Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Один в джунглях. Приключения в лесах Британской Гвианы и Бразилии
Один в джунглях. Приключения в лесах Британской Гвианы и Бразилии
Автор книги: В. Норвуд
Год издания: 2004
Издательство: London, 1956
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано
Автор: Денис Шестаков (Москва)

В северо-восточной части материка Южной Америки, от 1° до 9° с. ш. и от 56° до 62° з. д., между двумя могучими реками, Амазонкой и Ориноко, лежит тропическая Гвиана. ("Гвиана" - древнее индейское название, означающее "Страна вод"). В настоящее время она делится на три колонии: Британская, Нидерландская и Французская Гвиана (с запада на восток).


Приключения в лесах Британской Гвианы и Бразилии

Автор - В. Норвуд

MAN ALONE!
Adventures in the jungles of Britich Guiana and Brasil
BY V.G.G. NORWOOD
London, 1956

Моей жене Элизабет,
безграничная преданность,
самоотверженность и постоянная помощь
которой сделали возможным появление этой книги,
и моей любимой матери, давшей мне силы выстоять,
посвящаю

Введение
В северо-восточной части материка Южной Америки, от 1° до 9° с. ш. и от 56° до 62° з. д., между двумя могучими реками, Амазонкой и Ориноко, лежит тропическая Гвиана. ("Гвиана" - древнее индейское название, означающее "Страна вод"). В настоящее время она делится на три колонии: Британская, Нидерландская и Французская Гвиана (с запада на восток).
В XVI и XVII столетиях Гвиана была яблоком раздора между завоевателями-авантюристами из разных стран Европы. Испанцы, добравшись до Ориноко, захватили западную часть Гвианы, которая принадлежит теперь Венесуэле. Португальцы основали поселения на юге, в неприветливом крае, среди обширных девственных лесов по притокам Амазонки. Французы захватили Кайенну, лежащую к востоку от нынешней британской колонии. Голландцы основали колонию со столицей Парамарибо на реке Суринам, а также колонии на реках Бербис, Демерара и Эссекибо. В результате войн, на удивление почти бескровных, эти владения неоднократно переходили из рук в руки, пока наконец не было заключено соглашение. Суринам и Кайенна были возвращены их первым владельцам, но остальную территорию Англия, побеждающая держава, удержала за собой, превратив ее в одну большую колонию. Протяженность ее береговой линии - более 260 миль, а площадь - 83 000 квадратных миль. 85 процентов этой территории - девственные леса, которые тянутся до самой границы с Бразилией.
Рельеф этой обширной страны весьма разнообразен, но больше всего здесь поражают реки с их сумасшедшими порогами и ревущими водопадами. Водопад Кайетеур, например, более чем в пять раз превосходит по высоте Ниагару. За полосой лесоразработок начинается сплошное царство джунглей, густых и мрачных, лишь изредка прерываемых участками саванны и обширными топями. Почти сплошная цепь массивных гор с сильно сглаженными вершинами отделяет на юге Британскую Гвиану от Бразилии, среди них хребты Акараи и Камо. В этих горах берут начало многие реки, текущие к Атлантическому океану.
На протяжении многих и многих веков эти горы разрушались и постепенно раскрывали свои сокровища - золото, алмазы, кварц, горный хрусталь, яшму, берилл, гранат, турмалин, циркон и много других минералов, металлов и драгоценных камней. Стремительные потоки уносили эти богатства вниз, на равнины, где они оседали в ручьях и реках и покоились там, пока до них не добрались руки целой армии оборванных "порк-ноккеров" (старателей), которые промывали песок хотя и примитивным, но вполне выгодным способом.
Если смотреть на побережье Британской Гвианы с моря, то оно не производит особого впечатления. Густой мангровый лес из однообразных темно-зеленых ризофор и курида лишен ярких красок. Однако близ устьев рек лес уже давно сведен, главным образом из-за комаров - переносчиков желтой лихорадки и малярии. По многочисленным высоким трубам можно судить о местах расположения сахарных и рисоочистительных заводов, лесоразработок, бокситовых рудников и плантаций.
В Британской Гвиане всего лишь два крупных города - Джорджтаун (столица) и Нью-Амстердам. Джорджтаун нередко называют городом-садом: его ботанические сады тропической растительности, пожалуй, самые лучшие в Британской империи. Город расположен в устье реки Демерары, на месте бывших здесь когда-то обширных болот. До сооружения защитной дамбы здесь так часты были наводнения, что большинство зданий возводилось на сваях на высоте нескольких футов от земли. Эта дамба протянулась вдоль восточного берега на много миль, в нескольких местах в нее вклиниваются старинные укрепления.
Джорджтаун - город контрастов. Фанатизм и полная апатия, отчаяние и безмятежное довольство шагают здесь рядом. Несколько сказочно богатых семей и страшная нищета остального населения. Такая нищета, в которую трудно поверить, если не видеть всего собственными глазами. Вдоль дамбы разбросаны просторные нарядные бунгало, окруженные садами. Это дома правительственных чиновников, промышленников и местной богатой знати. Но в целом Джорджтаун производит жалкое впечатление: это город ветхих деревянных лачуг, со всех сторон обступающих; центр, где возвышаются здания из бетона - банки, большие магазины, мрачное здание тюрьмы, окруженное высокой стеной из ржавого железа, и несколько административных учреждений.
"Широкие каналы", о которых сообщают путеводители, изданные в Гвиане, на самом деле просто грязные канавы, почти всегда забитые травой, чахлыми лилиями, консервными банками, велосипедными шинами, дохлыми крысами и собаками, ослиным пометом, гнилыми фруктами, скорлупой кокосовых орехов и пальмовыми листьями. Все они переполнены гигантскими лягушками и прожорливой рыбой, поедающей падаль.
В городе несколько базаров, весьма колоритных и насквозь пропитанных мерзкими запахами, столь же разнообразными, как и одежда фантастически пестрой, тараторящей и суетящейся толпы, заполняющей рынок. Под ногами хрустит гниющая скорлупа креветок и маленьких голубых крабов. На почерневших от крови досках выставлено для продажи засиженное мухами мясо, и повсюду - горы овощей и фруктов. Стойкий запах соленой рыбы смешивается с пряным ароматом проперченных, вест-индских блюд, который доносится из разных потаенных местечек, где посетители сидят на корточках, склонившись над чашками немыслимо острой и бог знает из чего приготовленной стряпни. Запах нефти с соседних пристаней перешибает приторно-сладкий аромат патоки и тростникового сахара, арахисного и кокосового масла и неочищенного рома.
По неровным улочкам, среди сверкающих автомобилей (в основном американских) тарахтят неуклюжие тележки, запряженные упирающимися ослами и мулами. В пыльных переулках масса грязных "ромовых лавок" и "залов", где подают освежающие напитки, хлеб, картофель, гренки (тонкие ломтики похожего на резину хлеба), жареное филе из протухшей рыбы и дрянные леденцы. Куда ни посмотришь, всюду реклама кока-колы и пепси-колы. Покоробленные деревянные стены, просевшие и прогнившие ступеньки и ржавые листы жести. Никаких полов и ни малейшего намека на краску, все гниет и разрушается.
В Джорджтауне на одну квадратную милю приходится гораздо больше нищих-калек, подлинных и симулянтов, чем блох на один квадратный дюйм спины дворняжки. Речь, разумеется, идет о джорджтаунской дворняжке. Жизнь почтальона в Джорджтауне просто кошмарна. Все районы здесь разделены на "участки" (это было сделано еще голландскими властями), и нумерация домов может Свести с ума. Например, на улице, где всего сто домов, десятый дом может иметь номер пятьдесят, а в ста шагах от него вы обнаруживаете номер... четыреста первый...
В правилах уличного движения такая же полная неразбериха. Один и тот же закон, который разрешает велосипедистам мчаться вдвоем на машине, предназначенной для одного, и позволяет владельцам ставить свои неосвещенные автомобили на главных улицах города после наступления темноты, карает за отсутствие звонка на велосипеде... Все правила движения сводятся к реву клаксонов, и каждый джорджтаунский водитель, будь он белым, черным или коричневым, считает, что, просигналив, он сделал все от него зависящее, и продолжает мчаться с полным безразличием к человеческой жизни и полиции. Единственное, несомненно, разумное правило в этом тропическом сумасшедшем доме - обязательность лицензии на владение! велосипедом.
Ужаснейшее бедствие для города - муравьи-древоточцы. Они везде и всюду. Эти муравьи превращают в труху все дерево, какое есть в домах, - стены, полы, мебель. Чтобы спасти от них свое имущество, бедняки обычно ставят ножки столов, стульев, кроватей в старые банки из-под сардин, наполненные водой или керосином.
Наиболее живописны окраины Джорджтауна с их величественными кокосовыми пальмами и пальмами сабаль вдоль немощеных дорог. Правда, кричащие рекламы, расклеенные на старых железных щитах, несколько портят впечатление. Здесь около каждой лачуги есть садик, где растут бананы, хлебное дерево, манго и кокосовые пальмы. Большинство жителей выращивают папайю, грейпфруты, ямс, огурцы, маниоку и маис. В каждом дворе есть полный набор паршивых дворняжек, несколько костлявых кур и отощавших коз.
Водопровода на окраинах Джорджтауна нет, да и в "центре" это редкость. А такую роскошь, как ванна, могут позволить себе лишь немногие семьи и отели, где за это берут непомерную плату. Пьют обычно дождевую воду, которая хранится в огромных чанах. Этим, видимо, и объясняются весьма частые случай заболевания брюшным тифом. Стеклянной молочной посуды в городе нет. Козье молоко торговцы развозят в грязных бидонах, висящих на руле велосипеда. А продавцы "падди" (неочищенного риса) разъезжают по городу на дребезжащих тележках, запряженных ослами. Они сидят, Поджав под себя ноги, и резкими, хриплыми голосами выкрикивают: "Падди! Паддиииии!" Эти пронзительные крики разносятся по сонным улицам, словно вопли потерянных душ, обреченных на вечные муки.
Температура на побережье страны колеблется от 27° до 35, а во внутренних районах - от 29,5° до 43. В наиболее же удаленных от моря местах, близ границы с Бразилией, климат еще более жаркий. К тому же во внутренних районах меньше заметны различия между сухими и влажными сезонами. На побережье выделяются два сухих и два влажных сезона; продолжительный влажный сезон с апреля по август, который затем до середины ноября сменяется сухой знойной погодой, после чего наступает новый влажный сезон, длящийся до конца января, и затем ему на смену приходит второй сухой сезон, который продолжается до конца марта. Узкая приморская полоса суши получает в среднем от 2300 до 2800 миллиметров осадков в год. Теплые морские ветры дуют здесь с большим постоянством, но тропический лес препятствует проникновению их в глубь страны. После проливных дождей густой подлесок так перенасыщается водой, что солнечные лучи, пробивающиеся сквозь кроны деревьев, не могут высушить эту разбухшую губку, и поэтому здесь всегда сыро.
По собственному опыту могу сказать, что полуденный зной во время сухого сезона в Джорджтауне невыносим. В такую жару маленькие древоточцы лежат в полном изнеможении. Жуки перестают летать и густым слоем усеивают раскаленную землю или замирают на коре поникших деревьев. Бурые и желто-зеленые ящерицы спешат спрятаться в тени широких листьев банана, а тучи мошкары парят в душном воздухе почти над самой землей. Лишь изредка промелькнет в поисках тенистого местечка стайка маленьких желто-зеленых птичек, сверкающих в солнечных лучах, словно драгоценные камешки. Из земли и из разных трещин выползают полчища муравьев и начинают неистово метаться, будто ищут спасения.
Лишь в немногих странах экономическая жизнь в такой же степени зависела от гидрографических особенностей, как в Гвиане. Пороги и водопады мешали здесь сколько-нибудь заметному развитию хинтерланда. А на побережье, где обширные участки лежат ниже уровня моря, ирригационное строительство, дренаж и возведение дамб стоили очень дорого. В сельскохозяйственных районах, несмотря на обильные осадки, артезианские колодцы необходимы. Постоянное заиливание устьев наиболее крупных рек также мешало хозяйственному развитию.
Британская Гвиана делится на три округа: Эссекибо, Демеpapa и Бербис, названные так по имени широких рек, текущих по их территории. Таким же образом названы и районы, примыкающие к Куюни, Корантейну, Потаро, Померуну, Мазаруни, Рупунуни и другим живописным рекам.
Население Британской Гвианы всегда было незначительным по сравнению с ее площадью и ресурсами. По-настоящему здесь освоена лишь узкая полоска побережья да еще долины рек в их нижнем течении. В этих районах и сосредоточилось почти все население страны. Значительную часть населения, примерно 49 процентов, составляют индийцы (индусы, мусульмане и представители разных сект), которых здесь называют "ост-индцы". 44 процента населения - негры африканского происхождения, 5 процентов - португальцы (выходцы с острова Мадейра) и чистокровные китайцы, а оставшиеся 2 процента приходятся на долю европейцев, французских креолов, мулатов и той смешанной публики, в жилах которой течет кровь по меньшей мере дюжины национальностей.
Самый распространенный язык здесь - английский, хотя он довольно испорчен, однако испанский, голландский, французский, хинди и всякие смешанные жаргоны тоже в ходу, особенно в сельских районах. Большая часть молодежи говорит на жаргоне, основу которого составляет американский сленг. Тут сильно сказывается влияние американских фильмов, особенно на негритянскую молодежь.
Хотя климат страны и считается здоровым, в Гвиане очень много разных болезней. В прибрежных районах противомалярийная служба на средства, выделенные из Колониального фонда, старается бороться с переносчиками малярии и желтой лихорадки, распыляя ДДТ. Однако во внутренних областях обе эти болезни, особенно желтую лихорадку, схватить легко. Чесотка, глисты, истощение, рахит, кариес зубов - обычные детские заболевания, а среди взрослых широко распространена слоновая болезнь. Из-за плохой канализации и скверной питьевой воды люди очень часто болеют брюшным тифом, а число больных туберкулезом увеличивается с каждым годом. К концу 1951 года было зарегистрировано 1119 случаев проказы. Из 3787 человек, посетивших в том же году государственную клинику, у 2736 (1726 мужчин и 1010 женщин) были обнаружены венерические болезни...
Эти цифры очень внушительны, однако мне кажется, что социальные пороки здесь еще страшнее, чем физические болезни.

I. Алмазная лихорадка
Еще мальчишкой я страстно жаждал чего-то необыкновенного и, как только оставил школу, пустился бродяжить. Путешествия мои были разнообразны и часто весьма необычны. Я был матросом на яхте, возившей контрабандный спирт, охотился на оленей и диких кошек среди суровых холмов Шотландии, плавал шесть месяцев на китобойном судне, нанимался на корабли торгового флота и уж кое-что повидал на белом свете. Я был в жарких краях Южной Америки, видел аллигаторов по топким, илистым берегам и кровавые зловонные бойни Аргентины на реке Ла-Плате.
А потом вместе со своим приятелем контрабандистом я плавал по неисследованным африканским рекам в поисках золота и добывал крокодиловую кожу. В пятнадцать лет мне можно было дать восемнадцать. Я умел петь, играть на губной гармонике, умел постоять за себя и обычно легко сходился с людьми. Я жил! В полном смысле этого слова. И только иногда обстоятельства вынуждали меня браться за нудную, неинтересную работу. Жить среди дикой природы, дышать свежим чистым воздухом, ездить куда твоей душе угодно - все это так же отличается от показного блеска городов, как сияние солнца от мрака зимней ночи. Может быть, спокойная жизнь и хороша для пожилых людей, но для человека молодого, здорового душой и телом размеренные будни - просто ад!
Я слышал грохот барабанов, среди малярийных болот на африканском берегу, я собирал апельсины и бананы на этих болотах и ел их, не слушая уверения корабельного врача, что через неделю свалюсь от лихорадки. Сам врач свалился, а я устоял... Потом бои быков в Ла-Линеа и Альхесирасе, скала Гибралтара, Мальта, пикантные погребки на улочках Марселя и Гавра... Как не любить такую жизнь?!

Интерес к Британской Гвиане, и особенно к алмазам, появился у меня во время войны 1939-1945 годов, когда на одном торговом судне я встретил Билла Эндрьюса. Возможно, что настоящее его имя было совсем не Эндрьюс. Он выдавал себя за канадца, но, может быть, и не был канадцем. Если хоть малая часть тех передряг, из которых ему удавалось выбираться, была правдой, то он, вероятно, сменил дюжину имен и даже больше. Это был крупный, плотный человек, лишенный всяких предрассудков и совести, но мне он понравился с самого начала. Он на несколько лет был старше меня и на своем веку перепробовал уйму профессий. Служил некоторое время во французском иностранном легионе (откуда дезертировал и говорил об этом не стесняясь), возил контрабандное оружие в Южную Америку, клеймил коров в Аризоне и искал золото и опалы в глухих уголках Квинсленда в Австралии.
Но чем бы он там ни занимался в прошлом, минералы и горное дело он знал безусловно. Я спас его от удара ножом в спину во время драки в погребке под вывеской "Королева Египта" на одной из разрушенных бомбами глухих улочек на Мальте. После этого мы стали друзьями. Теперь он иногда откровенничал со мной, обычно когда бывал под хмельком.
- Вик! - говорил он мне не раз, - ты не знаешь, чем я займусь, когда кончится эта проклятая война? Послушай, мальчик, у меня есть неплохое дельце. Приходилось тебе когда-нибудь видеть алмаз, настоящий алмаз?
Нет, мне не приходилось. И тогда он показал камень (теперь я знаю, что в нем было не меньше десяти каратов) - безупречной формы восьмигранник, сверкавший холодным огнем! Вот тогда-то я и заболел алмазами. Мало-помалу я сумел вытянуть из него всю историю. Говорил он об этом неохотно, и лишь водка развязывала ему язык. Я узнал, что как-то в Бразилии он полетел на стареньком самолетике разыскивать новые участки каучукового дерева для одной бразильской компании. Во время этого полета его настигла гроза, он сбился с пути в районе гор Акараи, близ гвиано-бразильской границы, и его самолет потерял управление.
И вот там, среди хмурых скал, он наткнулся на указатели алмазной "трубки" - металлические заявочные щитки, сбитые при крушении самолета. Сам Билл выпрыгнул с парашютом, повредив при этом позвоночник. На метках было выбито имя (Билл знал, что этого человека уже нет в живых) и дата (1928 год), воскресившая в его памяти кое-какие события тех времен, связанные с одним рискованным дельцем в джунглях, о котором его участники старались не распространяться. Имя этого таинственного незнакомца Билл так и не назвал, несмотря на все мои попытки выведать его. И я уже никогда не узнаю, почему он это скрывал.
Билл достаточно разбирался в геологии и минералогии, чтобы разглядеть некоторые особенности грунта, и он понял, что заявочные метки были здесь поставлены не зря. Множество признаков указывало на алмазы, а потом он нашел и несколько драгоценных камней в русле высохшего ручья. Но что он мог сделать с поврежденным позвоночником и с теми скудными запасами, которые удалось спасти из-под обломков? Он лишь набросал примерный план месторождения, отметив самые видные ориентиры этой местности, чтобы вернуться сюда с надлежащим снаряжением.
Билл оставил здесь свои собственные заявочные метки и отправился на юг. Добравшись до реки Мапуэры, он соорудил плот и поплыл дальше, пока его в конце концов не подобрал речной пароход, шедший к Амазонке,
Была ли во всем этом хоть доля правды, или это был просто пьяный бред, предстояло решать мне самому. Билл казался искренним, и, безусловно, у него были и другие алмазы, помимо того, который он мне показывал. А когда он понял, что его пьяная болтовня возбудила мое любопытство, он вообще открыл все свои карты и предложил вместе с ним махнуть в эти края после войны. Он даже набросал чертежик, чтобы показать приблизительные размеры своего открытия. После этого мы обсуждали план нашей будущей экспедиции при каждом удобном случае. И в конце концов я увлекся всем этим не меньше, чем он сам. Даже если бы все эти разговоры об алмазах оказались чистейшим вздором, уже сама возможность побывать в гвианских джунглях была для меня соблазнительна. Энтузиазм Билла был неподдельным и заразительным. Многие слышали его пьяную болтовню и подтрунивали над ним, но он терпеливо сносил все шуточки и лишь хитро улыбался. Только со мной он был до конца откровенен.
Кажется, Роберт Берне сказал: "Лучшие намерения мышей и людей уносит волна..."
В свой следующий рейс Билл уходил на танкере, а я был в том же конвое на транспорте с боеприпасами. Мне приходилось видеть такое и раньше, но вот так, совсем рядом - впервые. Лишь секунду назад танкер мерно раскачивался на волне, а через мгновение груда, искореженных, пылающих обломков взметнулась к небу!

