Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Внизу Сванетия
Внизу Сванетия
Автор книги: А. Кузнецов
Год издания: 1969
Издательство: Местиа - Москва
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано

Верхняя Сванетия находится в центральной части Главного Кавказского хребта, между 42°48' и 43"15'1' сев. широты и между 59°30/ и 61°00' вост. долготы и занимает площадь 3154 кв. м. С севера и востока ее окаймляет Гл. Кавказский хребет, с юга - Сванский. Сванский хребет примыкает непосредственно к Гл. Кавказскому хребту и этим замыкает Верхнюю Сванетию с востока. С запада район отделен хребтом Хурум. Вся Верхняя Сванетия расположена в верховьях бассейна реки Ингури.

Повесть

Автор: А. Кузнецов

Источник: piligrim-andy.narod.ru

 

Верхняя Сванетия находится в центральной части Главного Кавказского хребта, между 42°48' и 43"15'1' сев. широты и между 59°30/ и 61°00' вост. долготы и занимает площадь 3154 кв. м. С севера и востока ее окаймляет Гл. Кавказский хребет, с юга - Сванский. Сванский хребет примыкает непосредственно к Гл. Кавказскому хребту и этим замыкает Верхнюю Сванетию с востока. С запада район отделен хребтом Хурум. Вся Верхняя Сванетия расположена в верховьях бассейна реки Ингури.

Из справочника

ВСТУПЛЕНИЕ

Зачем тебе это? Ну, зачем? - спрашивал меня друг. - Зимой никто не ходит через перевал. Это риск, пойми!

- Для двух мастеров спорта?

- Мы тоже не бессмертны.

- Это верно, но хоть знаем немного, что такое лавины.

- Э... брось! Никто этого не знает. Он был прав. Все это так, все это правильно, однако мне надо было идти.

- Мне надо, можешь ты это понять? Надо. Почему ты можешь лезть на эту проклятую стену зимой, а мне нельзя сходить за какой-то перевал?! - сказал я. - Ты знаешь, зачем я иду в Сванетию: Виссарион болен, я хочу его повидать.

...Снег затаился и ждет. Ждет нашей оплошности. Стоит только подрезать пласт, может быть, даже громко крикнуть - и склон уйдет из-под ног. Мы знаем, как это бывает: сначала негромкий треск, затем шуршание, а потом грохот. Всего секунда. Не успеешь оглянуться, как будешь похоронен под многометровой толщей холодного и тяжелого, как чугун, снега.

Мы идем прямо вверх, "в лоб". У меня на лыжах камусы, позволяющие подниматься, не расставляя лыж "елочкой", у Шалико Маргиани и Юры Арутюнова лыжи обмотаны репшнурами.

Горы молчат. Молчим и мы. Когда на минутку прекращается скрип снега под нашими лыжами, тишина подчеркивается редкими ударами скатывающихся где-то камней или неожиданным и пронзительным криком альпийских галок. День солнечный. Небо синее и без облаков. Таким синим оно бывает только в горах. На снегу резко обозначаются тени от гребней скал, нагромождений льда. Хотя сейчас зима, и горы засыпаны глубоким снегом, черного цвета вокруг не меньше, чем белого. Снег не держится на крутых скальных стенах и испаряется (не тает - испаряется) на южных склонах. Даже морены пестрят камнями, издали кажется, что по ним не пройти на лыжах. Но это только видимость - между камнями всегда есть кусок твердого снега. Голый лед стен и ледопадов, не освещенный солнцем, кажется издали серым. А в лучах солнца блестит и сверкает до боли в глазах. Снег под ногами усеян миллионами крошечных зеркал, все они направили свои "зайчики" тебе в лицо и слепят даже сквозь темные очки. Внизу, под нами, стекают в долину покрытые чистым снегом ледники, синеют разрывы ледопадов, чернеют скалы.

Шалико Маргиани идет первым, он лучше нас знает путь, хотя нам с Юрой тоже приходилось ходить здесь. Но летом. Это совсем другое дело. Иногда мы останавливаемся и обмениваемся односложными фразами: советуемся. Это для приличия - нас ведет Шалико, он здесь родился, он не ошибется. С ним спокойно, я верю в Шалико.

...Начальник был болен и лежал в постели, у него разыгрался радикулит. Когда мы вошли, он приподнял свою седую голову с подушки и увидел Шалико. Не сводя с него глаз, медленно поднялся, встал с кровати и обнял моего спутника.

- Ложитесь, ложитесь! - захлопотал Шалико. Но старик сел осторожно на край кровати и посмотрел сначала на меня, потом на Маргиани.

- Шалико, я рад тебя видеть живым и здоровым, - наконец проговорил он. - Как ноги?

- Спасибо, хорошо, - ответил Шалико.

- Ты пришел в гости, Шалико. Я рад тебе как гостю. Но работать ты у меня не будешь. Об этом разговора быть не может.

- Я давно уже без работы, - сказал Шалико, - меня нигде не берут.

- Вот. И я не возьму. Неловкое молчание.

- Зачем ты его привел? - обратился ко мне начальник.

Ответить мне было нечего.

- Ты знаешь, кого ты привел? - опять спросил он. Я пожал плечами.

- Зачем ты его привел, я тебя спрашиваю?!

- Ему надо поверить еще раз, - сказал я. - Человеку нельзя не верить.

- Поверить?! - старик вскочил, но, застонав, ухватился за поясницу и тихонько опустился на кровать. - Много ты знаешь... Я верил ему не один раз. Это ты можешь ему поверить, но не я. Думаешь, я забыл, как он тащил на себе Дьякова? По грудь в снегу тащил через лавины. До сих пор не понимаю, как они остались целы. Принес и упал вон там, у сосны, - начальник ткнул пальцем окно. - Ночью. Он может отдать тебе все, такого товарища надо поискать. Он отдаст тебе все... а потом тебя же ни с того ни с сего зарежет. Один раз я поверил ему, а он... Я опять поверил, так он затеял драку один против семнадцати, и его выбросили из окна второго этажа. На нем живого места нет, он весь поломан. У него нет даже менисков в коленях.

- Мы пришли на лыжах, - сказал я.

- Знаю. На нем все заживает. Врачи говорили, что он никогда не будет ходить без костылей. Это уже не первое чудо, связанное с ним. Глядя на него. приходится верить в чудеса. Но будь я проклят, если я еще раз свяжусь с ним. С меня хватит!

Во время этого разговора Шалико сел на стул и охватил опущенную голову руками. При последних словах он поднял ее. Черные пряди курчавых волос спадали на его сумасшедшие глаза. Резко обрисовывался большой орлиный нос.

- Все было так. Только одного не было: насчет этой женщины, - сказал он.

- Знаю. Но почему это случилось с тобой, а не со мной и не с ним? - кивнул начальник на меня. - Потому что у тебя отсутствует контроль над собой. Какой же ты после этого альпинист, тренер, мастер спорта?

- Не тебе рассказывать, какой он альпинист, - ока-

зал я. Когда начальник говорил мне "ты", я всегда отвечал ему тем же.

- А ты помолчи, - бросил он мне и продолжал: - Знаю, что те семнадцать оскорбили сванов. Знаю, как было и с тем, первым. Но я не хочу больше быть дураком.

"Ты хочешь быть трусом, - хотелось сказать мне. - Это куда проще, чем помочь человеку". Но я промолчал, решил посмотреть, что будет дальше. А начальник выбирал самые обидные слова и ронял их не спеша, с тупым упорством. Мне стало страшно. Надо было кончать. Руки Шалико, лежащие на коленях, уже дрожали.

- Что ты смотришь на меня?! - сказал старик. - Ты думаешь сейчас о том, что он сван? А что такое сван? Это смелость и честность. Так вот пусть слушает, я говорю правду. Он и в Сванетию не показывается. Почему он сейчас не там? Потому что Мобиль - честный и достойный человек, он не хочет видеть такого сына.

Бросив еще несколько жестоких фраз, начальник проговорил, словно отложил в сторону плетку, которой он хлестал Шалико:

- Хватит.

И через минуту:

- В последний раз. Запомни. А завтра пойдешь к отцу.

- Спасибо, - чуть слышно ответил Шалико.

- Если что случится в этот раз, я сам тебя убью. Я не буду резать или стрелять, я тебя убью раз и навсегда, как спортсмена. Ты знаешь мое слово.

- Да. Спасибо.

- Водки привез? - повернулся ко мне начальник.

Я достал из рюкзака бутылку и налил три стакана.

...Мы подошли к хижине, когда уже начало смеркаться. До перевала, до водораздела Главного Кавказского хребта, оставалось метров четыреста. Хижина - маленький домик из железного листа, облицованный изнутри деревом. По углам она укреплена растяжками из толстой проволоки. Дверь сорвана с петель ветром и валяется рядом на скалах. Пока выбрасывали снег из хижины, согрелись и теперь сидим на нарах и слушаем рокочущий голос Шалико. Приятно шумит примус, растапливая снег в котелке, завывает снаружи ветер, кланяется его порывам пламя оплывшей свечи. Шалико рассказывает хорошо знакомую мне историю, но я слушаю его с удовольствием.

Константин Дадешкелиани правил княжеской Сванетией, правил сурово. Его подданные начали роптать. Особенно их возмущало, что князь слишком прилежно пользуется правом первой ночи. Его вызвал в Кутаиси генерал-губернатор Гагарин.

Наместник русского царя сидел за большим письменным столом, когда князь вошел к нему в сопровождении восьми своих джигитов. За спиной губернатора висел портрет государя во весь рост. У дверей стояла охрана. Генерал не поднялся приветствовать князя. Сидя за столом, он начал сразу же отчитывать Дадешкелиани за его недостойное поведение.

Князь стоял перед ним с высоко поднятой головой и слушал. Это был красивый и очень сильный человек. О силе Константина Дадешкелиани до сих пор рассказывают в Сванетии легенды. Говорят, он мог, стоя на балконе своего дома, держать на весу одной рукой трехгодовалого бычка, пока с того снимали шкуру. Кроме того, князь был весьма образованный для своего времени человек. И, как всякий сван, очень гордый. Он долго стоял и слушал молча. Потом, так же ни слова не говоря, выхватил саблю и одним ударом рассек Гагарина пополам. Перебив бросившуюся на них охрану, сваны вскочили на коней и ускакали в горы.

Случай этот исторически достоверен. Только не знаю, так ли все это было на самом деле в подробностях. Во всяком случае, Шалико хотелось, чтобы было именно так, как он рассказывал. И мне тоже.

...Подъем кончился. Впереди - спуск на ледник Лекзыр, справа - отвесные стены массива Уллу-тау, слева - склоны, уходящие к вершине Местиа-тау. За спиной - Балкария, внизу - Сванетия.

Сванетия.,. "Страна тишины и спокойствия", как назвал ее в 253 году до нашей эры грузинский царь Саурмаг, выселивший сюда своих непокорных подданных. Сванетия - символ гордого свободолюбия. Сванетия, крошечная страна, мир ледников, узких долин, бешеных потоков.

