот тракт забросили, дорога врезалась на 2—3 м в твердую породу. Остатки старых, вымощенных плитами дорог я встречал часто в Китае; они говорили о том, что когдато заботились о путях сообщения и затрачивали на них много средств. Манчжурская династия прекратила эти заботы. На этой дороге, врезавшейся в скалу, два экипажа не могут разъехаться, и возчики дожидаются у подножия холмов, пока встречные не спустятся с перевала.

За этими холмами дорога вступила в обширную долину р. Янхэ, почти сплошь распаханную; участки полей были обсажены деревьями, нижние ветви которых обрублены. На пашни местами навеян сыпучий песок из русла реки. На дороге мы часто видели китайцев — собирателей удобрения. Это старухи или мальчики с корзиной на спине и вилкой или лопаточкой на длинной палке в руках; заметив на дороге лепешку или катыши свежего навоза после прохода каравана, собиратели подхватывают их лопаткой и перебрасывают через плечо в корзину. Навоз идет на удобрение полей или, в сухом виде, для отопления домов.

По этой долине мы к вечеру приехали к большому городу Сюаньхуафу и остановились в гостинице. В Китае нет возможности ночевать в поле, в палатке. Если последнюю и можно разбить гденибудь на пустыре, то для животных корма не найдется почти нигде, а кроме того, мулы и лошади китайцев привыкли к яслям, к зерновому корму и скудной травкой: полынью и всяким бурьяном, который едят верблюды, они довольствоваться не будут. Не найдется также топлива для приготовления пищи, потому что обильный в Монголии аргал в Китае не залеживается на дорогах, а лесов и сухих кустов нет.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 13. Китайский постоялый двор и грузовые двуколки
Поэтому нужно познакомить читателя с китайской гостиницей, вернее постоялым двором того времени, наверно и теперь сохранившимися повсюду вне железных дорог в более глухих местностях (рис. 13). Караван въезжает в более или менее обширный двор, по сторонам которого в глубине устроены навесы и ясли для животных, а ближе к улице — номера для людей. Каждый номер занимает 10—15 м, вы попадаете в него через дверь, открывающуюся во двор; рядом с дверью большое или малое окно; вместо стекол на переплет наклеена беловатая китайская бумага вроде пропускной. Большую заднюю половину номера занимает "кан" — низкая глинобитная лежанка, которая отапливается снутри или со двора; на кане располагается путешественник со своими пожитками; кан покрыт только соломенной цыновкой. Зимой в номере холодно, как на дворе, если кан еще не топился. Когда он натоплен, на нем тепло или даже жарко, так что с непривычки спать неприятно. Если он топится из номера, последний наполняется едким дымом, пока не установится тяга.

В лучших гостиницах в передней части номера бывает кресло, а на кане — низкий столик для еды и ватные валики для изголовья. Но обычно номер не имеет никакой мебели, стены не беленые, а желтого лёссового цвета, и часто вместо потолка крыша из тростника на тонких балках, снаружи покрытая слоем глины. Иногда номер не имеет даже окна и освещается через дверь.

В лицевом к улице здании помещается кухня, столовая, иногда лавка, и живет хозяин. В кухне проезжий может заказать еду, согреть чайник.

Итак, въезжаем во двор гостиницы: погонщики снимают носилки с мулов и ставят на землю, потом снимают лесенки с вьюками и животных отводят в стойла, где они некоторое время будут отдыхать, потом им дадут рубленую солому, посыпанную слегка солью и мукой, а на ночь или утром зерно, большею частью полевой горох, размоченный в воде или слегка разваренный. Овса в Китае нет, и животных кормят главным образом горохом или бобами.

Я вылезаю из носилок, иду в отведенный номер, куда вносят и часть багажа — тюк с постелью, ящик с канцелярией и посудой, складной столик и табурет. Достаю чайник, и Цоктоев идет на кухню за кипятком. Пьем чай, сидя на кане, который топится или истоплен. Уже темно, зажигаем свою свечу. Освещения в номере никакого не полагается, или дают светильню в чашке или черепке с маслом вроде лампадки. В те годы электричество и у нас было только в виде фонарей Яблочкова на Литейном мосту в Петербурге, а в глубине Китая не знали ни керосина, ни стеариновых свечей; можно было достать сальные свечи, которые горели тускло и плыли. Поэтому в моем багаже был запас стеариновых свечей на два года.

После чая пишу дневник, номерую собранные образчики пород, которые Цоктоев заворачивает в китайскую оберточную бумагу, вычерчиваю карту. Все это занимает часа два или три, в зависимости от строения местности и обилия выходов горных пород. Потом Цоктоев приносит ужин, заказанный на кухне или сваренный из своей провизии. После ужина — опять чай. Развертываю на кане свою постель и ложусь. Цоктоев располагается тут же, на кане места достаточно.

Интересно отметить, что багаж, привязанный к лесенкам, всегда оставался на дворе гостиницы под слабым надзором погонщиков, ночью, конечно, спавших. И за все путешествие ни разу не было кражи багажа ни со двора, ни из номера, который запоров почти никогда не имел. Целость имущества и животных у приезжих гарантировалась хозяином гостиницы.

На следующий день мы продолжали путь вниз по долине р. Янхэ до городка Цзимини. Сначала продолжались поля; впереди виднелась длинная горная цепь, через которую прорывается река. На правом берегу реки она носит название Хуаняншань, т. е. хр. Антилопы, который интересен тем, что на его северном склоне лёсс поднимается высоко, а на его поверхности видны до высоты 160 м над рекой сыпучие пески в виде коротких барханных цепей. На левом берегу тот же хребет называется Иеняншань, и к его северному склону примыкают высокие холмы из вулканических пород, через которые переваливает дорога. Колеи ее врезаны на 20—25 см в голую скалу, что говорит о древности этой дороги. Второй перевал через эти холмы называется Лаолунбей, что значит ребра старого дракона; крупные каменные плиты, торчащие на склоне над дорогой, вероятно, дали повод к этому названию. Спуск с него приводит к селению Шаньхуаюань, окруженному деревьями. Шаньхуаюань — высокий цветник, объясняется это название тем, что императрица Сао из древней династии Ляо, разводила здесь цветы.

Отсюда началось ущелье реки Янхэ в горной цепи; все дно его занято рекой, а дорога лепится по левому склону и местами высечена в скалах; разъехаться двум телегам невозможно, и встречные долго ждут с той или другой стороны. Впереди виден зубчатый профиль горы Цзиминшань, которая круто поднимается над рекой, несколько обособившись от хр. Иеняншань. Она изобилует скалами, среди которых живописно разбросаны здания большой китайской кумирни и небольшие рощи. Место это очень красивое, и император Канси, современник Петра 1 и также большой реформатор, поднимаясь на гору, сочинил такие стихи:

"Тут тропинка, точно путь птицы, исчезает в пространстве, и неподалеку Великая Стена.

А там река Янхэ точно пояс охватывает подошву горы".

Склоны этой горы, которые дорога огибает, сложены из угленосной формации, и население городка Цзимини, расположенного у южного подножия, занимается добычей угля в нескольких копях.

Следующий переход привел нас в г. Хуайлай. Дорога шла по густо населенной местности через несколько городков и селений, расположенных вдоль подножия скалистых цепей Иеняншаня и следующей к югу Цзинвушаня; она все более отклонялась от р. Янхэ, которая, уже под именем Хунхэ, прорывается длинной, непроходимой тесниной через последний хребет Гундушань перед Великой китайской равниной. Поэтому дорога идет на восток к единственному удобному перевалу через этот хребет. Последний мы видели уже от Цзимини в виде высокой зубчатой стены, закрывавшей южный горизонт; но лёссовая пыль, часто наполняющая воздух в Китае, не позволяла рассмотреть его отчетливо и сфотографировать.

На следующий день мы пересекли наискось широкую долину р. Гуэйхэ, сплошь занятую пашнями, но дорога была в ужасном состоянии — то глубоко песчаная, то усыпанная валунами, то врезанная траншеей в плоские холмы. Встречались многочисленные повозки, вьючные караваны, всадники, пешеходы; в одном направлении с нами также шло и ехало много людей, и приходилось только удивляться равнодушию китайцев к мучению животных, тянувших повозки по такой дороге, и беспечности правительства к ее состоянию. В этот день мы приехали рано в село Чадао, где пришлось остановиться, так как через хребет предстоял слишком большой переезд, который мог занять целый день. Стены некоторых городов в этой долине насчитывают, по данным истории, более 1000 лет.

Село Чадао расположено у третьей ветви Великой стены, которая западнее села тянется по гребню Гундушаня, спускаясь в седловины и поднимаясь на вершины, каждая из которых увенчана башней (рис. 14).

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 14. Великая стена в хр. Гундушань
Село само окружено стенами и представляет маленькую крепость, через которую проходит большая дорога.

За воротами сразу начинается подъем к перевалу по правому склону ущелья, сложенному из гранита. На перевале в 2 км от Чадао дорога проходит через ворота Великой стены. Эта последняя внутренняя ветвь ограждала от набегов кочевников богатую и густо населенную Великую равнину Китая и его столицу, являясь последним оплотом в случае завоевания неприятелем обеих наружных ветвей и гористой пограничной местности.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 15. Ущелье Нанькоу в хр. Гундушань

Великая стена, которую китайцы называют Ванличанчэн, т. е. стена в десять тысяч ли длины (ли—дорожная мера около 500 м), начинается на востоке на границе Манчжурии, окаймляет провинции Чжили, Шаньси, Шеньси и Ганьсу с севера и кончается на западе крепостью Цзяюйгуань у подножия гор. Наньшаня. Качество ее и поэтому современное состояние разрушенности зависят от местности и возможности добыть тот или другой строительный материал. На границе провинции Чжили, вблизи столицы, надзора высшей власти и при обилии камня в горах, она вся сложена из тесаных плит (рис. 14); на границе провинций Шеньси и Ганьсу, далеко на западе, где камня по соседству часто нет, стена была просто глинобитная (из лёсса), а башни построены из сырцового, частью из обожженного кирпича. Понятно, что за несколько сот лет она здесь пострадала гораздо сильнее: местами превращена в глиняный вал, местами совсем исчезла, тогда как на востоке ее внутренняя ветвь еще в хорошем состоянии и производит внушительное впечатление.

С перевала дорога круто спускается в безводное зимой ущелье южного склона, окаймленное утесами гранита (рис. 15). К удивлению, дорога была здесь в хорошем состоянии, разработана и выглажена. Как оказывается, министр Лихунчжан, игравший в Китае крупную роль в конце XIX в., выпросил у богдыхана разрешение на исправление дороги за счет особого сбора с проезжающих. Очевидно, даже китайское долготерпение не выдержало прежнего ужасного состояния дороги в этом ущелье. Путешественник Пясецкий, прошедший по нему в 1874 г., писал, что дорога здесь доступна только для всадников, вьючных животных и китайских телег — этих несокрушимых экипажей, не знающих никаких преград. Приходилось карабкаться по глыбам гранита, усыпанным остроугольным щебнем, и по обнаженным скалам, в которых колесами были протерты глубокие колеи за время многовекового движения.

На скалах ущелья я заметил в нескольких местах высеченные в виде барельефов и даже статуй изображения будд: одно из них на высоте 40 м, другие в пещерах; на одной скале, под маленькой кумирней Гуаньди, на отвесном уступе видна была надпись "Омманипадмехум" на тибетском, санскритском и монгольском языках3.