В конце войны я пустился в самое рискованное из всех приключений на свете - женился. Правда, я ни разу не пожалел об этом, но лишь потому, что мой выбор оказался удивительно удачным. Я прошел всю войну и остался цел, только оглох на левое ухо, да кое-где в моем теле застряли осколки. О карьере боксера или борца нечего было и думать, пришлось зарабатывать на жизнь более унылым способом. Я часто менял работу, но последние два года на сталелитейном заводе меня в конце концов доконали, и я капитулировал перед скукой.
Я ненавидел свою работу и постоянно думал о горах Акараи с их алмазной тайной. Быть может, там, среди мрачных скал, лежит ответ на все мучающие меня вопросы. Быть может, там находятся надежные гарантии нашего существования, которых потребовала моя женитьба. В свободное время я сочинял вестерны и детективные романы, и это дело пошло у меня совсем неплохо. Тогда я решил, что смогу жить писательским трудом. А ведь если писать не только боевики, то придется порядочно путешествовать, и в таком случае у меня будет законное право на путешествия. Эта мысль путешествовать и одновременно зарабатывать себе на жизнь вновь обратила мои взоры к Гвиане.
Писать и искать алмазы. А почему бы и нет, думал я. Мы с женой долго обсуждали это дело и решили, что мне нужно ехать и продолжать исследование района, изображенного на схеме Билла Эндрьюса. Мои издатели согласились финансировать всю экспедицию, если я по возвращении напишу несколько боевиков о джунглях, а мой хороший приятель Джэк Миннз из Лутона собирался поехать вместе со мной. Через Королевское географическое общество и Американское географическое общество я удостоверился, что объекты, отмеченные на карте Билла как ориентиры, существуют на самом деле, и достал экземпляр единственной аэронавигационной карты этого района. Потом несколько месяцев я изучал книги о Гвиане, об алмазах, их добыче, удельном весе, каратах, спайности, кварце, речных галечниках. О добыче россыпного золота я уже кое-что знал. Теперь узнал побольше, но в основном меня интересовали кристаллы, углеродистые соединения, "индикаторы", "монеты", "кошачьи глаза" и другие тонкости, связанные с добычей алмазов.
И вот, наконец, уверенный, что сумею отличить алмаз от кварца или циркона, а золото - от пирита, я сел на пароход, идущий в Тринидад, чтобы оттуда добраться до Гвианы. В кармане у меня было пять фунтов, еще девяносто я перевел телеграфом в Джорджтаун, на банк Бэркли, а мои издатели пообещали выслать деньги в Гвиану. В последний момент Джэк Миннз отказался ехать - у него рожала жена, и я отправился один, намереваясь завязать знакомства в Джорджтауне и нанять там людей для путешествия в глубь страны. Все это я сделал, только вот проникнуть в глубь страны мне не пришлось.
Когда я сошел на берег, с меня потребовали залог в размере ста фунтов, и до уплаты этой суммы все мое имущество было задержано на таможне. На следующее утро я отправился в банк, но ни моих девяноста фунтов, ни денег от издателей там еще не было. В кармане у меня оставалось всего около двенадцати вест-индских долларов (три фунта), так что я сидел на мели и даже без чистой рубашки! Мне разрешили ждать денег в течение двух недель, и за это время я, конечно, умер бы от голода, если бы не доброта моих друзей португальцев и индийцев, с которыми мы сюда вместе плыли. После долгих пререканий мне выдали кое-что из моей одежды, а потом я сумел устроить концерт, за который получил пятьдесят долларов. Часть этой суммы я истратил на телеграмму в Лондон, и только для того, чтобы получить убийственный ответ - за этот недолгий срок мои издатели сумели обанкротиться!
Когда в конце концов мои девяносто фунтов прибыли (не в тот банк) - а это случилось в последний день из отпущенных мне четырнадцати, - иммиграционные власти их забрали и почти на всю сумму купили мне билет на пароход, уходивший в Соединенное Королевство. Моего согласия в этом деле не спрашивали. Тогда я решил действовать самостоятельно и, перебравшись на пароме через реку Демерару, улизнул в Бартику. Там я встретил партию порк-ноккеров, которые отправлялись на прииски. Они взяли меня с собой и довезли до одного уединенного местечка на реке Эссекибо, где я остался ждать лодку, которая, по их словам, должна была прибыть сюда на следующий день. На этой лодке я хотел пробраться в глубь страны, надеясь, что там-то уж власти меня не достанут.
Кроме одежды, которая была на мне, у меня еще имелся нож, немного спичек и остаток от моих девяноста фунтов в долларах. Лодка не появлялась. Всю ночь шел дождь, и весь следующий день тоже шел дождь, и еще одну ночь, а лодка все не приходила. Еды у меня не было, и даже нельзя было разжечь костер. Я забрался в какую-то старую заброшенную хибару и сидел там, пока не появилась лодка - полицейская лодка. В Джорджтауне я едва не угодил в тюрьму. Под конвоем меня отправили на голландский корабль "Коттика", и через несколько часов я уже плыл домой, выставленный из британской колонии за свой собственный счет.
Вот и все мои алмазы. Я был рад, что хоть Джэку не пришлось испытать разочарований и унижений. Домой я вернулся грустным и поумневшим, но все же решил снова попытать счастья. Только уж в следующий раз, говорил я себе, не стану верить ничьим обещаниям.
Чтобы накопить денег для второй поездки, мне понадобилось два года. Жена ни о чем даже слышать не хотела, друзья считали меня ненормальным, но я стоял на своем. Связи с издателями вестернов я потерял, а спрос на них в других местах был невелик. Тем не менее с помощью друзей в Лондоне и Винчестере мне удалось снарядиться в дорогу. К декабрю 1953 года у меня собралась достаточная для поездки сумма. Как и в прошлый раз, я не сумел найти компаньона, который бы мог вложить деньги в это дело или хотя бы оплатить собственные расходы. Но один мой приятель в Джорджтауне обещал составить мне компанию, если я снова приеду в Гвиану. Кроме того, я надеялся, что кто-нибудь из порк-ноккеров охотно к нам присоединится.
Сборы мои были простыми и недолгими. Мне сделали прививки против брюшного тифа, паратифа, столбняка, сыпного тифа, желтой лихорадки и оспы. За небольшую плату, но после больших хлопот я получил визу на въезд в Бразилию, где мог пробыть девяносто дней (этот срок начинался через три месяца после моего прибытия в Гвиану). Я застраховал багаж на время переезда через океан и сделал операцию аппендицита, который последнее время меня иногда тревожил. Чтобы не очутиться в беспомощном положении при всяких непредвиденных обстоятельствах, я соорудил специальный кожаный пояс шириной в четыре дюйма с многочисленными кармашками для компаса, иголок, ниток, спичек (в водонепроницаемой коробке), двух запасных магазинов к винтовке, рыболовных крючков и лески в плоской жестяной коробочке, небольшой аптечки, зажигательного стекла, географических карт (в клеенке), небольших инструментов (напильников, плоскогубцев, миниатюрных ножовочных полотен), сотни патронов к винтовке Хорнет 22 калибра и двадцати пяти патронов к автоматическому пистолету Люгера. На поясе были сделаны гнезда для двенадцати патронов к дробовику и оставлено место для пистолетной кобуры и чехла для ножа и мачете (длинный нож для рубки кустарника). Казалось бы, список внушительный, однако вес и размеры пояса получились совсем небольшими. Он оказался компактным и удобным. А вот что я взял с собой еще:
Винтовка Хорнет Маузер 22 калибра, в кожаном чехле (по разрешению).
Двуствольное ружье Гриннера 12 калибра, в брезентовом чехле.
Ремни и приборы для чистки оружия.
Автоматический пистолет Люгера калибра 9 мм, в кобуре (по разрешению).
Пятьсот патронов к винтовке Хорнет.
Сто патронов к дробовику (в Гвиане их достать трудно).
Сто патронов к пистолету Люгера.
Пара сделанных на заказ коричневых хромовых сапог.
Запасные шнурки. Смазочное масло. Запасные подметки, каблуки и гвозди.
Шляпа.
Две пары тиковых шорт цвета хаки. Две пары тиковых брюк цвета хаки. Две пары шерстяных носков цвета хаки. Две пары белых бумажных носков. Две тиковые рубашки цвета хаки. Плотная тиковая куртка цвета хаки с глубокими карманами и поясом.
Дюжина белых носовых платков. Простой кожаный ремень. Набор ниток и иголок и коробка пуговиц.
Вещевой мешок. Большая сумка.
Темные очки. Защитные рабочие очки.
Липкий пластырь.
Брезент.
Охотничий нож (самодельный, со стальным шеффилдским лезвием и медной, обтянутой кожей рукояткой).
Армейский компас.
Фотоаппарат "Дуофлекс" со вспышкой.
Четыре плоские коробки из-под табака, в каждой - по восемь катушек кинопленки Верихром.
Две плоские коробки из-под табака с двумя дюжинами лампочек для вспышки.
Две плоские коробки из-под табака с дюжиной запасных электробатареек и дюжиной лампочек по 3,5 вольта. Большой электрофонарь (кажется, водонепроницаемый). Шесть брезентовых мешочков для образцов минералов. Плоская коробка с карандашами, резинками, блокнотами, конвертами и эластичной тесьмой. Колода карт. Губная гармоника. Туалетные принадлежности, включая зеркало в металлической оправе и прочном футляре. Два полотенца.
Рыболовные снасти (без удилища), большая часть которых оказалась совершенно непригодной для рыбы гвианских рек.
Карманные часы (Смитс Импер) стоимостью 30 шиллингов.
Прочный деревянный ящик с толстыми веревочными ручками и замком (для боеприпасов и пищи). Учебник минералогии.
Аптечка, включающая шприцы для инъекций, новейшие противомалярийные средства, марганцовку против змеиных укусов и т. д. (Небольшое примечание. Обезболивающие средства и целебные сыворотки, пенициллин, кокаин и стрептомицин хранившиеся в отдельном ящичке, были украдены во время плавания. Пропажа обнаружилась лишь в Джорджтауне, где у меня уже не было времени возместить ее.) Поручения Британского музея и зоопарков. Все деньги в аккредитивах, за исключением нескольких фунтов наличными.
Остальные необходимые предметы снаряжения я рассчитывал достать в Джорджтауне или во время самой экспедиции. И вот 8 декабря 1953 года я снова стоял на слегка покачивающейся палубе океанского лайнера и сквозь туман пытался разглядеть очертания Саутгемптопа. Впереди были приключения со всей прелестью неизведанного, но без тех явных ловушек, которые подстерегали меня во время первой злосчастной поездки. А о скрытых ловушках я не думал. Да и как о них думать, если они скрыты от наших глаз.

2. Через Вест-Индию
Представьте себе путешественника, который познает жизнь в сыром третьем классе французского океанского лайнера. Это было единственное место, которое я сумел получить без труда.
Моя койка находилась как бы в самом центре сцены, где разыгрывалась целая комическая опера. Арабы, индусы, мусульмане, солдаты, хмурые даго, смуглые итальянцы, громадные негры, толстые вежливые китайцы и рядом с ними учтивые французы, бритые священники в темно-коричневых одеяниях, монахини в черно-белом, темноглазые испанские сеньориты, приветливые и вспыльчивые одновременно, красочно одетые креолы с их страстью к музыке, золотым зубам и украшениям. У всех этих людей свои заботы, ничтожные и серьезные, действительные и мнимые, и все без конца ищут чего-то нового - чего угодно, лишь бы скрасить пронзительную скуку вынужденного заточения на узкой полоске кормовой палубы длиной пятьдесят футов.
Еще ниже, куда совсем не проникает солнечный свет, потому что все это помещение расположено ниже ватерлинии и там нет иллюминаторов, раздаются нескончаемые охи и вздохи жертв морской болезни, которые сливаются в погребальную песнь и перемежаются визгливой бранью обезумевших матерей, стремящихся унять своих непослушных воющих младенцев. Несчастные страдальцы с потухшим взором стояли на коленях и били головой о стальной настил палубы, страстно моля аллаха послать им избавление. Запахи испарений, немытых тел, пряностей и сладостей таинственного Востока, дешевого табака и рвоты создавали отвратительное, неописуемое зловоние, которое вместе с качкой и грохотом механизмов превращало сон в несбыточную мечту. Это был ад!
Пассажиры-испанцы прозвали меня "Эль Торо" (бык). Один из них, коротыш с бородкой Мефистофеля, без конца проделывал невероятные акробатические трюки и показывал девушкам-креолкам порнографические открытки. Здесь не было отдельных кают или перегородок. Представители обоих полов ехали все вместе, не испытывая смущения друг перед другом и не обращая внимания на всякие условности. Койку надо мной занимал толстый священник (койки располагались там в три яруса), и его массивное тело так продавливало пружины, что я даже не мог повернуться. В голове у меня стучало, я проклинал все на свете, но куда было деться?
Когда серое небо поголубело и ночной холод начал ослабевать, я поднялся на палубу. Постепенно ко мне стали присоединяться наиболее стойкие из страдальцев, выползающие из своих мрачных закоулков, словно насекомые из коконов.

Теплые ветры Карибского моря, овевающие Гваделупу, пахнут приключениями и романтикой. На гребнях больших, лениво катящихся волн лежит серебряный свет луны. И над мерцающим морем носится густой аромат ночных цветов... Но это все в туристских проспектах. Действительность оказывается совсем иной. Пассажир сходит на грязный берег, и в его ноздри бьет омерзительный запах отбросов, а его уши, в которых еще звучит нежный ритм ночи, терзает рев автомобильных гудков.
А при виде убогих лачуг из желтого грубого камня и гнилого дерева, с ржавыми железными крышами без малейшего следа краски исчезают последние иллюзии. Полчища бездомных шавок рыскают среди выложенной для продажи прямо на, растресканных тротуарах разнообразной снеди: соленой рыбы, перца, голубых крабов, черных кусков пудинга из козьей крови, перезрелых плодов манго, бананов и незрелых апельсинов. Все это создает тот "крепкий аромат", который надолго остается в памяти путешественника. Канализации на Гваделупе, видимо, нет. Груды гниющей шелухи кокосовых орехов, кожуры фруктов, рыбьих голов и всякого другого мусора рассыпаны повсюду.
Рядом со сверкающими американскими и французскими автомобилями по ухабистым улицам громыхают тяжелые повозки, запряженные неуклюжими горбатыми быками. Жара изнуряет и подавляет все желания. За боковой улочкой с жалкими лачугами, где рядом с негритянскими ребятишками и их угрюмыми родителями бродят козы, свиньи, собаки, и куры, видна дорога вся в пламени малиновых гибискусов и бугенвиллей. Дорога вьется по холмам, где разбросаны старые каменные здания. Среди этих построек в самом центре стоит церковь с великолепными окнами из цветного стекла, манящая своим покоем.
За несколько франков я добрался до этих холмов на дряхлом "автобусе", сколоченном из остатков старого армейского грузовика. Сиденья в нем были весьма своеобразны -- большинство пассажиров, если им не удалось примоститься на куче узлов и чемоданов, сами устраивали себе сиденья из коротких досок, которые они втискивали куда только можно. Я был зажат между тюками овечьих шкур и гороподобной негритянкой. При каждом толчке моя голова готова была пробить крышу автобуса, а негритянка, глядя на меня, давилась от смеха. Сумасшедшая скорость не бодрила, а изматывала, и все же поездка меня увлекала. Мы мчались мимо рощ темных хлебных деревьев, сгибавшихся под тяжестью шаровидных плодов, мимо зарослей качающихся пальм и высокой пушистой травы кагасу с розовато-лиловыми верхушками.
В стороне от дороги все время мелькали отдельные ветхие домишки, окруженные бананами и кокосовыми пальмами, с их непременными козами, мелкой домашней птицей, собаками и голыми большеглазыми негритятами, почти всегда жующими сахарный тростник или вымазанными соком манго до самых ушей. Мы пронеслись мимо живописного старого кладбища (я отчетливо представил, как все мы, пассажиры этого автобуса, найдем там свой конец) и загромыхали по маленькому тесному селению, распугивая пронзительно кричащих кур и визжащих свиней, потом свернули на приморское шоссе и миновали маяк Гозье.
Слева от дороги я увидел грязное озеро и в прибрежной слякоти среди камышей заметил нескольких аллигаторов. За озером тоже были домишки, невероятно ветхие, почти рассыпавшиеся. Сгнившие и источенные муравьями доски поотваливались во многих местах, и широкие дыры были просто прикрыты циновками. Такими же циновками закрывались отверстия в стенах, заменявшие окна. Над крышами из пожелтевших листьев банана или ржавых кусков жести широко раскинули ветви суковатые пойнцианы (или пламенные деревья) с гроздьями желтых стручков.
По обеим сторонам пыльной дороги цвели розовые и желтые мимозы и жимолость, а по крутым зеленым склонам холмов осторожно бродили козы и волы такого же кремового оттенка, что и жимолость. В некоторых окнах и проломах появлялись черные мордочки, сквозь щели внимательно смотрели темные глаза. Какая-то отчаянная собачонка с тявканьем бросилась к автобусу и побежала рядом, но автобус внезапно швырнуло в сторону, и собачка покончила счеты с жизнью, а улыбавшийся шофер даже и не подумал остановиться.
Мы поехали дальше и по крутой дороге спустились к песчаному берегу. Я рад был немного размять ноги. Белый песок и раскачивающиеся пальмы, миндаль и ваниль, а за бурунами, пенящимися у полосы коралловых рифов, удивительно синее море... Теплый бриз принес аромат цветущих апельсиновых деревьев и привкус моря. Вдали промелькнул спинной плавник акулы, какая-то птица с пронзительным криком бросилась вниз и начала осторожно кружить над стайкой сверкающих рыбок, снующих вдоль берега.
Вдали от поселений с их грязью и зловонием все это казалось раем.

Мы отплыли той же ночью. Луна пробивалась сквозь курчавые облака, и на море наползал светлый туман. Мерцающие огни и буйная растительность медленно пропадали за кормой.
Как только корабль миновал маяк Пьер-Пойнт и прошел сквозь стаю резвящихся дельфинов, в знойной дымке показалась Мартиника - дома из белого камня на фоне крутых зеленых склонов, королевские пальмы, раскинувшие кроны над пристанью и пирамидами железных бочек с ромом. Узкие улицы в благодатной тени деревьев. По обеим сторонам улиц тянутся грязные сточные канавы, выложенные растресканными плитами с предательскими провалами. По камням карабкаются всевозможные вьющиеся растения с приторно-сладким ароматом. Сверкающие ручьи несутся с гор и, спадая каскадом к подножию, растекаются вдоль дорог, питая влагой цветущий кустарник.
На широкой площади среди эвкалиптов высится мраморная статуя Жозефины, жены Наполеона, уроженки Мартиники. Она смотрит на море. Город шумный, многолюдный, но он благоустроеннее Гваделупы. По краям тротуаров на корточках сидят торговцы фруктами, разложив свои соблазнительные, но отнюдь не дешевые товары, до хрипоты торгуются, сжимая в руках истертые клочки не имеющих почти никакой ценности бумажных денег. На каждом шагу кафе с закрытыми для прохлады ставнями, где можно получить ледяное пиво, вино, фрукты, хлеб и благосклонность рослых девушек-мулаток и улыбающихся толстогубых негритянок.
Террасы по склонам холмов сверху донизу застроены лачугами, между ними протоптаны дорожки, загаженные свиньями и козами. На ветру весело трепещет драное разноцветное белье. Однако Мартиника мало меня интересовала, я стремился к своей цели.
Ночью по пути к Барбадосу мы бросили якорь на рейде острова Санта-Лючия, чтобы взять палубных пассажиров. Вдоль берега сновали контрабандисты, их лодки без огней ясно вырисовывались в лунном свете. Ранним утром в туманной сетке дождя показался Барбадос, но, когда мы причалили, уже светило солнце. Гавань с ее белыми парусами и коричневыми стенами напоминает корнуэльскую рыбачью деревушку. Лужайки, теннисные корты и нарядные яхты, плавно скользящие по заливу, вызывают воспоминания о Торки. Серебряные купола церкви ярко сияют в лучах солнца, а дальше простираются зеленые холмы с пятнами белых штукатуреных зданий и высокими пальмами.
Далеко в море видна была рыбачья лодка, ее паруса в лучах восходящего солнца казались розовыми, а по небу, поднявшись из-за маленького островка, раскинулась радуга. В прозрачной воде стайками ходила рыба, и, несмотря на ранний час, вокруг парохода шныряли маленькие негритята: одни сидели в лодках, другие барахтались в воде, совсем не боясь акул, и все выклянчивали монетку... Наша стоянка была короткой, и я не стал сходить на берег, хотя такая возможность пассажирам представлялась.
После безмятежности Барбадоса мы попали в толчею Порт-оф-Спёйна на Тринидаде. О моем приезде здесь уже знали, и меня встретил целый полк репортеров и фотографов. Самолет на Джорджтаун (парохода туда пришлось бы ждать несколько недель) отправлялся через три дня, и за это время я решил осмотреть остров. Неприятности начались тотчас же. Уже на следующий день кто-то забрался в Мой номер (если это можно назвать номером) и перерыл его сверху донизу. Этим я, несомненно, обязан одному местному дураку-рёпортеру. Он состряпал сообщение о "карте сокровищ", которая должна привести Меня в "Эльдорадо". В тот же вечер, когда я шел по темной улице, на меня неожиданно напали три бандита, но мне удалось удрать, отделавшись легкой ножевой царапиной. После этого я стал носить с собой пистолет.
Но у Тринидада есть и достоинства. Например, зоологический сад оказался превосходным. В прошлый свой приезд на Тринидад я не смог в нём побывать. Один чиновник иммиграционной службы пригласил меня в бар "Бельведер", расположенный высоко на холме, среди живописной природы. Я пил ледяное пиво и смотрел на расстилающийся внизу город с его знаменитыми асфальтовыми озерами и на сверкающий океан.
В то утро, когда я уезжал на аэродром, какой-то ворюга украл на прощанье мои сапоги! Вещи оставались в номере без присмотра всего лишь несколько минут, но этого было достаточно, чтобы сапоги исчезли. И это в пять часов утра!