Горцы мужественно защищали свою независимость, и только в XV веке князья Дадешкелиани захватили несколько западных обществ Верхней Сванетии - Чубухеви, Ло-хамули, Пари, Эцери, Цхумари и Бечо. Но за отрогом, в котором стоит красавица Ушба, и в верховьях Ингури Верхняя Сванетия навсегда осталась вольной, она никогда не знала власти князей-феодалов. Верхняя Сванетия стала синонимом Вольной Сванетии. Столицей ее была Местиа.

Сваны долгое время сохраняли родовой строй. Совсем недавно здесь еще были живы родовые отношения в своей неприкосновенности. В один род входило около тридцати домов, только они назывались не домами, а "дымами" - дым, очаг, кладовая, хозяйство. В роду насчитывалось обычно двести-триста родичей. Поселение бывшего рода так и называлось "селение".

Маленький отважный народ (в 1931 году в Верхней Сванетии насчитывалось всего 12006 человек, а в 1970 году - 18 тысяч) в течение многих веков вел постоянную, изнурительную войну с иноземными пришельцами, с соседними племенами и с княжеской Сванетией. И никогда нога завоевателей не ступала по земле Вольной Сванетии. Волны орд и полчищ, устремлявшиеся через Кавказ, ударялись о неприступные скалы страны, откатывались назад, обтекали ее. В Верхнюю Сванетию можно попасть только так, как мы пришли, - через перевалы или по узкому ущелью реки Ингури. Но воинственный народ с помощью самой природы сделал этот путь непроходимым для врагов. В Верхней Сванетии говорят так: "Плохая дорога это та, с которой путник обязательно свалится, и тела его найти нельзя. Хорошая дорога - та, с которой путник падает, но труп его можно найти и похоронить. А прекрасная дорога та, с которой путник может и не упасть". Так вот, Ингури, Ингурская тропа всегда была для врагов плохой дорогой.

Только в 1937 году, когда по ней была проложена автомобильная магистраль, сваны впервые увидели колесо, до этого весь груз перевозился здесь вьюком или на санях при помощи быков. Сваны и сейчас пользуются этим транспортом, поскольку он оправдывает себя в горах. Разве на телеге можно съездить в горы за сеном? Пустые сани легко тянутся быками прямо вверх по склону и так же легко идут вниз груженые. Появление в Верхней Сванетии автомобиля было событием. Рассказывают, первой автомашине один старик вынес охапку сена и очень обиделся, когда машина переехала сено и покатила дальше.

Русское владычество стало постепенно проникать в Верхнюю Сванетию в 30-х годах прошлого столетия.

В 1833 году Циох Дадешкелиани, опасаясь нападения своего брата Татархана, ищет покровительства у царского самодержавия и принимает русское подданство. Вскоре тот же ход предпринимает и Татархан. Русское правительство сохраняет за князем Дадешкелиани земли Чубухеви, Лохамули, Пари, Эцери, Цхумари и Бечо. Узакониваются и крепостные отношения на этих землях. Царское правительство оказывает князьям Дадешкелиани всяческое внимание, их принимает в Тифлисе сам наместник Кавказа граф Воронцов, потом их награждают офицерскими чинами и разными должностями. Верхняя Сванетия нужна была царскому правительству по стратегическим соображениям - благодаря своему положению по соседству с другими непокоренными горцами и из-за перевалов через Главный Кавказский хребет. Верхней Сванетией начинает управлять пристав, назначенный русскими властями.

Однако дела царского самодержавия идут здесь неважно. Уже в 1849 году пристав князь Микаладзе едва унес ноги из Вольной Сванетии и вынужден был бежать в Мингрелию. Сваны же были исключены из числа "верноподданных".

"Как же подчинить Верхнюю Сванетию?" - ломали себе голову царские чиновники. Один из них рассуждал так: "Сванетия у нас мало известна, и Дадешкелиани, опасаясь прихода русских, тщательно скрывают все сведения о ней. С этой же целью преувеличенная молва об ее неприступности поддерживается ими весьма расчетливо, но достаточно двух батальонов и нескольких горных орудий, гула которых сваны не слыхивали, чтобы покорить весь край". Предлагалось также более тонкое, но верное оружие: очищение христианства от языческих примесей. Ведь все население Верхней Сванетии, за исключением князей Дадешкелиани, было христианским. Все средства для царского самодержавия были хороши, оно старалось проникнуть сюда и с огнем, и с мечом, и с крестом.

Использовалось для этой цели и "освобождение" крестьян 1861 года. Перед этим Константин Дадешкелиани убивает кутаисского генерал-губернатора князя Гагарина.

Константин был пойман и казнен. Его сыновья и братья были высланы из Верхней Сванетии. В том же году и другой князь, Отар Дадешкелиани, за принятие мусульманства был лишен своих владений и тоже выслан. Земли Отара передали Тенгизу Дадешкелиани, владевшему Эцери и Цхумари, но он отказался от них ввиду их малой доходности. Так Чубухеви, Пари и Бечо перешли в пользование казны (в 1898 году переданы сыну Тенгиза - Татархану Дадешкелиани). Царские чиновники воспользовались земельной реформой для проникновения русского владычества в Верхнюю Сванетию. Но и здесь, как по всей России, "освобождение" привело к еще большему закабалению крестьян. Сваны это скоро поняли. И хотя земельная реформа относилась только к княжеским землям Верхней Сванетии, вся страна взбунтовалась против царского самодержавия.

Революционные события 1905 года эхом отдались и в горах Сванетии. Пристав со всей свитой был избит и бежал. Вольных сванов казнили, мучили в тюрьмах, но восстановить полностью власть пристава так и не удалось. С начала первой империалистической войны Верхняя Сванетия окончательно и навсегда выходит из-под власти русского царя. В 1918 году сваны расправились с князьями Дадешкелиани, подожгли их замки. Начался бурный период истории Верхней Сванетии. До 1924 года, до окончательного установления здесь Советской власти, не прекращались народные восстания против местных царских чиновников.

Впервые Советская власть победила тут в 1921 году. Но малочисленной группе партийцев во главе с С.Навериани пришлось отступить под натиском контрреволюционных сил. Отряд Красной Армии, посланный на подавление контрреволюции, погибает вместе со своим командиром Прохоровым в теснине Ингури, где была устроена засада. В 1922 году Навериани переходит с отрядом перевал Твибер и восстанавливает Советскую власть в Верхней Сванетии, но по ошибочному распоряжению центра коммунисты вынуждены вновь покинуть ее. Во главе Сванетии оказываются примазавшиеся к революции меньшевики Грузии. Окончательная победа приходит в 1924 году, когда сваны расстреливают последних князей Дадешкелиани, разрушают их замок в Мазери и восстанавливают Советскую власть по всей Верхней Сванетии. Центром ее становится революционный очаг - Местиа.

Бесконечные войны придали своеобразный внешний облик стране. Самый отличительный признак Вольной Сванетии - ее боевые башни. Наиболее многобашенные селене я - пограничные: Ушгули на востоке и Латали на западе. Да и в Местии каждый дом имел свою башню. Издали сванские селения выглядят как лес башен. Их отвесные стены сложены из камней никому теперь не известным способом. Предполагают, что вокруг возводящейся башни строили деревянные леса, по ним прокладывали по спирали такой же деревянный настил и по нему завозили на быках камни. О времени этих построек было много споров, но большинство ученых склонно теперь считать, что сванские башни сооружены в XII - XIII веках, по время "золотого столетия" Сванетии, во времена царствования в Грузии царицы Тамары.

Стены башен ровные и напоминают поставленную вертикально мостовую, только камни бывают весьма крупные. Верх башен венчают крепостные зазубрины, в стенах - узкие бойницы.

Башни в несколько этажей, каждый этаж - это трехметровый куб с люком. К люку ведет бревно с зарубками, своеобразная лестница. По ней добираешься до следующего этажа, но так, что можешь просунуть в люк только голову, а затем надо опираться локтями о края люка, подтягиваться, выжиматься на руках, и только тогда попадаешь на следующий этаж. Бревно это раньше втягивали за собой, и тогда подняться в башню было уже невозможно. Люк не приходится над люком, такая конструкция исключает опасность сквозного падения. Этими башнями сванам приходилось пользоваться совсем недавно, всего каких-нибудь несколько десятков лет назад: здесь месяцами скрывались от кровной мести.

Кровная месть в Верхней Сванетии, или "лицври", изнуряла страну еще больше, чем постоянные войны с внешними врагами. Война шла не только между отдельными селениями, но и между домами. Достаточно было сказать обидное слово или пнуть ногой собаку, чтобы получить пулю в лоб. И тогда мужчины поднимались в башни. Они забирали туда женщин и детей, прокопченные мясные туши, боеприпасы, наполняли водой деревянные баклаги в башнях. Башни имеют выход в дом, который тоже представлял из себя крепость. Вместо окон в сванских домах узкие бойницы, а сами дома построены из камня - не подожжешь.

Мне рассказывали, бывали случаи, когда мужчины отсиживались в башнях годами. Пока кровная месть не была осуществлена, старики гневались, молодые издевались, жены отказывали в общей постели. Земля в это время стояла невозделанной, пропадал скот, гибли люди.

Между одной из ветвей рода князей Дадешкелиани и "дымом" свана Бимурзы кровная месть продолжалась более ста лет. Началась она в 1813 году, а закончилась только тогда, когда один из представителей рода Бимурзы поймал и убил безобразника и самоуправца Тенгиза Дадешкелиани, чем сравнял счет 14:14.

Только с 1917 года по 1924 год, до установления в Верхней Сванетии Советской власти, от кровной мести погибло здесь 600 мужчин. За семь лет - 600 мужей Сванетии, 600 пастухов, пахарей, отцов, братьев! Почти по сто человек в год уносила в это время кровная месть. А бывали в истории Сванетии годы, когда эти страшные цифры были еще больше.

Правда, от кровной мести можно было откупиться, уплатив "цор". Плата принималась самым дорогим для свана - землей, быками и оружием. "Цор" определялся специальным судом, состоявшим из 12 родственников убийцы и 13 родичей убитого. Но все это делалось непросто... Бывали случаи, когда споры в суде приводили к новым убийствам прямо на месте судилища, и тогда вражда вспыхивала снова.

Война, распри, кровная месть тяжелым бременем ложились на маленький гордый народ, были для него страшной бедой. И вот теперь башни служат памятниками этим черным временам, они грозно напоминают людям об ужасах междоусобиц, смерти. Очевидно, именно отсюда в Сванетии ведет свое начало обычай носить такой продолжительный траур. Ведь если в год погибало только от "лицври" около ста человек, имеющие очень широкое родство сваны просто никогда не снимали черной одежды, они не успевали окончить один траур, как начинался другой.