В низовьях ущелья гранит сменяется известняками, слагающими высокую и очень скалистую южную цепь хребта. Склоны ущелья сближаются, и здесь дорога проходит через пять ворот укрепления Цзюйюйгуань, стены которого примкнуты к отвесным скалам, так что обойти их невозможно. Этот проход через горы называется Гуаньгоу, а укрепление считалось "первой в мире крепостью". Ворота сложены из гранита и мрамора с высеченными на плитах фигурами будд и гениев, цветами и надписями на шести языках. Внутри крепости — несколько маленьких постоялых дворов и жилье небольшого военного караула.

У выхода из ущелья на Великую равнину расположено село Нанькоу, по имени которого часто называют проход и горы, которые очень круто обрываются к равнине. Вне гор дорога сделалась опять плохой, усыпанной крупными и мелкими валунами.

Последний переезд до Пекина пролегал по густо населенной и сплошь возделанной равнине; дорога проходила между голыми в это время года полями, среди которых виднелись отдельные рощи с семейными кладбищами, небольшие и большие селения, отдельные фанзы. Попадались грузовые и легковые телеги, караваны верблюдов, мулов и ослов с разными товарами, верховые и пешие. Часто видны были собиратели навоза с корзинкой на спине или на левой руке и с вилкой или лопаточкой. Наконец показалась высокая зубчатая стена Пекина; некоторое время мы ехали вдоль нее по очень пыльной дороге, а затем через большие западные ворота китайской части города и по широкой очень оживленной улице добрались до квартала в манчжурском городе, в котором расположены, в отдельных дворах, посольства европейских государств. Так как дорога с утра не представляла интереса для геолога, я забрался в носилки и сквозь занавески спокойно наблюдал местность, а в городе — уличную жизнь.

Глава четвертая. В столице Китая

В русском посольстве. Дорожный костюм и телеграфный шифр. Духовная миссия и ее задачи. Поиски переводчика. Потомки пленных албазинцев. Вид с городской стены на Пекин. Музыкальные голуби. Монсиньер Фавье. Экскурсия в храмы западных холмов. Посещение храмов Неба и Сельского хозяйства. Пекинские нищие. Бал в посольстве. Отъезд Потанина. Китайская денежная система. Мой выезд.

Русское посольство занимало обширную площадь, усаженную деревьями, и состояло из нескольких одноэтажных каменных домов, в которых жил посол, два секретаря, два драгомана (переводчика), врач, два студента и многочисленный штат прислуги. Мне отвели комнату в одном из домов. Глава экспедиции, Г. Н. Потанин с женой и двумя спутниками, уже приехал; он обогнал меня еще в Монголии, так как ехал по станциям большого тракта, меняя лошадей и делая около 150 км в сутки. Его поместили в другом доме. Повидавшись с ним, я узнал, что он отправляется прямо на юг в провинцию Сычуань на границе Тибета, где и поселится на долгое время для этнографических наблюдений, тогда как мне предстояло ехать на запад, чтобы лето посвятить изучению горной страны Наньшань.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 17. Уличный сапожник в Пекине
Потанин посоветовал мне заказать себе китайский костюм, чтобы в глубине Китая меньше обращать на себя внимание толпы. В таком костюме я мог сойти за европейского миссионера, которые проживают во всех провинциях и носят китайскую одежду и обувь, даже отпускают косу; к их виду население привыкло, тогда как европейский костюм слишком бросается в глаза. В интересах спокойной научной работы я последовал совету и немедленно заказал серый халат и поверх него черную безрукавку—обычный выходной и дорожный костюм китайца, который и надевал поверх европейской одежды (рис. 16 — см. в начале книги). Только на обувь я не мог согласиться: китайцы носят матерчатые туфли на толстой соломенной, войлочной или веревочной подошве, непрочные и неудобные для ходьбы по каменным горам, или парадные неуклюжие матерчатые сапоги на еще более толстой подошве, еще менее удобные (рис. 17). Я предпочел носить, как и в Монголии, сибирские мягкие чирки, которые надевались на тонкий войлочный чулок; они были легки и теплы, под халатом мало заметны и запасены в достаточном количестве. В качестве головного убора я приобрел войлочную шапочку с ушами, которую носят китайские возчики, а для теплого времени—обычную черную шелковую ермолку с красным шариком, которую носят все горожане. Мне предстояло также переснарядить караван, найти переводчика, упаковать и отправить коллекцию, собранную от Калгана, закончить отчет о пересечении Монголии для Географического общества и получить через посольство настоящий китайский паспорт вместо временного, выданного пограничным комиссаром в Кяхте. Словом, предстояло довольно длительное пребывание в Пекине.

Кроме нашей экспедиции, вскоре прибыл еще профессормонголист Позднеев с женой, который разъезжал по Монголии, изучая быт, нравы и торговлю в городах и монастырях.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 18. Легкая крытая двуколка для пассажиров и небольшого багажа

Для меня был составлен специальный шифр, чтобы я мог в случае опасности или затруднений со стороны провинциальных китайских властей сообщать посольству по телеграфу всю правду, не опасаясь, что телеграмму задержат. Нужно пояснить, что в то время железных дорог в Китае еще не было, но несколько линий телеграфа были уже построены, и телеграммы передавались на английском языке, которому были обучены молодые телеграфисты. Эта предосторожность оказалась не лишней; два раза пришлось прибегнуть к шифру, чтобы сообщить посольству, что местная власть задерживает выплату экспедиционных денег, переведенных мне из Пекина, и телеграммы помогали.

Наиболее интересными членами посольства были первый драгоман П. С. Попов, известный синолог, т. е. китаевед, переведший с китайского большое сочинение о монгольских кочевьях, затем второй драгоман г. Коростовец, позднее выпустивший книгу "Китай и китайцы", и почтмейстер Гомбоев, обладатель большой коллекции буддийских религиозных объектовстатуэток всех богов и принадлежностей ритуала. По его просьбе я сфотографировал всю коллекцию большим фотографическим аппаратом, который получил в Иркутске от Горного управления на время до Пекина и отсюда отправлял его обратно.

Соотечественники жили в китайской столице довольно замкнуто, преимущественно в своем кругу. Хотя рядом в том же квартале находились посольства американское, английское, французское, германское, японское и члены их были знакомы и посещали друг друга, но эти отношения носили официальный и, так сказать, обязательный характер. Поэтому приезд наших экспедиций внес большое оживление. Состоялось несколько обедов, экскурсия к знаменитым кумирням в западных горах, посещение духовной православной миссии и храмов в Пекине.

Духовная миссия находилась далеко от посольства в северном конце манчжурского города. Мы отправились туда в китайских легковых телегах, которые необходимо описать (рис. 18). Они двухколесные (как все повозки в Китае); на оси тяжелых, очень солидных колес большого диаметра расположена площадка с полуцилиндрической будкой, открытой спереди, откуда седок и залезает вглубь и сидит, скрестив ноги, или полулежит на матрасе; с боков в будке бывают маленькие окошечки, затянутые черной сеткой, спереди —занавеска. Два человека помещаются в будке свободно, сидя, три — с трудом. В оглобли впрягается мул или лошадь, кучер бежит пешком или примащивается на оглобле между будкой и крупом животного.

В таких телегах мы проехали по главной улице манчжурского города, которая отличалась от вышеописанной главной улицы Калгана большей шириной, отсутствием всякой мостовой и тротуара; в остальном та же толпа, лавки, мастерские, харчевни, лотки, разносчики, встречные повозки и верховые. В виду сухой зимней погоды на улице не было грязи, а разных отбросов не очень много.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 19. План Пекина. К — китайский город; М — манчжурский город; И— императорский город; 3 —запретный город; П — квартал посольств; Н — храм неба; С Храм земледелия; Б — Бейтан (католический храм); Р — русская духовная миесия; в —городские ворота. Улицы показаны только главные

Духовная миссия, или Северное подворье, обнимает обширную площадь с несколькими домами, церковью и садом. Она была основана в 1686 г. для русских казаков, взятых в плен при осаде крепости Албазин на Амуре. Пленных привели в Пекин и составили из них роту в числе манчжурских войск. Миссия кроме опеки албазинцев имела задачу изучать Китай и готовить из студентов переводчиков китайского и манчжурского языков, необходимых для сношений России с Китаем.

Я рассчитывал, что среди албазинцев я найду переводчика для своего путешествия, так как на пути от

Калгана убедился, что Цоктоев, который при найме уверял, что знает и покитайски, обманул меня; он знал только несколько самых простых слов, как вода, чай, лошадь, еда и т. д. Но миссионеры не заботились о сохранении русского языка у албазинцев, и среди них не нашлось никого, кто мог бы сопутствовать мне; порусски понимали и немного говорили только псаломщик и несколько человек прислуги в миссии, которых она конечно отпустить не хотела.

В один из праздничных дней мне захотелось побывать на городских стенах столицы и взглянуть на улицы последней сверху. Второй секретарь посольства согласился быть моим проводником. Но сначала нужно дать понятие о плане Пекина (рис. 19); город состоял из двух главных частей: южной, китайской (К) и северной манчжурской (М); внутри последней выделен еще императорский город (И), а в последнем — запрещенный город (3).

В Китайском городе сосредоточены главная торговля и китайское население, а в южной части расположены храмы Неба (Н) и Земледелия (С) и вблизи них запущенные пруды; в город ведут через стены 7 ворот (в) с разными названиями. Манчжурский город был населен манчжурским войском и придворными, содержал арсенал, склады риса, казармы; в его южной части большой квартал был отведен иностранным посольствам (П).

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере СкиталецРис. 20. Ворота Тяньмын из манчжурского города Пекина в китайский От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере СкиталецРис. 21. Одна из главных улиц китайского города Пекина; вдали ворота Цзяньмын От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере СкиталецРис. 22. Формы свистков, прикрепляемых к хвосту голубей

В императорском городе западная половина почти вся занята парком и прудами богдыхана, возле западной стены находится новый католический храм Бейтан (Б) и развалины старого, а также дворец императрицыматери; внутри восточной половины — запрещенный город с дворцами богдыхана. Он окружен особой стеной с воротами, как и императорский. Манчжурский город имеет 6 ворот, и кроме того трое ворот ведут через стену, отделяющую его от Китайского города (рис. 20 и 21).

На эту стену, проходящую вблизи посольского квартала, мы и поднялись по откосу; стена имеет 9 м вышины и более 6 м ширины вверху. Она устлана большими плитами, но в пазах между ними везде растет трава и даже кусты; коегде на ней построены домики для караульных, и при них имеются дворики, цветники и даже мелкие домашние животные. Надежды на красивый вид совершенно не оправдались—повсюду видны были черепичные крыши одноэтажных домов, большие улицы, переполненные толпой, повозками, сады с оголенными деревьями, узкие переулки и только на юге две высокие пагоды (башни храмов), впрочем, плохо различимые изза пыльного воздуха. Приблизившись к запрещенному городу, можно было рассмотреть желтые, зеленые и синие крыши дворцов, также одноэтажных, несколько пустынных площадок, заросших травой по сторонам дорожек, вымощенных плитами, тройные ворота и за ними — холмы и деревья парка, а в одном месте готический католический храм; на горизонте со всех сторон — зубцы городских стен и пыльная даль.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 23. Уличный парикмахер в Пекине

Во время пребывания на стене, куда городской шум доносился слабо, я обратил внимание на мягкие, слегка дрожащие звуки, доносившиеся сверху, где кружилась небольшая стая голубей. Эти звуки напоминали звуки эоловой арфы, своеобразного инструмента на вершине высокого столба, который можно была изредка встречать и у нас в дачных местностях. Мой спутник пояснил, что эту воздушную музыку издают бамбуковые свистки разной величины, цилиндрические и сферические, с различным числом отверстий, которые прикреплены к хвосту голубей (рис. 22). При полете птиц воздух проникает под напором в свистки и издает звуки, которые можно вариировать, подбирая свистки разного фасона. Китайцы, любители этого спорта, поднимаются на крышу своего дома и часами слушают нежную, но довольно однообразную музыку, которая то усиливается при быстром полете в одном направлении, то ослабевает на поворотах.