3. Джорджтаун
Самолет сначала резко накренился, а затем стремительно пошел вниз сквозь белые облака навстречу потокам горячего влажного воздуха, поднимающегося над джунглями. Внизу, насколько хватает глаз, расстилался густой, ядовито-зеленого цвета лес, прорезанный узкими извилистыми речушками в дымке испарений. Когда облака рассеялись, проступили постройки, ряды лачуг и фигурки людей, похожие на муравьев. Мы приземлились, и нас поглотила знойная духота, особенно невыносимая после прохлады, ощущавшейся там, наверху. Выполнив ряд таможенных формальностей (включая поиски коммунистической литературы) и вложив в жадные руки иммиграционного чиновника пятьсот долларов, что весьма его удивило и, по-моему, напугало, я стал искать приятеля, который должен был бы меня встретить, но нигде его не увидел. Последнее время я не получал от него писем и объяснял это тем, что дела задерживали его в джунглях - он был скупщиком балаты.
Такси, в котором я ехал из аэропорта, врезалось на узкой дороге в зад ветхого автобуса, но все же мне удалось добраться до города-сада живым и невредимым. Мы кое-как приковыляли в Джорджтаун, но здесь передо мной возникло новое препятствие. Приближалось Рождество, и ни в одном отеле нельзя было найти свободного номера.
Шофер такси принял на себя все заботы о моем пристанище. Он сказал, что я смог бы очень дешево снять свободную комнату в его доме. Зачем выбрасывать деньги за номер в отеле (даже если бы его удалось получить), когда у него в Лодж Виллидже я могу наслаждаться всеми домашними удобствами. Его предложение было здравым, и я был искренне признателен ему до тех пор, пока не увидел этот дом. Он был за много миль от города, и, когда мы туда приехали, уже почти стемнело. Ветхая машина протиснулась в покосившиеся ворота и подъехала к серой безобразной лачуге, какой-то развалившейся крысиной норе, скрытой в густой зелени пальм, склонившихся над ее крышей...
Возвращаться в Джорджтаун было уже слишком поздно, оставалось лишь мужественно вынести все это. На мои не очень лестные высказывания шофер только пожимал плечами и весело улыбался, как будто считал все это необычайно забавной шуткой. Я отправился осматривать "домашние удобства". Ржавая рама с пружинами, положенная на три пустых перевернутых ящика из-под мясных консервов и сломанный стул, служила "кроватью". Сверху лежал грязный и тощий, как вафля, соломенный матрац, на котором больше ничего не было. Вероятно, догадываясь о моем намерении дать ему хорошего пинка, мой хозяин удалился, оставив меня одного.
Я зажег керосиновую лампу, и через мгновение в тесной лачуге закружились рои жуков и огромных бабочек. Целые полчища комаров гудели у меня над ухом. Никогда не забыть мне этой ночи! Я лежал без одежды на скрипучих пружинах, обливаясь потом и изнемогая от этого шума, и старался сообразить, что буду делать завтра. Кричали ослы, квакали и посвистывали лягушки, стрекотали сверчки, тявкали собаки. В оконные проемы влетали летучие мыши и, резко отшатнувшись от коптящей лампы, вылетали снова. Над головой ревел дребезжащий патефон, раздавался топот босых ног по дощатому полу, а на меня сыпались пыль и всякая труха. Вскоре я обнаружил, что весь матрац набит злющими клопами, а гнилой пол иссверлен муравьями. Когда я в отчаянии соскочил с матраца и направился к одному из оконных проемов, то понял, насколько прогнил весь пол. Наступив на кусок прибитой к полу мешковины и еще не понимая ее назначения, я в тот же миг провалился в широкую щель между досками и растянулся среди грязи и мусора под домом! Стая рычащих дворняжек подняла адский шум, и каждая из них пыталась тяпнуть меня за ногу. Чтобы не предстать во всей своей наготе перед веселившимися там, наверху, я сделал отчаянную попытку вернуться в комнату и кое-как выкарабкался из дыры, ободрав при этом колени и локти и чуть не оставив голодным псам свою ногу. Для моего полного счастья не хватало лишь выводка розовых крысят, который я обнаружил в матраце...
На следующее утро я стоял, поджидая такси до Джорджтауна (своего хозяина я больше не видел), когда появился какой-то тип, беззубый, с большими плоскостопыми лапами, и, ухмыляясь, уставился на меня.
- Есть твое имя в книге? - спросил он.
- Не знаю, - ответил я, - в какой книге?
- В книге жизни, брат, - прогудел он. - Если там нет твоего имени, ты наверняка попадешь в ад!
Я намекнул ему, что уже провел ночь в этом мало подходящем месте, но это его не удовлетворило.
- Молись, пока еще есть время! - убеждал он меня. - Я несу слово божие!
Судя по тому, как он чесался, он еще нес на себе немалое количество блох божьих... Должно быть, по моим глазам догадался он о том, что я собираюсь сделать, так как в панике отскочил назад, выхватил спелый плод манго из корзины проходившей мимо мулатки и завопил: "Да благословит тебя бог, сестра!" И тут же пустился наутек.
В этот мой приезд в Джорджтаун все здесь кипело и бурлило. Присутствие в стране британских войск вызвало резкий протест всего населения, кроме немногих лояльных лиц. После наступления темноты в городе нередко происходили ужасные потасовки, драки и нападения, где пускались в ход ножи и бутылки. Некоторые признаки надвигающейся грозы я заметил еще два года назад.
Я решил тщательно засекретить свое путешествие и отправиться кружным путем, избегая всякого контакта с официальными властями. Как оказалось, это было необдуманное решение, едва не стоившее мне жизни.
Поджидая транспорт в Бартику - начальный пункт моего путешествия в глубь страны, я осмотрел некоторые сахарные заводы и плантации. В Гвиане, как известно, изготовляется демерарский сахар, и процесс его производства из раздробленного тростника удивительно интересен. Кроме неочищенного сахара заводы выпускают также мелассу и густой паточный ром.
Для цветных рабочих ром - великий утешитель, бальзам во всех их бесчисленных невзгодах и незаменимый напиток во время их скудных праздников. Они также пьют "вино высшего сорта", как они это называют, - дешевый неочищенный спирт крепостью 90 градусов и более. Почти на всех плантациях (за исключением немногих современных хозяйств типа плантаций Букерс) цветные рабочие содержатся как свиньи, в длинных бараках, среди невероятной грязи и нищеты.
Не считая ботанического сада и чрезвычайно интересного музея, в Джорджтауне нет ничего достойного внимания. Купаться в море неприятно из-за грязи и опасно из-за течений, акул и электрических скатов, а подходящие для купания реки очень далеко. Есть еще одно развлечение - козьи бега, где красочно одетые "жокеи" мчатся со своими специально выдрессированными и выхоленными животными. Если жокей выпустит из рук поводок, его снимают с состязаний. После многочисленных фальстартов лидерство обычно захватывает наиболее сильный и быстрый владелец козы, который обгоняет остальных конкурентов и переволакивает свою козу через финишную линию. Особенно быстроноги жокеи-негры. С ними по быстроте не могла сравниться ни одна виденная мной коза. Я покинул бега, недоумевая, каким это образом, угадав двух победителей и имея "дубль" в пяти заездах, я все же проиграл десять долларов. Видимо, в этих состязаниях есть какая-то хитрость, скрытая от постороннего глаза...
В Джорджтауне невозможно как следует послушать радио. Передачи без конца прерываются рекламными сообщениями о сверхотличных товарах. Глуповатый тон всех этих объявлений и неестественная "живость" речи дикторов режут слух. Так же неприятны для слуха (во всяком случае для моего) так называемые "железные оркестры", где музыка извлекается из искусно подобранного ассортимента особых металлических бидонов. Однажды услышав эту музыку, вы уж никогда не забудете и никогда не захотите услышать ее еще раз. Сотни "взрослых", вопя, прыгая, словно помешанные, сопровождают музыкантов по всем улицам, которые превращаются в настоящий сумасшедший дом.

4. Я отправляюсь в путь
Последние приготовления "путешествию не потребовали особых усилий и больших расходов: я мог себе позволить лишь самое необходимое продовольствие и снаряжение. Но груз все же быстро возрастал, к привезенному мной из Англии снаряжению добавилось следующее:
Ящик с товарами для обмена весом около десяти фунтов, куда входили плиточный табак, зеркальца, стеклянные бусы, небольшие напильники, спички, рыболовные лески и крючки, гребни, душистое мыло и несколько ярдов красной материи.
Жестяная кружка, тарелка, походный котелок, служивший и сковородкой, ложка и вилка.
Маленькая керосиновая лампа, с запасными фитилями.
Полугаллоновый бидончик с керосином.
Средства против насекомых (весьма скоро оказавшиеся бесполезными).
Точильный брусок.
Тридцать метров тонкого, но очень прочного манильского троса.
Трехдюймовый абордажный крюк.
Два блочных колеса диаметром около двух дюймов.
Моток медной проволоки (один фунт).
Мачете.
Леска (выдерживающая рыбину весом до шестидесяти фунтов) и соответствующие крючки.
Круглое сито с мелкими ячейками из латунной проволоки (специально для промывки алмазов). Запасная сетка для сита.
Металлический лоток (мелкий противень для промывки песка). Небольшая кирка (без рукоятки). Небольшая лопата (без рукоятки). Гамак.
Противомоскитная сетка.
Литр формальдегида в банке с завинчивающейся крышкой. Три дюжины коробков спичек (в водонепроницаемом полиэтиленовом мешочке). Пищевые продукты: Рис, пять фунтов. Соль, три фунта. Чай, два фунта. Мука, три фунта. Печенье, три фунта. Горох, три фунта. Фасоль, три фунта. Лук, пять фунтов. (Все это в полиэтиленовых мешках.)
Литр растительного масла в жестянке с завинчивающейся пробкой.
Сахарин (вместо сахара), десять тысяч таблеток в коробке. Солонина, десять банок (по фунту каждая).
Основную массу продуктов я рассчитывал достать в самом последнем населенном пункте на реке перед тем, как отправиться в отдаленные районы. Все свое имущество я намеревался погрузить в лодку, а то, что у меня пока имелось, не представляло никакой проблемы в смысле транспортировки - я мог тащить это сам или нанять носильщика. Общий вес всего моего имущества не превышал ста семидесяти пяти фунтов.
Я еще должен был приобрести лицензию на право добычи алмазов (за три доллара) и получить разрешение на въезд в районы, заселенные индейцами, при условии, что я не буду продавать там спирт. Затем надо было приготовить "бутылку-убийцу". Для этого дно большой банки из-под леденцов покрывают опилками, затем слоем алебастра толщиной полдюйма, кладут сверху картонный кружок и наливают туда несколько капель цианистого калия. Этот необычайно эффективный прибор (чтобы умерщвлять насекомых, не повреждая их) был сконструирован для меня моим добрым приятелем Рэмом Сингхом, помощником хранителя и таксидермистом джорджтаунского музея. Позднее, когда я собирал коллекцию на Курупунге, советы мистера Сингха очень мне пригодились.
У меня было еще одно очень важное дело - добыть пару сапог взамен украденных в Порт-оф-Спейне. Джорджтаунские сапожники не так искусны, как английские мастера, но сделанные ими сапоги оказались крепкими и удобными. Желая сохранить свою поездку в тайне, я постарался "убить" газетные басни об "Эльдорадо" и распространил слух, что просто собираюсь проехать по Мазаруни до Апайквы, чтобы собирать минералы и насекомых, приобрести некоторый опыт старателя, пофотографировать и, если удастся, убить или поймать нескольких диких зверей. Ну, а кроме того, мне нужны были материалы для новой книги.
Так ведь оно и было на самом деле. Не только хитрость заставила меня избрать этот далекий окольный путь, минуя непреодолимые пороги и водопады на Эссекибо и других крупных реках, стекающих с южных гор. Я знал, что плыть до Эссекибо или же по Бербису и Корантейну, чтобы потом через Нью-Ривер попасть в верховья Эссекибо, было невозможно без команды в двадцать человек и опытного речного "капитана". А это означало, что, даже имея официальное разрешение (которого не было), мне следовало обеспечить пищей двадцать мужчин и иметь лодку, достаточно большую и прочную, чтобы выдержать экипаж со всем снаряжением. Но при моем маршруте такое путешествие было абсолютно нереальным.
Я и на этот раз решил отправиться один в надежде найти в одном из речных поселений какого-нибудь старателя или сборщика балаты, готового присоединиться ко мне. У меня не было денег, чтобы снарядить целую партию, однако я рассчитывал вовлечь в это дело двух-трех парней похрабрее. Из Апайквы я думал отправиться через горы Камаранг к реке Иренгу, а там сесть в лодку с подвесным мотором и плыть вдоль восточного берега. Чтобы не возбуждать любопытства, я решил не покупать в Джорджтауне ни лодки, ни мотора. Все это я мог свободно достать где-нибудь по пути, в Апайкве или за горами Камаранг. Как оказалось, я был прав, хотя, конечно, мог бы и жестоко просчитаться.
Продовольствие я решил везти с собой. Это гораздо выгоднее, чем покупать его во внутренних районах по очень высокой цене. Ведь, даже истратив деньги на лодку, я все же окажусь в выигрыше. И вот, закончив все приготовления, я оставил у своих новых друзей в Джорджтауне чемоданы, одежду и другие ненужные мне пока вещи, а сам отправился на первом же пароме во Вриден-Хуп, расположенный на другом берегу широкого устья Демерары. Было хмурое, сырое, пасмурное утро. В шесть часов я садился на паром среди невероятной сутолоки и давки.
Неуклюжая посудина медленно двигалась среди бурлящего потока. Все кругом было пропитано запахом разогретой нефти, рома, прогорклой копры, гниющих фруктов и отходов, спускаемых в реку по канализационным трубам. Наконец-то мое путешествие началось... На другом берегу реки стоял состав товарных вагонов, ждущий пассажиров до Парики - перевалочного пункта на пути в Бартику, расположенную в месте слияния двух рек - могучей Эссекибо и дикой Мазаруни. Произошла отчаянная схватка из-за мест в вагонах. Ваш покорный слуга, обремененный громоздким снаряжением, щедро раздавал мелочь направо и налево, пытаясь погрузить вещи прежде, чем эта дребезжащая рухлядь тронется с места.
И вот мы поехали. Мимо рощ кокосовых пальм и бананов, мимо рисовых полей, где флегматичные индийцы и одетые в лохмотья негры с трудом бредут по колено в грязи за примитивными деревянными плугами, которые тянут горбатые волы. Казалось, что мы едем целую вечность, стиснутые, мокрые от пота, набитые в вагон, как скот. Духота была ужасная. Когда мы добрались до Парики, рубашка у меня промокла насквозь. Я тут же пересел на речной пароход, поджидавший пассажиров. За плотами из бревен бурлила Эссекибо - широкий стремительный поток, бурый от грязи, убегающий вдаль среди темной зелени джунглей. Теперь, когда судно шло полным ходом, я мог немного прийти в себя. Не было ни малейшего ветерка, никакого движения воздуха. Духота стояла невыносимая.
Река тянулась бесконечной лентой, ярко блестя на солнце, а по берегам от самой воды подымались сумрачные, зловещие джунгли. Их сплошная стена лишь кое-где разрывалась участками лесоразработок и индейскими деревушками.
Очень редко среди этого унылого однообразия появлялось красочное пятно - проносилась птица, сверкая своим великолепным оперением, или цветущий куст мелькал в сплошном зеленом море. Где-нибудь на берегу в тени свисающих ветвей или среди высоких зарослей тростника незаметные, неподвижные, словно бревна, в жирной грязи лежали аллигаторы, греясь на солнце. Увидеть их может только очень опытный глаз. Течение здесь стремительное. Иногда из-за поворота вылетала тяжело нагруженная лодка с кричащими неграми - это старатели или лесорубы ехали в Парику, а оттуда в Джорджтаун, чтобы покутить.
В Форт-Айлэнде, на нашей первой стоянке, нам наперебой предлагали свежие огурцы, небольшие, очень вкусные бананы, дыни и кокосовые орехи. За этим островом с развалинами старой крепости виднеется еще один остров - низкий, мрачный, безмолвный и устрашающий. Это гвианская колония преступников - "Остров дьявола"... На борту парохода, шедшего в Бартику, я познакомился с помощником главного лесничего района Курупунга и узнал от него много интересного об этих местах. В Бартике он устроил меня в меблированные комнаты, где было по крайней мере хоть сравнительно чисто. Он мне сказал, что от Бартики в глубь страны можно проникнуть только по дороге через джунгли, а по реке дальше плыть невозможно из-за опасных водопадов и стремнин на Мазаруни и Куюни. Поэтому мне нужно было ехать по дороге (между прочим, единственной во всей внутренней Гвиане) до пункта под названием Иссано, а уж оттуда плыть дальше на почтовом пароходе.
В Бартике мы проторчали три дня, а может быть, и больше. Интересного там ничего нет: обычные лавки, торгующие ромом, да лачуга с железной крышей, набитая блохами, где два раза в неделю показывают кино. Меня осаждали толпы порк-ноккеров, которые хотели наняться ко мне, полагая, что я еду лишь до Апайквы. Но все они были мне не очень по душе, и я не открывал им своих подлинных намерений.
Очень немногие из них отваживались забираться в отдаленные районы, главным образом из-за отсутствия средств. Здесь существует весьма несправедливый порядок (и никто не пытается его уничтожить, хотя это и во власти людей): владельцы "магазинов" внутри страны дают старателям в кредит еду и всякие предметы обихода, а за это получают право скупать у них все добытые алмазы. Несправедливость этих сделок заключается в том, что лавочники платят гроши за драгоценные камни и назначают непомерные цены на свои продаваемые в кредит товары. И вот после шестимесячных трудов старатель нередко имеет долг в тысячу долларов и даже больше, а после всех расчетов у него почти ничего не остается, и он не может предпринять новую поездку в джунгли без посторонней помощи. Таким образом, он никогда не вылезает из долгов у лавочника и, надо сказать, не очень-то старается это сделать. Порк-ноккеры могли бы объединить свои средства или подработать на лесозаготовках, чтобы обеспечить себя всем необходимым на более продолжительный срок работы на россыпях. Но гвианец мало задумывается над тем, что будет завтра. Пока он может получать в лавке товары в долг, он согласен идти и копать землю, а лавочники тем временем наживаются на его труде.
Среди старателей весьма распространена такая хитрость. Кто-нибудь из партии притворяется, что он болен, остается в лагере, а затем исчезает, унося с собой какую-нибудь ценную находку, чтобы не делиться со своими мнимыми друзьями. Другая хитрость - завысить цену на участок земли при продаже его новичку. Чтобы создать иллюзию богатых россыпей, ружейный патрон набивают золотым песком и стреляют, рассеивая золотые крупинки по участку. Даже опытный покупатель нередко ловится на удочку, когда в его промывочный лоток подбрасывают несколько шариков золота, покрытых глиной. Иногда под видом алмазов сбывают циркон и горный хрусталь, известные под названием "кошачий глаз". Негры любят посмеяться над всем и всеми, и они весьма находчивы и остроумны. Я помню, как один негр сказал другому в ромовой лавке:
- Больно много о себе воображаешь, а сам-то и можешь лишь ковырять землю да точить лясы.
- А разве есть на свете дела важнее, братец?! - последовал мгновенный ответ.
Мы отправились из Бартики в пять часов утра на тяжелом грузовике, набитом бидонами, соленой рыбой, свининой, мешками с мукой и рисом, ящиками и пожитками дюжины улыбающихся негров. Я устроился на единственном брезентовом сиденье позади кабины, остальные пассажиры почти всю дорогу ехали на брезентовом тенте, натянутом на металлические прутья, или лежали на груде вещей. Я все время держал наготове винтовку в надежде подстрелить дикую свинью или крупную кошку - ягуара или пуму, которые иногда появляются в эти ранние часы на лесных опушках.
Грузовик тарахтел по изъезженной песчаной дороге, усеянной острыми камнями, которые могли бы распороть самые прочные шины, и несколько часов подряд мы подымались по этим камням. Узкая дорога круто обрывалась к глубоким лощинам, густо заросшим кустарником. Среди этой буйной зелени лишь кое-где темнели туннели, прорытые свиньями и тапирами. Впереди дорога петляла среди высоких деревьев, густо увитых причудливыми лианами. Древние великаны с суковатыми и кривыми стволами вставали из зловещего мрака, угрюмые и неподвижные на фоне унылого серого неба. А сзади призрачные кольца стелющегося по земле тумана, холодного и сырого, окутывали сплетенные корни деревьев.
Это был безрадостный мир гниения и разрушения, тишины и зловония, и только где-то в глубине, под густым слоем мокрых ржаво-бурых прелых листьев пряталась жизнь. Зловещее молчание этого унылого зеленого мира лишь изредка нарушалось приглушенным криком птицы или треском падающего дерева. Очень редко среди мертвых, изъеденных проворными муравьями коуши листьев, трепещущих на мокрых ветвях, проносилась какая-нибудь птица. Все кругом - серое и зеленое, бурое и черное, и ни единого красочного пятна. Ночью прошел небольшой дождь, и все пропиталось водой.
Отовсюду летели брызги, и казалось, что весело улыбающийся водитель-негр несется навстречу гибели. С каждой милей этого извилистого пути дорога становилась все тяжелее, колеи - все глубже. Грузовик подпрыгивал и кренился, проезжая по шатким, осевшим деревянным мостикам через глубокие овраги, наполненные илом и тиной. При головокружительных спусках грязь из-под колес летела через скалистые гребни высотой от пятидесяти до ста футов, которые подымались над густым подлеском. Лопнувшая шина или отказавшие тормоза были бы катастрофой...
Грузовик почти вертикально нырял в глубокие ямы, и затем медленно карабкался вверх, устремив радиатор в небо. Нам то и дело приходилось вылезать из машины, рубить кустарник и подкладывать ветки под буксующие колеса, из-под которых фонтаном взметался белый песок. Временами машина погружалась в грязь и пенистую воду по самые ступицы. Когда взошло солнце, и его жар проник сквозь зеленый полог, от земли, от деревьев и от всего вокруг начал подыматься пар. Вскоре под навесом кузова стало душно, как в турецкой бане.
До меня доходил разогретый воздух от мотора, смешанный с парами бензина и машинного масла, и, когда грузовик замедлял ход (только очень крутые подъемы или заболоченные участки могли заставить шофера снизить скорость) и тяга воздуха почти прекращалась, в тесном уголке позади кабины становилось как в печке. Солнечный свет почти не пробивался сквозь сплетение ветвей, но жара проникала всюду. Я обливался потом, да и другим было не легче. Эбеновое лицо нашего шофера блестело, его измазанная тиковая рубашка цвета хаки прилипла к мускулистой спине и животу. Все тело у меня невыносимо зудело, особенно подошвы ног, затянутые в плотную кожу. В отчаянии я снял сапоги, но вытянуть ноги было некуда, и мои икры сводила судорога.
Временами, когда солнцу все же удавалось пробиться сквозь листву, его лучи освещали огромных бабочек, лениво порхавших над дорогой, и сверкающих стрекоз, носившихся в душной дымке. Один раз дорогу перебежал какой-то гладкий пятнистый зверь, но он так быстро исчез в зарослях, что я даже не смог определить, оцелот это или ягуар. Если не считать птиц, то за всю дорогу от Бартики до Иссано эта кошка была единственным диким животным, которого мне удалось увидеть. Да и птиц нам до сих пор попадалось не так уж много. Солнце давно перевалило за полдень, и теперь извилистая каменистая дорога стала почти плоской.
Высокая стена пятнистых, покрытых плесенью стволов поредела, и некоторое время машина шла под лучами солнца.
Вдоль дороги стали попадаться жирные повис и хохлатые маам, я сменил винтовку на дробовик. Шофер сбавил скорость до скромных тридцати миль в час, и вскоре я сбил чудесную большую черную повис с красным хохолком, когда она слетала с ветки. Потом я выстрелил в толстого голубя, но промахнулся, так как грузовик заехал на травянистую обочину, и дробь попала в огромный муравейник.
Шоферу наконец надоела "черепашья скорость", он нажал на акселератор, и ровный отрезок дороги быстро остался позади. Теперь мы снова тряслись по еще более каменистой, чем прежде, дороге, и стрелять здесь стало почти невозможно. Как только я вставал (а встать было необходимо, так как мне мешала кабина), железная переборка начинала барабанить по моим ребрам. В конце концов я отказался от этого безнадежного дела. Вскоре хлынул неожиданный ливень и превратил песок в грязное месиво. Дождь продолжался недолго, но он прогнал всех птиц, и в этот день я уже больше не видел ни одной повис или чего-нибудь еще стоящего внимания.
Мы остановились на ночлег в одинокой гостинице, построенной на пересечении дорог. Короткая ветка шла отсюда к золотым приискам Кабури и аэродрому Потаро. На следующий день мы снова должны были трястись по этой безлюдной, сырой, дикой местности, и целый день ужасная дорога выматывала нам душу, пока наконец мы не приехали в Иссано. Грузовик, взвизгнув тормозами, остановился. Дорога кончилась. Дальше мне предстояло плыть в лодке или идти пешком. Меня это нисколько не огорчало.
Тени уже стали длинными, когда, взяв свои пожитки, я пошел искать гостиницу. Направление к ней было указано костлявым пальцем на дощечке. Это оказалось невзрачное деревянное строение на берегу реки. Такая гостиница, похожая на сарай, есть в каждом крупном поселке. Путешественник может натянуть здесь свой гамак и выспаться, уплатив за ночь доллар. По скрипучим доскам бегали жирные, длиной в пол-ладони тараканы, отвратительно хрустевшие под голыми пятками хозяина-негра, который вел нас по коридору.
Чиркнув спичкой, он зажег почерневшую от копоти керосиновую лампу, и, когда слабый свет озарил большую голую комнату, по прогнившему полу заметались крысы, убегая к щелям и дырам. Омерзительные пауки притаились в черных трещинах, в затянутых паутиной углах и между массивными расщепленными балками. Тараканы прекратили суету и замерли на месте, лишь слегка поводя усами, а когда я сбросил свою тяжелую ношу на пол, они понеслись в разные стороны.
Вонючая копоть лампы отгоняла комаров, носившихся целыми тучами. Пока я развешивал гамак, на дворе совсем стемнело. Я стоял на неровных ступеньках, вглядываясь во мрак, туда, где бурлила река, и прислушивался к голосам джунглей, обступивших меня со всех сторон. Таинственное похрюкивание, посвистывание, внезапный пугающий треск, фырканье, назойливый писк и какие-то громкие, отчетливые, режущие слух звуки... Издали донесся пронзительный визг диких свиней, и тут же послышались мерзкие крики рыжих обезьян-ревунов. Затем ветер принес прерывистое рычание крадущегося ягуара, и все звуки мгновенно смолкли.
Джунгли насторожились, затаили дыхание и застыли в каком-то жутком безмолвии... Потом среди темных камышей, на берегу реки раздался всплеск и какой-то хлопок, словно в воду упало тяжелое тело. Камыш затрещал... Я включил фонарик, но не увидел ничего, кроме ряби на воде. В темных ветвях дерева испуганно вскрикнула какая-то птица, и я направил в листву свет фонаря. Маленькая птичка с великолепными красными, зелеными и синими перышками запуталась в клейких нитях густой паутины в развилке двух больших ветвей. Сетка паутины достигала не менее шести футов в поперечнике. Паук, волосатое чудовище размером с мой кулак, изогнулся над трепетавшей птичкой и застыл в лучах света в напряженном ожидании, глаза его мерцали, словно бусинки.
Когда я дотянулся ножом до паутины, чтобы освободить птичку, паук стал медленно отползать и затем исчез в темноте. Чирикнув, птичка упорхнула под карниз дома, но тут же мертвым комочком упала на землю. Паук успел нанести ей удар прежде, чем я вмешался... Из джунглей донесся жалобный, заунывный плач дикого голубя, а затем крики неугомонных попугаев. Под самым карнизом и между щелистыми бревнами метались летучие мыши, огромные бабочки бились о стекло коптящей лампы.