...Склоны так круты, что спускаться по ним на лыжах без поворотов, напрямую невозможно. Но и подрезать склон зигзагом поворота нельзя, он еле держится. Мы берем лыжи на плечи и осторожно, ступая след в след, идем прямо вниз. Проваливаемся по пояс. Верхний слой снега отделен от нижнего прослойкой глубинного инея. Это как раз то, что надо для лавины, по этой прослойке она и соскользнет, коли наша тяжесть окажется для этого достаточной. Не везде можно выбрать для спуска намечающиеся гребешки, где чувствуешь себя спокойнее, временами приходится спускаться в мульды. Очень плохо, совсем плохо, опасно.

В нижней части склона приходится еще напряженно следить за кулуарами боковых склонов, где повсюду видны следы лавин - конусы из снежных комьев. Миновав крутизну, со вздохом облегчения выходим на громоздящийся ледопад. Здесь уже чуть спокойнее. Снова становимся на лыжи. Шалико красивыми поворотами плавно объезжает голубые глыбы льда, боковым соскальзыванием идёт по участкам твердого наста. Юра едет по его следу, повторяя движения Шалико. Вдруг он исчезает. Просто вот так - был Юра, и нет его. В это время Шалико останавливается, оборачивается и тут же, быстро возвращается назад. Я подъезжаю чуть позже.

- Провалился! - кричит мне Шалико и смеется. Смеется - это хорошо.

- Цел? - спрашиваю я.

- - Да. Ругается, - отвечает он, - неглубоко упал.

Я подкатываю к зияющей дыре и вижу в трещине на глубине трех-четырех метров Юру. Он стоит на снежном мосту и обвязывается веревкой, сброшенной ему Шалико. Рядом с Юрой чернеет глубина. Может быть, там тридцать метров, а может быть, и все сто. Юре здорово повезло, что он упал на снежный мост.

Юра Арутюнов - начальник спасательной службы Эльбрусского района. Это нас и веселит. Но он невозмутим. Когда мы его вытаскиваем, он вновь собирается лезть в трещину за оставшейся там рукавицей. Мы его не пускаем, и он сердится с присущим ему армянским темпераментом. Это он уговаривал меня не ходить через перевал. А потом пошел сам. Так ему спокойнее. К тому же он хотел ознакомиться с состоянием снега в это время года в горах и обследовать ледники. Знакомство состоялось самое близкое, все очень довольны.

Вскоре мы выходим на ровный ледник и быстро летим на лыжах вниз. Позади грохочет. Лавины сошли слева и справа от нас, но мы уже в безопасности и несемся, подгоняемые своими тяжелыми рюкзаками по наклонному леднику, оставляя на его снегу узкий след.

Ледник, увалы морен под глубоким снегом, первые угнетенные березки и, наконец, лес. Пригнутые к земле березы, сброшенные в реку стволы елей говорят о том, что здесь склоны всю зиму проутюживались снежными лавинами. Мы держимся подальше от таких мест или стараемся проскочить их побыстрее. Вдали показались башни Местии. На дороге появились первые свиньи.

Ох уж эти сванские свиньи! Они похожи на кого угодно, только не на свиней. Это дикие кабаны, сплюснутые с боков, как рыбы. Черные или пятнистые, худые, со стоящей на загривке щетиной, они напоминают гиен со свиными пятачками и на антилопьих ножках. Многие сванские свиньи добывают себе пропитание сами, кормятся в лесу и возле селений. А когда надо зарезать такую полуодичавшую свинью, приходится охотиться на нее с ножом, а то и стрелять.

Мы останавливаемся, и я переодеваюсь в национальный сванский костюм. Конечно, это выглядит смешно, может быть, но это моя слабость. У каждого есть слабости, полагаю, моя не самая худшая.

Юра хохочет. Для него такой карнавал неожиданность, он не знал, что у меня в рюкзаке черкеска из настоящего домотканого материала. А Шалико доволен, улыбается.

- Ну, что ты ржешь? - говорю я Юре. - Разве плохо?

- Нет, ты знаешь, хорошо, - отвечает он совершенно искренне, - но ты, наверное, последний сван, который еще носит черкеску.

К сожалению, он прав. Носить национальный костюм уже не принято в Сванетии. Традиция умерла. Об этом можно только пожалеть. Непонятно, как такое случается. Что может сван надеть на себя красивее черкески с газырями ("чоха" - по-свански), перетянутой в талии тонким с серебряными бляшками ремешком? Совсем еще недавно этот костюм носил весь Кавказ. Только головной убор был различным: у осетин - мохнатая папаха, у балкарцев - расширяющаяся кверху каракулевая шапка, у грузин-нмеретинцев - свернутый на голове калабахи, а у сванов - круглая войлочная шапочка - сванка. Почему шотландцы могут с гордостью носить до сих пор свои клетчатые юбки, а у свана на голове теперь напялена до ушей огромная "грузинская" кепка, вместо чоха - пиджак, вместо капа (рубашка с высоким воротником, застегивающаяся спереди) - галстук и на ногах вместо чафлар и заткарал (гетры и обувь) - модные остроносые ботинки?! Разве национальная одежда годится только для ансамблей? Разве она не удобна? Разве она не красива?

Мы не можем обидеть Шалико. Поскольку мы пришли вместе с ним, мы обязаны прежде всего посетить его дом. А потом уже я могу пойти и к Виссариону.

Дом Мобиля Маргиани - типичный современный сванский дом. Он двухэтажный, просторный, нижний этаж из камня, верхний из дерева. Вдоль всего второго этажа идет веранда, внизу - большое помещение с железной печкой и длинным столом. Встреча весьма сдержанная, ни громких криков и возгласов, ни шумных проявлений восторга, ни слез. Скупые объятия для Шалико, рукопожатия для нас. Садимся к огню, переобуваемся, не спета обмениваемся новостями и передаем приветы. Женщины неторопливо принимаются за приготовление еды. Иной мог бы подумать, что нам здесь и не рады вовсе, но мы-то знаем: все, что есть у семьи, будет сейчас на столе, наверху нам уже стелют постели с лучшим бельем и одеялами, где-то о подвале переливается в бутылки арака. Узнаем, что Виссарион несколько дней назад улетел лечиться в Тбилиси.

Братья Шалико - Илико, Валико и Датико - выходят к столу с черкесках. Достали из какого-то дальнего сундука черкеску и хозяину дома. Мобиль доволен, я еще больше. Жаль, если все это сделано только из уважения к чудаковатому гостю. Но, видимо, не совсем так. В движениях старика появилась какая-то величавость, в осанке ребят - гордость. Они выпрямили спины, держатся прямо, подтянуто. Перед тем как сесть за стол, мать Шалико обходит всех и просит каждого снять и отдать ей кинжал. Она собирает их и уносит куда-то вместе с поясами. Таков обычай. За столом люди должны быть без оружия.

Как всегда, ставя на стол все лучшее, что у них есть, хозяева извиняются за плохой прием, за плохое угощение, хотя всем ясно, что такую еду сами они видят не каждый день. Такой обычай не может нас разубедить в их искренности, больше у них действительно ничего нет. Сваны небогатый народ. Что можно получить от скал, лежащих под самым небом? Ячмень, картошка, немного баранов, маленькие коровы да поджарые свиньи. Внизу же, если спуститься по Ингурской тропе к морю, мингрелы выращивают цитрусы и все, что твоей душе угодно. Но зато в Верхней Сванетии живут самые гордые и самые гостеприимные люди на земле.

Традиционные тосты, тосты, за которые нельзя не выпить за удачный переход, за меня, за Юру, за Шалико, за хозяина, за хозяйку, за Сванетию... Много хороших слов и так же много стаканов напитка с резким, специфическим запахом - араки. Чокаясь, стараешься из уважении держать свой стакан ниже стакана партнера. Для этого наши руки со стаканами опускаются иногда ниже стола. Тогда протягивается ладонь, и мы чокаемся, сдвигая стаканы на ладони, чем уравновешиваем нашу значимость за столом, делаем себя равными.

Юра художник. При свете керосиновых ламп он без конца делает карандашные наброски. Сейчас он рисует Мобиля. Мне его рисунок нравится, но у окружающих отношение к этому портрету сдержанное, главным образом из-за отсутствия фотографического сходства.

- Пойми, Шалико, - втолковываю - я своему другу - это рисунок, художественное произведение. Сходство здесь не самое главное. Главное - образ.

- Какой образ?! - обижается Шалико. - Что, мой отец - образ? Он рисует моего отца. Это мой отец! А он нарисовал ему одно плечо и не хочет рисовать второе. Что, у моего отца одно плечо, что ли?!

- Да это не важно! Он может быть совсем без плеча..-продолжаю я.

Но Шалико меня перебивает:

- Это тебе не важно, - сердито говорит он, - а я хочу, чтобы у моего отца было два плеча, а не одно.

- Не болтай о том, чего не понимаешь! - теряю терпение и я.

- Кто здесь болтает?! - Шалико поднимается из-за стола во весь свой громадный рост. Вскакиваю и я:

- Ты! Ты думаешь, что понимаешь в этом больше, чем художник или я?

- А ты кто такой?!

- А ты кто такой?! - я ударяю по столу кулаком, звенят стаканы.

Отшвырнув стул, Шалико выходит из-за стола. Мы стоим с ним друг перед другом, словно два петуха. Нас уже держат за руки.

Голова моя падает на грудь, и я говорю:

- Прости меня, Шалико, я не прав. Не тот разговор.

- Ну что ты... - отвечает он, - это я виноват, прости меня. Я не должен был так говорить, ведь ты гость в доме моего отца, - он заботливо берет меня под руку. - Тебе пора отдыхать. Пойдем, я отведу тебя наверх.

Когда меня раздевают, я бормочу уже что-то совершенно бессвязное. Однако мне хорошо запомнились руки Шалико, расшнуровывающие мои ботинки.

На следующий день мы прежде всего отправляемся посетить дом Илико Габлиани, нашего товарища, погибшего при восхождении на пик Победы.

В одной из комнат его дома теперь что-то вроде маленького музея. По стенам развешаны его одежда, альпинистское снаряжение, ружье, бинокль, фотографии, грамоты. На столе стоит бюст погибшего, разложены памятные подарки от его друзей. Одетая с ног до головы в черное дочь Илико посылает кого-то за матерью. Появляются вино и горячие хачапури (лепешки с сыром).

Я был здесь в тот несчастливый год. Вся Сванетия тогда носила траур: женщины в черном, у небритых мужчин на рукавах черные повязки, у многих на груди маленький портрет Илико в черном окаймлении. Траур здесь длится сорок дней, а для близких - не меньше года.

...Мы входим в дом Илико вчетвером - Иосиф Кахиани и Миша Хергиани, оба уже заслуженные мастера спорта, Женя Гиппенрейтер - мастер спорта и я. За длинным столом поднимаются молчаливые, серьезные мужчины, вдоль завешенной ковром стены стоят женщины в черном. На кровати Илико лежит его новый костюм: пиджак со значком мастера спорта, брюки и кепка. На столике у изголовья постели расставлены вино, мясо, фрукты. Как-то жутковато смотреть в ту сторону.