Неудача в отношении переводчика, постигшая меня в русской духовной миссии, побудила обратиться к иностранным миссионерам в Пекине в надежде найти у них китайца, знающего французский язык. Я отправился к епископу Фавье, главе католической миссии лазаристов. Миссия помещалась в западной части императорского города, возле большой церкви Бейтан (т. е. северный храм). Епископ, пожилой человек с окладистой седой бородой, облаченный в китайский костюм и черную шапочку, принял нас очень любезно, сыграл на фисгармонии несколько духовных и светских пьес, но переводчика не мог дать, так как среди его паствы знающих французский язык не было. Позднее, при посещении других католических миссий в Китае, я убедился, что ни в одной из них миссионеры не обучали никого из китайцев европейскому языку. Сами они говорили хорошо покитайски и в переводчиках не нуждались.

Фавье, узнав, что я захватил с собой большой фотографический аппарат, попросил снять внутренность храма. Мы поднялись с ним на хоры, откуда я сделал снимок. Храм был без особых украшений, но производил впечатление своими размерами и строгой простотой очертаний.

В другой раз я ездил верхом вместе е несколькими членами посольства к западным холмам Сишань, которые славятся красивыми храмами. Они отстоят от Пекина километров на двенадцать и представляют плоские горы, превращенные в парк с разнообразными кумирнями, воротами, мраморными лестницами и летним дворцом богдыхана. Изза зимнего времени много деревьев в парках было без листвы, но туйи, разные сосны, кипарисы, кедры, вечнозеленые мирты и лавровишни украшали склоны гор.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 26. Лестница и мраморные ворота на подъеме к храму Пиюнсы; на заднем плане видны субурганы двух типов на вершине храма
Мы посетили храм 506 будд Пиюнсы, к которому ведет длинная мраморная лестница и несколько живописных белых мраморных ворот (рис. 26) с барельефами и надписями. На цоколе храма в барельефах изображена вся легенда о жизни Будды, а в главном зале размещены 506 позолоченных статуй, каждая из которых олицетворяет одно из божественных качеств Будды. Но все они поставлены так тесно, что посетитель замечает только то смеющееся, то разгневанное лицо бога, тут символическое животное, там цветок, чашку или чайник в руках бога. Здание храма снаружи имеет три галереи, с которых открывается великолепный вид на соседние горы и равнину Пекина. Возле храма, во впадине среди отвесных скал, вода нескольких ключей собирается в пруд, в котором отражаются эти скалы, увитые плющем и поросшие мхами; среди пруда — островок с миниатюрной часовней, окруженной ажурной галереей, соединенный мостиком с берегом. Этот идиллический уголок осенен ветвями могучих белых сосен и кедров, но запущен и безлюден, как все эти кумирни.

В другой кумирне Баоцзансы изображены в виде статуй муки грешников в аду и блаженство добрых на небе. Набожный посетитель может видеть, как людей жарят, колесуют, распиливают, давят; блаженство представлено в виде статуй, сидящих в созерцательной позе, с руками, скрещенными на животе. Приходится думать, что китайцам были очень хорошо знакомы пытки и страдания.

Третья кумирня Вофусы, или храм спящего Будды, окружена вымощенными дворами и террасами с декоративными растениями, осененными громадными каштанами и софорами (рис. 27). Но в кумирне вместо покойно лежащей фигуры я увидел обычную статую Будды, только положенную на бок и производившую впечатление опрокинутой, хотя, ради внушения посетителям, возле нее поставлены огромные туфли, которые Будда будто бы снял, перед тем как лечь.

По китайским историческим данным, император из династии Тан (в VII веке новой эры) пожертвовал 500000 фунтов бронзы для отлития этой статуи; но этому трудно поверить, так как статуя имеет только 3 1/2 м высоты и весит гораздо меньше. Если историки не преувеличили дар богдыхана, то приходится думать, что и в те отдаленные времена императоры были окружены хищниками, к рукам которых прилипал щедро отпущенный металл.

Вообще в китайских кумирнях, в противоположность монгольским, количество священнослужителей очень невелико, поэтому они производят впечатление некоторой заброшенности, напоминая скорее музеи, редко посещаемые.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 27. Красные ворота перед храмом спящего Будды
От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец Рис. 28. Вид храма Неба в Пекине (до пожара)
В Пекине мы сделали еще поездку в храм Неба (рис. 28), расположенный в южной части Китайского города; но оказалось, что в него посетителей не пускают, так как купол главного храма сгорел в 1889 г. от удара молнии; колонны и балки его состояли из какогото особого дерева, которое тщетно ищут в Китае, чтобы восстановить их из того же материала, согласно традиции.

Уцелели обширные мраморные лестницы с парадными арками и красивыми перилами, окружавшие главный храм. Богдыхан три раза в год приносил здесь жертвы Небу в виде бумажных изображений оленей, быков и других животных, которые сжигались в особой печке. В первый раз, в начале зимы, богдыхан давал отчет о своем правлении и сжигал в особой вазе с отверстиями в стенках и крышке смертные приговоры, утвержденные им за год (рис. 29). При втором посещении, в первый месяц нового года, он испрашивал полномочие на управление в течение года, а при третьем, в конце весны, молил о дожде и хорошем урожае. Нужно знать, что богдыхан считался сыном Неба, чем и объясняются эти обряды. Рис. 28 изображает этот храм до пожара. Он построен императором Юнло Минской династии в 1421 г.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 29. Ваза, в которой в храме Неба богдыхан сжигал утвержденные им за год смертные приговоры
В другой части Китайского города находится храм Земледелия, с которым был связан другой своеобразный ритуал. Он также построен Минской династией, но ритуал установлен еще предшествующей Монгольской династией. В первый день второго периода весны богдыхан приезжал в сопровождении трех принцев, девяти сановников и многочисленной свиты; после молитв и жертвоприношений в храме все шли на поле, где был приготовлен плуг с изображениями драконов, запряженный быками; плуг и быки были желтые, священного цвета лёсса, желтой почвы северного Китая. Богдыхан проводил 8 борозд с востока на запад и обратно; справа от него шел министр финансов с кнутом, слева первый мандарин провинции нес семена, которые сеял другой помощник в борозды за богдыханом. Каждый принц проводил 10 борозд, каждый сановник 18; их сопровождали мандарины по рангу. Старики, избранные из лучших земледельцев Китая, оканчивали работу. Собранные осенью семена хранились в особом магазине и употреблялись только для жертвоприношений. Интересно, что один из храмов этого сооружения посвящен звезде Мусин, т. е. планете Юпитер, что в этом храме богдыхан приносил жертву и что церемония, которая должна была дать народу высочайшую санкцию труда земледельца, введена еще Монгольской династией, продолжалась Минской, изгнавшей монголов, и сохранилась при Манчжурской до революции.

Достопримечательностью Пекина, но только отрицательной, было обилие нищих, которые попадались на всех улицах и производили жуткое впечатление. Их одежда состояла из лохмотьев, покрывавших только часть тела, несмотря на зимний холод. Кожа, выступавшая во многих местах, имела цвет почти черный и, казалось, покрывала только кости скелета. Волосы висели космами и, вероятно, кишели насекомыми. Одни сидели на земле возле стен, иногда среди сновавшей взад и вперед толпы, протягивая костлявые руки к прохожим; другие бормотали молитвы, перебирая четки; третьи спали сидя или, скорчившись, лежа. Среди них были старики и молодые, мужчины и женщины. Особенно много их было на широком мосту перед воротами из Китайского города в Манчжурский, который европейцы даже прозвали мостом нищих. Меня предупредили, чтобы я не вздумал подать комунибудь милостыню, так как последствием ее было бы то, что целая ватага начала бы следовать за мной с криками и просьбами о помощи. Трудно представить себе, чем существуют эти несчастные, так как китайцы относились к ним совершенно безучастно.

Рождество и первые дни нового года были временем годичных балов в европейских посольствах. В конце декабря очередной бал состоялся и в русском посольстве. Не имея в своем багаже парадного костюма в виде фрачной пары, я скромно сидел в уголку большого зала, в котором танцовали русские, французы, англичане, американцы с нарядными дамами в бальных, сильно декольтированных платьях. Главный интерес представляла толпа китайцев, собравшаяся во дворе и наблюдавшая через большие окна европейские танцы, которые в то время, в виду замкнутости китайской семейной жизни, многие зрители считали неприличными изза общения оголенных женщин с посторонними мужчинами.

На следующий день после этого бала уехал Г. Н. Потанин с женой и спутниками; они разместились в двух легких китайских повозках вышеописанного типа, на третьей — грузовой был сложен багаж. Все были одеты в китайские костюмы, кроме одного из спутников, буддийского ламы, который ехал в своем желтом халате. Им предстоял далекий путь, недель шесть, до западной части провинции Сычуань на границе Тибета. Повозки были наняты до г. Сианьфу, столицы провинции Шеньси, где кончалась колесная дорога и через горы Восточного Куэнлуня нужно было ехать в носилках на людях и верхом.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 30. Грузовая открытая двуколка с плетеными сосудами для вина и солений
В начале января и мои сборы были кончены, китайский паспорт, разрешавший мне путешествие по всему Китаю, получен, повозки наняты, деньги, переведенные Географическим обществом, превращены в принятые в Китае слитки серебра. В виду своеобразия денежной системы того времени о ней нужно сказать несколько слов. В Пекине и в других городах, где много европейцев, в ходу были американские и мексиканские серебряные доллары и золотые монеты, но в глубине Китая единственную монету составляли чохи — латунные кружки с квадратным отверстием, которые нанизывались на бечевку. Стоимость каждой составляла 1 / 7 копейки на наши деньги, так что на китайский лан, около 2 рублей, приходилось от 1400 до 1500 штук, что составляло изрядный вес. Чохами расплачивались за ночлег, фураж, мелкие покупки. Иметь 1000 рублей в форме этой монеты было невозможно, это составило бы несколько пудов. Поэтому нужно было везти с собой серебро в виде слитков, стоимостью в 5, 10 и 50 лан, от них по мере надобности отрубать кусочки в 1, 2 или 3 лана, которые взвешивались на особых маленьких весах. Ими платили более крупные суммы, а также разменивали их у менял на чохи. Эти слитки и составляли второй вид денег в Китае. Кроме того, в ходу бывали бумажные деньги, выпускаемые не государством, а торговыми фирмами и банками в разных городах. Их принимали только в том же городе и его окрестностях, так что для путешественника они были неудобны, тем более, что среди них часто попадались фальшивые, различить которые мог бы только опытный местный житель.

Неудобства этой денежной системы в виде чохов и рубленого серебра увеличивались еще тем, что разменный курс лана на чохи колебался по городам и временам года, на чем, конечно, наживались менялы, обманывая путешественника, а также тем, что среди чохов попадались фальшивые железные или неполновесные, которые в связке трудно было заметить, а при расплате получатели их отбрасывали.