5. Смерть на реке
Над дымящейся рекой с пронзительными криками кружились попугаи. С высоких ветвей доносились хриплые звуки красно-желтых ара. Я стоял на ступеньках гостиницы и смотрел на воду. Чуть брезжил рассвет, солнце еще не взошло, и небо над горизонтом лишь слегка окрасилось в розовые и золотистые тона. Мое внимание привлекли всплески в зарослях тростника. Я ничего не мог рассмотреть, но все же взял ружье и направился к берегу по узкой крутой тропинке, надеясь встретить молодого тапира или, быть может, лаббу - весьма интересное животное с красновато-коричневой шерстью, головой зайца и туловищем, ногами и хвостом небольшой свиньи. Лабба изумительна на вкус.
Так или иначе в зарослях кто-то был. Я осторожно приблизился... В воде, конечно, было живое существо, но вряд ли годное для жаркого! Там купалась молодая девушка-индианка. Она подняла глаза и остановилась, удивленная не меньше, чем я. Ее кожа имела нежные бронзовый оттенок, а длинные влажные волосы были черны, как смоль. Не сказав ни слова, она подняла с земли платье - лоскут дешевого ситца - и величаво прошла мимо меня, обнаженная и спокойная, как будто меня тут и не было. Только поднявшись на берег, она оглянулась и хихикнула, а затем умчалась, как лань.
Возвращаясь в гостиницу, я встретил полицейского капрала. Он направлялся с ружьем к дороге Бартика - Иссано, явно рассчитывая подстрелить там повис или золотистую индейку маруди. Повис особенно любят выходить на дорогу, чтобы поковыряться в песке, но там можно встретить и более крупную дичь - свиней или оленей, а частенько и змей.
Засунув в карман куртки еще несколько патронов, я пошел вместе с капралом, но нам не попалась даже куропатка. Капрал хвастался, что он лучший стрелок среди полицейских в Иссано. Позднее он пришел ко мне как раз в тот момент, когда я упражнялся в стрельбе из винтовки, целясь с веранды гостиницы по бутылкам, покачивающимся на воде. С важным видом мой приятель взял у меня винтовку и тремя выстрелами поразил три бутылки. Уже собрались зрители. Капрал взял две бутылки поменьше, повесил их на веревке примерно в двадцати пяти ярдах и поспорил со мной на пять долларов, что я не попаду ни в одну.
Пять долларов были для меня легкой добычей, но это его не остановило. Он разбил вторую бутылку, что вызвало громкое одобрение толпы, однако я предложил испытание потруднее. Я положил бутылку на бок, пулю надо было послать прямо в горлышко, не задев при этом стеклянного ободка... Я знал изумительную точность боя своего Маузера и знал, что мне по плечу такой выстрел, иначе бы я этого не затевал. Я вышиб дно, как и предполагал, а мой приятель установил другую бутылку, выстрелил и разбил горлышко. Тогда капрал придумал еще одно испытание. Он укрепил на ветке ружейный патрон 12 калибра и поспорил на десять долларов, что я не смогу взорвать его. Ветра не было, и медный капсюль выделялся очень отчетливо. Я знал, что патрон взорвется от удара, даже если я попаду лишь в закраину гильзы. Раздался выстрел - и от патрона почти ничего не осталось, так что нельзя было разобрать, куда именно я попал...
Ей-богу, в этом не было ничего особенного. Мой семидесятилетний отец может с двадцати пяти ярдов попасть в перламутровую пуговицу от рубашки, висящую на ниточке. Но старателям это показалось чудом. Однако, увидев сердитое лицо капрала, я из благоразумия решил утешить его, потратив часть выигранной суммы на ром. В трактире в это время как раз был "капитан" почтового парохода, и я тут же выложил шесть долларов за билет первого класса до Апайквы - самого отдаленного поселения искателей алмазов на Мазаруни. За Апайквой возвышались горные хребты и не было никаких дорог, никакой связи. Ничего, кроме лесистых скал, реки, болот и топей, болезней и неизвестности...
Почтовый пароход представлял собой древнюю баржу футов сорок длиной, с еще более древней машиной и заплесневевшим брезентовым тентом с опускающимися на время дождя боковинами. В течение ближайших двух месяцев дождей не предвиделось, но капризы погоды во всем мире не миновали и Гвианы: уже в ближайшие дни стали налетать неожиданные шквалы. На пароходе было два класса: один - дряннейший, а другой - еще дряннее. Две деревянные скамейки на носу представляли "первый класс", отделенный от остальной части судна брезентовой перегородкой. Те несчастные, которые не могли заплатить шести долларов, кое-как устраивались на груде багажа и груза, их немилосердно жгло солнце и поливал дождь.
"Капитан", лысеющий, почти беззубый тип неопределенного возраста, носил имя Морт, капитан Морт... Те волосы, что еще оставались у него на голове, были грязно-серого цвета и жесткие, как проволока. На нем была лишь рваная, пропитанная потом фуфайка, надетая поверх изношенных шорт цвета хаки. Почту он носил в рваном кармане штанов вместе с плоской бутылкой неизменного рома, а его челюсть никогда не знала покоя. Он то и дело выплевывал целые потоки слюны, смешанной с бурым табачным соком, не заботясь, куда попадают его плевки.
Мы отплывали лишь на рассвете следующего дня. Кругом стоял невообразимый шум, все кричали, ругались, толкались, вопили, продираясь к поручням и лучшим местечкам. Громко кричащая толпа улыбающихся, потных, возбужденных людей! Меня затиснули в "первый класс" вместе с полудюжиной толстых негритянок, каким-то паршивеньким португальцем с его еще более паршивой собачонкой, помощником главного лесничего района: Камакусы (этот индиец был единственным человеком из всех встреченных мной до сих пор, кого я охотно взял бы с собой в экспедицию) и измазанным негром гигантского роста, который плевался хотя и с меньшей точностью, чем капитан Морт, но с еще большей непринужденностью.
Приближался момент отплытия. Дряхлая машина с лязгом задвигалась, и под возгласы восторга и взрывы смеха посудина отвалила от заросшего травой причала, выезжая на середину реки. На носу с длинным шестом в руках примостился мускулистый индеец, а на корме громадный негр со шрамом на лице, еще крупнее, чем наш неутомимый плевальщик, распихивал по свободным углам ящики и тюки, чтобы очистить местечко у штурвала. Капитан Морт, как аист, стоял на одной ноге, а пальцами другой голой ноги управлял судном и одновременно что-то наспех чинил в хрипящей машине. Немало плевков вылетело у него изо рта, прежде чем эта износившаяся рухлядь откликнулась на его старания непрерывным хриплым ревом.
За кормой тянулся пенистый след, а над носом взлетали, брызги, заливая весь "первый класс". Встающее солнце отражалось в бурлящей воде тусклым красным светом. Перед тупым носом баржи вился туман, а из воды среди плавающего мусора выпрыгивала рыбешка. Вскоре жара стала невыносимой. Увлекаемое сильным течением, судно неслось мимо густых зарослей. Мутный поток завихрялся вокруг свисающих в воду ветвей, у самого берега под сенью зеленой листвы плескались и ныряли дикие утки.
Над головой у нас жужжали огромные пчелы. Белые цапли и аисты со снежно-белым оперением, ярко сверкающим на солнце, кружились над мчащимся потоком, хлопая крыльями. Они опускались среди густой зелени, но снова взлетали, когда наше судно проходило мимо. Негры начали петь старые матросские песни и гимны - в дело шла любая песня, лишь бы она громко пелась, - а когда пение стихало, на много миль вокруг разносилось пыхтение машины, заглушавшее говор воды. Река без конца петляла, разделяясь кое-где на протоки неприветливыми островками с их густой однотонной зеленью, окутанной дымкой.
Редко среди зелени появлялся какой-нибудь иной оттенок. Лишь на мгновение промелькнет голубое, красное или желтое пятнышко пучка орхидей, растущих на замшелых ветвях высоких деревьев, да иногда покажутся усики вьющейся жимолости. Река в этих местах заросла у берегов, течение ее было спокойным, однако скорость возрастала с каждой милей. Высоко в воздух взлетали водяные брызги, ниспадавшие сверкающим каскадом. Иногда стая обезьян вдруг заявляла о себе трескотней и шумом веток, но увидеть их нам удавалось редко. Капитан Морт все время старался держаться поближе к берегу и лишь изредка удалялся от него, когда нужно было попасть в другую протоку.
Все протоки были похожи одна на другую, а острова ничем не отличались от коренных берегов - такие же гнетущие, молчаливые, сплошь заросшие буйной растительностью. Было безветренно. Когда судно выплывало из-за поворота, с верхушек деревьев в небо стремительно взмывали попугаи и с криком летели к другому берегу. Снизу они казались не больше воробья. Так как скорость течения все время возрастала, капитан Морт прибавил оборотов, и выбивающаяся из сил машина начала изрыгать клубы едкого синего дыма, который смешивался с вонючими парами разогретого машинного масла.
Индеец на носу отталкивал шестом подплывающие к судну бревна, пучки травы и торчащие из воды коряги. Где-то впереди, за стеной густого леса, послышался приглушенный грохот и постепенно стал усиливаться. Это приближался водопад. Судно уже подходило к кипящим белой пеной порогам. Из бурлящей воды предательски торчали сломанные сучья, острые камни местами поднимались к самой поверхности реки. Вероятно, капитан Морт и индеец знали безопасные проходы, но, когда корпус судна задевал какую-нибудь скользкую корягу или натыкался на затопленные сучья, я начинал сомневаться в этом.
Очевидно, уровень воды в реке был необычайно высок. И я мог себе представить, что здесь будет, когда начнется настоящий сезон дождей... Я только надеялся, что Иренг окажется более спокойной рекой. Глухой рокот водопада превратился в зловещий рев. Негры перестали петь и заметно волновались. Капитан Морт прибавил скорость и выжимал каждый лишний оборот из напрягшейся, дрожащей, ветхой машины. Резкий толчок, ужасающий скрежет - и пороги остались позади. Переваливаясь с боку на бок, мы плывем к водопаду, промокшие от брызг, летящих на палубу проливным дождем. В просвете между деревьями я на мгновение увидел пенистый водопад, обрушивающийся в бездну, а затем джунгли снова сомкнулись. Рев водопада был оглушителен. Река пенилась от бесчисленных водоворотов, бурлящих над бездонными провалами, и нос судна разрезал всклокоченные волны грязно-белой пены.
Река осатанела. Тысячи зияющих воронок и коварные подводные течения грозили смертью. Судно швыряло, как скорлупу. Мы все ближе подходили к водопаду, и мной вновь овладел страх, когда капитан Морт поставил судно поперек реки. Борясь с бешеным течением, он стал осторожно пробираться к узкой протоке - бурлящему проходу среди сплошных зеленых зарослей. Капитан плавал по этой реке уже столько лет, что вряд ли помнил их точную цифру. Для него это был лишь обычный очередной проход через быстрины. Мне же казалось, что ни одно судно, не говоря уж о нашей гнилой, дырявой лохани, не сможет уцелеть в таком стремительном потоке и никакая машина не в состоянии двигать его против течения.
Машина начала работать с перебоями, а может быть, мне это только казалось. Кроме рева мчащейся воды, ничего не было слышно, однако по вибрации я чувствовал, как работает гребной винт. Судно медленно развернулось и, осторожно войдя в протоку, двинулось вдоль излучины. Я увидел, что протока стала шире и течение здесь не такое яростное. У самого берега пены не было. Тогда я понял то, что мне следовало уразуметь раньше: путь, которым следовал капитан Морт, шел в обход водопада и самых опасных порогов. Судно ползло вдоль илистых зловонных берегов. Низко нависшие ветки деревьев в любую минуту могли смахнуть взвизгивающих пассажиров с их мокрых насестов. Наконец судно снова вошло в главный поток, теперь уже выше водопада.
Напряжение возросло. Если бы заклинило руль, или погнуло винт, или вышла бы из строя машина, многие из нас нашли бы смерть в пучине. Судно медленно удалялось от бушевавшего водоворота, стараясь держаться ближе к берегу. И тут внезапно разыгралась трагедия. Раздался дикий, отчаянный крик. Я оглянулся и увидел человека, висевшего над самой водой. Чтобы не свалиться в реку, он ухватился одной рукой за железную подпорку, но ржавый клин острым концом вонзился ему в руку выше кисти. Из ужасной раны хлестала кровь.
Я и раньше думал, что с этим парнем случится несчастье. От самого Иссано он все время пил, орал непристойные песни, поощряемый ухмылками других пассажиров. Несколько рук пытались его схватить, но он извивался от сильной боли, издавая ужасные вопли. Внезапно железный клин прорвал рану, и рука высвободилась из зажима. С душераздирающим криком он полетел в бушующий поток. Даже самый искусный пловец не смог бы справиться с таким сильным течением, и, конечно, раненый парень его не одолел.
Потрясенный быстротой свершившейся трагедии, я мог лишь беспомощно, как и все остальные, включая капитана Морта, смотреть на то место, где исчез человек. Индеец с шестом на мгновение ослабил бдительность, но этого мгновения было достаточно. Плывущий навстречу сломанный сук дерева с раздирающим треском вонзился в корпус судна, и снова раздались крики, когда в пробоину хлынула бурая вода.
Чертыхаясь, капитан Морт резко повернул ручку штурвала и направил судно к отлогому берегу. Почти затопленная баржа, вздрагивая, словно живое существо, отчаянно пробивалась сквозь грязь, а затем въехала в сплетение корней. Весь груз был мгновенно выброшен на берег, а судно подтянули повыше, отнимая его у жадного потока. Пассажиры заволновались, когда их личные вещи без разбора стали бросать в грязь и воду. Гигант-негр пробирался с кормы с ящиком заржавленных инструментов, пинками и толчками расчищая себе дорогу. Капитан Морт, внешне абсолютно невозмутимый, взял молоток и пригоршню четырехдюймовых гвоздей и, присев на корточки, приступил к починке.
Не обращая внимания на бесполезные советы, он выломал несколько досок из подвернувшегося под руку ящика и, поглядев по сторонам, схватил оброненную кем-то рубашку. Прежде чем разгневанный владелец успел спасти свою собственность, капитан Морт запихнул ее в пробоину, наложил сверху крест-накрест доски и прибил их гвоздями к полусгнившей обшивке судна. Заплата получилась грубая, но вполне надежная, и капитан Морт тут же приказал столкнуть судно в реку...
Баржа была полна воды, кругом плавали разные пожитки. Казалось безумием продолжать плавание в этой полузатопленной посудине. Промокшее имущество было быстро собрано, и все начали отчаянно вычерпывать воду, пока не затарахтела машина. Индеец оттолкнулся шестом, и судно отошло от берега. Так как водопад был еще совсем близко, мы бросили вычерпывать воду и стали досками и всем, что могло заменить весла, грести против течения, пока машина не заработала на полную мощность. Заплата на корпусе оказалась целиком под водой, но она выдерживала ее напор, и мы двигались вперед, веря в счастливую звезду и спокойный оптимизм капитана Морта. Мимо нас проносились огромные клочья желтой пены, но с каждым оборотом винта скорость потока ослабевала, и наконец нос баржи стал рассекать совершенно гладкую, тускло сверкающую поверхность реки.
Течение еще оставалось довольно быстрым, но судно без труда двигалось вперед. Где-то поблизости, за поворотом реки, приютился Тумуренг. На юго-востоке горы Меруме вздымали к облачному небу свои вершины. Тумуренг был копией Иссано: тот же облик, те же запахи. Здешний лавочник завел порядок давать клиентам вместо сдачи расписку, которой в дальнейшем можно было расплатиться за покупки. Для лавочника и для местных жителей этот способ был удобен, но для путешественника вроде меня, у которого нет купюр мельче двадцати долларов, он совсем не годился.
Баржу вытащили на берег для Тщательного осмотра, а это означало, что мы пробудем здесь до следующего утра. В полдень в поселок пришел какой-то старатель пропивать свои богатства. В его кармане лежали алмазы каратов на десять и расписка на триста долларов. Чтобы помочь ему в этом деле, вся смешанная публика поселка явилась под вечер в своих красочных нарядах. Пристроенная к лавке просторная крытая веранда, где постояльцы могли повесить свой гамак, была теперь очищена для танцев. Гамаки, всякая утварь и личные вещи, в том числе и мои, были вышвырнуты. Сюда вкатили дребезжащий, источенный червями рояль (бог знает, каким чудом его протащили через пороги!), и вскоре ром полился рекой. Какой-то улыбающийся тип колотил по облупившимся клавишам, и вся публика самозабвенно плясала под эту музыку.
Вскоре я узнал, что почтовый пароход отправится в Курупунг только после полудня и большую часть пути мы должны будем плыть ночью, сделав заход в Камакусу, чтобы высадить помощника главного лесничего, а ранним утром следующего дня прибудем в небольшой поселок в устье реки Курупунга. Оттуда я мог продолжать путь к Апайкве на "бато" (плоскодонке) или же ждать в течение четырех-пяти дней почтового парохода, который должен был вернуться из Знаку, лежащего за Курупунгом. Я совсем не собирался в Курупунг, однако дела потом сложились таким образом, что все мое дальнейшее путешествие пошло по иному пути.
Затарахтела машина, и, когда за кормой забурлила и запенилась вода, причальный канат натянулся. Капитан Морт кивнул головой и одобрительно сплюнул, а индеец на носу начал отвязывать канат. В самую последнюю минуту с берега скатился запыхавшийся негр. На его голом плече висела половина окровавленной туши только что забитой свиньи. Он швырнул ее на палубу, обрызгав все вокруг свиной кровью, а затем крикнул своему приятелю, и тот сейчас же бросил ему вторую половину свиной туши и убитого броненосца.
Негр сложил куски мяса друг на друга, прикрыв их сверху рваным мешком, улыбнулся капитану Морту и едва успел отскочить назад, спасая ноги от тяжелого железного ящика, который индеец отшвырнул ногой, вновь принимаясь отвязывать причальный канат. Судно выбралось на середину реки, и мы снова отправились в путь. Солнце стояло высоко и палило как следует, так что под его жаркими лучами влажное окровавленное мясо на носу баржи начало быстро портиться, издавая запах.
Хотя на реке и мелькали клочья пены, течение было спокойным. Яркий блеск воды резал глаза. Дерево и металл жгли руки, и я все время обливался потом. Судно неторопливо двигалось вперед мимо густых однообразных зарослей, тусклых, удивительно безмолвных и таинственных. Но было во всем этом какое-то тонкое очарование, какая-то необычайная прелесть. Через несколько часов тени удлинились и солнце стало опускаться за верхушки высоких деревьев. Безмятежности дня пришел конец. Летучие мыши стали носиться среди суковатых ветвей древних деревьев-великанов, растущих на отмелях. Когда начало темнеть, капитан Морт отвел судно подальше от берега.
Некоторое время мы ползли в кромешной тьме, а потом взошла луна и осветила деревья, бросив серебряные блики на воду. Но и во тьме капитан Морт ни разу не сбился с курса. Эта река была его жизнью, и он знал ее как свои пять пальцев. Печально кричали совы, глазевшие на нас с нависших над водой ветвей, и огромные неуклюжие жуки метались в лунном свете. За топкой прибрежной полосой вставала темная стена джунглей, грозных, полных неизвестности. Повсюду трепетала притаившаяся, невидимая жизнь.
В каждом голосе, доносившемся из леса, звучал страх, ужас, дерзкий вызов. Где-то там, в непроглядном мраке беспокойной ночи, внезапно обрывалась жизнь. Все живое бодрствовало, настороженное, готовое к смертельной борьбе, вечной, как этот мир. Осторожность против хитрости, скорость против безжалостных клыков и когтей... Страх, вечный страх, рождавшийся каждый раз заново с наступлением темноты.
Мои размышления были прерваны вспышкой света электрического фонарика, мерцавшего где-то внизу, у самой воды. Сквозь просветы в деревьях показались смутные очертания каких-то приземистых строений. Могучий негр, стоявший на носу лодки, свободной рукой держался за свисающую ветку а фонариком водил по физиономиям пассажиров баржи, пока не наткнулся на помощника главного лесничего. Тот сразу же пересел в лодку, и я распрощался с одним из немногих интересных людей, встреченных мной в Гвиане. Больше я его никогда не видел...
На рассвете мы вошли в устье Курупунга, и я отправился в поселок. Почтовый пароход взял здесь несколько пассажиров, и я стал искать лодку, чтобы добраться до Апайквы. Вот тут я и познакомился с тремя братьями Лоберт, молодыми, исключительно хорошо сложенными индейцами. Им надоели лесоразработки, и они снова принялись за поиски алмазов, закрепив за собой небольшой участок где-то в глубине джунглей на речушке, впадающей в Курупунг.
У братьев была лодка, и они как раз собирались возвращаться на свой прииск, закупив необходимые припасы. По их словам, я выбрал неудачное время для поездки в Апайкву: Мазаруни так вздулась из-за ливней, что всякое плавание по ней было временно прекращено, и вряд ли кто-нибудь рискнет отправиться в Апайкву в течение ближайших двух недель. Слово за слово, и я в конце концов рассказал им о своих намерениях, насколько счел это возможным. Братья мне понравились, и я рассчитывал, что они согласятся отправиться со мной. Однако они сразу же отвергли мое предложение.
У них был свой участок, и он их вполне устраивал. Об алмазных "трубках" в горах Акараи они даже слушать не хотели, а когда увидели, что я не собираюсь отступать от своего намерения и готов отправиться туда даже один, братья стали всячески меня отговаривать. Они приводили разные доводы, видимо вполне обоснованные, объясняя, почему у меня так мало шансов вернуться из этой поездки живым. По их словам, и до меня некоторые уходили в джунгли в одиночку, но очень немногие возвращались обратно. А ведь почти никто из них не осмеливался забираться так далеко, как предполагал я.
Они говорили мне о препятствиях, о которых я думал и сам, слишком хорошо зная, что все это правда: пороги, водопады, болота, враждебные индейские племена у границы с Бразилией, их ненависть к белому человеку восходит к временам испанских конкистадоров. Но братья наговорили еще кучу всякого вздора о злых лесных духах и привидениях, а в особенности о речных чертях. Я видел, что они искренне верили во все это, хотя и были совсем еще молоды. Старатели вообще народ суеверный.
Когда они наконец поняли, что я не сошел с ума и не шучу, Лоберты сообщили мне об одном своем знакомом, индейце Чарли, который живет в Апайкве. Уж если я решил отправиться в это безумное путешествие, заявили они, то Чарли был единственным человеком, который мог бы провести меня туда и обратно, и при этом я, может, и остался бы жив. Если, разумеется, мне удастся уговорить его. Он знал джунгли лучше многих профессиональных проводников. Сейчас Чарли уехал с двумя американцами по реке Венамо, и их возвращения можно ждать лишь недели через две. Братья сказали, что Чарли уже не молод, но он индеец и не боится в джунглях ничего, кроме духов, которые с таким же успехом могли бы настигнуть его и дома.
А пока что братья не советовали мне ехать в Апайкву и торчать там целых две недели в ожидании Чарли. Не лучше ли провести это время. с ними? Они считали, что это даст мне возможность на деле приобрести необходимые навыки в поисках алмазов и, сколько бы мы ни нашли камней, моя доля всегда пригодится мне для покрытия расходов, которые, несомненно, намного превзойдут мои скромные подсчеты. Я обдумал их предложение и решил, что ничего не потеряю, а, может быть, даже и останусь в выигрыше. Этот самый Чарли казался мне теперь именно тем человеком, которого я все время так жаждал встретить и у которого вполне могли быть приятели, тоже пожелающие отправиться со мной. Но действительно, не к чему, ожидая его, бездельничать в Апайкве и съедать там свои запасы.
К тому же помощник главного лесничего рассказал мне небезынтересную историю о десяти загадочных смертях в районе Курупунга. Целая партия старателей-негров, работавшая на прииске неподалеку от владений братьев Лоберт, погибла при весьма загадочных обстоятельствах. Этот прииск слыл богатым, и, поскольку слухов о вмешательстве дьявола было вполне достаточно, чтобы другие старатели держались теперь от него подальше, я усмотрел в этом возможность самому добыть там немного алмазов. Братья Лоберт отправлялись на прииск после полудня, и я согласился ехать с ними. Через две недели почтовый пароход, направляясь в очередной рейс в Знаку, должен будет пройти мимо устья нашей речушки при ее впадении в Курупунг и прихватит меня до Апайквы. Я выложил братьям несколько долларов на еду, желая сохранить в неприкосновенности свои консервы, и мы скрепили наше временное содружество выпивкой. У Лобертов была лодка-плоскодонка, борта ее возвышались над водой всего на несколько дюймов, а когда мы вчетвером уселись в нее и погрузили все наше имущество и снаряжение, то можно было считать почти чудом, что эта посудина вообще держится на поверхности. Но мы все же оттолкнулись от берега и все четверо гребли изо всех сил, до тех пор пока Мазаруни не осталась позади и мы поплыли по Курупунгу, стараясь все время держаться поближе к берегу. Нам еще долго надо было плыть против течения, но мы уже могли чередоваться и грести по двое, потому что Курупунг был не таким яростным, как Мазаруни. Темная бахрома джунглей имела здесь больше цветовых оттенков, птиц тоже было больше, и если на Мазаруни я почти не страдал от насекомых, то здесь, где река была поуже, носились целые тучи мелких, злобно кусающихся мушек.
Вокруг нас порхали огромные бабочки, голубые, желтые и малиновые. У некоторых из них размах крыльев превышал шесть дюймов. Я все время обливался потом от напряженной работы веслами, но все же гребля доставляла мне удовольствие. Наконец мы свернули в унылую речушку шириной всего в несколько ярдов, где совсем не было никакого течения и над бурой солоноватой водой сплошной стеной стояли деревья. Их переплетающиеся ветви почти не пропускали дневного света, а заболоченные берега заросли высоким папоротником. Громадные водяные лилии с белыми восковыми цветами величиной с футбольный мяч и листьями до четырех футов и более в поперечнике плавали среди густой травы и пальмовых веток, окруженных желтоватой пеной. Все было пропитано въедливым запахом гнили и разложения.
Над чащей носились стайки зеленых попугаев, и где-то поблизости резвились и болтали обезьяны. Я то и дело замечал, как среди листвы мелькал их красновато-коричневый мех и сверху на меня внимательно смотрели любопытные глаза. В воду шлепались ягоды и кусочки коры, а под водой плескалась рыба, оставляя на поверхности расходящиеся круги. Иногда с какого-нибудь полузатопленного бревна в воду срывался маленький аллигатор...
Когда мы доехали до места, где два упавших дерева образовали над рекой арку, братья объявили, что мы наконец прибыли, и лодка ткнулась в сплетение корней, большая часть которых находилась под водой. Вверх вела крутая тропка, петлявшая среди поникших папоротников и каких-то растений с широкими листьями, среди карликовых пальм и пальм трули, суковатые корни которых образовали естественные ступеньки. Поднырнув под толстый ствол упавшего дерева, я увидел лагерь... Он был примитивен - всего лишь настил из необтесанных бревен, четыре столба по углам, несколько перекрещивающихся подпорок и крыша из веток, покрытых толем.
На земле под наклоненным желобом из расщепленного тростника стоял бочонок из-под рома, позеленевший от плесени и слизи, в котором хранилась дождевая вода. Как мне дали понять, ее использовали только для питья. Здесь же располагалось грубо сколоченное, похожее на гроб сооружение без дверцы, служившее буфетом. В нем хранились все припасы - от соленой рыбы и говядины до сушеных креветок. Для приготовления пищи служил открытый "камин", сделанный из двух железных обручей, вколоченных в землю, на которые устанавливалась кастрюля, а также "печь" из старого рифленого железа, обмазанного толстым слоем глины. Чтобы дождь не мочил и не размывал обожженную глину, над печкой был сооружен навес.
"Спальня" также была сделана весьма просто: в мягкую землю через щели бревенчатого настила вгонялись четыре шеста, а между ними натягивались старые мешки. Получался похожий на носилки гамак, который для устойчивости еще привязывался к развилкам угловых столбов хижины. Мешки, набитые сеном, вполне сходили за подушки. Все очень примитивно, но на редкость удобно. Мы разожгли огонь и поставили на него кастрюлю с водой, а я подвесил свой собственный гамак, потому что не мог положиться на эти "койки" из мешковины. Сверху я приспособил противомоскитную сетку.
Вся хижина была забита тараканами, жуками и разной крылатой нечистью, особенно мошкарой, но дым костра все же отгонял их. Когда густые клубы дыма поднимались вверх, из темных щелей под крышей выползали ящерицы и огромные пауки, и стоило лишь кому-нибудь из нас тронуться с места, как вся эта живность мгновенно пряталась под бревна настила. Сверчки не замолкали ни на минуту. В этот первый день моего пребывания у Лобертов на обед были сушеные креветки с вареным рисом и мелко нарезанной соленой рыбой, клубни танья и маниоки, вареные бананы и особый черный горошек. Все это запивалось овальтином.
Ложась спать, мы не погасили керосиновую лампу. Огонь здесь надо держать всю ночь, чтобы отпугивать насекомых и особенно летучих мышей, которых тут было великое множество, главным образом вампиров. Меня еще раньше предупреждали, что укус некоторых видов вампиров, обитающих в этих краях, очень опасен, так как это грозит бешенством. Видимо, вампиры заражаются этой болезнью от других обитателей джунглей, а затем распространяют ее среди старателей и сборщиков балаты. Смертность при этом огромна, потому что большинство порк-ноккеров пренебрегают соответствующими мерами предосторожности и спят без противомоскитных сеток.
В тот вечер я увидел около нашего лагеря несколько змей, а одного из братьев чуть не укусила в руку ядовитая многоножка, вылезшая из-под груды консервных банок. Весь лагерь казался мне очень опасным местом, где смерть подстерегает на каждом шагу и в особенности на тропинке, ведущей к речке. В ранние, предутренние часы, когда едва лишь брезжит рассвет, карабкаться через пни и поваленные стволы, а затем идти по этой предательской тропинке, всегда очень скользкой от обильной росы, было делом весьма рискованным.
Братья растолкали меня на рассвете следующего дня, когда еще не было и пяти часов. Быстро позавтракав, мы погрузились в лодку и отправились к прииску, до которого, как выяснилось, нужно было грести около двадцати минут. Мы плыли по узкому, извилистому руслу речушки, то и дело наклоняя голову, чтобы не задевать низко нависших над водой веток, и стараясь не напороться на торчащие коряги.
Братья сказали, что после неожиданного разлива речка снова начала сильно мелеть и скоро, видимо, нам придется ходить к месту работы пешком за целую милю по скользким тропинкам. Среди замшелых ветвей я видел причудливых ящериц, высовыва ющих свои длинные язычки, и зеленых игуан, которые быстро удирали при нашем приближении и сливались с зеленью листвы. Игуаны очень вкусны, и я постарался подстрелить одну из них. Звук выстрела потревожил пятнистую зеленую змею, обвившуюся вокруг лианы. Прежде чем я успел перезарядить винтовку, пресмыкающееся шлепнулось в воду.
- Гимадрали! - воскликнул один из братьев. - Очень опасная!
Лодка нередко застревала среди: густой массы опавших ветвей, и тогда я начинал действовать мачете, обливаясь потом. Все деревья были усеяны муравьями, злыми, больно кусающимися муравьями. Стоило только задеть какую-нибудь ветку, как на нас сыпались сотни ужасных маленьких созданий, укусы которых похожи на прикосновение раскаленных щипцов... На конец лодка пристала к берегу. Мы должны были преодолеть болотистую полосу ярдов в сто, пробираясь по колено в грязи и воде, прежде чем вскарабкались на крутой откос по намытой гальке.
Прииск представлял собой широкую впадину в центре открытой поляны, на расчистку и вырубку которой братья затратили немало труда и пота. Повсюду валялись срубленные деревья, некоторые из них уже начали превращаться в труху, изъеденные муравьями и термитами. Огромные черные муравьи сновали по бесчисленным ходам в отставшей коре, и, когда я постучал рукоятью мачете по стволу одного из поваленных гигантов, он зазвучал, как барабан. Когда осело облако древесной пыли, из ствола стремительно выскочил скорпион...
Старые, уже выработанные шурфы были заполнены тухлой водой, и надо было рыть новый шурф. Где именно нам нужно копать, было выяснено с помощью "лотка" - неглубокого железного противня около восемнадцати дюймов в поперечнике, с пологой воронкой в центре. Мы сделали пробную "прикопку" и бросили в лоток немного грязи и глины, а затем отправились к воде и принялись за промывку: слегка погрузив лоток в воду, начинали вращать его и потряхивать. Постепенно грязь и глина вымывались, а в воронке оставался лишь черный песок, мелкая галька и еще то, что старатели называют "монеты" или "индикаторы", - крошечные частички разрушенной вулканической породы содержащие яшму, турмалин, оловянный камень, магнетит, гранит и кварц.
Этих "индикаторов" было достаточно, и мы начали рыть шурф у подножия высокого дерева мора. На эту тяжелую работу ушло несколько дней. Сначала мы перерубили скрученные корни дерева, а когда оно угрожающе накренилось, спилили его, отступив на несколько футов от досковидных корней, служивших подпорками. Мы обрубили плотные лианы и стали пробиваться сквозь гранит и спрессованную, как камень, землю, вырыв шурф в двадцать футов глубиной и около тридцати футов в поперечнике. Укрепив его стенки стволами срубленных деревьев, мы работали, обнаженные до пояса, под палящим солнцем и только через неделю сняли всю пустую породу, добравшись до алмазоносных горизонтов.
В шурф все время просачивалась вода, и это сильно затрудняло работу. Тогда один из братьев отправился на лодке вверх по реке, чтобы взять напрокат помпу у владельца лавки в Курупунге. Его не было двое суток. За это время мы не многое сумели бы сделать в нашем шурфе, а начать рыть другой, где, возможно, мы снова наткнемся на воду, не было смысла. Поэтому я попытался уговорить братьев совершить рейд к расположенным неподалеку разработкам, где погибли десять старателей, но они не поддались на уговоры.
Я отправился один и оглядел место, но все шурфы там были затоплены. Потом мы все же откачали воду в одном из них, промыли кучу песка и нашли несколько мелких алмазов. Но чтобы уговорить братьев, мне пришлось потратить немало красноречия. Я говорил до тех пор, пока у меня не свело челюсти, и старался убедить их, что духи не имели никакого отношения к гибели десяти старателей. Очень возможно, что они умерли от какой-нибудь болезни, заразившись от летучих мышей, или чем-нибудь отравились (позже я узнал, что летучие мыши действительно были причиной их смерти). Но братьям явно было все время не по себе, пока мы не покинули этого мрачного места и не возвратились на свой прииск.
Эти два дня мы болтали, охотились, ловили рыбу, собирали коллекции. Братья охотно помогали мне, так что вскоре я собрал всех нужных насекомых, и даже с избытком.