Нас ждали. Небритый сван неторопливо рассаживает нас на почетные места во главе стола, наливает араку. Все это в полном молчании, ни знакомства, ни приветствий. Взоры устремляются на меня. Вероятно, из-за бороды меня принимают за старшего. Смотрю на Иосифа, Мишу, Женю. Те тоже ждут от меня первого тоста. Я поднимаюсь:

- Мы все альпинисты. Гибель Илико - тяжелая утрата для нас...

Все молчат, лишь горько, навзрыд плачет вдова.

За несколько дней до нашего приезда в этом доме триста человек пришли на поминки, которые длились несколько дней. Было съедено и выпито все, что заготавливалось семьей на долгую зиму. И хотя дом теперь пуст, семья Илико не будет нуждаться ни в чем: все дома, все кладовые сванов открыты для нее, приходи и бери.

Поднимается Миша:

- Мы были рядом с ним, когда он погиб. Мы опять поднимемся на эту вершину. Он будет похоронен в родной земле.

По обычаю тело погибшего на чужбине свана доставляется на родину, он должен быть похоронен только в Сванетии, на своем родовом кладбище, в родной земле. И сваны отправятся на далекий Тянь-Шань, на грозные склоны пика Победы, отнявшего у нас слишком много жизней. Они будут рисковать собой, чтобы добраться до того места, где на высоте семи тысяч метров лежит заложенный камнями Илико. Нет гарантий, что они вернутся обратно. Вот что значат эти слова.

...По какому-то непонятному для нас правилу визиты обусловлены заранее. На следующее утро нас ведут к Гварлиани, потом к Чартолани, потом к Кахиани.

Не забыть первого посещения Местии.

...Виссарион Хергиани - отец Миши, старейший альпинист Сванетии. Мы сидим за столом уже очень давно, и нам не учти из-за него до конца дня, до поздней ночи, пока не отведут под руки, не разденут и не уложат в приготовленную постель. Старик полон достоинства и весьма сдержан. Первый тост, который он произнес за меня, звучал приблизительно так: "Я не могу пока сказать, что это самый лучший человек, я вижу его в первый раз, но он альпинист, ваш друг. Я желаю ему, как опытному альпинисту, хорошо учить нашу молодежь",

Умение просидеть за столом много часов подряд и, выпив фантастическое количество стаканов араки, не свалиться под стол, не наговорить глупостей - нелегкое искусство. Еще труднее для меня было усвоить традиционную систему произношения тостов. Тут я без конца попадал впросак. Тост тамады остается главной темой для всех присутствующих до тех пор, пока он не произнесет следующий. Все желающие гости могут вслед за тамадой поднять стакан и произнести свой тост, но он обязательно должен поддержать основную мысль, высказанную тамадой. Варианты возможны самые различные, но тема, заданная тамадой, должна сохраняться, пока он не произнесет следующего тоста. Мне же после третьего стакана стало казаться, что я полон оригинальных идей, и я считал своим долгом поделиться ими с присутствующими. И конечно, я никак не мог понять моего друга Женю Гиппенрейтера, дергающего меня за куртку, когда я пытался подняться, и повторявшего в своих тостах чуть ли не слово в слово только что сказанное. Я дивился, как глупеет мой друг от араки, и начал уже обижаться, когда Женя наклонился ко мне и объяснил мое неприличное поведение.

Сваны уважают старших. Если в комнату входит человек, по возрасту старше присутствующих, все встают. Тамада, им был Виссарион, - за столом самый старший, и мое поведение могло быть истолковано как непочтение к нему. Но старик понял, в чем дело, и только добро улыбался.

Виссарион сидел во главе стола. Слева от него - сын Миша и наш друг Иосиф Кахиани, справа - я и Женя.

- Говорят, Саша, ты всегда ездишь с ружьем и никогда с ним не расстаешься, - обратился ко мне старик. -

Почему это?

- Я, дядя Виссарион, по своей основной специальности зоолог, изучаю птиц. Мне всегда может понадобиться добыть какую-нибудь редкую птицу.

- Можно посмотреть твое ружье?

- Конечно. - Я взял ружье и, не вынимая его из чехла, протянул старику. - Дарю его вам, дядя Виссарион.

За столом замолчали. Виссарион обвел глазами присутствующих, встал и вышел. До его возвращения никто не пошевелился.

Минут через пять старик торжественно, на вытянутых руках вынес огромный кинжал. Между серебряными с чернью ножнами и белой костяной ручкой проглядывал потертый сафьян. Миша что-то тихо сказал по-свански. Старик сверкнул на него глазами.

- Этот кинжал, - сказал Виссарион, - принадлежал трем поколениям Хергиани. Брат моего отца выкупил его как ценность...

Старик был взволнован и перешел на сванский язык, Миша переводил: "Раньше его носил Дадешкелиани - старший, Мирзахан Дадешкелиани. Потом он был у Тенгиза Дадешкелиани, который убил им из кровной мести двадцать сванов. Тенгиза убил Бимурза. Этим кинжалом убито много людей. На нем кровная месть. Он старый, но может убивать еще. Возьми его, Саша, и пусть он больше никого не убивает".

Пока Виссарион говорил, все стояли. Я принял кинжал, поцеловал его, поцеловал старика.

Кинжал был старинный, работы тифлисских мастеров. Клинок травленой стали и с тремя канавками, как делали только до середины прошлого века. Он и костяная рукоятка были лет на полсотни старше ножен. А на обратной стороне серебряных ножен стояла дата - 1868 год.

Тут же вычерчены по серебру замысловатой грузинской вязью какие-то слова.

- Что здесь написано, дядя Виссарион? - спросил я. Старик велит Мише перевести надпись. Миша переводит так: "Кинжал я, режу врага, убийцу моего". И добавляет:

- У нас не принято дарить кинжал. Кинжал - это лицо человека, его дарят только в очень редких случаях. И лишь родственникам.

В голосе Миши откровенно звучит сожаление об утраченной семейной реликвии.

- А этот кинжал, этот кинжал... Отец оказал тебе большую честь, Саша, - заканчивает он.

- Ты теперь мой сын, - говорит мне Виссарион, - брат Миши.

...Когда я впервые гостил в Верхней Сванетии у Иосифа Кахиани в его родном селении Жабеши, самом верхнем по ущелью Мульхуры, я не смог вынести столь многочисленных визитов. Решив сбежать с ружьем в лес, я на рассвете оделся и прокрался на веранду. Но перед домом уже дежурили сванские мальчишки, жаждавшие увидеть "скальных тигров". (Иосиф и Миша совершили несколько серьезных восхождений совместно с альпинистами Великобритании, а после блестящего прохождения сложнейших скальных стен на острове Скай в Шотландии им было присвоено почетное звание "скальных тигров".) Ребятишки были несколько разочарованы, не обнаружив у них когтей и хвоста, но оставались самыми ярыми поклонниками героев. В Сванетии ценят альпинистов. С трудом обманув бдительность юных почитателей моих друзей, я все-таки сбежал тогда и поднялся на лесистый склон.

Стояла осень, и горы пестрели желтыми кленами, разноцветными кустарниками и зелеными еще кое-где березками. Были здесь и шиповник, и малина, и какие-то неизвестные мне кусты с розовыми листьями. Полыхала огнем рябина, темными силуэтами на фоне всей этой игры красок выделялись ели и пихты. Если не смотреть на снежные вершины и глубокие ущелья, может даже показаться, что ты находишься в русском лесу, среди елей, берез, рябин. И птицы вокруг те же - пеночки, синичка - московка, дрозд - деряба. Но стоит взглянуть себе под ноги, и увидишь закругленные листья черники и алые ягоды брусники... среди рододендронов. А вслед за дерябой вылетит стремглав из кустов белозобый дрозд, типичный обитатель кавказских высокогорий. Это сразу возвращает тебя в Верхнюю Сванетию. И еще. Поднимешь голову - перед тобой Ушба.

Ушба... Она поднимается в самом центре Верхней Сванетии, над Местией. Вид ее поражает, ошеломляет, пугает и восхищает. Два с лишним километра отвесных недоступных скал из розовых гранитов и гнейсов! Два с лишним километра отвеса над зеленым ковром лугов и над сверкающими ледниками! Попробуйте себе это представить. Нет, не получится, если вы не видели Ушбы. Не получится.

Я много видел разных гор - Кавказ, Тянь-Шань, Памир, Алтай, Саяны, Камчатка... Бывал в Татрах, поднимался на красивейшие вершины Альп - Монблан и Маттерхорн. Все горы прекрасны. Ушба одна. Нет и не может быть второй Ушбы.

Несколько лет назад довелось мне смотреть на нее в предрассветный час с ее соседки Шхельды. Пока светало, фантастические краски беспрерывно сменяли друг друга. Синие, розовые, лиловые, фиолетовые тона расплывались, переходили один в другой, излучая в дымке утреннего тумана какое-то своеобразное свечение. Цвета были яркими, насыщенными и совершенно неестественными. Да, да, неестественными. В. жизни так не бывает, не видел. Это напоминало искусно подсвеченную декорацию, задник огромной, во все небо сцены, созданный художником, ничего общего не имеющим с реализмом. Стена Ушбы обрывалась вниз, вглубь, куда-то под землю, в тартарары. Запрокинешь голову и не видишь за повисшим облачком самой вершины, посмотришь вниз, и не видно под находящими с ледника облаками подножья Ушбы. Только стена. Страшная и прекрасная, грозная и возвышающая тебя над всеми жизненными невзгодами, над всем преходящим. Будто ты один на один с самой вечностью. Это было настолько грандиозное, настолько захватывающее зрелище, что я совсем забыл, кто я, где я и зачем- я здесь. А был я в то утро руководителем спасательных работ, лежал на крохотном уступчике над пропастью и должен был организовать спуск своего пострадавшего товарища по километровой стене Шхельды.

Не каждому дано вступить в единоборство с Ушбой. Но нет большего счастья для альпиниста, чем покорить ее, победить, стать ее властелином. Тот, кто выиграл этот бой, тот прежде всего победил самого себя, свои слабости, свой страх, все, что было в нем ничтожного, ползучего, мелкого.

Тот, кто поднимется на Ушбу, навсегда поверит в себя. И ничем тогда его не сломить, ничем не запугать, ничем не остановить в самых дерзновенных мечтах и делах.

Одними из первых людей на вершину Ушбы поднялись сваны. Ночью на вершине они разожгли костер, чтобы вес люди узнали о том, что нет на свете ничего и никого сильнее людей, что человек, выглядевший рядом с Ушбой ничтожной букашкой, может все... Даже победить Ушбу.

Как-то мы с Женей Гиппенрейтером сидели у меня дома и пили кофе. Когда он начал рассказывать мне о своей недавней поездке в Индию, в Даржилинг, о встречах с "тигром снегов" Тенцингом и о племени шерпов, я совершенно неожиданно задал ему вопрос:

- Скажи мне, что ты будешь делать, когда постареешь и не сможешь больше ходить в горах, делать восхождения?

И Женя, человек, объездивший весь свет, побывавший в Европе, Азии, Америке и Австралии, ответил не задумываясь:

- Тогда я поеду в Сванетию и буду сидеть на солнышке у порога нашего дома вместе с Мишей и Иосифом. Нам некуда будет спешить. Мы будем сидеть и вспоминать... А ты? - спросил он.