Итак, я получил изрядный вес серебра в слитках разной величины, которые рассовал по своим чемоданам и ящикам во избежание кражи и изза их веса, затем несколько связок чохов и приобрел китайские весы в виде маленького безмена с чашечкой и гирькой для отвешиванья кусочков серебра.

Я направлялся в г. Ланьчжоу, столицу провинции Ганьсу, чтобы летом начать исследование прилегающей к этой провинции горной страны Наньшань.

Ехать можно было через г. Сианьфу, т. е. по пути, выбранному Потаниным и представлявшему главный тракт на запад; но этот путь был уже изучен геологом Рихтгофеном, а в мою задачу входило продолжать его исследования на запад. Поэтому я выбрал более северный маршрут, дважды пересекавший Желтую реку и пролегавший по окраине монгольской страны Ордос. До г. Тайюаньфу, столицы провинции Шаньси, местность была изучена Рихтгофеном, далее же совершенно не известна. В виду этого план путешествия был составлен так: до г. Тайюаньфу были наняты две китайские грузовые повозки для того, чтобы проехать эту часть пути скорее; в этом городе тот же посредник должен был доставить вьючных и верховых животных, так как далее путь шел часто по местам, лишенным колесных дорог, а мне нужно было вести уже систематическую работу. До столицы Шаньси я собирался вести только беглые наблюдения для знакомства с строением местности, проверки и дополнения данных Рихтгофена. Проезд в носилках из Калгана в Пекин показал мне, что этот способ путешествия для геолога неудобен; китайская повозка в этом отношении удобнее, так как вылезать и влезать в нее можно без посторонней помощи, необходимой для носилок.

Итак, в начале января во двор посольства прибыли две неуклюжие крытые двуколки на двух громадных прочных колесах (рис. 13 и 30), которые выдерживают бесчисленные ухабы китайских больших дорог. В них распределили весь багаж, в одной поместился я, в другой Цоктоев вместе с посредником, хозяином транспорта.

Распростившись с гостеприимными соотечественниками и облачившись в китайский костюм, я направился вглубь Китая, к сожалению, без переводчика, выучивши только самые необходимые слова для объяснений на постоялых дворах.

Глава пятая. По Северному Китаю. От Пекина до южной окраины Ордоса

Путь по Великой равнине. Семейные кладбища. Продовольствие. Плоскогорье Шаньси. Подземные жилища. Г. Тайюаньфу. Вьючный караван. Любопытство китайцев. Фабрика бумаги. Опять в горах. Угольная шахта. Перевоз через Желтую реку. Плато Шеньси. Добыча соли. Пыльная туча. Великая стена. Земледельцы на окраине пустыни. Овраг р. Сяохэ и ее богатства.

Я выехал из Пекина 3 января после обеда.

Первые 10 дней мы ехали по Великой китайской равнине, представляющей мало живописного, в особенности зимой при отсутствии зелени. Почва равнины состоит из лёсса, и все здесь серожелтое — дорога, пыль, вздымаемая колесами и копытами, поля, еще не засеянные, стены домов в селениях и городах. Весной, когда все зелено, картина, конечно, другая. Равнина на восток уходит за горизонт — она тянется до Желтого моря, а на западе ограничена довольно высокими горами на расстоянии от 5 до 40 км от дороги, но изза непрозрачности воздуха, наполненного лёссовой пылью, эти горы были еле видны. Несмотря на январь снега не было ни на равнине, ни на горах.

Равнина густо заселена и сплошь возделана. Через каждые несколько километров встречались селения или города, а в промежутке — пашни, сады, кумирни, семейные кладбища в рощах среди полей. В Китае общественные кладбища имеются при городах, но в сельской местности каждая семья или, вернее, род имеет свое кладбище, для которого отведено место среди принадлежащего роду поля. И так как культ предков соблюдается свято, и могилы рода содержатся хорошо, то мертвые в сущности занимают много места в ущерб живым. Мертвых не закапывают в могилы, а ставят в очень массивных гробах из толстых досок на поверхности и засыпают землей или обкладывают камнями, кирпичом, сырым или обожженным. Эти семейные кладбища обычно обсажены деревьями, а у более богатых тут же возведена маленькая кумирня со статуей божества, перед которой в определенные дни совершают моление, зажигают курительные свечи и ставят маленькие жертвы.

Эта равнина не представляла интереса для геолога, и я торопился проехать поскорее первые 600 ли (около 300 км) до городка Хуолу, где мой маршрут поворачивал на запад в горы. Поэтому мы выезжали еще до света, в 4—5 час. утра, ехали до полудня, останавливались часа на два для отдыха на постоялом дворе и опять ехали до темноты или дольше. Таким образом удавалось проезжать только 35—40 км в день, так как тяжелые повозки двигались шагом и нередко останавливались, пропуская встречных или для передышки. В повозку были впряжены три мула: один в оглоблях и два в пристяжку. Возчик то шел пешком, то присаживался на оглоблю, а я в повозке мог лежать, читать или спать, когда надоедала однообразная местность или было темно. Ночевали на постоялых дворах того же типа, который уже описан, и часто страдали от холода, пока не разогреется кан. Я сначала пробовал довольствоваться пищей, которую можно было получить на постоялом дворе; она состояла из жидкой пшенной каши или вареных кусочков теста, или гуамяни — вермишели из гороховой муки, которая сдабривалась соусом из зеленого лука, чеснока или черного уксуса. Это обычная пища массы китайцев, к которой редко добавляется вареный рис. Последний на юге Китая составляет главную пищу, тогда как на севере его заменяет пшено. По особому заказу можно было получить поджаренное мелкими кусочками мясо.

Молочных продуктов в Китае почти нет: отсутствие лугов не позволяет держать коров, и даже козы разводятся только в гористых местах, где они находят корм на склонах, неудобных для распашки. Молоко продается иногда в аптеках (козье, ослиное, даже женское), а о твороге, сметане, масле пришлось забыть на все время путешествия по собственному Китаю и в случае надобности поджарить пищу пользоваться растительным маслом. Пресная и мало питательная пища скоро надоела, и я предпочел вернуться к походной, которую имел в Монголии. Цоктоев покупал мясо и вечером каждый день варил суп, заправленный какойнибудь крупой из дорожных запасов или гуамянью. Обед во время дневной остановки состоял из остатков холодного мяса и чая. К чаю покупали хлеб, который в Китае представляют или маленькие круглые булочки, сваренные паром, или плоские печеные, по желанию, с начинкой из сушеных слив или какихто ягод; те и другие из пшеничной муки. Рожь в Китае не сеют. Овощи и фрукты, вероятно, в виду зимнего времени, в продаже отсутствовали.

Отмечу дешевизну продуктов; наш походный стол, достаточно сытный, обходился нам двоим всего в рубль в день и только немного дороже, чем кушанья на постоялом дворе, причем в эту сумму входила и плата за кипяток для чая и за огонь для варки супа.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 31. Дефиле дороги в лессе

Проезд по равнине занял 8 дней; на этом пути мы миновали два больших города Баодинфу и Чжендинфу, в которых постоялые дворы были несколько лучше; в комнатах, кроме двери, было и окно, конечно, с бумагой вместо стекла, кан был покрыт войлоком и, пока он согревался, в комнату вносили жаровню с углем. Уголь для согревания комнат изготовляется в виде шариков из смеси глины (лёсса) и каменноугольного порошка; эти шарики горят медленно, накаляясь без дыма, и дают много тепла. Этот способ очень распространен в Китае, и, познакомившись с ним, я потом требовал жаровню с шариками везде, где было возможно, т. е. где поблизости были угольные копи. Плохое состояние дорог было причиной того, что уже на расстоянии более 100 км от копей уголь не по средствам большинству населения, которое отапливает жилища соломой, навозом, мелким кустарником и зимой мерзнет.

От Хуолу большая дорога в Тайюаньфу повернула на запад, в горы провинции Шаньси. В сущности — это высокое плоскогорие, которое обрывается уступами на восток к Великой равнине; эти уступы расчленены размывом на горные гряды и группы. Местность стала живописнее, скалистые гряды поднимались среди холмов и долин, появились рощицы, кустарники; дорога стала труднее, с подъемами и спусками, и грязнее. Здесь я прекратил езду в темноте и по временам вылезал из повозки, чтобы изучать состав гор и собирать образчики. Это плоскогорие богато каменным углем и железной рудой. Часто встречались ослики и мулы, нагруженные корзинами с углем, полосовым железом, чушками чугуна, носильщики с хрупкими чугунными котлами и горшками на коромыслах.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 32. Фасад пещерных жилищ в обрыве лёсса; справа — для людей, слева — для скота

Местность также густо населена, и почва везде возделана, где возможно; холмы и склоны покрыты лёссом, и дорога часто представляет собой глубокую траншею или дефиле, врезанное в лёсс, не вырытое человеком, а постепенно выбитое колесами и копытами в этой мягкой почве, которая рассыпается в пыль, уносимую ветром. Так в течение веков малопомалу углубляется дорога, иногда на 10—20 м, и идет между двумя желтыми отвесными стенами (рис. 31). В этих дефиле две повозки не могут разъехаться; если дефиле длинное, то коегде оно искусственно расширено, и здесь нужно ждать проезда встречной повозки, о чем возчики извещают громким криком. В коротких дефиле также предупреждают криком о въезде, чтобы встречные подождали. Мы уже так часто видели лёсс и говорили о нем, что нужно, наконец, пояснить подробнее, какая это порода. Лёсс, желтозем, покитайски хуанту (желтая земля),— это смесь мелких песчинок и частиц глины и извести, т. е. по составу это известковый суглинок; цвет его серожелтый или бурожелтый; он очень мягкий, его легко можно резать ножом и давить между пальцами. Но, вместе с тем, он вязкий и хорошо держится в обрывах, даже в 5—10—20 м высоты. Лёсс пронизан мелкими порами и вертикальными пустотами в виде тоненьких трубочек, оставшихся после истлевших растительных корешков; поэтому лёсс хорошо фильтрует воду, а кусок лёсса, брошенный в воду, долго выделяет пузырьками воздух, содержавшийся в пустотах. Благодаря своему составу, содержанию извести и других солей и пористости лёсс очень плодороден. В северном Китае лёсс покрывает толщей в 10—20 и даже 100—200 м склоны гор, плоскогорья и равнины; это остатки прежнего еще более мощного лёссового покрова, в который текучая вода дождей, ручьев и речек врезала уже многочисленные лога, овраги и долины и расчленила его на отдельные более или менее крупные части. Лёсс — господствующая почва Северного Китая; им покрыты горы, поля и дороги, из него в смеси с водой лепят ограды полей, стены зданий и делают кирпичи, черепицу, горшки; в толще лёсса вырывают подземные жилища. Лёсс играет огромную роль в жизни китайца; поэтому желтый цвет — священный и национальный цвет Китая. О происхождении лёсса мы скажем, когда познакомимся со всеми районами его развития.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 33. Пещерные селения в лёссе на плато провинции Шаньси

Уже среди уступов плоскогория, где толща лёсса достигает местами 20—30 м, появились подземные жилища, составляющие характерную особенность страны лёсса (рис. 32). В обрыве этой мягкой породы выкапывают вглубь галерею, шириной в 4—5 м, длиной в 8—10 м и вышиной в 3—4 м; лёсс прекрасно держится и в своде, и в стенах без подпорок. Спереди галерею закрывают стеной из кирпичасырца или обожженного, сделанного из того же лёсса; в стене — дверь, и, рядом, окно. Внутри под окном устраивают кан, который топится снаружи, и жилье готово; в нем летом прохладнее, чем в доме, а зимой теплее, потому что толща лёсса защищает и от прогревания и от охлаждения. Рядом выкапывают вторую галерею для домашних животных с отдельным выходом или же дверью в жилую галерею. Перед дверью устраивают ровную площадку, на которой складывают навоз, молотят хлеб, выполняют домашние работы, тут же бродят куры, свиньи. Целый ряд таких пещер друг возле друга составляет поселок, а если лёсс опускается крупными ступенями по склону, то на каждой ступени располагаются пещеры, и дворики перед ними находятся над галереями соседнего вниз яруса.