6. Летучие мыши Курупунга
По утрам мы нередко слышали, как в зарослях, окружающих лагерь, дикие свиньи роются в земле, с треском ломая ветки, и решили отправиться на охоту. В таких густых джунглях охотиться очень рискованно хотя бы уже потому, что небезопасно продираться сквозь чашу, переходить по шатким скользким бревнам через зловонные пенистые топи, брести по пояс в воде, где всегда вас могут поджидать змеи или аллигаторы, прорубаться сквозь густые заросли, подымая при этом такой шум, который может спугнуть даже самых бесстрашных животных.
Но братья знали такие редкие местечки, где сквозь чашу про ходят узкие звериные тропки, и вот на следующий день в семь часов утра мы отправились за свиным стадом, шум которого был слышен где-то в отдалении. Нам пришлось пройти несколько миль, догоняя стадо. Но оказалось, что мы были не единственными охотниками за этой дичью. На своем пути мы вдруг наткнулись на следы. Это были отпечатки лап ягуара, четко выделявшиеся в мягком грунте дна высохшей речки. Судя по следам, зверь был крупным...
Мы нагоняли свиней - теперь уже ветер доносил до нас их запах, а из-за плотной стены деревьев слышалось их чавканье и хрюканье. У меня была с собой винтовка, у одного из братьев мое ружье 12 калибра, у другого - собственный старый дробовик 16 калибра. Мы начали обходить свиней, стараясь держаться подветренной стороны. У нас над головой резвились обезьяны, но их, видимо, было немного. А когда мы вышли на небольшую полянку, раздалось рычание подкрадывающейся кошки!
Свиньи подняли невообразимый визг и в панике бросились в чащу. Они бежали прямо на нас. Мы быстро отскочили в сторону, и в это время раздались хриплые вопли семейства рыжих обезьян-ревунов, которые заметили крадущегося ягуара. Ветви над нашей головой ходили ходуном, и там, где я раньше видел лишь нескольких обезьян сэкивинки, неожиданно оказалась целая воющая и прыгающая стая. Вдруг ветки сильно затрещали. Это все обезьянье племя, охваченное паникой, очертя голову бросилось в бегство.
Со всех сторон через кустарник мчались свиньи, а я, отвлеченный на мгновение беснующейся обезьяньей стаей, не успел вовремя спрятаться за дерево. Прямо на меня мчался взъерошенный кабан. Он проскочил прямо между моими ногами и свалил меня на землю. Когда я упал, его желтые, тускло сверкающие клыки длиной в пять дюймов с силой вонзились мне в сапог и распороли его до самого верха, выдрав на колене клок из моих тиковых брюк. Когда кабан остановился, я быстро перевернулся на живот и выстрелил. Кабан закувыркался и скатился в заросшую густым кустарником лощину.
С ловкостью обезьянок братья вскарабкались на деревья, и Гектор выстрелом из дробовика снес полголовы молодому поросенку. Другой брат, Пэт, впопыхах выстрелил сразу из обоих стволов ружья и ранил третью свинью... Я прикончил ее выстрелом в голову. Когда отгремели залпы, снова послышалось рычание ягуара, и свиньи с диким визгом бросились врассыпную. Грозный рев заставил джунгли внезапно смолкнуть, но только на мгновение.
У нас над головой закружилась стая кричащих попугаев и снова зашумели обезьяны. Из-за слишком густого подлеска я не видел никаких следов, ягуара, но хищник находился где-то поблизости. Он вел себя на редкость вызывающе, если учесть шум стрельбы и запах людей. Я знал, что иногда ягуар может броситься с дерева на человека и разорвать ему когтями лицо, но, как правило, этот зверь, если только он не очень стар, предпочитает улизнуть от человека, а не нападать на него. То же самое относится ко всем крупным кошкам. Но именно этот ягуар мог оказаться людоедом...
Я старался не спускать глаз с чащи, пока братья слезали с деревьев и стаскивали убитых свиней в одну кучу. Этой свинины нам должно было хватить надолго, только большую часть мяса следовало закоптить или засолить. В этой влажной атмосфере мясо портится уже через несколько часов. Пэт перезаряжал дробовик, все время озираясь по сторонам и хмурясь. Он что-то произнес, но я ничего не разобрал из-за страшного шума вверху на деревьях.
Видимо, стая обезьян все время кружилась на одном месте у нас над головой. Пронзительно кричали попугаи ара и туканы, ероша перья и без устали прыгая с места на место. Ягуар был где-то рядом. Вдруг Гектор протянул свой окровавленный нож, указывая на что-то, и я решил, что он заметил зверя, но когда я оглянулся, то увидел, что он показывает на обезьяну. Она не рассчитала своего прыжка и теперь падала вниз. Обезьяна пролетела добрых пятьдесят футов, прежде чем ветви несколько задержали ее падение.
С пронзительным визгом она упала в высокую траву, и в тот момент, когда обезьяна коснулась земли, из-за деревьев взметнулась огромная когтистая лапа и вышибла из нее дух! Я не ожидал, что ягуар был так близко. Гектор что-то крикнул, но его голос был едва слышен из-за визга обезумевших обезьян. Из зарослей показалась огромная пятнистая голова со злобными сверкающими глазами. Зверь вызывающе зарычал, и его красиво очерченные губы, по которым стекала слюна, приоткрылись, обнажив желтоватые клыки длиной в добрых четыре дюйма. Потом он снова издал грозный рев и прыгнул.
Я выстрелил два раза, потом еще раз. Зверь перевернулся в воздухе и свалился в траву, рыча и извиваясь. Его сильные когти судорожно заскребли по стволу дерева. Мне пришлось еще дважды выстрелить в голову ягуара, прежде чем его огромное тело застыло, вытянулось и в глазах погас огонь... Мое ружье системы Маузер всего лишь 22 калибра, но к нему есть особые патроны Хорнета. И все-таки мне пришлось израсходовать все содержимое магазинной коробки, чтобы прикончить кошку. Живучесть некоторых диких зверей просто невероятна.
Этот ягуар, огромный, рыжевато-коричневый зверь с великолепной пятнистой расцветкой, оказался не таким старым, как я думал, но у него были плохие зубы, а левая передняя лапа сильно искалечена. Братья вспомнили, как несколько недель на зад негры-золотоискатели рассказывали, что они подстрелили у реки большого "тигра", когда этот зверь прыгнул на одного из них. Он основательно распорол ему руку и скрылся в лесу, однако негры заметили на земле следы его крови. Вполне возможно, что я застрелил именно этого ягуара.
Зверь оказался исключительно крупным - от носа до кончика хвоста у него было почти девять футов. Такие размеры необычны для пятнистого ягуара. Шум в ветвях заметно утих, как будто смерть этого грозного хищника вызвала умиротворение среди всех других обитателей джунглей, и теперь среди тревожного щебетания и посвистывания я мог разобрать какой-то отчаянный писк. В нем звучала обида, но в то же время и вызов. Я не сразу Понял, что это за писк, но, поискав глазами, увидел крохотную волосатую обезьянку, которая все еще цеплялась за окровавленную шерсть своей растерзанной матери.
Этому маленькому разбойнику, вероятно, было всего лишь несколько недель от роду, но он уже обнажил свои желтые боевые клыки длиной почти в полдюйма, а когда я наклонился, чтоб его подобрать, маленькие и блестящие, как бусинки, глаза вспыхнули злобным огнем. Его желтые клыки оказались к тому же и острыми: они до кости прокусили мой палец, прежде чем мне удалось ухватить зверька как следует... Братья наскоро соорудили носилки для Ягуара, а я стал снимать с него шкуру. Одна пуля попала зверю в череп и прошла сквозь нижнюю челюсть, раздробив часть кости и выбив несколько зубов. Поэтому вся нижняя часть головы как трофей была безнадежно испорчена.
Я дал маленькой обезьянке имя Волосатик и, когда уезжал с прииска, оставил братьям своего крошечного приятеля на хранение вместе с коллекцией насекомых и другими вещами. На следующее утро вернулся третий брат и привез помпу. Мы возобновили работы. Пришлось целый день собирать и налаживать этот дряхлый механизм. Эвелин - весьма странное для мужчины имя, но именно так его звали - сказал, что насос ему согласились дать лишь при одном условии: за его работой будет наблюдать "механик", которого хозяин пришлет к нам, как только тот возвратится с другого задания. А пока мы откачали из шурфа воду и начали лопатами выбирать из него песок. К вечеру следующего дня мы набросали уже целую гору, а ночью, когда я лежал в своем гамаке, мне пришлось испытать сильнейшее в своей жизни потрясение. Как всегда, мы с братьями в этот вечер много болтали, рассказывая всякие небылицы, и я узнал немало любопытных подробностей о некоторых "лекарствах", приготовляемых старателями и индейцами от всяких болезней, как подлинных, так и мнимых. Например, существовало поверье, что зуб аллигатора может быть чудодейственным амулетом против укуса змеи, а если кусочек зуба растолочь, разболтать в воде и проглотить, то это предохраняет от змеиного укуса на то время, пока у человека нет еще такого амулета. Потом мне рассказали историю об одном старателе, который неожиданно умер, и, по всей видимости, от отравления ядом. У него было три сына, и двое из них вскоре тоже умерли, причем симптомы были одни и те же. И только третьему сыну удалось обнаружить, что в изношенную подошву отцовских ботинок вонзился отравленный шип. Он-то и погубил отца. Два других брата, надевавшие потом эти ботинки, очевидно, тоже напоролись на шип и погибли от яда. Я удивился, что отец не обратил внимания на впившийся в его ногу шип, но мне сказали, что в тот момент рядом с ним никого не было, а яд был таким сильным, что свалил его в несколько минут. Первый сын тоже был один, когда надел эти ботинки, и также скончался в одиночестве почти на том же месте, где умер его отец. А второй сын стал надевать ботинки в присутствии третьего и сильно закричал, когда неожиданно накололся на острие. Если бы не этот случай, погиб бы и третий сын... Братья говорили очень серьезно и уверяли меня, что в Парике есть три могилы, подтверждающие эту историю...
Так же неправдоподобны были и всякие легенды о духах. Тут был страшный упырь Даи-Даи, который будто бы прятался по ночам на берегу рек и перекусывал глотки беззаботным путешественникам, и злой дух Свистун, который неотразимыми трелями увлекал свои жертвы в мрак джунглей, навстречу страшной гибели. Но наиболее мерзким созданием был Потрошитель, еще один речной дух, который предстает перед купающимися в образе получеловека, утаскивает их под воду, а там для полноты картины выгрызает им животы...
Менее омерзительны, но так же опасны для людей Мэйдагас - духи-женщины (и в этом деле не обходится без женщин), которые появляются перед старателями-одиночками в самых соблазнительных позах, увлекают их на освещенные луной поляны и превращают в деревья. Наслушавшись таких историй, я подумал, как же удивительна та сила, которая гонит людей к алмазам, если они могут преодолеть свой суеверный страх и целые месяцы, а иногда и годы оставаться в сумрачных джунглях, где, по их убеждению, обитают эти страшные духи...
В ту ночь все вокруг было просто создано для этих разговоров о духах. Луна зашла, кругом царил непроглядный мрак. От костра осталась лишь кучка едва тлеющих угольков. Прислушиваясь к ночным шорохам и всматриваясь при слабом мерцании керосиновой лампы в колеблющиеся тени, я без труда мог вообразить, как из темноты вдруг появляется страшный призрак. Язычок пламени стал совсем маленьким, потому что в лампе выгорал керосин. Внизу, у речки, квакали лягушки, шелестела высокая трава - кто-то осторожно пробирался сквозь нее. Призрачной стайкой над чащей пролетали мерцающие светлячки, а около угасающей лампы порхали огромные бабочки...
Я задремал. Не знаю, спал ли я несколько часов или несколько минут, когда вдруг проснулся от какого-то внутреннего толчка. Было все еще темно, но на моих веках играл свет. Я открыл глаза и вдруг увидел прямо перед собой другие глаза. Казалось, что они горели красным огнем. Сверху на меня смотрело лицо в шрамах, самых ужасных, какие я только видел, кошмарное лицо, окруженное ореолом желтоватого света!
С диким воплем выскочил я из гамака, так же громко завопил и "призрак". Братья тут же вскочили на ноги и бросились ко мне с фонариками и мачете в руках, но я уже уразумел, что схватился с живым существом из мяса и крови. Когда мы наконец расцепились, то наш приятель-призрак оказался просто тем самым негром, которого хозяин "мастерской" послал к нам присматривать за помпой... По дороге он задержался, чтобы выпить с приятелями в каком-то лагере ниже по реке, и добрался до нас только к полуночи. Нетвердо держась на ногах, он ощупью бродил от одного спящего тела к другому и при слабом свете фитилька, вставленного в горлышко бутылки с керосином, старался разыскать старшего брата. Никто из нас особенно не пострадал, если не считать синяков, полученных мной при падении с гамака, да темных пятен на горле нашего приятеля, когда я бессознательно вцепился в него. Но не будь я так сильно испуган, этот парень, вероятно, был бы убит. А он даже и не догадывался, как легко мог бы получить пистолетную пулю в лоб... После этого случая о духах мы больше не говорили. "Призрак" наш оказался одним из самых славных негров, каких я только встречал. Мне не удалось узнать, почему он так страшно изуродован, но это увечье его совершенно не волновало. Он, кроме того, косил на один глаз, зато телосложение у него было крепкое. Братья, хорошо знавшие парня, называли его Болотный Глаз, и другого имени я не слыхал ни разу. Когда он бывал пьян, что случалось совсем не часто, то болтал всякую чепуху, а в трезвом виде был отличным товарищем и очень мне нравился.
На следующий день мы продолжали рыть шурф. Когда мы в полдень ели свой неизменный рис с соленой рыбой, картошкой и сушёными креветками, из леса вышел какой-то оборванец, еле держась на ногах, и остановился невдалеке от нас. Это был метис, одетый в грязные лохмотья. Он казался живым мертвецом, его темные глаза горели лихорадочным блеском. Не успели мы к нему подскочить, как он тяжело грохнулся на кучу камней, порезав лицо и руки. Когда мы его подняли, он был в крови, а одна половина его лица страшно перекосилась, видимо от паралича... Идти он не мог, и нам пришлось отнести его под тент, где мы обедали. Насколько я мог понять, человек умирал. Это был первый случай, когда я столкнулся с бешенством, вызванным укусом летучей мыши.
Он лежал без сознания, но мы ничем не могли ему помочь и только перевязали порезы и ссадины. Его следовало отправить в Знаку, где можно было достать сыворотку от бешенства, однако, по словам братьев, она помогала лишь в начальной стадии болезни. Братья сказали, что во вторую половину дня в лагерь должен заехать государственный фармацевт на пути в Курупунг. Он появлялся здесь каждую неделю примерно в один и тот же день и час, и мы решили, что лучше оставить больного на месте и привезти потом к нему фармацевта, чем мучить его долгим и трудным переездом в лодке к нашему постоянному лагерю.
Да это было бы и бесполезно, как потом оказалось. Час проходил за часом, а катера фармацевта все не было (позже мы узнали, что он не смог достать бензин). К вечеру у больного начались судороги, он упал на пол с койки, которую мы для него устроили, и бился в конвульсиях, с пеной на губах... Через несколько минут он умер.
На следующий день Болотный Глаз и Гектор отправились с его телом на небольшую почтовую станцию на реке милях в десяти отсюда и оставили его там до прибытия фармацевта. Позже я узнал, что фармацевт приехал лишь через неделю. Труп за это время разложился, и его зарыли на берегу реки. Говорили, что человек, копавший могилу, был сильно пьян и потом не мог вспомнить, где это место. Больше я ничего об этом не слышал.
Мы рыли шурф еще два дня, а потом принялись за промывку и просеивание. Приготовления оказались сравнительно простыми. Стенки шурфа надо было дополнительно укрепить бревнами. Кроме того, мы соорудили несколько бревенчатых помостов, расположенных друг над другом, чтобы можно было выбрасывать песок постепенно, передавая его с одного "этажа" на другой по мере углубления шурфа. Когда весь рыхлый песок был удален из шурфа, мы стали ждать, чтобы он наполнился грунтовой водой, а потом перебросили через яму два шеста для установки "грохотов".
На шестах был закреплен желоб, называемый здесь "том", - продолговатый деревянный ящик, несколько напоминающий гроб и примерно такого же размера, но открытый с одного конца. Он располагался над самой водой слегка наклонно, так что его открытый конец был ниже закрытого. В пазы у открытого конца был вставлен лист железа с просверленными в нем отверстиями, а в воду погружен высокий ящик, привязанный как раз под нижним концом "тома" так, чтобы в него попадал тонкозернистый алмазоносный песок. Мы кидали лопатами в "том" крупные куски покрытого глиной кварца и песка, с силой терли их о лист железа с помощью инструмента, похожего на садовую мотыгу, и все время лили туда воду из сильно помятого ведра.
Крупные камни отбрасывались. Песок проходил через отверстия в железном листе и собирался в ящике под водой, откуда его сгребали в крепкие сверхпрочные медные сита и "просеивали", двигая сита в воде вверх и вниз. При промывке и просеивании исчезали остававшиеся частицы песка и глины, а в центре сита собирались более тяжелые минералы или металлы. На несколько дюймов выше уровня воды поперек шурфа мы перебросили еще два шеста, на которых можно было сидеть, и поднимали сюда мокрые сита, чтобы внимательно просматривать, нет ли в песке алмазов.
Просеивание оказалось делом утомительным, да и простоять весь день в грязной воде тоже не шутка, но что поделаешь. К концу этого дня мы намыли алмазов на восемь с половиной каратов, а когда переработали всю кучу песка, у нас оказалось приблизительно двадцать семь каратов, хотя ни один из камней не превышал полкарата. Все это было очень неплохо, учитывая затраченное на работу время. Для сильно истощенного района Курупунга такая добыча представляла исключение.
Начало было обнадеживающим, и мы принялись за второй шурф. Мне хотелось, чтобы промывка в нем была закончена до моего отъезд в Апайкву. Мы копали два дня, но на вторую ночь вода размыла стенки шурфа. После этого я весь день работал по пояс в воде, вгоняя крепящие бревна, пока помпа откачивала воду, с бульканьем текущую по шлангу. Вдруг стенка шурфа целиком осела, и в яму свалилась груда корней срубленного нами дерева мора, прижав меня к противоположной стенке.
К счастью помпа, обычно не очень надежная, на этот раз продолжала качать, а то бы я, безусловно, утонул, прежде чем братья успели бы зацепить веревками всю эту массу корней и немного оттащить их в сторону, чтобы я мог из-под них выбраться...