- Мне хотелось бы сидеть рядом с вами, - ответил я Жене, - только спешить все равно придется: хочу написать о Сванетии, о горах, о Мише.

ВРЕМЯ САДИТЬСЯ НА КОНЕЙ

Прошло немало лет. Я давно уже не работал инструктором альпинизма, появились совсем другие заботы и интересы. Жизнь раскручивалась все быстрее и быстрее, некогда было оглянуться. Разве только ложась в постель, я иногда задавал себе вопрос: "Зачем все это? Что дают человеку статьи и книги, ученые степени и звания? Становится ли он от этого счастливее?" И приходил к выводу, что нет, не становится. В горах жилось лучше. Однако наутро все начиналось сначала и шло в том же духе, по заведенному непонятно кем, только не мною, порядку.

И вот однажды ночью я встал, накинул халат, вставил в пишущую машинку лист бумаги и написал Мише Хергиани письмо.

"Дорогой Миша!

У тебя теперь все есть. Ты достиг всего, чего можно достигнуть в спорте, - ты мастер спорта СССР, ты почетный мастер спорта, ты международный мастер спорта, ты заслуженный мастер спорта, ты заслуженный тренер и даже "тигр скал". Ты стал в Союзе альпинистом № 1 и сделался национальным героем Сванетии и всей Грузии. Что же дальше?

Не пора ли нам с тобой сесть на коней, объехать Верхнюю Сванетию и написать о ней книгу? Мы заедем в каждое ущелье, поговорим со стариками, соберем легенды и песни сванского народа, постараемся лучше понять его дух и рассказать обо всем этом людям.

Если ты согласен, я брошу все и, как только сойдет снег, приеду в Местию. Жду твоего ответа. Обнимаю тебя.

Твой Александр Кузнецов".

Ждать пришлось недолго, ответ пришел через неделю. "Здравствуй, дорогой брат Саша! - писал мне Миша. - Ты задумал хорошее дело. Правильно, в спорте все сделано. Мне надо только снять с Победы и похоронить в Сванетии Илико, больше мне ничего не нужно. На этот год планируется совместное франко-советское восхождение на пик Коммунизма и восхождение сванов на Ушбу. Но как только ты скажешь, что нам пора садиться на коней, я тоже все брошу и прилечу в Местию. Сейчас я нахожусь в Итколе..."

Однако в Итколе, под Эльбрусом, я Миши не застал. Мне рассказали, что Мишу недавно сбил на склоне Чегета какой-то неуправляемый турист, и сейчас Миша лечится в Тбилиси. На самом деле все это оказалось не совсем так.

- Я занимался с новичками, - рассказывал мне об этом случае потом Миша, - поднял их на подъемнике на самый верх и спускал по одному, с остановками. Смотрю, на спуске упала моя девушка и лежит, не встает. Я к ней па всей скорости. Понятно, смотрю на нее, чтоб сделать около нее вираж и остановиться. Делаю поворот к девушке, а тут сверху летит этот неуправляемый, я его не мог видеть, смотрел на девушку, заметил только в последний момент. Думаю, повернет человек, у него еще есть время, а он прямо на меня. Ударил мне в солнечное сплетение плечом. Разлетелись в разные стороны. Я вдохнул и не могу выдохнуть. Посинел весь, говорят. Долго не мог отойти. Приехали спасатели с акьей, но я все же встал и спустился сам. Того парня повезли, он о мой живот сломал три кости. Положили меня в постель, говорят, внутреннее кровоизлияние. Лежи, мол, не двигайся. Три дня лежи, потом посмотрим. А я подумал: что толку лежать, если что оборвалось, все равно уж не прирастет. Встал утром потихоньку и убежал делать зарядку. Прибегаю к реке, а за скалой стоит доктор Жемчужников. Смеется. "Я так и знал, - говорит, - что ты сейчас на зарядку прибежишь, решил посмотреть, как ты делаешь свою зарядку".

Не застав Мишу в Итколе, я дал ему телеграмму в Тбилиси: "Первых числах мая перехожу Донгуз-Орун. Саша".

Но контрольно-спасательная служба зорко следила за тем, чтобы какие-нибудь безумцы не вздумали идти через перевал из Кабардино-Балкарии в Сванетию. 1968 год был очень снежным, лавины неистовствовали по обе стороны хребта, весенние лавины, мокрые и тяжелые. Начальник спасательной службы Юра Арутюнов вылетел зачем-то в Москву, заместитель его и разговаривать со мной не стал.

- Один не пойдешь, - говорил мне Шалико Маргиани, - я тебе сванов найду. Надо немножко подождать.

Сам он не мог идти со мной в Сванетию, Шалико работал инструктором в Итколе. Работал он хорошо, с тех пор у него все наладилось, он был одним из самых квалифицированных и уважаемых альпинистов в Итколе.

- Я сам провожу тебя до перевала, без меня не ходи, - Шалико тоже не на шутку был озабочен. И не зря: единственная группа, прорвавшаяся через перевал перед нами, угодила-таки в лавину. Обошлось без смертей, но были серьезные травмы, и сванам пришлось на руках транспортировать пострадавших от перевала до дороги.

Слухом земля полнится, ко мне стали приходить киевляне, харьковчане, ростовчане и все просили взять их с собой через перевал. Спасатели устроили мне сцену, и я заявил, что не иду и не собирался идти через перевал. И действительно, я начал уже подумывать об окольном пути через Нальчик, Тбилиси, и Кутаиси, но тут встретил своего ученика и большого друга Нуриса Урумбаева. Нурис окончил Московский университет и работал теперь научным сотрудником лаборатории МГУ по изучению снежных лавин. Всю зиму он прожил под Эльбрусом, в Терсколе, был в

прекрасной спортивной форме и к тому же хорошо разбирался в лавинах. О лучшем спутнике нечего было и мечтать. Особенно если иметь в виду, что в последнее время моя тренировка сводилась к подъему на восьмой этаж, когда я возвращался домой после двенадцати и лифт уже не работал.

- А вы ходили через Донгуз-Орун? - спросил он меня,

- Нет. Ходил через все остальные перевалы, а через этот не ходил.

- Я тоже не ходил, а любопытно глянуть, что там происходит с лавинами.

Донгуз-Орун - перевал пустяковый, летом через него идут толпы туристов. Это самый простой перевал, ведущий из Балкарии в Сванетию. Но это летом, а сейчас нам пришлось, поселившись на "Луне" (так называется хижина и кафе на горнолыжном подъемнике Чегета, "Луна", или "Ай" по-балкарски), несколько дней покататься на лыжах в ожидании морозной ночи.

Нет худа без добра, поездив с Нурисом, я слегка обновил свою устаревшую горнолыжную технику.

Освоить технику слалома не так-то просто, но еще труднее переучиваться. Она, как и все в нашей жизни, без конца меняется, эта техника. Мне приходилось осваивать ее три раза. Сначала мы делали на горных лыжах повороты типа "телемарк": выставляешь одну лыжу далеко вперед, сильно сгибаешь колени, руки разносишь в стороны. Так катался в 30-х годах Хемингуэй. Затем пришла упоровая техника. Освоил и ее. Но тут появились "параллельные лыжи". Пришлось учиться заново. А теперь уже у нас шесть групп поворотов "христианией". Теоретически я изучил их достаточно, но это маловато для того, чтобы обучать других.

Пожалуй, никто в Союзе в этом году не "накатал" столько, сколько Нурис. В течение всей зимы он ежедневно, без выходных делал до десятка спусков с самого верха Чегета. Он так расставил свои контрольные шурфы в снегу, которые надо было проверять чуть ли не каждый час, что ежедневно спуск на лыжах составлял у него десятки километров, Поднимался он, конечно, на подъемнике. Нижняя станция Чегетского подъемника стоит на высоте 2170 метров над уровнем моря, кафе "Ай" - 2750 метров, а верхняя станция расположена на высоте 3050 метров. Вот и посчитайте, перепад высот около 900 метров, спуска километра три с половиной, а что выйдет за день? Или за сезон?

Нурис относится к той категории людей, которым горы

не могут надоесть. Уже в мае, в конце сезона, он катался еще с удовольствием. Это сделало его первоклассным горнолыжником, я любовался им, как знатоки балета любуются, наверное, прима-балериной.

Вечером 2 мая я подмигнул Нурису:

- Подмораживает...

- Да, похоже. Я думаю, будет держать, - ответил он.

- Собираемся, - решил я. - Выйдем в двенадцать часов ночи.

Я поспешил оповестить Шалико, чтобы он не волновался, и ровно в полночь мы вышли на перевал. Шли без лыж, семнадцать часов шли до ближайшего в Сванетии селения Накра; шли, проваливаясь на спуске выше колен, а на леднике - по пояс; шли в постоянном напряжении, то и дело прислушиваясь, вздрагивая и озираясь по сторонам.

Когда же спустились наконец на ледник, обычно молчаливый и сдержанный Нурис не мог сдержаться.

- Вы только посмотрите. Сан Саныч, что делается! - восклицал он то и дело. - Сотни, тысячи лавин в одном ущелье! Какая красота!

Я как-то не мог до конца разделить его чисто профессионального восхищения и без всякого удовольствия посматривал на склоны, где вплотную, конус к конусу, вдоль всего ущелья были навалены многие миллионы тонн спрессовавшегося в лавинах снега. Зато меня заинтересовали маленькие лунки на снегу, этакие небольшие углубления, в которых лежали то прошлогодний листочек, то пучок травы, то просто кусочек дерна. Попадались и цветы. Каждая проталинка повторяла форму предмета. Привыкнув к тому, что летом ледники бывают усеяны бабочками, стрекозами, комарами и другими насекомыми, заносимыми сюда горными бризами, я не мог понять, откуда зимой на поверхности ледника могли оказаться все эти предметы. Нурис просветил меня. Оказывается, все это приносится сюда воздушной волной лавин. При падении тяжелой лавины захваченные ею предметы взмывают вверх и оседают на снег после того, как лавина остановится.

- Когда растает снег, вы найдете на месте этих конусов точно такие же растения, что и наверху, те же самые травки и цветы, - объяснял мне Нурис, - а там, где лавины не падают, вы их уже не встретите.

Глубокий снег лежал до самой Накры, только на окраине селения стали появляться у корней пихт и буков небольшие проталинки с белыми подснежниками, синими фиалками и лиловыми колокольчиками. Весна тоже не хотела признавать особых снежных условий этого года.

В Haкpe мы остановились в доме альпиниста Константина Дадешкелиани, потомка князей и бригадира колхоза. Костя всегда категорически отрицал свою принадлежность к князьям, но, поговорив со стариками, я все-таки вывел ему недурную родословную. С нашим приходом в доме началось заметное оживление, забулькала арака, раздались удары большого ножа, разрубающего кости. Нас пытались разуть и вымыть нам ноги. Начиналась Сванетия. Но пока шла вся эта суета, мы упали и уснули. Спали столько же, сколько и шли.