В таких подземных селениях (рис. 33) бывают и постоялые дворы, и позднее, путешествуя, мне приходилось ночевать в лёссовой пещере: тут же в соседней пещере помещались и наши животные.

Пещеры служат десятилетиями без ремонта: если свод начинает сдавать и из него вываливаются глыбы, пещеру бросают. Единственный недостаток этих жилищ — при сильных землетрясениях они нередко разрушаются и засыпают своих жильцов. Во время сильного землетрясения в 1920 г. в лёссовой стране провинции Ганьсу погибло несколько сот тысяч обитателей пещер, так как оно случилось ночью.

На третий день езды мы опять увидели Великую стену; это ее южная ветвь, которая тянется вдоль границы провинций Чжили и Шаньси, делая крупные извилины, то по гребню крайних гор перед Великой равниной, то отступая вглубь на уступы плоскогорья, по прежнему поднимаясь на вершины и спускаясь на седловины. Мы миновали ее в воротах Кугуань, где расположена таможенная застава. Подобные заставы имелись в Китае на каждой провинциальной границе и взимали пошлины за ввоз и вывоз товаров. Мой паспорт избавил меня от осмотра обеих повозок. Ворота в Великой стене и здесь расположены очень целесообразно с стратегической точки зрения; дорога идет здесь по тесному ущелью речки, которое стена запирает полностью, так что заставу обойти нельзя.

Уступы плоскогорья, расчлененные на горы, занимают большую половину расстояния между Хуолу и Тайюаньфу, и мы только через три дня после заставы поднялись на высшую часть плоскогорья, достигающую 1100 м. Здесь местность приобрела более плоский рельеф и почти сплошь покрыта толщей лёсса, в которую местами врезаны глубокие овраги. Эта толща везде по склонам разбита на уступы, занятые пашнями. Естественное свойство лёсса образовывать на склонах террасыуступы используется и усиливается человеком, так как ровная поверхность ступеней гораздо удобнее для распашки, чем косогор, а дождевая вода задерживается и впитывается в почву, тогда как на косогорах она стекала бы быстро вниз; террасы отделены друг от друга отвесными обрывами в 1—3 м и, кроме того, ограждены небольшим валиком. Этот остроумный способ китайских земледельцев возможен потому, что лёсс почти во всей толще имеет один и тот же состав плодородной почвы, тогда как у нас при террасировании косогоров пришлось бы часто удалять растительную почву и вскрывать подпочву или даже твердые породы.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 34. Журавчики (известковые сужения) в лёссе
На высшей части плоскогорья деревьев было уже мало, они попадались только рощицами на кладбищах и у кумирен и порознь на пашнях, так что вид был открытый; на севере и на юге поднимались еще метров на 100—200 плоские вершины; на востоке гряды и группы гор, расчлененных уступов тянулись до горизонта, а на западе врезывались ветви глубокой долины и бесчисленные овраги среди террас лёсса. По этой долине мы спускались два дня, при чем дорога часто пролегала в глубоких дефиле лёсса. В его толще здесь попадались целые горизонты журавчиков (твердых стяжений извести), созданных грунтовой водой и имеющих самые прихотливые формы в виде корней хрена, часто соединенных друг с другом в целую сеть (рис. 34).

На одном из ночлегов на этом спуске наши извозчики меняли оси у телег. Как это ни странно, но на дорогах в следующей к западу части провинции Шаньси колеи были шире, чем на дорогах, пройденных нами из Пекина; поэтому нужно было раздвигать колеса телег, так как иначе одно колесо ехало бы по выбитой, колее дороги, а другое — вне ее и животным было бы труднее тащить телегу. Это раздвигание колес достигалось переменой осей у телег, и на постоялом дворе мы видели целую коллекцию осей с надписями имен их владельцев. На обратном пути каждый возчик находил свою ось и снова производил смену, которая избавляла от смены экипажей.

Спустившись на дно обширной долины, которая отделяет восточное плоскогорие Шаньси от западного, мы повернули к городу Тайюаньфу, где предстояла смена повозок, служивших нам 16 дней, на вьючных животных. Ради этого пришлось устроить дневку, которую я использовал, чтобы посетить итальянскую католическую миссию в надежде найти переводчикакитайца, знающего пофранцузски. Но я опять обманулся: среди христиан переводчика не нашлось, и приходилось продолжать путь, не имея возможности беседовать с населением.

Из Тайюаньфу мы выехали вьючным караваном; багаж, привязанный к лесенкам, повезли мулы, я ехал верхом на муле, посредник и Цоктоев — на ослах, а два погонщика при вьюках шли пешком. Но так как вскоре начиналась никем еще не исследованная местность, т. е. систематическая работа для меня, то переходы приходилось делать не такие большие, как при езде в телегах, именно от 20 до 30 км, редко больше. Три дня мы ехали по долине между плоскогориями, густо населенной и сплошь возделанной; селения и городки попадались часто, рощи кладбищ и кумирен, деревья на межах пашен оживляли пейзаж.

На межах китайцы большею частью сажают деревья ивы и постоянно обрезают ветви до значительной высоты, употребляя их на плетение корзин, которые служат для перевозки угля и других грузов. Из прутьев же плетут большие сосуды в 2— 3 ведра емкости и более. Эти сосуды обливают какимто черным лаком и получают посуду, в которой хранят и перевозят жидкости — водку, рисовое вино, масло, а также соленые овощи.

С запада вдоль дороги тянулись обрывы западного плоскогорня, также расчлененного на горные гряды с зубчатым гребнем, сложенные из каменноугольной свиты. В ущельях коегде находились угольные копи, и на ночлегах в гостиницах не было недостатка в топливе из описанных угольноглиняных шариков. Благодаря моему китайскому костюму уличная толпа не обращала на меня большого внимания, принимая меня за миссионера, к виду которого китайцы привыкли. Изредка только приходилось слышать произнесенный громко или вполголоса эпитет янгуйцзе, т. е. заморский чорт, как называют европейцев, даже не желая их обругать, а по привычке, вместо янжен, т. е. заморский человек, иностранец. На постоялых дворах любопытные иногда заходили в отведенную мне комнату, наблюдали, как я пью чай, как и чем пишу, но вели себя не назойливо; их особенно удивляло, зачем я собираю камни. О геологии они, конечно, не имели понятия, а при незнании языка объяснять значение ее было невозможно. Поэтому я говорил, что в нашей стране таких сортов камня нет, и я собираю их, чтобы посеять дома. Это было им понятно и даже льстило их патриотизму.

Если любопытных набиралось слишком много, Цоктоев их выпроваживал. При наличии в комнате окна, конечно, заклеенного бумагой, в последней скоро оказывалось много дырочек, незаметно проделываемых языком, и через каждую смотрел чейнибудь глаз.

На этом пути я видел часть процесса изготовления оберточной бумаги из рисовой соломы, копны которой покрывали целые поля. Очевидно, в этой долине имеется достаточно воды в виде речек, стекающих с западных гор, чтобы затоплять весной поля, на которых сеют рис. Солому разваривают в котлах и полученную из нее густую кашу разливают в маленькие квадратные формы, где она высыхает. Для окончательной просушки готовые листы прижимают на открытом воздухе к валам, сбитым из лёсса, с круто наклоненными боками, вышиной в 2— 2,5 м, хорошо выглаженным; на них видны были высыхавшие листы один возле другого. Эта бумага — бурожелтого цвета и низкого качества — довольно ломкая. Возле одного селения, занятого выделкой бумаги, таких валов было очень много.

В ущельях речек, глубоко врезанных в западные горы, в целом ряде мест находятся угольные копи, и мы постоянно встречали караваны ослов и мулов, нагруженных углем разного качества, в крупных и мелких кусках, и полученного из него хорошего кокса.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 35. Вид гор, окаймляющих с запада большую долину г. Тайюаньфу

На четвертый день мы свернули с большой дороги, идущей по этой долине дальше на юг, в широкую боковую долину, направленную на запад. Теперь хорошо видна была сильная расчлененность западных гор, которые оканчивались высоким обрывом. Можно было различить, как толстые пласты, вероятно, известняков, слагающие вершины гор, к восточному склону круто загибаются и уходят вглубь (рис. 35). Наша дорога углубилась в западное продолжение этих гор, и мы сделали перед ночлегом довольно высокий перевал, а на следующий день еще один и спустились в долину речки, впадающей в Желтую реку, по которой шли четыре дня. На этом пути я видел шахту, из которой добывали уголь. Она имела около 40 м глубины, 2 м в диаметре и ничем не была креплена. Над ее устьем стоял большой барабан, рукоятку которого вертели 12 человек; на барабан был намотан канат, к каждому концу которого была привязана плоская корзина; при вращении барабана одна корзина опускалась, другая поднималась. В этих корзинах поднимали добытый в шахте уголь, а также спускали и поднимали горнорабочих. Я хотел спуститься и посмотреть подземные работы, но рабочие отказались спустить меня. Как я узнал позже, китайские горняки очень суеверны и боятся, что посещение постороннего человека, в особенности же женщины или заморского чорта, вызовет какоенибудь несчастие. А так как подземные работы ведутся у них почти без крепления, то обвалы случаются нередко, и посетитель, незнакомый с подземными ходами, действительно может вызвать обвал по неосторожности.

В последний день этого пути дорога ушла из долины речки, превращавшейся в непроходимое ущелье, и сделала крутой перевал через горы, покрытые толщей лёсса, в долину Желтой реки ниже г. Убаочен. Эта могучая река течет здесь почти в ущелье, врезанном в твердые песчаники и сланцы, покрытые лёссом. В виду быстрого течения она поздно замерзает, и нам предстояла переправа; по реке плыло уже много льда. Переправляют в плоскодонных больших лодках очень грубой работы, напоминающих короткое и широкое корыто с тупым носом и такой же кормой; они сколочены из толстых досок, кривые весла привязаны веревками к бортам, руля нет. Мой караван разместился в двух лодках, и перевозчики перевезли нас очень быстро. Правда, что ширина реки здесь всего около 100 м и была еще сужена большими заберегами льда (рис. 36).

За рекой мы попали в очень глухую часть провинции Шеньси, представлявшую плато, покрытое большой толщей лёсса и глубоко расчлененное долинами притоков Желтой реки. Два с половиной дня дорога высоко поднималась на плато и опять спускалась в ущелья речек, где из под лёсса обнажались толщи зеленых песчаников и глин. Только за г. Суйдечжоу дорога пошла вверх по долине речки Сяолихэ и сделалась менее утомительной для вьючных животных. По этой долине мы шли 4 1 / 2 дня. Селения попадались довольно часто, постоялые дворы самые скромные. Население здесь, как и вообще в стране лёсса, занято земледелием, но далеко не все склоны гор были террасированы. В нескольких местах производилась также добыча каменного угля.