7. Под желтой луной
На Курупунге нам редко приходилось скучать. Как-то вечером, возвращаясь с шурфа, мы увидели в реке на мелком месте электрических угрей. Я попытался получше разглядеть, как они извиваются, и нечаянно сбил свисающее с ветвей гнездо злющих ос марабунта! В воздух поднялась гудящая туча. Надо сказать, что по сравнению с марабунта бледнеет даже укус шершня. Гектор тут же выпрыгнул за борт, а Болотный Глаз натянул на остальных кусок старого брезента. Несколько сот ярдов мы гребли вслепую. Сзади лодки шлепал Гектор, не думая даже о зубах пирайи и электрических угрях.
К концу второй недели уровень воды в речушке так понизился, что стало невозможно добираться до шурфа на лодке. Как и предсказывали братья, нам пришлось ходить туда пешком по опасной тропе, петлявшей по джунглям среди густого подлеска и могучих стволов, густо обвитых лианами. Приходилось то подыматься вверх, то спускаться в заболоченные лощины, натыкаясь на предательские валежины и хлюпая по зловонной жиже. Bcе деревья были усеяны гигантскими, длиной в два дюйма муравьями понопонари (они так же свирепы на суше, как пирайя в воде), многоножками и змеями.
Путь этот был чертовски труден. Раньше я поражался, как это братья, поглощая всякий раз целые горы риса, ухитрялись оставаться такими тощими. Теперь я уже не удивлялся. У меня и самого порядочно поубавился животик. Рыбная ловля здесь на речушке была отличной. Однажды утром я пытался поймать пакку или хаймару (обе рыбы великолепны на вкус), но вместе этого выловил молодую черепаху, мясо которой еще восхитительнее. Возвращаясь домой, я увидел на ветке у самой воды трехпалого ленивца и вспомнил, что мне рассказывали братья о глупости этих существ, которые продолжают цепляться за сук дерева, даже если он срублен. Я сломал ветку и швырнул это нелепое животное в речку.
Вынужденное купание не слишком его расшевелило, оно лишь слегка ослабило исходивший от него запах. Я посадил потом ленивца на молодое деревцо, чтобы он обсох на солнышке. За двадцать четыре часа он сумел продвинуться только на три фута, и ему понадобился еще целый день, чтобы спуститься наконец на землю и перебраться на более высокое дерево.
За день-два до моего отъезда появилась шумная партия старателей-негров, собиравшихся начать работы на заброшенном участке недалеко от нашего лагеря. На вид это была наиболее подозрительная компания из всех, какие мне до сих пор встречались, но на самом деле старатели оказались веселыми, бесшабашными ребятами. На эти разработки они наведывались уже семь лет, но ни разу не нашли здесь ничего стоящего. В день их приезда Болотный Глаз и двое братьев отправились к ним в лагерь распить бутылочку рома, а Гектор, оставшийся вместе со мной, принялся месить тесто в старой железной шайке.
Он разжег обмазанную глиной печь, которая ужасно задымила, и дым вызвал панику среди жирных тараканов и жуков. По трухлявому бревну молнией скользнула ядовитая коралловая змея толщиной с карандаш. Под крышей зашевелились бесчисленные пауки, большие и маленькие. Особенно много было тарантулов. А между подпорками и гнилыми бревнами нашей хижины и в дуплистых деревьях вокруг лагеря скрывались еще более опасные пауки. Я знал, что их укус причиняет сильную боль и может вызвать серьезные последствия. Это были "черные вдовы" и черные водяные пауки, некоторые разновидности паука-волка и в особенности один вид из семейства ctenus, которого старатели называют "седым" пауком. Его можно узнать по белым полоскам на всех суставах длинных волосатых лапок. О пауках написано немало, но обычно их опасные свойства преуменьшаются. Однако на Амазонке я дважды был свидетелем смерти индейцев от укуса пауков, поэтому теперь принял меры предосторожности, взяв с собой соответствующую сыворотку.
И хорошо сделал... У тех погибших индейцев вскоре после укуса появилось головокружение, тошнота и судороги, они жаловались, что им трудно дышать. Возможно, большую роль при этом играл также и страх. Один из них погиб через несколько часов после укуса, а другой умирал медленно. Глубокие ранки от укусов никак не заживали и в конце концов вызвали гангрену. Всё это промелькнуло у меня в голове, когда Гектор, поставив тесто и подкинув дров в огонь, устроился с книгой на койке, но в то же мгновение с криком выронил книгу - на его обнаженную грудь шлепнулся огромный изголодавшийся "седой" паук!
Гектор сбросил с груди это волосатое чудовище, отшвырнув его прямо на меня. Я тут же бросил чистить винтовку и в смятении вскочил на ноги, а мелькнувший в воздухе паук ударился о подпорку и свалился мне на плечо. В следующую секунду он уже был под рубашкой! Я тут же раздавил его, но он успел тяпнуть меня своими мощными челюстями в живот. Боль от укуса была ужасной... Не теряя ни секунды, я приготовил небольшую дозу сыворотки. Ранка уже вспухла и горела, меня здорово подташнивало, так что я должен был сесть.
Но через несколько минут сыворотка начала действовать, и тошнота прошла. На теле у меня были отчетливо видны два прокуса, они воспалились и кровоточили, кожа вокруг ранок вздулась и покрылась белыми волдырями, как при крапивной лихорадке. К вечеру я уже не испытывал никаких неприятных ощущений, кроме боли в месте укуса, но, не будь у меня сыворотки, мне было бы очень скверно. А если верить братьям, дело могло бы кончиться смертью.
Уже несколько ночей подряд я слышал, как в илистой грязи на берегу речки барахтаются аллигаторы, и прислушивался к их отчаянному реву во время схваток друг с другом. А раньше, когда речка еще не обмелела, я часто по дороге к прииску видел на отмелях поломанный тростник и комья ила и грязи высоко на стволах старых, мшистых деревьев. И вот как-то один из негров-старателей, по имени Перри, предложил мне поохотиться ночью на аллигаторов.
Перри сказал, что, когда он прошлый раз работал в этом районе, аллигатор сожрал его собаку и теперь он хочет свести счеты. Кроме того, он и его ребята, то есть старатели-негры, обожают великолепное блюдо из риса, бананов и хвоста аллигатора. Ночное время самое подходящее для охоты в джунглях, когда все обитатели сходятся к ручьям и озеркам на водопой. Надо только быть очень осторожным, а то превратишься из охотника в дичь.
Эти чешуйчатые хищники днем обычно стараются не попадаться на глаза, по крайней мере в окрестностях лагеря, а мне очень хотелось сделать несколько снимков. Поэтому я сразу согласился отправиться на охоту. Даже если не удастся подстрелить аллигатора, то всегда можно убить лаббу или акури. У нас было много соленой свинины, но у нее уже появился неприятный запах, и поэтому свежее мясо нам бы не помешало. Дневная духота постепенно спадала. Медно-красный диск опустился за горизонт, и предзакатную тишину быстро сменил шум черной бархатной ночи.
Легкий ветерок шумел в листве высоченных деревьев, и они скрипели и гнулись под тяжестью буйных лиан. До самого ужина мы играли в карты, а после еды начали заряжать ружья и винтовки при свете керосиновой лампы. У Перри было одноствольное ружье 8 калибра, заряжающееся с дула, - прямо-таки музейный экспонат. У ружья 16 калибра расшатался затвор, и поэтому Гектор взял мой дробовик. Пэт вызвался быть рулевым, а Эвелин предпочел остаться дома, чтобы допечь хлеб.
Я взял с собой винтовку с двумя запасными обоймами, а Болотный Глаз принялся точить свой длинный мачете, хотя я до сих пор не могу понять, как он при этом ухитрился не отрезать себе пальцы. Мы вчетвером спускались по скользкой тропинке, а Болотный Глаз освещал нам путь фонариком. Все осторожно расселись в лодке. Если бы Болотный Глаз поднял шум или уронил в воду фонарик, с ним могла бы случиться непоправимая беда, поэтому я поместил его на носу вместе с фонарем, и мы отчалили.
Лодка бесшумно скользила по черной воде, и ни один звук не нарушал тишины, лишь раздавались тихие всплески, когда весла погружались в воду. Там, где речка разделялась на два протока, мы свернули направо, вместо того чтобы плыть прямо по уже обмелевшему протоку, который вел к прииску. Новый путь был не шире, зато там было глубоко. Мы врезались в путаницу свисающих пальмовых листьев и темных ветвей. Зелень над головой сомкнулась, образуя плотный полог, и мы вертелись в этом лабиринте изнемогающих под тяжестью лиан деревьев, вдыхая запах тины, смешанный с сильным терпким ароматом каких-то луковичных растений, плавающих среди пузырей пены.
Вскоре сквозь сплетение ветвей кое-где стал пробиваться лунный свет, и мы услыхали где-то поблизости тихие всплески и хлопанье выползающих из ила аллигаторов. Тускло мерцала покрытая рябью поверхность речки. Лодка въехала в еще более густые заросли, и пробивавшийся свет луны совсем исчез. Я не мог ничего разглядеть... Мы перестали грести и прислушались. Вдруг где-то очень близко раздался страшный рев, а потом тяжелые шлепки и удары бронированных хвостов.
В лодку хлынула вода, что-то с силой стукнулось о планшир. Болотный Глаз включил фонарь, и в его мигающем свете мы увидели злые, горящие красным огнем глаза над широко раскрытой пастью, усеянной острыми зубами. В пятнадцати футах от нас сошлись в смертельной схватке два огромных аллигатора. Одно чудовище ухватило другого за переднюю лапу, и мы, словно завороженные, смотрели, как раненый аллигатор перевернулся и опрокинулся на спину, продолжая яростно бить хвостом.
Мощные челюсти с хрустом впились в беловатое брюхо, и, когда они разжались, полилась кровь и обнажились внутренности. Оглушительный рев почти заглушил отрывистый звук винтовочного выстрела. Я стрелял в ближайшего зверя, и когда пуля попала в цель, аллигатор скатился в воду, увлекая за собой и другое чудовище. Гектор выстрелил в распоротое брюхо почти одновременно из обоих стволов и вспугнул остальных аллигаторов, лежащих в прибрежном иле. Они все разом бросились в воду, так что все кругом вскипело. Лодка наша отчаянно запрыгала.
Болотный Глаз, в волнении чуть не свалившийся за борт, бешено махал руками, делая знак Перри грести назад, но тот, выпучив глаза и разинув рот, показывал куда-то вверх, где среди ветвей сверкал яркий зеленый огонек чьих-то глаз. А в это время наша неуправляемая лодка въехала прямо в самое скопище чешуйчатых тварей и чуть не опрокинулась под их ударами. Перри дико завопил:
- Камуди! Большая змея, очень, очень, очень большая! Да посвети сюда, черт тебя возьми, этим проклятым фонарем!
Вдруг хвост аллигатора хлестнул по задранному носу лодки, отщепив большой кусок дерева. Над бортом показалась безобразная морда, и мощная передняя лапа ухватилась за планшир. Когда когти аллигатора заскребли по сиденью, а длинное рыло с широко раскрытой пастью оказалось лишь в ярде от Перри, он забыл о притаившейся змее и выстрелил из своего музейного ружья. Свинцовый град буквально разорвал чудовище на части, а сильная отдача сбила Перри с ног и отшвырнула ко мне. В этот момент я пытался поймать свет фонаря, чтобы сделать снимок при вспышке магния.
Аппарат был выбит из моих рук, я опрокинулся на заднюю скамью, а Перри повалился на меня. В лодку хлынула вода, затопляя все вокруг, и корма под тяжестью наших тел совсем ушла под воду. В следующее мгновение я уже барахтался наполовину в воде, наполовину в илистой слякоти, а Перри уцепился за корму, стараясь не последовать за мной. В лодку снова хлынула вода, и Гектор закричал. Я тоже стал орать, когда мою ногу царапнула грубая чешуйчатая кожа!
Луч фонаря скользнул по взбаламученной воде и осветил здоровенного аллигатора, выползающего из грязи. Он прошлепал так близко, что наступил мне на руку, и я опять заорал. Пасть приблизилась к моему сапогу, я стал отчаянно отбиваться. Болотный Глаз перегнулся через борт. В лучах фонаря сверкнуло лезвие его мачете. Я был уверен, что аллигатор отхватит мне ногу, но Болотный Глаз попал острием прямо ему в глаз, и зверь выпустил мою ногу. Я радостно выругался. Зловонное дыхание пресмыкающегося смешалось с запахом тины и слизи, забивших мне нос и рот. Перри ухватил меня своей огромной лапой за штаны и одним мощным рывком буквально внес в лодку...
Он бросил меня на скамью, выхватил у Болотного Глаза фонарь и направил луч света в листву. Но огромная змея уже исчезла. Я был слишком занят розысками своей драгоценной камеры, чтобы обращать внимание на его ругань. Ни одного аллигатора уже не было видно, кроме того дохлого, который плавал вверх брюхом. В тростнике мягко плескалась вода... Я крикнул Перри, чтобы он посветил в лодку. Болотный Глаз уцепился за хвост мертвого аллигатора и пытался втащить его через борт. Лодка накренилась. Я заорал на него, но он продолжал тянуть. Иногда Болотный Глаз попадал в луч фонаря, а потом Перри, направил свет уже прямо на него. Тогда наш "механик" бросил тянуть и принялся рубить по хвосту аллигатора своим мачете, заодно ухитряясь откалывать щепки от нашего уже безнадежно изуродованного планшира.
Я упросил Перри посветить на дно лодки. Под скамьями было дюйма на три воды, и моя камера лежала на дне. Моя винтовка тоже. Гектор схватил консервную банку и начал вычерпывать воду, а я стал спасать свое имущество. Болотный Глаз кончил резать аллигатора и шлепнулся в воду на дно лодки. Драгоценный хвост был крепко прижат к его забрызганной кровью груди.
Пэт схватил весло и начал грести, направляя лодку по кругу. Перри помогал ему, гребя прикладом своего мокрого ружья, все еще ворча насчет той большой змеи. Я наскоро протер винтовку и занялся камерой. Она оказалась в порядке. Пленка, разумеется, погибла, но у меня был порядочный ее запас. Больше всего я жалел, что пропали мои снимки. Когда мы выбрались из самых густых зарослей, вновь показалась луна. Ее бледный свет никогда еще не был таким желанным. То же самое я должен сказать и о хорошем глотке вина, ожидавшем всех нас в лагере.
На следующее утро я отправился на лодке к месту ночных событий. Братья продолжали рыть шурф, но у меня оставался лишь один день до отъезда в Апайкву, и мне еще многое надо было сделать. Под аркой переплетенных корней я нашел какой-то липкий ком из шерсти и кожи вместе с копытами и рогами. Да, здесь побывала камуди, и притом огромная... Над водой висела легкая дымка, непрерывно гудела мошкара. Какое-то существо мелькнуло под водой, оставив на поверхности зигзагообразный след, но я не понял, что это было.
Держась ближе к камышам, я наткнулся на "гнездо" аллигаторов из прутиков и травы, скрепленных стеблями и глиной. Его почти не было видно под двумя огромными поваленными стволами. По отметкам воды на их пятнистой коре можно было видеть, что уровень в речке продолжает падать. А всего через шесть недель картина может совершенно измениться. Вода поднимется футов на двадцать и затопит илистые берега. Такие неожиданные перемены в порядке вещей. Еще накануне "гнездо", вероятно, находилось целиком под водой. Мое внимание привлекла густая копошащаяся масса крошечных аллигаторов, всего лишь по несколько дюймов в длину. Они извивались, переползали друг через друга, и их маленькие злобные глазки, казалось, совсем не мигали.
Когда я подгреб поближе, аллигаторы бросились к воде, но их было так много, что я сумел ухватить нескольких из них за шею и бросил в лодку. Я накрыл их жестянкой для вычерпывания воды, придавив ее мокрым чурбаком. На обратном пути я увидел маленькую желто-зеленую черепаху, медленно ползущую по грязи. Я стукнул ее веслом, подцепил на лопасть и вывалил в лодку. Черепаха лежала на спине, беспомощно шевеля лапами. Таких странных черепах я никогда в жизни не видел. У нее была необычайно длинная шея и головка змеи. Кроме того, у нее, как и у змеи, имелась пара "зубов", выступавших из нижней челюсти...
У причала меня встретили братья. Когда я нагнулся, чтобы взять черепаху в руки, Гектор предостерегающе крикнул. Эту черепаху называют "лабария" и считают такой же ядовитой, как и змею с тем же названием. О черепахах я знал мало, поэтому принял сообщение братьев за чистую монету и брал ее уже с большой осторожностью.
В то утро, когда мы ждали почтовый пароход, случилось несчастье. Братья должны были доставить меня к устью нашей речушки к определенному часу. Как обычно, они спустились в воду босиком и стали укладывать в лодку кое-что из моих вещей. Болотный Глаз с веселой улыбкой оттолкнул лодку от берега и вдруг закричал и повалился в воду, корчась от боли. Со дна поднялось облако ила и грязи. Мы втащили его в лодку - это было проще, чем волочить его по скользким корням на высокий берег, - и увидели, что его ступню пронзил скат своим опасным шипом! В ране торчал обломок...
Вот ирония судьбы! Именно он часто предупреждал меня об этой самой опасности, хотя я не делал и шага без сапог. Сами мы не сумели вытащить острие из ноги - было похоже, что у него раздроблена кость. Требовалось вмешательство опытного врача. Мы только могли остановить кровотечение и дать ему несколько обезболивающих таблеток. Братья повезли его в Знаку, а я в утлой лодчонке Перри отправился к пароходу. Так печально завершились эти две интереснейшие недели, проведенные мной у Лобертов.
В Апайкве произошла первая серьезная заминка. Здесь невозможно было достать подходящей лодки, ни простой, ни моторной. Правда, я слышал, что в Кевейгеке, недалеко от поселения индейцев аккаваи за горами Камаранг, есть один голландец, у которого можно купить и лодку, и мотор к ней. Об этом мне сообщил хозяин лавки в Апайкве. Он сказал, что лодка представляет собой плоскодонное "бато". Похоже было, что это именно как раз то, что мне нужно. Во всяком случае поздно уже было доставать лодку в каком-то другом месте без риска застрять в Апайкве еще недели на четыре или на пять. В крайнем случае я мог нанять нескольких индейцев, и они сделали бы мне "бато" за более короткий срок.
Апайква очень выгодно отличается от Тумуренга. Здесь сколько угодно свежих фруктов, тогда как в Тумуренге их почти нет. Прямо напротив полицейского поста в реке бурлил огромный водоворот - шумящая, засасывающая воронка, достигающая многих ярдов в поперечнике. А немного подальше порк-ноккеры ныряли за алмазами, пользуясь при этом очень старым водолазным шлемом и костюмом из прорезиненного брезента с курткой до талии и тяжелыми свинцовыми бляхами на поясе (придумали его бразильцы). Таких костюмов здесь было всего два, и их хозяин (тот самый португалец, которому принадлежало почти все на Мазаруни) здорово на этом зарабатывал, получая долю с каждого найденного алмаза.
Здесь, разумеется, были несчастные случаи, иногда кончавшиеся смертью. Это происходило из-за предательских течений, нередко относивших ныряльщиков и перекручивающих их воздушные шланги, из-за нападения электрических угрей, а однажды причиной гибели была гигантская змея. Й все же алмазная лихорадка не ослабевала. В первое время старатели обычно спускались в бурную реку с отлогого берега и прыгали с крутого уступа, но после того, как несколько человек утонуло, повредив воздушный шланг или разбившись о камни, они построили понтон и стали нырять с него. Все это было примитивно, но тем не менее нередко давало неплохие результаты.
Тот же португалец, который по передоверенному контракту владел почтовым пароходом, имел также исключительные права на этот участок реки. Без его разрешения никто не мог нырять за алмазами. Мне предложили попытать счастья в этом деле, а когда узнали, что я собираюсь отправиться дальше, за Апайкву, то допросили в полиции. Однако имевшееся у меня разрешение на въезд в индейские поселения и рассказ о намерении написать книгу прекратили дальнейшие расспросы. Я сделал еще одно открытие: гамак из травы типишири, купленный мной в Джорджтауне за двадцать два вест-индских доллара, стоил здесь ровно три доллара, и по этой цене его можно купить буквально всюду у индейцев, которые их изготовляют... Меня явно надули!