Раньше Накра была пустынным, совершенно необитаемым ущельем. Один путешественник писал о ней восемьдесят лет назад: "Сванеты боятся селиться в этой узкой таинственной долине, и не без основания: следы весенних и зимних разрушений завалами видны на каждом шагу". Теперь в Накру проведена приличная автомобильная дорога. Ущелье начало заселяться лет 60 тому назад, а после войны с образованием тут колхозов сюда перебрались жители верхних селений - Лашграши, Таврали, Кичкилдаши. Сванской старины, понятно, здесь не увидишь - дома, селения, мосты в этом ущелье новые. Но мне повезло: разговорившись с незнакомым стариком, я узнал, что в одном из домов полузаброшенного верхнего селения Кичкилдаши можно посмотреть старинное сванское оружие. При первой возможности я, конечно, отправился туда.

Страсть к старинному оружию живет во мне с детства. Может быть, потому, что дома у нас висели когда-то над диваном дуэльные пистолеты, сабля, кинжал и шпага, принадлежавшие моему деду.

В Кичкилдаши я нашел несколько старых кинжалов и сабель- два кремневых ружья - все оружие грузинского происхождения. Грузия - одна из классических стран, где производили высококачественную сталь для кинжальных и сабельных клинков. Иногда эту сталь называют булатом. Но это неправильно. Настоящий булат изготавливался только в Индии и в Персии. Его не могли получить даже в таком всемирно известном городе оружейников, как Дамаск, где пользовались сталью индийской выплавки. Дамасская сталь отличалась узором; получаемым при перековке. Клинки с таким слоистым узором стали называть Дамаском или дамасской сталью. Секрет изготовления грузинского Дамаска народные металлурги тщательно берегли и передавали из поколения в поколения. В России долгое время пытались изготовить клинки, подобные грузинским, но ничего из этого не получалось. Даже, когда в 1826 году через знаменитого мастера Карамана Элизарашвили царскому правительству стал известен рецепт стали и технология ее изготовления, выковать клинки, равные по качеству грузинским, не удавалось: оказывается, для этого необходимы были грузинская руда и умелые, привычные руки.

В Грузии изготавливали сварочный Дамаск. Делалось это так: брали кусок чистого железа и кусок стали, затем их сваривали и обковывали, посыпая мелким песком. Многократная перековка давала Дамаск. Очень важно, безусловно, качество железа и стали, кроме того, многое зависело от искусства самой ковки. Ведь делалось все на глазок, без приборов устанавливалась температура, степень деформации, расположение сваренных слоев, продолжительность ковки.

Из этой многослойной заготовки отковывалось оружие. Затем на его поверхность наносились зубилом клейма, насечки и надписи. (Традиция эта дает возможность установить различные школы оружейных мастеров, принадлежность оружия отдельным лицам, помогает разобраться в истории.) После этого клинок обтачивали на обычном мелкозернистом точиле и закаливали в воде. Вслед за закалкой чистили наждачным порошком и полировали липовой палкой. Для выявления "булатного" узора оружие помещали на 15 - 20 минут в раствор квасцов. Этим и заканчивалось простейшее изготовление дамасских клинков. Но у каждого мастера были и свои хитрости. При ковке, например, иногда посыпали заготовку чугунным порошком. Закалку проводили так: возле кузницы стоял наготове всадник. Раскаленное в горне лезвие кузнец передавал ему в руки и всадник с места пускался вскачь, летел во весь опор строго до определенного места, подняв клинок над собой. Сталь закаливалась быстрым движением воздуха.

При испытании изготовленной таким образом сабли одним ударом ее отсекали голову взрослому быку. Показывая мне такую саблю, владелец ее сгибал клинок в колесо. Страшно было смотреть, сердце екало: вот-вот клинок сломается. И ничего. Упругая сталь выпрямлялась и, чуть дрогнув, принимала первоначальную форму.

Кинжалы были прямые и обычно обоюдоострые, как и кинжал, подаренный мне Виссарионом Хергиани. Конец XVIII - начало XIX веков - время расцвета грузинского дамаска, тогда кинжалы изготавливались в Тифлисе в больших количествах. Они, шли во многие страны, больше всего в Персию. Рукоятки и ножны кинжалов, виденных мной в Сванетии, имели самую разнообразную отделку, наиболее распространенная из них - чеканка, филигран и чернение по серебру. Иногда рукоятки отделывались костью. Встречаются в Сванетии кинжалы, у которых клинки старше по возрасту на 50 - 100 лет, чем ножны, клинки - они долговечнее.

Заполучить какое-нибудь оружие в Кичкилдаши - дело безнадежное, старики не отдавали его ни за какие деньги. По обычаю оружие переходит к старшему сыну, чужим его не отдают. И все-таки мне удалось раздобыть кремневое ружье. Его подарил мне молодой сван Шота Чкадуа. Ружье давно уже ржавело на чердаке его дома и состояло из трех кусков - ствол с цевьем отдельно, приклад отдельно и кремневый механизм отдельно. Я был счастлив. Удалось его собрать, починить и полностью реставрировать. Правда, стрелять из него нельзя. Восьмигранный ствол ружья изготовлен из той же кованой стали, на нем хорошо видна насечка и даже золотинки отделки. Непривычно тонкий приклад и длинное, до конца ствола, цевье сделано из ореха с красивым рисунком. Конец приклада отделан костью. Ружье старое, очень старое. Я думаю, ему не менее чем 250 - 300 лет. Грузинские воины были вооружены кремневыми ружьями уже в XVI веке. Возможно, это ружье даже не грузинского происхождения, а местного, сванского. Ведь хранится же в краеведческом музее Местии приспособление для изготовления таких ружейных стволов! Не исключено, что какой-то сван, обучившись оружейному мастерству в Тбилиси, стал делать такие ружья в Сванетии.

Образовывалась новая коллекция. Кинжал Виссариона - это реликвия, сувенир, память. А кинжал плюс кремневое ружье - это уже начало коллекции старинного кавказского оружия. Это постоянное беспокойство, поиски. Кое-кто считает, что подобные коллекции занимают в квартире слишком много места. Но ведь они украшают жизнь!

КТО ТАКИЕ СВАНЫ?

О сванах, в силу своеобразия их истории и культуры, высказывались порою совершенно фантастические предположения. Одни считали их персами по происхождению; другие утверждали, что это выходцы из Месопотамии и Сирии; находились и такие, которые доказывали непосредственное происхождение сванов от древних римлян. Основанием для таких гипотез служили отдельные сходства сванского и персидского языков, сирийские орнаменты на старинных сванских украшениях, а также некоторые италийские элементы г. древней архитектуре Сванетии.

Теперь мы знаем, что сваны по своему происхождению картвелы, они принадлежат к семье собственно кавказских, или яфетических народов. Яфетидами назывались древнейшие жители Кавказа, его аборигены. Сванетия - органическая часть Грузии. Она связана с ней не только территориально, но к всей своей историей и многовековой культурой.

Тем не менее сванский язык совершенно непохож на современный грузинский. Сванский язык никогда не имел своей письменности, письменность была принята грузинская. На грузинском языке ведется преподаванием школах, на нем же печатаются в Сванетии все книги, журналы и газеты.

Язык сванов принадлежат к кавказской группе языков, к южной ее группе, но обособлен отдельной сванской подгруппой. В нерпой подгруппе южных кавказских языков стоят мингрельский и чанский, во второй, картвельской подгруппе - грузинский с его различными говорами (хевсурсккм, карталинским, имеретинским, гурийским и т. д.), а в третьей, особняком - сванский. Не раз приходилось убеждаться в том, что грузины с говорами картвельской подгруппы ни слова не понимают по-свански.

Сванский язык живет параллельно с грузинским. По-грузински читают и учатся, а на сванском говорят в семье и поют песни. Большинство сванов таким образом пользуются теперь тремя различными языками - сванским, грузинским и русским.

Что же касается Месопотамии и Персии, то теперь известно: далекие предки картвел заселяли когда-то Малую Азию. Сванетия, как и другие части Грузии, с древнейших времен находилась в самом тесном культурном общении с Сирией, Палестиной и Северной Месопотамией. С распространением в Грузии христианства эти связи окрепли еще больше. В отношении связей с Италией дело. обстоит несколько сложнее. Римляне были знакомы со Сванетией уже с I века нашей эры, когда сваны занимали гораздо большую территорию. Ученые Рима, историки и географы, считали сванов могучим и воинственным народом, с которым приходилось считаться даже римским полководцам. Уже тогда сваны обладали высокой культурой и были хорошо организованы, крепко спаяны своим родовым общественным строем. Не исключено, что какое-то италийское влияние проникло в Сванетию и принесло сюда совершенно чуждые другим районам Кавказа архитектурные формы. Зубцы сванских башен чем-то напоминают о Московском Кремле. Известно, кремлевские стены строили в XV веке итальянцы. На Кавказе и в других местах есть сторожевые башни, в Осетии, например, но нигде ничего подобного архитектурным формам сванских башен вы не найдете. Разве что в средневековой Италии...

Картвелы появились в Грузии за 1000 лет до нашей эры, когда же они поселились в Сванетии, доподлинно пока неизвестно. Однако в Местийском музее можно видеть найденные в Сванетии предметы, принадлежащие людям не только бронзового, но и каменного века.

Документы, книги, иконы, архитектурные памятники, с которыми удалось познакомиться и которые дают более или менее ясное представление об истории и древней культуре Сванетии, не уходят в глубь веков далее, чем к Х - XII столетию нашей эры. Легенды, предания и исторические песни тоже начинаются со времен царицы Тамары (конец XII и начало XIII века).

Ясно одно: вся история и развитие культуры сванов, их быт, обычаи и нравы связаны с двумя противоречивыми на первый взгляд явлениями. Это изоляция от внешнего мира и в то же время влияние грузинской культуры, главным образом через христианскую религию. Именно изоляция привела к сохранению и укреплению родового строя, просуществовавшего до XX века, в то время как в других частях Грузии родовой строй сменился феодальным еще за три века до нашей эры. Самоуправление, видимо, и послужило развитию обостренного чувства независимости сванов, сложило сванский характер - гордый и отважный. Что же еще, кроме желания быть независимыми, всеми силами и даже ценой жизни сохранить свою свободу, могло создать эти башни, эти дома-крепости, это стремление к сохранению своего, и только своего образа жизни? Ведь Верхняя, или Вольная Сванетия вела веками беспрестанную и упорную борьбу за свою свободу.

Своими же историческими памятниками - церквами, книгами, написанными на пергаменте по-древнегрузински, серебряными чеканными иконами, фресками и другими произведениями искусства давно ушедших времен - Сванетия, безусловно, обязана общей культуре Грузии, в которую христианство пришло из Византии в IV веке.