Я заметил также оригинальную добычу соли китайцами. Из неглубоких колодцев на дне долины вычерпывают слабый рассол и поливают им кучи лёссовой почвы, сгребаемой тут же. Затем эту почву разбрасывают тонким слоем по выравненной площадке и опять неоднократно поливают, пока на комьях лёсса после испарения воды не появятся густые выцветы соли. Очевидно, пористый лёсс является градирней для обогащения бедного рассола путем испарения воды. Затем этот лёсс сгребают в кучи и наваливают в плоские чаны с отверстием на дне и снова поливают. Густой рассол стекает по каплям в подставленные сосуды и вываривается в чугунных котлах, подогреваемых каменным углем в лачугах, стоящих тут же на дне долины. Полученная соль довольно белая, но на вкус мало соленая, вероятно, содержит много извести.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 36. Правый берег Желтой реки ниже г. Убао. Утесы пестрых песчаников и река во время ледохода
От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 37. Развевание толщи лёсса
На этом пути, еще на перевалах между Желтой рекой и г. Суйдечжоу, пришлось видеть, как ветер приносит лёссовую пыль из пустыни. На северозападном горизонте появилась серая дымка, и через полчаса она надвинулась на нас и окутала все окрестности при полном безветрии. Она была так густа, что недалекие вершины были еле видны, а более далекие совсем скрылись; солнце потускнело и стало чуть красноватым, а небо сероголубым в зените и серым на горизонте. Вскоре с северозапада начался ветер, который сначала дул порывами, затем все сильнее и сильнее и бушевал всю ночь до рассвета. Таким образом туча тонкой пыли двигалась впереди ветра, который, очевидно, нес ее из больших песков Ордоса. Такое же движение пыли впереди ветра я наблюдал еще не раз в Китае и затем в Джунгарии, и оно показывает, каким способом мелкая пыль выносится из пустынь в окружающие степи, где оседает и наращивает толщу лёсса, представляющую накопление подобной же пыли пустыни за минувшие многие тысячелетия.

Толща лёсса слагает в этой части провинции Шеньси верхние 3 / 4 4 / 5 склонов долин и достигает от 80 до 100 м мощности. Под ней в верховьях долины, по которой мы ехали, продолжались выходы зеленых, желтых и серых песчаников, переслаивающихся с толщами глин и мергелей; местами им подчинены пласты угля, судя по качествам которого и по остаткам растений, заключенным в глинах, это уже более молодые отложения, мезозойского возраста, а не палеозойские, которые слагали плоскогория Шаньси. Самые верхние члены этой толщи представляли бурокрасные песчаники, наслоение которых показывало, что это скорее всего отложения наземные — древние дюны, образовавшиеся на берегах усыхавших озер.

Так как вершина долины ушла на югозапад, наша дорога повернула на запад и перевалила через два высоких увала, сверху донизу состоявших из лёсса. На плоской поверхности увалов попадались скопления мелкого сыпучего песка, принесенного ветрами из пустыни Ордоса, которая была хорошо видна с последнего увала и представляла уходившие на север до горизонта барханные пески. На этом увале мы находились опять на высоте около 1 600 м, т. е. выше, чем на плоскогориях Шаньси и Шеньси, и так же высоко, как в Монголии перед спуском к Калгану.

Спустившись с этого увала, мы встретили опять Великую стену, так как подошли к границе собственного Китая. Здесь стена представляла просто глинобитный (из лёсса) вал в 2—4 м вышины, вероятно, сильно сглаженный непогодами. Башни также одни были глинобитные и сильно разрушенные, другие — из кирпича, лучше сохранившиеся. В одном месте длинный клин сыпучего песка, надвинувшийся из Ордоса, уже перевалил через стену и наглядно демонстрировал нашествие песков на страну лёсса. Несомненно, что во время постройки стены пески далеко не доходили де нее, так как строители не могли не знать, что стена, засыпанная песком, теряла свое стратегическое значение защиты от конных орд кочевников. Это показывает, что с тех пор пески сильно надвинулись из пустыни.

За стеной дорога пересекала холмистую местность из лёсса, частью засыпанного песком; здесь можно было наблюдать разные формы развевания лёсса ветрами в виде отдельных кочек, бугров и площадок с обрывистыми боками, у подножия которых лежали глыбы лёсса, скатившиеся вниз (рис. 37). С холмов мы спустились в долину небольшой речки и далее шли на запад вдоль подножия высоких лёссовых увалов по полосе, хотя принадлежащей Ордосу, т. е. Монголии, но уже заселенной китайскими колонистами. Небольшие селения и отдельные фермы, пашни, группы деревьев (ивы) тянулись вдоль дороги. Но земледелие сильно страдает от наступающих на эту местность песков, грозная серожелтая полоса которых тянется на горизонте. На пашнях почва сильно песчаная, а вокруг стен зданий и дворов, а также деревьев песок нередко образует целые холмы. Рано или поздно земледельцам придется выселиться из этой местности, которую окончательно завоюет пустыня (рис. 38).

Для отдыха и завтрака я остановился на постоялом, дворе маленького селения. Во время завтрака неожиданно в комнату вошел миссионеревропеец. Оказалось, что недалеко отсюда расположена католическая бельгийская миссия Сяочао и миссионер, прослышав про караван европейского путешественника, идущий на запад, выехал навстречу и пригласил меня отдохнуть в миссии. Я был уже больше месяца в пути, в обществе Цоктоева и китайцев, поэтому естественно перспектива провести пару дней в миссии была привлекательна. После отдыха мы направились в миссию.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 38. Китайский поселок на южной окраине Ордоса, заносимый барханами песка
От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 39. Овраг речки Сяохэ в Сяочао, врезанный в толщу слоистого лёсса и песков
Миссия Сяочао расположена на равнине, занятой пашнями, недалеко от речки Сяохэ, долина которой врезана на 30—40 м в эту равнину. Внутри участка, обнесенного глинобитной стеной, расположены церковь простой архитектуры, одноэтажный дом в китайском стиле, в котором живут миссионеры, еще несколько фанз прислуги, стойла для животных и большая площадь огорода. Мне отвели отдельную комнату, Цоктоев помещался с прислугой, возчики и животные каравана приютились в поселке христиан возле миссии.

Я отдыхал в Сяочао 5 дней изза новогодних праздников, соблюдаемых всеми китайцами, собирал сведения об Ордосе и делал экскурсии в окрестности. Особенно привлекал овраг р. Сяохэ, в обрывах которого видно было геологическое строение равнины южного Ордоса у подножия лёссового плато, высоты которого ограничивали вид на юг. Эти обрывы сложены из слоистых песков и слоистого лёсса, отложенного речками, стекавшими с плато. В них сохранились еще пещеры, в которых миссионеры и их паства жили в то время, когда возводились здания миссии и поселок христиан. В одной из пещер была устроена церковь. Слоистый лёсс менее устойчив, чем неслоистый, слагающий толщи плато, и потолок пещер приходилось укреплять досками и жердями во избежание обвалов. В этом слоистом лёссе (рис. 39) попадались кости ископаемых животных. Я видел в миссии череп длинношерстого носорога, который жил в Сибири в большом количестве в четвертичный период, во время последней ледниковой эпохи, и проник, следовательно, так далеко на юг. По словам миссионеров, в одной монгольской кумирне Ордоса находится в качестве объекта поклонения череп еще более крупного животного, может быть, мамонта. Позже моего путешествия французский миссионергеолог Тейльгард деШадрэн в тех же толщах раскопал богатую коллекцию костей четвертичных млекопитающих и остатки первобытного человека, жившего здесь в эпоху отложения толщ неслоистого лёсса.

Миссионеры жаловались мне на плохую воду. В речке Сяохэ вода очень грязная; во дворе миссии выкопали колодец, глубиной в 32 1 / 2 м; воды в нем было достаточно, но она была чуть солоноватая и расстраивала желудок, пока он к ней не привыкал. В другом колодце для поливки огорода вода была еще хуже. Миссионеры просили меня указать, как добыть воду получше. Я мог сказать им только, что вода постепенно, по мере пользования колодцем, будет улучшаться, так как соли, содержащиеся в водоносном слое песка под слоистым лёссом, малопомалу выщелачиваются. Доказательством является второй колодец; из него черпают воду только летом для огорода, и поэтому она более солона. Получить воду с меньшей глубины в этой местности нельзя, так как толща слоистого лёсса ее не содержит и водоносен только песок, залегающий под ней.

Но колодец не разрешал вопроса об орошении полей этой местности, которые, как и поля на лёссовых плато провинции Шеньси и Ганьсу, часто страдают от засухи. Урожай всецело зависит от весенних и летних дождей, которых в иные годы почти не бывает, и вся эта страна начинает голодать. Пустыня Ордоса расположена слишком близко к этой части страны лёсса внутри большого изгиба Желтой реки, и ее горячее дыхание губит хлеб на полях.

Глава шестая. По Северному Китаю. Южный Ордос. Алашань и Восточный Наньшань

По окраине Ордоса. Хуанфын. Великая стена и умирающие города. Пионеры пустыни. Антилопы. Желтая река. Город Нинся. Экскурсия в Алашанский хребет. Путь вдоль Желтой реки. Еще пионеры пустыни. Окраина Алашанских песков. Через Восточный Наньшань. Поля, усыпанные камнем. Чудо техники. Город Ланьчжоу. Финансовые и транспортные затруднения.

Я хорошо отдохнул у гостеприимных миссионеров на окраине Ордоса и 13 февраля отправился дальше. Нужно сказать несколько слов о зимней погоде в Северном Китае. Несмотря на январь и февраль, т. е. середину и конец зимы, погода была вполне благоприятная для путешествия. По ночам держались морозы, но небольшие, градусов 5 — 10, редко до 15; днем в ясные дни было совсем тепло, в пасмурные — около нуля, за исключением ветряных дней, когда было холоднее. Снег за все время выпадал только один раз еще на плато Шаньси, небольшой, и быстро исчез, сделав только дорогу по лёссу грязной. Отдельными пятнами он лежал еще на склонах гор в долине Желтой реки, где забереги льда и ледоход напоминали о зиме. На плато Шеньси и на окраине Ордоса нигде не было снега. Летом здесь было бы хуже — сильная жара, густая пыль лёсса, а в случае дождя — глубокая липкая грязь на дорогах. Осенью и весной не так жарко, но часты пыльные ветры, сильные колебания температуры и, после ветра, дождь и грязь. На окраине Ордоса ветер дул почти ежедневно, более или менее пыльный; один раз шел снег.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 40. Цепь высоких барханов возле г. Диньбянь на южной окраине Ордоса. У подножья для масштаба мул и осел

Выехав из миссии, мы миновали р. Сяохэ по утлому мосту и поднялись на другой ее берег. Погода была неприятная, сильный ветер дул навстречу, воздух был наполнен пылью, солнца не было видно. Между рекой и городком Нинтяольян дорога пересекает пески, надвинувшиеся из пустыни в виде отдельных барханов и коротких цепей их. Здесь мы попали в настоящую пыльную бурю, и нам пришлось одеть очки с боковой сеткой, защищающие глаза от песчинок, которые несутся в воздухе. Мы ехали в песчаном тумане, который ветер срывал с барханов.