8. Индеец Чарли
У меня и без того было много хлопот, но все же я не смог устоять против соблазна понырять за алмазами, когда узнал, что ныряльщики снова принялись за работу. Я совершенно не представлял, на какой глубине работали порк-ноккеры. Когда меня спросили, хочу ли я попробовать, я согласился, надел этот полукостюм и застегнул пояс со свинцовыми пластинками. Вместе с двумя сильными неграми, тащившими допотопный воздушный насос, я направился к краю понтона. Старатели работают под водой без света (по причине, известной только им одним, возможно, из-за недоверия друг к другу), но я взял с собой свой водонепроницаемый фонарь. Ныряльщики-профессионалы ориентируются очень простым способом: они втыкают в дно реки на месте работ железный стержень.
Никто не отговаривал меня брать с собой фонарь, но когда я спустился на две сажени и включил свет, то понял, что против фонаря есть основательное возражение, которого я не учел. Поблизости вертелась парочка электрических угрей, а когда я достиг дна, в облаке ила появился гигантский скат. Для пирайи или другой мелкой рыбы такое течение было слишком быстрым, но я заметил бледное зеленоватое пятно - это блеснуло брюхо какого-то похожего на дельфина животного. Там была и другая живность, потревоженная светом фонаря...
У меня слегка кружилась голова и было трудно дышать. Я вспомнил, как меня предупреждали, чтобы я не слишком сильно наклонялся вперед. Иначе, как это часто бывает со старателями, из шлема уйдет воздух, и внутрь проникнет вода. Такие аварии у ныряльщиков случаются чаще всех других. Дно реки было усеяно крупными камнями и массой мелких, но из-за сильного течения на дне не было никакой растительности. Течение - вот с чем приходилось мне бороться, и хорошо, что мои ноги уже прочно опирались о дно.
Я решил пользоваться фонарем, несмотря на то, что свет привлекал внимание обитателей реки. Кроме того, мне хотелось видеть, куда я ставлю ногу. Ныряльщики обычно работают босиком, а на мне были брезентовые туфли с резиновыми подметками. Я нашел железный стержень и просигналил наверх, чтобы спускали мешок. Тем временем я перевернул несколько крупных камней, полагая, что в песке, который собирается около них, скорее всего можно обнаружить алмазы.
Работать под водой было, конечно, легче, чем целыми днями размахивать топором или ковырять землю. Течение смывало с песка все легкие наносы. Алмазы, кварц и другие тяжелые кристаллы год за годом сносились водой и крутились в бешеных водоворотах, пока наконец не оседали на дно, иногда образуя так называемые карманы. Глубина реки здесь была порядочная. Работа ныряльщика заключалась в том, чтобы без всякого разбора наполнять песком прочные мешки и отправлять их на поверхность, а уж люди на понтоне промывали и просеивали его.
После того как владелец участка забирал из выручки свою долю за пользование его снаряжением, за эксплуатацию его участка и, наконец, за продукты, которые он давал старателям в кредит в течение всего сезона, остаток делился среди рабочих. Это наиболее справедливое решение вопроса для старателей, работающих "артелью". Даже когда для работы на каком-нибудь прииске старатели объединяются в партию, то все равно каждый из них работает лишь для себя. У негров не принято делить доходы поровну, да и у других старателей тоже. Братья Лоберт являются исключением.
Это очень жестокая система, при которой человек человеку всегда волк. Прежде я слышал об изумительном благородстве старателей, но, за исключением моих друзей Лобертов, я ни разу не сталкивался с фактами, подтверждающими это мнение.
Работая при свете фонаря, я наполнил песком три мешка и отправил их наверх. Я тщательно проверил каждую горсть, но нашел только один кристалл топаза и несколько зерен циркона. Затем попался гранат, а в последующих порциях не было ничего более ценного, чем кварц, и я уже собирался попытать счастья где-нибудь в другом месте, как вдруг увидел алмаз. Правда, размером всего лишь со спичечную головку, но начало было положено.
Я покопал еще немного, вновь наполнил песком очередной мешок, отправил его наверх и в ожидании пустой тары стал внимательно рассматривать дно. Под огромным камнем, который я не мог бы сдвинуть с места, сверкал красавец алмаз примерно в три карата... В волнении я забыл об осторожности и нагнулся слишком резко. В шлем мгновенно хлынула вода. Я быстро выпрямился, но уровень воды в медном шлеме стоял угрожающе высоко, поэтому я положил алмаз в чехол для ножа и дернул за веревку, чтобы рабочие вытащили меня наверх.
Никакого отклика... Панический ужас охватил меня, когда я почувствовал, что поступление воздуха уменьшилось. Что-то там случилось, что-то случилось. Вскоре поступление воздуха вообще прекратилось, и как будто гигантский кулак сдавил мой череп... Я схватился за свинцовый пояс, пытаясь отстегнуть его, но мои пальцы никак не могли справиться с застежкой. Наверху вода была теплая, но здесь, на глубине, она была холодна как лед. У меня начали неметь пальцы.
Здесь, на дне реки, могла раньше времени кончиться вся моя затея с алмазной "трубкой"... Ржавая, согнутая пряжка пояса никак не расстегивалась. Я начал задыхаться! Железный обруч сдавил мне грудь, и казалось, что вот-вот лопнут ребра. В отчаянии я ухватился за веревку и попытался взобраться по ней наверх, но тяжелый пояс тянул меня вниз, и я чувствовал, будто руки у меня выходят из суставов. Мои легкие просто разрывались на части, и я понял, что долго мне не протянуть.
Потом, о милосердие, воздух вновь зашипел в шланге, и я перестал взбираться по веревке, так как меня начали вытаскивать. Когда я наконец освободился от шлема и, задыхаясь, с налитым кровью лицом сел на ящик, то увидел, что старатели считают все происшедшее просто веселой шуткой. Ясно, они прекратили накачивать воздух, чтобы напугать меня, и это им удалось вполне! Они сочинили мне целую басню о том, как двое рабочих у помпы завидели какую-то бабенку и бросились за ней, но по их улыбкам я понял, что они просто смеялись надо мной.
Я не протестовал. Я знал, что буду смеяться последним. Но они не только чуть не задушили меня. Они проделали со мной еще одну штуку. Оказалось, что ныряльщик, который спускался как раз передо мной, обработал весь участок (по крайней мере, он считал, что обработал), оставив там железный стержень, и тот песок, что я отправлял наверх, по их словам, был пустым. Выходит, я нырял совершенно зря. Думая об алмазе в три карата, лежащем у меня в чехле, я решил, что это не я, а они остались в дураках. Я и раньше предчувствовал какой-то подвох, еще когда мне предложили спуститься под воду, но дело обернулось так, что и я мог принять участие в этой шутке.
Так вот почему никто не возражал против фонаря: они никак не предполагали, что я могу там что-нибудь найти! Но если в моем песке ничего не было, то уже следующий ныряльщик возместил все с избытком. Он отправил на поверхность семь полных мешков, и общая выручка за найденные там алмазы превысила пять тысяч долларов! Но это был опасный промысел. Следующий старатель получил такой сильный удар током электрического угря, что целый час после подъема на поверхность не мог вымолвить ни слова. Вот вам "простой" и "легкий" способ добычи алмазов...
Мне говорили, что индеец Чарли знает джунгли как свои пять пальцев и даже лучше, а кроме того, может объясняться почти на всех индейских диалектах. Но когда я наконец познакомился с ним, он не произвел на меня сначала большого впечатления. Это был очень худой человек с кожей цвета старого тикового дерева и морщинистым, как печеное яблоко, лицом. Но его гладкие волосы были все еще такими же черными, как и маленькие бусинки глаз. А в этих поблескивающих глазах таилась бездна мудрости. Грязь въелась в глубокие складки кожи на его худой шее, а от его зубов остались лишь желтые и почерневшие корешки. Он не переставая сосал свою вонючую незажженную короткую глиняную трубку.
На нем была рваная рубашка цвета хаки без рукавов, с наполовину оторванным воротником и широкими дырами на спине и короткие тиковые штаны, такие же рваные и залоснившиеся от грязи и жира. На его широких, вывернутых ступнях не было никакой обуви, да и вряд ли можно было найти для них подходящие ботинки. Худые голени от лодыжки до бедра были иссечены рубцами и шрамами, кожа на них загрубела и потрескалась.
Я разыскал его за ромовой лавкой, где он сидел на краю низкого корыта в окружении хрюкающих свиней и ел огромный ломоть ананаса. Липкий сок стекал с его щек и подбородка на грязную рубашку и бронзовую грудь. Он был вымазан по самые уши. Чарли внимательно оглядел меня, бросил кожуру ананаса свиньям, вытер липкие руки о штаны и улыбнулся.
- Здорово, хозяин, - обратился он ко мне. - Ты ищешь меня?
- Говорят, ты знаешь страну ваи-ваи, - сразу же приступил я к делу.
Он сплюнул, сунул в рот трубку и ударил себя в грудь.
- Самый лучший проводник во всей Гвиане, - похвалился он. - Ваи-ваи знаю хорошо. Когда-то это были опасные индейцы. Еще знаю макуши, знаю ваписианов. Хорошо говорю по-индейски. Ты, верно, собрался к ваи-ваи за золотом?
- За алмазами, - уточнил я и в общих чертах рассказал ему о своих планах.
Чарли смотрел на меня внимательно, морщинистое лицо его было непроницаемым.
- Негры говорят - ты сумасшедший! - сказал он прямо. - А может, и не такой уж сумасшедший. Там много алмазов, много золота, самородков. Я Одно время работал у Ла-Варре. Ты слыхал о Ла-Варре?
Конечно я слыхал о Ла-Варре, хотя был еще мальчишкой, когда Чарли уже стал проводником и носильщиком в джунглях Гвианы. Все прежние порк-ноккеры знали Ла-Варре.
- Это тот самый, который нашел алмазы в терке для маниоки? - спросил я. - Да, я слыхал о нем. А ты когда-нибудь бывал с Ла-Варре на юге?
- Я всюду бывал. Эссекибо, Мазаруни, Потаро. Я добыл там немало золота и алмазов. Пожалуй, мы с тобой сговоримся.
- Два доллара в день и еда.
Он внимательно осмотрел свою пустую трубку, сплюнул и снова с решительным видом сунул ее в рот.
- Три доллара, ром, табак, рис, побольше соленой рыбы, побольше солонины. А может, дашь мне немного золота и алмазов, а?
- Два пятьдесят, ром и табак, и получишь свою долю, если мы найдем что-нибудь...
Я дал ему время на размышление. В этих краях доллар в день - самая большая плата, но за такое путешествие, какое задумал я, надо было прибавить. Я бы дал ему еще больше, если бы у меня были лишние деньги. Через час он уже сидел в моей комнате в "гостинице", каким-то чудом державшейся на гнилых сваях у самого края бешеного потока. Он согласился идти со мной... Я дал ему немного табака, спичек и полбутылки рома, и он весело улыбнулся. Чарли достал где-то мягкую фетровую шляпу - бесформенный колпак с лентой из змеиной кожи. На ее полях торчало несколько ржавых рыболовных крючков.
- У меня есть ружье, - сказал он с гордостью. - Хорошо стреляет. А патронов нет - не могу достать разрешения полиции.
Я пообещал ему помочь в этом деле, и мы стали подробно обсуждать с ним мой маршрут. Чарли его не одобрял. Дожди, правда, не ожидались в ближайшие недели, но погода повсюду такая изменчивая, ни за что нельзя поручиться. Чарли знал путь от Иренга к Эссекибо, который позволил бы сократить изнурительное плавание по реке на много миль и избежать опасные пороги. Я согласился дать ему полную свободу в выборе маршрута. Я уже по слухам знал его как отличнейшего проводника. Он был карибом по происхождению, но воспитывался у индейцев ваписианов. Одна его жена была макуши, а другая - из далекого племени ваи-ваи.
Ваи-ваи, по его словам, осталось совсем немного. Это было последнее сохранившееся в Британской Гвиане первобытное племя. Но вдоль границы с Бразилией и по ту ее сторону жили многочисленные воинственные племена индейцев, которые, как утверждал Чарли, убьют нас, как только увидят, и я просто безумец, если собирался идти на юг к Манаосу в Бразилию. Он согласен провести меня через горы Акараи до реки Мапуэры. Но дальше он не пойдет... Я доказывал, что вдвоем вполне можно добраться до Манаоса, не сталкиваясь с индейцами. Зачем им нападать на двух человек? Вот если бы шла целая партия, тогда конечно, а на двух они не нападут. Но убедить Чарли я не смог.
Мой приятель Джон Браун много путешествовал по Бразилии среди диких индейцев, и ни разу с ним ничего не случилось. Я рассчитывал, что и со мной ничего не случится. Но Чарли не хотел меня даже слушать. Он говорил, что к югу от гор Акараи живут индейцы, которых не видел еще почти ни один белый человек.
В давние времена они бежали туда от индейцев аккури, живущих в Нидерландской Гвиане, и от ойяриколетов из Французской Гвианы.
Наш договор мы скрепили выпивкой. А когда я увидел его заряжающееся с казенной части ружье 12 калибра со стволом, пришедшим в полную негодность, то поразился, как это ему до сих пор не разнесло череп. Он так гордился им, как будто это был Ланкастер стоимостью в двести фунтов, однако, когда я предложил ему пользоваться во время путешествия моим ружьем, он моментально куда-то ушел и обменял свой музейный экспонат на мачете, рыболовные снасти и гамак из травы типишири.
Я сделал последнюю попытку заинтересовать своими планами кого-нибудь из старателей, но они были слишком увлечены нырянием. Во всяком случае мысль о путешествии за тысячу миль им не улыбалась. Я мог себе представить, каких бы трудов стоило свести их с проторенной дорожки. Апайква была самым оживленным местом из всех, через которые я прошел. В других поселках- Иссано, Парике, Тумуренге и особенно в Бартике - жизнь, казалось, была скорее бременем, чем удовольствием. Тамошние жители по большей части просто сидели на одном месте, свыкшись с пустотой и однообразием жизни, и постоянно вспоминали "доброе старое время". Этих воспоминаний хватало на целый день. Пока у них есть рис, маниока, соленая рыба и самогон, прилагать какие-то усилия просто бессмысленно. Так день за днем они и перебивались, врастая в землю вместе со своими покосившимися лачугами, без всяких надежд на будущее, где их ждала только смерть.
В Апайкве люди, по крайней мере, проявляли хоть какой-то интерес к жизни и какую-то инициативу. Но когда заходила речь о том, чтобы расстаться с ромовой лавкой, у старателей сразу пропадал и интерес, и инициатива. Я купил продуктов еще на три месяца. В основном это были консервы (из-за муравьев) и больше всего мяса с бобами. Я добавил к этому еще рис, соленую рыбу, муку, а также соленую говядину и свинину для Чарли. Груз заметно увеличился и по весу, и по объему, но, когда мы доберемся до реки Иренг, это уже не будет иметь значения.
Я нанял несколько молодых парней (по три доллара в день и питание) для перевозки груза по горной тропе к поселку индейцев аккаваи, примерно в двух днях пути от Апайквы. Мы отправились на следующее утро, когда над темными джунглями и туманными горами еще не показывалось солнце. Нам предстояла прогулочка в тридцать пять миль, прежде чем мы сможем думать о лодке. Чарли собирался попасть в Иренг по реке Кукуй, двигаясь на юго-восток, и таким образом миновать самые опасные пороги в верховьях Иренга. Мы осторожно пробирались сквозь густые влажные заросли. У самой земли стелился туман, заполняя низины и скрывая опасные провалы. Но вот наконец местность стала подниматься, и мы шли теперь по узкой песчаной тропке, взбираясь все выше и выше. Мы не торопились. Негры шли своим обычным шагом, и мне нужно было подлаживаться под него. Чарли говорил мало. Теперь, когда у него был табак, его трубка почти не гасла.
Лес на склонах гор защищал от холодного ветра, и все же ночью здесь, на высоте, было прохладно. Чарли нашел дикие сливы и очень крупные бананы, а к вечеру первого дня я подстрелил индейку маруди с золотым гребешком. Чтобы испытать мое ружье, Чарли сбил с ветки игуану. Вечером мы устроили роскошный ужин и потом пустили по кругу бутылку рома, чтобы спастись от промозглого холода. Со скалистого уступа, где мы разбили лагерь, я смотрел на бесконечные джунгли. Среди необозримого моря яркой зелени сверкающими серебристыми лентами извивались бесчисленные ручьи и реки.
Мы вышли рано, а к полудню уже совершенно изнемогали под знойными лучами солнца. Крупные ящерицы шмыгали повсюду среди зелени или неподвижно лежали на камнях и песке, греясь на солнце. Здесь были какие-то необыкновенные бабочки, которые, когда садились, не складывали, а, наоборот, распрямляли крылья. Очень своеобразная расцветка их тела и крыльев придавала им удивительное сходство с глазастыми совами. Как-то жутко было проходить мимо тех мест, где среди темной листвы сидели десятки этих существ. Размах их крыльев был не меньше шести дюймов.
Над высокими горными пиками без устали кружилась пара орлов гарпий. Иногда они стремительно падали вниз и скользили над самой поверхностью мелких потоков, бежавших к далекой реке. В отличие от бурых рек равнин вода в горных речках очень чистая, и в них кипит жизнь. Как-то меня привлек шум, доносившийся с реки. Я подошел поближе и увидел сражение между черепахой и крупным угрем. Мы поймали их обоих. Угорь был почти перекушен пополам. Негры получили возможность приготовить из черепахи свое излюбленное блюдо.
Как ни странно, до угря они даже не дотронулись, зато мы с Чарли расправились с ним в два счета. Под вечер второго дня мы вышли к довольно широкой речке, и джунгли здесь сомкнулись снова. Когда мы обогнули стену шелестящих пальм трули и стройных поникших маникол, из-за излучины реки показалась лодка из древесной коры, и тут я впервые увидел индейцев аккаваи. Их лодка представляла собой кусок коры длиной в двадцать футов, открытый с обоих концов, но закрученный, словно сухой осенний лист, так что вода в него как-то не проникала.
Поток плескался всего в двух дюймах от отполированного веслами планшира. Трое из восьми индейцев, сидевших в этой хрупкой скорлупке, были в рваных шортах цвета хаки, четвертый - в рваных синих брюках, еще двое - в рубашках без воротников, надетых поверх штанов. Седьмой был в бумажной фуфайке и изодранном в клочья тиковом пиджаке. С широкого пояса у него свисал какой-то шарф, закрывавший колени, а на голове красовался котелок без полей. Последний индеец был абсолютно голый, и его гибкое мускулистое бронзовое тело отливало маслянистым блеском. В лодке лежала груда забитой острогой рыбы и большая связка бананов.
Чарли заговорил с ними на языке аккаваи, но высокий индеец в нелепом колпаке ответил на ломаном английском. Этих людей никак нельзя было назвать красивыми. У них были широкие лица, приплюснутые носы и восточный разрез глаз. Один из них курил тростниковую трубку, двое - самодельные сигареты. Когда я с ними поздоровался, они тут же попросили сигарет и спичек. Эти индейцы сильно отличались от одноименного племени, живущего по Амазонке, куда древние аккаваи бежали от преследований карибов.
Индейская деревушка на песчаном берегу широкого ручья была маленькой и скученной. Ее хижины стояли на сваях и были покрыты пальмовыми и банановыми листьями. У жителей имелись чугунки, ведра, топоры и стальные ножи из Бирмингема и Шеффилда, но уклад их жизни почти не изменился. Между сваями рыскали ворчащие дворняжки, а вокруг хижин и под ними рылись в мусоре тощие куры.
Появились женщины, приземистые и коренастые. У некоторых из них сильно распухшие ноги, изуродованные слоновой болезнью. Одеты они были в бесформенные хлопчатобумажные платья или старые кофты и юбки, но большинство молодых девушек носили только расшитые бисером передники.
Насколько я понял, над индейцами аккаваи потрудились миссионеры, которые внесли в их жизнь одни лишь пороки цивилизации и в то же время сумели уничтожить многие хорошие качества этих обитателей лесов. Если у индейца была рубашка, он носил ее, пока она не истлевала на нем. Если рубашки не было, он не унывал и ходил в чем мать родила. Но цену доллару и "благословенному напитку" - рому все они знали очень даже неплохо... Власти запрещали обменивать товары на ром, но они теперь сами варили самогон, пайвари (пиво из корнеплодов) и еще один напиток под названием кашири.
Чарли сказал мне, что отсюда до Кевейгека, лежащего южнее, всего лишь несколько миль, поэтому я расплатился с молодыми неграми-носильщиками и нанял нескольких индейцев, обещав им по доллару. Они должны были перевезти мои вещи в Кевейгек. Ранним утром мы с Чарли в сопровождении примерно дюжины индейцев погрузились в большую лодку из древесной коры и под визг собак и грубую брань, совсем несвойственную нетронутым цивилизацией индейцам, выехали на середину реки. С берега тянулся густой дым. Это женщины жгли кустарник, расчищая место для посевов маниоки.
Плавание прошло без всяких происшествий, хотя я все время очень тревожился, что лодку вот-вот зальет - так низко она сидела в воде. В Кевейгеке я встретил голландца Ван Гоффа, совершенно спившуюся личность с заплывшими глазками и большим брюхом. У него была толстая жена из местных и чуть ли не десяток сопливых детишек, но самое главное - у него была лодка, от которой зависела моя судьба. Эта плоскодонка, такая же, как у братьев Лоберт, была хоть и громоздкая, но все же не слишком тяжелая и, видимо, крепкая. Именно то, что мне нужно. Ею могли без труда управлять два человека. А там, где надо, ее можно перетащить волоком без риска надорваться. Подвесной мотор, хотя и был старый и ржавый, оказался в неплохом состоянии. Его только надо было перебрать и почистить. Где-нибудь на побережье за лодку с мотором не взяли бы больше тридцати долларов, но Ван Гофф запросил с меня сто пятьдесят.
Так как лодка меня вполне устраивала, я решил выложить за нее эту сумму и отдал деньги владельцу, стараясь делать вид, что доволен покупкой. Потом расплатился с индейцами, дав им в придачу еще несколько рыболовных крючков и плиточного табака. К утру следующего дня мы с Чарли уже привели лодку в полный порядок, уложили груз, проверили мотор и заправили его горючим. Под задним сиденьем у нас стоял десятигаллонный бочонок с горючей смесью. Мы отчалили очень рано, чтобы воспользоваться утренней прохладой, и направились по реке Кукуй на юго-восток. Мерно стучал мотор. Нос лодки плавно рассекал безмятежную гладь реки.
Итак, еще один шаг в неизведанное...