Сваны - небольшой народ. В настоящее время в Верхней Сванетии насчитывается всего около 18 тысяч жителей. Весьма интересны данные по соотношению полов для 1931 года. До 15-летнего возраста включительно в Верхней Сванетии преобладали в это время мужчины, а после 15 лет - женщины. Это объясняется несчастными случаями в горах (на охоте, в лавинах - при переходе перевалов в горных реках), гибелью во время гражданской войны, а также результатом расцветшей в 1917 - 1924 годах кровной мести. К счастью, эта вспышка "лицври" была последней. Повзрослевшие ребятишки уже уравновесили это страшное несоответствие.

Все сваны до фанатичности гостеприимны. Сейчас по Сванетии ходит много всякого народа, и все пока находят себе кров, приют и пищу в сванских домах. Сваны неторопливы, сдержанны и вежливы. Они никогда не обидят человека. Сванский язык отличается отсутствием бранных слов. Самое сильное ругательство у сванов - слово "дурак". (Остальные заимствованы из других языков.) Но и это слово самолюбие свана не могло вынести, часто из-за него возникала вражда и даже кровная месть. Вежливость сидит в крови у свана, заложена многими поколениями. Уважение к старшим, почитание стариков возведено в Верхней Сванетии в незыблемый закон.

С глубокой внутренней культурой, тактом и выдержанностью в характере свана уживаются безумная смелость и отвага.

Понятно, многое зависит от того, какими глазами смотреть на вещи, от того, что человек хочет увидеть. Например, доктор Орбели выпустил в 1903 году брошюрку о зобе и кретинизме в Сванетии. Так, он увидел здесь только болезни. А другой доктор, Ольдерочче, написал в 1897 году "Очерк вырождения в Княжеской и Вольной Сванетии". Этот доктор предсказывал полное вырождение сванов через полвека. Полвека прошло - и ничего... Подвела доктора его дальновидность.

Первым русским человеком, написавшим о Сванетии, был царский полковник Бартоломей. Уж на что спесивый аристократ, а все-таки сумел рассмотреть и понять сванов:

"Знакомясь все более и более с Вольными сванетами, я убеждался, как несправедливы и преувеличены слухи об их закостенелой жестокости; я видел перед собой народ в детстве, людей почти первобытных, следовательно, сильно впечатлительных, неумолимых в кровомщении, но помнящих и понимающих добро; я в них заметил добродушие, веселость, признательность..."

Каждый видит, понимает и любит в первую очередь то, что знает. Поэтому я расскажу о сванском характере на примере альпинизма. Да говоря о современных сванах, просто и нельзя не остановиться на этом.

Никто и никогда не скажет вам совершенно определенно, для чего люди стремятся к вершинам. С уверенностью можно сказать только одно: никаких материальных выгод это занятие не дает. Тут приобретаются лишь духовные ценности. Поэтому альпинизм так по душе сванам. Это как раз в их характере.

Мне могут возразить: "Еще бы сванам не быть альпинистами, когда они живут чуть ли не на вершинах!" О, это будет непродуманное возражение! Среди местного населения Памира или Тянь-Шаня редко встретишь выдающегося альпиниста. А это ли не горы? Существует, видимо, общая для всего мира закономерность - среди горцев почти не бывает альпинистов. Исключение составляют шерпы в Гималаях, сваны на Кавказе и жители Альп.

На эту черту сванов обратил внимание уже в прошлом веке учитель Кутаисского городского училища В. Я. Тепцов, не всегда лестно отзывавшийся о сванах. В своей книге "Сванетия", изданной в Тифлисе в 1888 году, он писал:

"Иному горцу посулите рай Магомета за ледниками, он не пойдет, а сванет лезет прямо в пасть смерти... Говорят, что бродить за горы у сванет обратилось в такую же привычку, как кочевать у цыган".

Вот список известных альпинистов - жителей Верхней Сванетии.

Старшее поколение, зачинатели советского альпинизма, о которых речь еще впереди:

1. Гио Нигуриани.

2. Габриэль Хергиани.

3. Виссарион Хергиани, мастер спорта.

4. Бекну Хергиани, заслуженный мастер спорта.

5. Максим Гварлиани, заслуженный мастер спорта.

6. Чичико Чартолани, заслуженный мастер спорта.

7. Годжи Зуребиани, заслуженный мастер спорта.

8. Алмацгил Квициани.

Молодое поколение сванских альпинистов:

1. Иосиф Кахиани, заслуженный мастер спорта.

2. Михаил Хергиани, заслуженный мастер спорта.

3. Гриша Гулбани, мастер спорта.

4. Илико Габлиани, мастер спорта.

5. Джокия Гугава, мастер спорта.

6. Созар Гугава, мастер спорта.

7. Шалико Маргиани, мастер спорта.

8. Михаил Хергиани (младший) мастер спорта.

9. Джумбер Кахиани, мастер спорта.

10. Гиви Цередиани, мастер спорта.

11. Борис Гварлиани, мастер спорта.

12. Валико Гвармиани, мастер спорта.

13. Отар (Константин) Дадешкелиани, мастер спорта.

Кое-кого из этих списков сегодня уже нет в живых. Если учесть, что среди мужчин определенную и немалую часть составляют дети и старики, то, по самым грубым подсчетам, получится, что на 200 - 300 взрослых мужчин Верхней Сванетии приходится один мастер или заслуженный мастер спорта по альпинизму. Такого вы не встретите ни в одной другой горной стране мира, в том числе и в Непале.

В Верхней Сванетии уважаемыми людьми считаются шоферы и, особенно, летчики - люди, которые связывают страну с внешним миром, дают ей жизнь. Летчиков-сванов тоже много. Но ни к кому вы не встретите здесь такого теплого, такого любовного отношения, как к альпинистам. Хороший альпинист, в представлении сванов, - это настоящий мужчина.

Слава альпинистов Верхней Сванетии связана с Ушбой - вершиной, поднимающейся над Местией. Тот же В. Я. Тепцов писал в своей книге: "Пик Ушба у сванов известен как обиталище нечистых. На его склоны ни один сванет не рискнет взобраться из-за суеверного страха попасть к чертям".

Так оно и было когда-то. Сваны редко подходили к Ушбе, с ее неприступными стенами было связано много суеверий и легенд. Вот одна из них, легенда о богине Дали, сванской Диане - богине охоты.

Жил на свете отважный охотник по имени Беткиль. Беткиль был молод, строен, красив и ничего на свете не боялся. Удача всегда сопутствовала ему, он никогда не возвращался с охоты с пустыми руками. Не испугался он и грозной Ушбы и, как его ни отговаривали, отправился охотиться на ее склоны. Но как только охотник поднялся к леднику, его встретила сама Дали. Она заворожила молодого красавца, и он, забыв про свой дом и род, остался с ней жить на Ушбе.

Долго они наслаждались своим счастьем, но однажды Беткиль глянул вниз, увидел башни своего родного селения и заскучал. Ночью он тайком покинул Дали и спустился вниз. А там его ждала, проливая слезы, красивейшая женщина Сванетии. Беткиль отдался новой любви и забыл о Дали.

На большом празднике весь народ веселился и пировал, не прекращались песни, танцы и хороводы. И вдруг видят люди - через поляну бежит огромный, как лошадь, тур. Такого большого тура никто никогда не видел. Не выдержало сердце отважного охотника, схватил он свой лук и погнался за туром. Тур скачет по широкой тропе, бежит за ним Беткиль, а сзади, как только он ступит, исчезает тропа и сразу обрывается в отвесные пропасти.

Но не испугался отважный Беткиль (он не боялся ничего на свете), продолжал преследовать тура. И вот на склонах Ушбы тур исчез, а Беткиль остался на отвесных скалах, откуда возврата нет. Тогда он понял, кем был послан этот громадный тур - самой богиней Дали.

Внизу под скалой, на которой остался Беткиль, собрался народ, люди кричали, плакали, протягивали к нему руки, но ничем помочь не могли. Тогда крикнул громко смелый юноша: "Пусть танцует моя невеста!" Расступились сваны, и возлюбленная Беткиля исполнила для него танец шуш-пари. Снова крикнул Беткиль: "Хочу видеть, как моя сестра будет оплакивать меня!" Вышла его сестра, и он смотрел танец плача и печали. "А теперь хочу видеть пляску народа!" Сваны повели хоровод с припевом о погибающем Беткиле. И тогда смелый красавец крикнул: "Прощайте!" - и эхо разнесло его голос по горам. Беткиль бросился со скалы и разбился. Белый снег среди скал Ушбы - это его кости, кровь его окрасила скалы Ушбы в красный цвет.

С тех пор богиня Дали никогда больше не показывалась людям, а охотники не подходили близко к скалам Ушбы, где обитает богиня охоты.

В конце прошлого и начале нынешнего века прославленную на весь мир вершину пытаются покорить иностранные альпинисты. В Англии был создан даже "Клуб ушбистов". Членами его были английские альпинисты, побывавшие на Ушбе. Теперь в этом клубе всего один член - очень старый человек, школьный учитель по фамилии Ходчкин. Когда наши альпинисты в последний раз были в Англии, Женя Гиппенрейтер вручил мистеру Ходчкину наградной значок "За восхождение на Ушбу". Восьмидесятилетний старик не мог сдержать слез.

В то время почти все попытки подняться на Ушбу кончались неудачно. С 1888 по 1936 год на северной вершине Ушбы побывало лишь пять, а на южной только десять иностранных спортсменов, а штурмовали эту вершину более 60 человек. На ее склонах за эти полсотни лет разыгралось и немало трагедий.

В 1906 году в Сванетию приезжают два англичанина и заявляют о своем желании подняться на вершину Ушбы. Они ищут проводника, но ни один сван не соглашается переступить границу владений Дали. Однако находится новый Беткиль, отважный охотник Муратби Киболани. Он смело ведет англичан по отвесным скалам и достигает обеих вершин страшной Ушбы. Хоть на этот раз и обошлось без встречи с богиней Дали, один из англичан при спуске погиб.

Сваны не могли поверить, что люди побывали на вершине Ушбы. Тогда Киболани, захватив с собой дров, поднялся на вершину один и разжег там костер. Богиня Дали была посрамлена. Началось суровое состязание сванов с неприступной вершиной.

Среди первых советских людей, побывавших на Ушбе, также был сван, его звали Гио Нигуриани. Четыре года группа грузинских альпинистов во главе с Алешей Джапаридзе предпринимала попытки восхождения, и только в 1934 году четверо советских людей - Алеша и Александра Джапаридзе (первая грузинская альпинистка), Ягор Казаликашвили и Гио Нигуриани - зажигают огонь на вершине двурога.

В 30-е годы восхождения на вершины гор принимают уже спортивный характер. Начинает развиваться в Сванетии и горнолыжный спорт.

- Однажды зимой, - рассказывает Виссарион Хергиани, - мы услышали, что к нам через перевал Твибер идут семь русских. Что на ногах у них надеты сани и русские могут очень быстро ехать на этих санях по снегу. Мы не верили, пока не увидели сами.

Мир тесен. 1 мая в кафе "Ай" мне рассказывал об этом походе его участник Алексей Александрович Малеинов, заслуженный мастер спорта, главный инженер строительства Эльбрусского спортивного комплекса. Возглавлял же этот первый переход через Кавказский хребет на лыжах тот самый доктор А. А. Жемчужников, который только что лечил Мишу после столкновения с неуправляемым туристом.