Впрочем это был только хуанфын, т. е. желтый ветер, по определению китайцев; более сильный, когда от массы пыли становится темно, они называют хыйфын, т. е. черный ветер. Эти пески отвоевали уже от культуры всю площадь между речкой и городком, шириной около 7—8 км; в промежутках между барханами можно было еще различить следы борозд пашен и валики по межам; коегде попадались погибающие деревья. Пески были нанесены ветрами с северозапада, где в Ордосе расположена огромная площадь их. В этот день ветер дул с югозапада, и можно было наблюдать, как быстро он переформировывал барханы, созданные господствующими северозападными ветрами, выдувая глубокие борозды на гребнях и перемещая рога.

Городок Нинтяольян небольшой и отчасти состоит из развалин; на него уже надвинулись пески с запада и северозапада, образующие холмы до 3—5 м высоты на дворах и улицах; некоторые дома уже скрылись в песке до крыши или до половины стен, и городку в близком будущем грозила гибель.

В течение восьми дней мы двигались по окраине Ордоса. Дорога то поднималась на плоские лёссовые высоты, выдвигавшиеся с юга со стороны плато, остававшегося на горизонте, то шла по равнине вдоль подножия плато, принадлежавшего уже провинции Ганьсу. Все время вдоль дороги тянулась Великая стена, представлявшая собой местами простой сглаженный вал, местами же более или менее высокую стену с отдельными брешами; на известных расстояниях друг от друга поднимались то глинобитные, то кирпичные башни в разной степени разрушения. В этой местности стена давно уже потеряла всякое значение и никем не охранялась и не поддерживалась.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 41. Песчаный нанос у стены г. Хуамачен в Ордосе

На этом пути мы миновали четыре города: Анбянь, Цзуандин, Диньбянь и Хуамачен; снаружи они производили внушительное впечатление, окруженные высокой стеной с зубцами, с большими башнями над воротами. Когдато в них стояли гарнизоны войск для отражения нападений кочевников Ордоса. Но эти времена давно миновали. Вместо гарнизонов остались маленькие отряды из десяткадругого солдат, проводивших время в бездействии и курении опиума. Внутри городских стен — развалины, пустыри и только вдоль главной улицы отдельные скромные лавки. Местность бедная, слабо населенная земледельцами изза частых неурожаев; хотя почва на лёссовых увалах плодородная, но дождей мало, а искусственное орошение невозможно. Все эти города производили впечатление совершенно ненужных, умирающих, ворота содержались небрежно, своды их разрушались.

Справа от дороги, на большем или меньшем расстоянии, тянулись сплошные барханные пески южного Ордоса, местами подступавшие к Великой стене, местами отделенные полосой солончаков. Перед г. Динбянь мы пересекли длинную полосу барханов, выдававшуюся большим языком, на юг, вглубь широкой долины в лёссовом плато. Отдельные барханы достигали высоты в 15—20 м и имели типичную форму с рогами у крутого подветренного склона (фот. 40). У г. Хуамачен северозападная стена была сильно занесена песком, надвинувшимся на нее большими барханами, достигавшими местами высоты стены (рис. 41). Через стену песок переносится и в город, засыпая улицы и дома. Эти "пионеры пустыни", высланные песками Ордоса на завоевание новых пространств, ясно доказывали, что через известное время вся эта окраина будет поглощена пустыней, если не будут приняты меры для закрепления песков, что потребовало бы больших затрат, возможных только в будущем. Селения на этом пути встречались не часто, были маленькие; некоторые были брошены и представляли развалины. Попадались отдельные фанзы и маленькие постоялые дворы. Вблизи г. Хуамачен за Великой стеной расположено несколько соляных озер, в которых китайцы и монголы, добывают самосадочную соль. В первое из этих озер впадает ручеек с заметно соленой водой, который пересекла наша дорога. За этим городом Великая стена в одном месте делится на две ветви, а по соседству находятся развалины укрепления Гаобинпу. В этой малонаселенной местности мы ежедневно встречали небольшие стада антилоп, которые паслись за Великой стеной на солончаках и равнинах и подходили иногда совсем близко к стене. К ним удавалось подойти на выстрел, и я добыл несколько штук, что было очень кстати, так как на постоялых дворах и в городах мяса в продаже не было. Весной антилопы уходят в пески, где, благодаря дождям, в котловинах появляется свежая трава. Осенью и зимой они (рис. 42) держатся на степи южной окраины Ордоса, где корма больше.

На последнем переходе к Желтой реке мы миновали развалины двух городов; здесь непосредственно за Великой стеной тянулись сплошные пески Ордоса (рис. 43). Дорога поднялась на низкий кряж Аршанула, с которого открылся вид на долину Желтой реки. На противоположном берегу виднелись рощи, селения, поля, представлявшие резкий контраст с унылой местностью, по которой мы шли от Сяочао. На западном горизонте сквозь пелену пыли можно было различить зубчатый гребень Алашанского хребта.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 42. Хуанянг (желтая коза) — антилопа (дзерен помонгольски) в Ордосе
От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере СкиталецРис. 43. Остатки Великой стены, на заднем плане пояс сыпучих песков Южного Ордоса
Желтая река собиралась сбросить ледяной покров. Немного южнее видны были уже полыньи, на которые садились для отдыха стаи уток, летевших на север, отмечая наступление весны. Мой караван перешел реку по льду, который местами трещал под ногами мулов. Ширина реки в этом месте достигала 800 м. Если бы мы опоздали на день, пришлось бы ждать не меньше недели, пока пройдет лед и установится переправа. За рекой пошли пашни, рощи, канавы, по которым вода из реки была выведена для орошения полей. Мы въехали в большой город Нинся и остановились в доме нашего посредника, везшего нас из Пекина. Он был очень рад моему предложению остаться в городе несколько дней, чтобы я мог налегке сделать экскурсию в Алашанский хребет.

На следующий день я отправился вдвоем с Цоктоевым с легким вьюком на двух мулах, на которых примостились и два китайца из наших возчиков. Миновали широкую культурную полосу, которая тянется вдоль Желтой реки, орошена выведенными из нее каналами и занята полями, рощами и поселками, а также пустырями, заполненными спущенной с полей водой или покрытыми густыми выцветами солей, которую вода извлекает из почвы и оставляет при испарении. Затем началась пустыня, которая окаймляет подножие хребта; на ее песчаноглинистой почве, усыпанной галькой, только коегде торчат чахлые кустики. Но развалины города Писачен, расположенные на расстоянии около 3 верст от культурной полосы, доказывали, что последняя прежде была шире; тут же пролегал земляной вал без башен, которые местные жители также величают Великой стеной; второй вал с развалинами башен мы миновали еще в пределах культурной полосы.

С выездом в пустыню перед нами открылся Алашанский хребет во всем своем диком величии. Он круто поднимается над плоскими холмами, окаймляющими его подножие; формы его сильно расчленены глубокими ущельями, гребень зубчатый. Высшая часть расположена против и немного севернее г. Нинся. Несмотря на зимнее время на горах нигде не видно было снега; высоко на склонах местами темнел редкий лес.

Мы переночевали в маленьком поселке среди пустыни, существующем очевидно только на счет проезжих по этой дороге, ведущей в г. Фумафу, столицу Алашанского князя; возле поселка полей не было. На следующий день продолжали путь и вскоре поднялись на холмы предгорий к устью ущелья; здесь, несмотря на каменистую почву, усыпанную валунами, много площадок было расчищено под пашни, обсаженные деревьями, а в устье ущелья оказалось и селение, отвоевавшее у пустыни свои поля благодаря возможности орошения их водой небольшой речки, текущей с гор. Валуны пашен были тщательно сложены в стенки, ограждающие участки полей. Подобные же маленькие селения китайцев видны были и в устьях соседних ущелий.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 44. Зубчатый гребень Алашанского хребта и постоялый двор в ущелье по дороге из Нинся в Фумафу

Ущелье, по которому мы ехали, вскоре сузилось и было безлюдно и бесплодно, так как все дно его усыпано галькой и валунами и во время дождей, вероятно, заливается водой бурного потока; на крутых склонах появились хвойные и лиственные деревья, в тени которых местами еще белел снег. Вскоре одна ветвь ущелья ушла на запад, врезаясь в высокие зубчатые горы; дорога повернула на северозапад, в другую ветвь, ведущую к перевалу. Не дойдя до последнего, мы ночевали в уединенном постоялом дворе, над которым поднимались голые скалистые склоны и зубчатый гребень хребта, расчлененный на острые шпицы и башни (рис. 44). По соседству была китайская угольная копь в виде штольни, длиной около 200 шагов, ничем не крепленная. Пласт угля в 2 м, местами до 4 м, мощности, невысокого качества, был почти превращен в графит в связи с огромным давлением в опрокинутой складке. Этот уголь служил только для выжега извести из известняков, залегающих рядом. Копь работала только в свободное от полевых работ время.

На следующий день мы поднялись на перевал по крутому склону, изрытому глубокими оврагами и скудно поросшему лесом; в оврагах лежал снег, по склонам соседних гор видны были скудные альпийские луга и редкий лес из японского можжевельника, ели, сосны, карликовой туи и кустов, беспощадно вырубаемый китайцами из Нинся и монголами. С перевала должен был открыться обширный вид на равнины Алашаня и огромные пески Тынгери в их южной части, но оттуда дул сильный ветер, и вся местность скрылась в пыли. Мы заночевали на постоялом дворе на западном склоне, надеясь на следующий день закончить осмотр его до подножия.

Но пыльный ветер из пустыни разразился за ночь снегом, который продолжал падать; наши китайцы заявили, что лучше вернуться немедленно, так как большой снег совсем скроет тропу на перевале, и они не найдут дорогу. Пришлось повернуть обратно и итти на перевал в густом тумане и под снегом, часто сбиваясь с дороги. Но за перевалом, в верховьях восточного ущелья, снег прекратился, а дальше даже не выпадал.

Перевал имеет 2540 м абс. высоты и поднимается на 750 м над равнинами Алашани и на 1500 м над долиной Желтой реки. Высшие вершины хребта достигают, по Пржевальскому, в этой части его 3000 и 3300 м. По наблюдениям того же путешественника, охотившегося две недели в хребте, в нем обитают марал, кабарга и горный козел (кукуяман), волки, лисицы, зайцы, а из птиц: гриф, коршун, галка, дрозд, куропатка и ушастый фазан. Кабаргу и марала истребляют охотники, первую изза мускуса, марала изза рогов, так как то и другое имеет большое применение в китайской медицине. Маралов бьют весной, когда молодые рога еще мягкие, налитые кровью. Этот промысел развит и в южной Сибири, особенно на Алтае, где маралов ловят и содержат в больших огороженных питомниках, а весной спиливают у самцов рога, которые экспортируются в большом количестве в Китай.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 45. Типичный бархан: 1 — продольный разрез; 2 — вид сверху
По возвращении в Нинся, мы направились по большой дороге вдоль Желтой реки, по населенной и орошаемой местности, которая благодаря этому не знает неурожаев, как лёссовые плато к востоку от реки. Было начало марта, и полевые работы были в полном разгаре; везде пахали, боронили и сеяли "белое" зерно — пшеницу, просо, кукурузу, которые поспевают в июне; после их уборки сеют "черное" зерно —горох и бобовые, поспевающие в сентябре. Установилась вполне весенняя погода, и китайцы работали на полях обнаженные до пояса. Можно было удивляться тщательной обработке земли; после пахоты каждую глыбу почвы разбивали деревянными молотками на мелочь, потом еще дробили и выравнивали поле боронами, снабженными вместо зубьев пучками хвороста, а после посева укатывали поле каменными цилиндрическими или призматическими валиками.