9. Морские раковины в джунглях
Впереди в лучах яркого солнца сверкал широкий стремительный Иренг. Мы старались держаться ближе к берегу, где река достаточно спокойна, так что можно было плыть против течения. Лодка едва двигалась, но, когда мы помогали жалобно воющему мотору веслами, дело шло гораздо лучше. Над лодкой был натянут брезентовый тент, и я приделал к нему противомоскитную сетку. Когда нашествие насекомых становилось совсем невыносимым, что обычно случалось по вечерам или ранним утром, мы со всех сторон спускали сетку и наслаждались относительным покоем.
Ленивый береговой бриз приносил ни с чем не сравнимый запах гниющей буйной зелени и приторный аромат восковых цветов лиан - отвратительное дыхание джунглей, густых, влажных, полных гниения и смерти и все же чем-то необъяснимо влекущих. Джунгли могут стать адом, могут замучить свою жертву, но есть в них нечто такое, что снова и снова влечет путешественника, и он возвращается туда всякий раз, пока наконец не случается неизбежное и от человека остается лишь груда обглоданных костей на какой-нибудь муравьиной куче. Лучше всего это назвать "зовом джунглей".
Я совсем не представлял, что может ждать меня за следующим поворотом, за каждым отдельным кустом. В последующие несколько дней мы проехали мимо трех маленьких деревушек, но нигде не останавливались. Мы ни в чем не нуждались, а привлекать к себе внимание мне не хотелось. Пронюхали власти о моих намерениях или нет? Разыскивают ли уже меня? Об этом я не знал. Но мне не хотелось еще больше усложнять и без того нелегкое дело. Третью деревушку мы проезжали ночью. Вид мерцающих огоньков и горящих костров вызвал у Чарли острую тоску по дому.
Он-то гораздо лучше меня знал, что нас ждет долгий путь и бесконечный, тяжкий труд. Теперь впереди были только джунгли и река да редкие деревушки индейцев, большинство из которых встречали белого человека примерно раз в десять - двадцать лет, а многие не видели его вовсе. Признаться, и у меня защемило сердце, когда костры и огни на берегу начали удаляться и наконец исчезли совсем за поворотом реки. Ярко освещенный луной Иренг извивался, как змея. Я предоставил Чарли выбрать время и место остановки.
Чарли был для меня загадкой. Он почти всегда молчал, а когда говорил, я часто не мог разобрать, что он сказал. И можно было только догадываться, что таилось в его черных блестящих глазах.
После десяти однообразных дней пути мы поравнялись с истоками речки Бенаой - притока Рупунуни, которая текла через полосу саванн, простирающуюся на сорок пять миль. Чарли держался восточного берега, и мы покинули Иренг в пятидесяти милях севернее аэродрома Летем. Приятно было после однообразных, сомкнутых стеной джунглей оказаться среди саванны. Как хорошо видеть над головой широкое небо и чувствовать на лице легкий ветерок. Кроме того, здесь водились олени. Когда Чарли пристал к берегу, чтобы устроить нашу первую по выходу из леса ночевку, я подстрелил в камышах карликовую вирибизири.
Мы никогда не упускали случая застрелить что-нибудь для котла, чтобы сохранить в целости консервы и сухие продукты. А когда мы разбивали лагерь, то ловили рыбу, оставляя удочки на всю ночь, если только в этом месте не водилась пирайя. Нет смысла насаживать на крючок приманку там, где есть пирайи или черепахи и угри, почти не уступающие ей в алчности. На этой реке нам часто попадались выдры - крупные животные коричневого цвета с кремовым горлом и животом. Некоторые из них часто плыли рядом с лодкой, почти у самой поверхности воды. Иногда они подныривали под плоское дно и страшно раскачивали лодку.
Спали мы в лодке, останавливая ее в нескольких футах от берега. Олени привлекали с окрестных гор ягуаров, и мы каждую ночь слышали, как они бродят вокруг. Однако у нас совсем не было времени, чтобы поставить западню, поэтому мы оставили ягуаров в покое. Ночи эти были самым приятным временем во всей нашей поездке. После сытного ужина мы удобно устраивались под противомоскитной сеткой, керосиновая лампа отбрасывала желтоватые отсветы на темную рябь реки, а Чарли иногда начинал наигрывать какую-то мелодию на старой хриплой губной гармонике, которую раздобыл в Кевейгеке. Играл он очень плохо, зато умел производить много шума.
В Апайкве я иногда пел в лавке песни, и слушатели их очень неплохо принимали. Когда Чарли уставал раздувать легкие, он прятал инструмент, сплевывал, затем впихивал в рот свою трубку, сжимал ее раскрошившимися зубами и выжидающе, с улыбкой смотрел на меня. Поскольку поблизости не было разборчивых слушателей, я обычно безоговорочно соглашался выполнить его просьбу, и это явно доставляло ему удовольствие. Мы рано ложились и рано вставали. Плыть было легче, пока солнце не так сильно палило. Теперь мы плыли по течению и поэтому двигались быстро. Мотор несколько раз начинал пошаливать, но в целом он оказался гораздо надежнее, чем я мог думать.
Еще через два дня мы добрались до Рупунуни, а к концу следующего знойного дня уже миновали саванну и снова начали забираться по изгибам реки в глубину сомкнувшихся густых зеленых джунглей. Там, где над высокими деревьями высится мощная вершина гор Макарапан, мы свернули с Рупунуни в ее приток Илливу и по ее излучинам поплыли на юг. Река была спокойной. Мы без труда плыли против течения на одних веслах. Приберегая горючее, мы включали мотор лишь тогда, когда надо было пробраться сквозь скопления плавающей травы и корней или преодолеть течение впадающих в Илливу речек.
Теперь мы снова были в землях индейцев, на этот раз в стране макуши. С каждым днем мы уходили все дальше и дальше в глубь мрачного леса, плывя на юг. Волдыри от весел на моих руках теперь зажили, кожа на ладонях затвердела, и плавание по этой все суживающейся реке сm