Пролет уток и мелкой птицы уже кончился, летели вдоль Желтой реки стаи журавлей, лебедей и диких гусей, полет которых на север напоминал о родине, находившейся в той же стороне. Желтая река в меридиональных частях своего течения по обе стороны Ордоса является любимым путем больших стай перелетных водоплавающих птиц, так как дает им возможность отдыхать и кормиться перед огромным перелетом через Монголию, где озера соленые, а рек до Урги нет, если не свернуть западнее к нагорью Хангай. Перелет гусей дал возможность подновить запас провизии, так как антилопы, добытые в Ордосе, были уже съедены.

Несколько дней дорога шла по этой благодатной полосе. К западу от нее на горизонте тянулся еще южный конец Алашанского хребта, сильно понизившийся и представлявший голые, скалистые горы, на склонах которых в бинокль можно было даже различить, как залегают пласты горных пород, образующие разнообразные складки. Понизившийся хребет уже слабо защищает культурную полосу от песков Алашанской пустыни; западные ветры приносят оттуда песок, образующий скопления и отдельные барханы среди полей, почва которых становится более песчаной. Один бархан был настолько типичен, что я обмерил его (рис. 45); его форма показала, что он создан западносеверозападными ветрами.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 46. Столбы выветривания и развевания в красных песчаниках
На третий день пути дорога пересекла невысокую цепь гор, протянувшуюся от Алашанского хребта до Желтой реки, которая пересекает его по длинному, но неглубокому ущелью. За этими горами вдоль реки возобновилась культурная полоса, но гораздо более узкая, ограниченная с запада обрывом столовой возвышенности, над которой еще западнее поднимаются плоские горы Иетоушань, все еще представляющие продолжение Алашанского хребта. В этой узкой культурной полосе принос песка с запада был еще заметнее, обрыв столовой возвышенности местами совершенно засыпан песками, доходящими в виде барханов до дороги. На правом берегу Желтой реки все время также тянутся горы Ньютоушань с плоскозубчатым гребнем; их западный склон сильно разрезан оврагами.

Долина Желтой реки затем поворачивает на запад, ограничивая с юга горы Иетоушань, которые сильно засыпаны наступающими с запада песками. Выше г. Чжунвей культурная полоса вдоль реки кончается, и на всем протяжении до г. Ланьчжоу река пересекает несколько хребтов системы Наньшаня, часто образуя пороги; в долине ее мало места для поселения. Наша дорога также уходила от реки, пересекала опять Великую стену и переваливала через большую площадь барханных песков, составляющую окраину сплошной песчаной пустыни Тынгери, которая занимает южную часть Алашани и здесь доходит до Желтой реки. По этой окраине и вдоль подножия северной цепи Наньшаня мы шли три дня от г. Чжунвей; местность пустынная с редкими и небольшими поселками; на одном из ночлегов брали даже деньги за воду для людей и животных, так как ее доставляют из источника за 4—5 км. Северная цепь Наньшань представляет довольно плоские горы, безлесные и безводные. Затем дорога повернула почти на юг, и шесть дней мы пересекали эти горы. Наньшань состоит из целого ряда отдельных горных хребтов, но ни один из них не имеет общего названия на всем протяжении. Местное население—китайцы, монголы, тангуты—дают названия только некоторым частям каждого хребта или отдельным вершинам. Китайцы называют также всю систему "Наньшань", т. е. южные горы. Поэтому европейским путешественникам приходилось давать названия каждому хребту в отдельности. Северную цепь я назвал хр. Рихтгофена в честь известного геолога, исследовавшего большую часть Китая, автора прекрасного сочинения " China ".

Эта восточная часть Наньшаня не живописна; плоские горы, с пологими склонами, покрытыми лёссом и поросшими травой и мелкими кустами; они даже не образуют определенные цепи, а расплываются в широкие группы и короткие гряды; только в одном месте к западу от дороги остался высокий, но короткий кряж Шичоцзешань, поднятый на 1500 м над дорогой и состоящий из двух цепей, на которых еще лежал снег. Селения встречались редко на небольших ручьях и ключах, из которых орошались участки полей; но чаще они добывали воду из колодцев. Между горами местность представляла широкие котловины и холмы. Ближе к г. Ланьчжоу населенность увеличилась, и было видно много пашен, уже засеянных, но еще без всходов. Я обратил внимание на то, что лёссовая почва их довольно густо усеяна галькой и мелкими валунами и усеяна нарочно; земледельцы добывают их шурфами, глубиной в 4—8 м, из слоя галечника, подстилающего лёсс. Как я узнал в Ланьчжоу, это оригинальная мера от засухи, от которой часто страдает этот край: галька предохраняет почву от быстрого высыхания, а также от развевания ветрами. Китайцы полагают, что только известные породы камней обладают этим свойством, и поэтому сортируют добываемую гальку; кроме того, они считают, что камни со временем теряют это свойство и гальку нужно заменять свежей. Англичанин Рокгилль, прошедший по этой же дороге, также заметил этот своеобразный обычай и отметил, что камнем усыпают, главным образом, поля, засеянные маком для получения опиума, что камни сохраняют в почве сырость и предохраняют ее от развевания (до всхода растений) и что их нужно менять каждый год.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 47. Мост через Желтую реку у г. Ланьчжоу
От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 48. Обрыв предгорий хр. Гуаньшань к долине Желтой реки у г. Ланьчжоу; у подножия обрыва китайские кумирни

Последний переход был наиболее интересен; вблизи Желтой реки начались глубокие овраги, и на их склонах изпод лёсса выступали красные песчаники, глины и конгломераты, образуя различные утесы в виде стен и башен (рис. 46). Затем мы спустились в долину Желтой реки против г. Ланьчжоу и перешли реку по мосту, единственному в то время в Северном Китае и считавшемуся чудом техники. Это чудо состояло из целого ряда лодок (понтонов), не укрепленных на якорях, а соединенных друг с другом толстыми канатами и цепями, привязанными к столбам на берегах. Поэтому мост силой течения был изогнут в виде дуги, и помост, лежавший на канатах, не мог быть закреплен, а состоял из настила жердей и тонких бревен, которые раздвигались и плясали под ногами животных (рис. 47), Ширина реки была около 200 м; вода — мутная, бурожелтая.

Миновав мост, мы обогнули стены города с запада и юга и остановились в бельгийской миссии, расположенной в восточной части южного предместья.

Ланьчжоу, столица провинции Ганьсу, большой и оживленный город, расположенный на правом берегу Желтой реки, на абс. высоте около 1550 м, т. е. на высоте монгольского плато над Калганом. Широкая долина с юга ограничена крутыми обрывами предгорий хр. Гуаньшань, покрытых лёссом и достигающих 400—500 м над долиной, которые были хорошо видны с плоской крыши миссии. На нижней части склона, где изпод лёсса выступают третичные красные песчаники и конгломераты, расположены буддийские кумирни и отдельные домики, а у подножья — целые селения (рис. 48).

Большое затруднение оказалось при получении денег, переведенных из русского посольства в Пекине в Ланьчжоу на дальнейшие расходы по путешествию. Деньги были переведены вскоре после моего отъезда, но в ямыне китайского генералгубернатора Ганьсу отрицали получение их.

Вся процедура справок по разным ямыням города, где можно было предполагать распоряжение из Пекина, отправка телеграммы в посольство и получение денег заняли 10 дней.

От Кяхты до Кульджи. Путешествие в Центральную Азию и Китай на сервере Скиталец
Рис. 49. Источники, вытекающие изпод красных конгломератов в нижней части обрыва хр. Гуаньшань против г. Ланьчжоу

Второе затруднение состояло в приискании нового посредника для дальнейшего пути. В Ланьчжоу происходил насильственный наем перевозочных средств для доставки военных припасов и принадлежностей телеграфа в Кульджу, на западной границе Китая. Деньги, ассигнованные правительством на оплату транспорта, по обычаю сильно растаяли в карманах мандаринов, пока дошли до Ланьчжоу.

Поэтому возчиков заставляли везти казенный груз за самую ничтожную плату, еле достаточную для прокорма животных и людей. На всех постоялых дворах полицейские караулили прибывавшие караваны и повозки и препровождали их в ямынь. Слух об этом, конечно, разошелся по окрестностям, и караваны сгружали кладь в ближайших деревнях и прятались до окончания этой напасти. Поэтому для меня удалось найти возчиков с достаточным количеством мулов с трудом и за дорогую цену и ходатайствовать еще в ямыне, чтобы не захватили нанятых животных, когда они прибудут в город. Эти хлопоты заняли еще 5 дней, так как ранее получения денег я не мог начинать переговоры и назначать день отъезда.

Изза этих хлопот не удалось сделать более далекие экскурсии, и только один раз мы с миссионером прогулялись к кумирням нижней части правого склона долины, где я осмотрел выходы красных песчаников и конгломератов, интересные тем, что из них в разных местах вытекают источники (рис. 49), вода которых вертит колеса небольших мельниц, а затем идет на орошение полей многочисленных селений на дне долины. Для водоснабжения города на берегу Желтой реки поставлено огромное колесо, к ободу которого прикреплены кувшины; колесо вертит сила течения, а вода из кувшинов сливается по жолобу в канал, по которому она течет за городскую стену в бассейны, где отстаивается. Но так как колесо поставлено на определенном уровне, то при мелководье оно уже не может черпать воду, и тогда нанимают людей, которые черпают воду ведрами в реке и льют ее в жолоб. Это своеобразное водоснабжение большого города возможно только в Китае, где труд человека ценится очень низко.

Глава седьмая. По оазисам провинции Ганьсу

Отъезд из Ланьчжоу. Живописные холмы. Китайское войско. Соляной промысел. Долина р. Чагрынгол. Перевал через Наньшань. Г. Лянчжоу. Резиденция Сисянь. Неудачный колодец. Китайские углекопы и их заработок. Пояс оазисов. Миссия Сюдьячуань. Еще углекопы. Пища бедного китайца. Г. Ганьчжоу. Дорога в Сучжоу. Первый европееец в г. Чженфань. Пыльная буря. Окраина пустыни. Бельгиец в роли китайского мандарина.

Наконец мои сборы в Ланьчжоу кончились. Теперь мне предстоял путь по западной части Ганьсу, сначала через горные цепи Наньшаня, а затем по культурной полосе, вдоль северного подножия этой горной системы до г. Сучжоу, откуда я собирался начать исследование Наньшаня. Этот же путь с некоторыми изменениями я вторично проделал весной следующего года и, во избежание повторений, соединяю наблюдения обоих лет в одной главе.

Утром 30 марта вновь нанятый возчик, избегнувший благодаря этому реквизиции под перевозку телеграфной проволоки, пригнал своих мулов в миссию, завьючил их, и мы тронулись в путь. Обогнули город, миновали мост "чудо техники", несколько верст ехали вдоль левого берега Желтой реки у подножия холмов и затем свернули вглубь их. В этой части они оказались еще интереснее, чем на нашем пути в Ланьчжоу. Глубокие долины прорезали не только толщу лёсса, но и подстилающие третичные красные песчаники, глины и конгломераты, которые образовали на склонах холмов разнообразные столбы, башни и карнизы. В одном месте среди долины стоял высокий холм, похожий на древний замок, сооруженный человеком, вроде парижской Бастилии, с угловыми башнями и стенами красного цвета и желтой крышей, которую образовала толща лёсса (рис. 50).