- Собралась вся Местиа, - рассказывал Виссарион. - Русские показывали нам, как надо спускаться с гор на лыжах. Все очень смеялись, а потом сказали: "Пусть попробует Виссарион". Мне дали лыжи, я надел их, поехал далеко-далеко и не упал. Когда русские ушли, мы с Габриэлем и Максимом сделали себе из досок лыжи и стали ходить по глубокому снегу друг к другу на коши. А потом взяли и перешли на своих лыжах перевал Башиль.

После этого сванов отправили на курсы в Нальчик, а потом в школу альпинизма, которая располагалась в нынешнем альплагере "Джантуган" в Кабардино-Балкарии.

- Нам было очень трудно, - говорит Виссарион, - мы не знали русского языка и не могли понять, чего от нас хотят. По льду мы всегда ходили без ступеней и не знали, что такое страховка. Но потом привыкли к ледорубу и веревке, научились ходить на кошках и забивать крючья. Это стало для нас удобным и привычным.

И вот в 1937 году, в тот самый год, когда в Верхней Сванетии увидели первое колесо, спортивная группа, состоявшая целиком из сванов, поднимается на Южную Ушбу. Участники этого восхождения почти все принадлежали к роду Хергиани, это были Виссарион Хергиани и Максим Гварлиани, их родственники Габриэль и Бекну Хергиани и Чичико Чартолани. Не обошлось без приключений, Габриэль и Виссарион улетели в трещину: порвалась непрочная веревка; сваны поднимались напрямую, далеко не по самому легкому пути и попали на очень сложный участок скал. Но все кончилось благополучно. Это было первое советское стенное восхождение, первое восхождение, принесшее сванам славу настоящих альпинистов. Альпинизм стал в Сванетии национальным спортом.

БРЕМЯ СЛАВЫ

У первого знакомого в Местии я спросил: "Миша здесь?" - "Мишу вы не найдете, - ответили мне, - он в селении не показывается, живет в горах, на своем коше. Воздух там чистый".

Я поднялся на кош. Когда мы обнялись и поцеловались, я спросил Мишу:

- Дышишь свежим воздухом? Говорят, бегаешь нагишом по горам и на глаза никому не показываешься. Даже обижаются люди, неужели, говорят, ему не надоели горы?

- Не в воздухе дело, - ответил он, загадочно улыбаясь. - Но теперь в честь вашего приезда надо пойти повидать друзей.

Мы спустились вниз, к дому. В нескольких шагах от нас на длинном бревне сидели человек десять сванов. При нашем появлении все встали. Миша представил меня и Нуриса, каждому пожал руку, с родственниками (а их было больше половины) поцеловался. Постояли, поговорили. Каждый задавал Мише какой-нибудь вопрос, он терпеливо и не торопясь что-то отвечал. И только когда седой старик начал тащить Мишу за рукав в сторону своего дома, а нас с Нурисом подхватили под руки два здоровенных парня, Миша твердо заявил, что мы спешим и не можем принять их приглашение. Старик печально качал головой. Мы оставили этих разочарованных, убитых горем людей и пошли к центру селения.

Ходьбы было всего минут десять, но мы шли два часа. На каждом шагу Миша пожимал руки встречным, целовал седую щетину стариков и сморщенные лица старух, одетых в черные платья и черные платки, с каждым из них долго вел непонятный для нас разговор. Возле нас останавливались все до одной проезжающие мимо автомашины, выходившие из них люди открывали Мише объятия, целовали его, и опять с каждым из них нужно было что-то долго обсуждать. Несколько раз нас с Нурисом начинали вежливо подталкивать к грузовым машинам в расчете, что, если удастся заполучить нас, сядет и Миша. Мы сопротивлялись как могли. Но в центре Местии, у Джграга - церкви святого Георгия, после получасовой беседы Миши с окружившей его толпой сванов, за нас с Нурисом принялись уже совсем решительно. С немым вопросом я взглянул па своего названого брата. Миша, улыбаясь, кивнул головой в знак согласия. Нас поволокли к машине.

Миша сел рядом с шофером, и мы куда-то поехали. Но машина нас не спасала. Она тоже останавливалась перед черными старушками и небритыми стариками, Миша выходил, целовал их и, не нарушая законов вежливости, садился обратно только тогда, когда все необходимое было сказано.

Чуть быстрее мы начали двигаться, выехав на окраину Местии по направлению к аэродрому. Но тут развлекавшие нас в кузове разговором спутники начали вдруг выскакивать из машины и забегать в попадавшиеся на пути дома. При этом они что-то горячо обсуждали и размахивали руками.

- Миша, объясни, пожалуйста, что происходит? - не вытерпел я.

- Мясо ищем, - ответил он, - свежее мясо. Теленка или барашка.

Нас усадили на открытой веранде аэродромного ресторанчика. Вместе с нами было человек десять. Здесь были секретарь райкома комсомола, председатель Союзспорта, председатель спортивного общества, руководитель сванского ансамбля, летчик, друзья Мишиного детства.

Принесли сначала один ящик сухого вина, потом второй, затем третий... Время от времени к нашей веранде подъезжала машина или подходил человек, что-то говорил и ставил на пол три, шесть, десять или двадцать бутылок вина.

- Все не могут здесь разместиться, - пояснил Миша напуганному лесом бутылок Нурису, - поэтому посылают нам вино, чтоб мы хорошо провели время. Я нарочно отказался от всех приглашений в дома, чтоб не мучить вас аракой.

- Кто посылает? - не понял Нурис.

- Да все. Вот когда приносят, говорят от кого.

Мимо нас пронесли на руках двух глазастых молочных телят. Доверчивых и беспомощных. У меня сжалось сердце.

- Да... - протянул Нурис. - Такого я еще не видел. Но оказалось, он не разделял моей интеллигентской сентиментальности, а смотрел на вещи как казах, человек, родившийся и выросший в Средней Азии.

- Настоящий скотовод, - сказал он, - никогда не зарежет такого теленка. Это кощунство: ведь к осени он уже бычок или телка.

Миша вежливо улыбнулся:

- Для вас. Для гостей здесь ничего не жалеют.

Hyрис только начинал осваивать сванский характер и так же часто попадал впросак, как когда-то и я. .

Тосты, тосты, тосты... Когда стало смеркаться, откуда ни возьмись появилась машина и стала освещать наш стол своими фарами. Тосты за всех присутствующих, тосты, самые приятные, хвалебные, доброжелательные.

Почему здесь люди говорят за столом друг другу так много приятного? У русских ведь не так. "Ваше здоровье!" - "Ваше .здоровье!" - и все. Видимо, это исторически сложившаяся традиция. Она родилась из склада жизни вечно враждующих и в то же время ненавидящих вражду людей, она в какой-то степени результат многовековой кровной мести. Попробуй сказать о человеке плохо, попробуй за столом покритиковать свана, сказать о его недостатках! Не знаю, чем это может кончиться... Я высказал эту мысль вслух, но Миша со мной не согласился.

- Просто все люди должны всегда желать другим добра, - опять .вежливо улыбнулся он и затянул: - "О, Лиле!" - гимн солнцу. Его сразу подхватил дружный хор упругих голосов. Пели ребята здорово. На несколько голосов, слаженно, густо. Звук вставал тугой стеной, не пробьешь и колоколом. Любой хор в Верхней Сванетии, даже самый импровизированный, звучит как хорошо отрепетированный ансамбль.

Спели и мою любимую. "Неужели тебе не надоели горы и ты не хочешь спуститься вниз ко мне?" - спрашивает невеста. "Нет, горы никогда не надоедают, они всегда красивее и желаннее, чем женщина".

О песнях трудно писать, их надо слушать. Попробую все-таки кое-что о них рассказать.

Сванские песни прежде всего отражают историю народа и его оригинальный быт. Многие из них сохранились точно в таком виде, какими они были пять, семь, девять столетий назад. Почти исчезла национальная одежда свана, умерли многие обычаи и традиции, разрушились даже кое-где башни и дома-замки сванов, но песни остались жить во всей своей первозданной красоте и неприкосновенности.

До сих пор старинные сванские песни сопровождаются иногда хороводами и сольными танцами, к этому присоединяются также мимические сцены, что-то вроде театрального действа. Получается сочетание пения, танца и драмы. Это очень древняя форма искусства, такая древняя, что вряд ли где-нибудь в другом месте, кроме горной Грузии, ее и увидишь. Да и здесь-то теперь это случается не часто: старики уходят, а молодежь не очень этим интересуется. Я уверен, придет время, и сваны будут по крупицам собирать и восстанавливать свои замечательные, неповторимые песни, танцы и хороводы. Хорошо, если удастся еще кое-что сохранить постоянно действующему сванскому ансамблю песни и пляски.

По своему характеру все сванские песни можно разделить, видимо, на бытовые, или трудовые, военные, походные и культовые песни и хороводы.

Песни походные звучат как своеобразные марши с очень интересным, оригинальным ритмом. С ними хорошо идти на перевал, еще лучше с перевала. О свободе сванов, о народных героях и вождях рассказывают песни военные. Они обычно сопровождаются хороводами. В этих песнях часто упоминается царица Тамара, воспеваются ее красота, ее дорогой наряд, убранство коня и т. д.

Но больше всего у сванов старинных обрядовых песен и хороводов. Чаще это гимны, воспевающие природу - солнце, горы, поля и леса Сванетии, но среди них есть много песен, посвященных легендарным героям. Скажем, весьма популярен хоровод "Беткиль", изображающий описанную уже историю молодого охотника и богини охоты Дали. В этом хороводе танцуют и поют все - и мужчины, и женщины, и дети. Обычно хороводы Сванетии общие, за исключением разве что военных.

Строги и печальны похоронные сванские песни, или "зари". Их поют только мужчины. С этими песнями, бывало, сваны несли через перевалы тело погибшего родственника, чтоб похоронить его на родовом кладбище. Есть еще целая группа свадебных обрядовых песен, всех не перечислить.

Сванские песни обычно хоровые, поются на три, редко на четыре голоса. Мелодия у них проста, но многоголосая песня звучит удивительно гармонично. Льется она мощно, сурово и грозно, как горный поток или низвергающийся с высоты водопад, как снежная лавина.

- Ну, как насчет свежего воздуха, - спросил меня наутро Миша.

- Сейчас же идем на кош и начинаем работать, - ответил я.

- Придется подождать денек. Сегодня я собираю всю молодежь наших фамильцев (так он называл представителей своего рода), надо с ними кое о чем поговорить. Ты помнишь, на чем нас вчера привезли?

Я замотал головой.

- На ветеринарной машине, - подсказал Нурис.

- Да что ты говоришь?! - искренне изумился я. Точно. "Газик", а на нем написано: "Ветеринарная служба".

: - Прекрасно, - сказал я, - докатились! В таком состоянии людей надо возить только в фургонах для скота.

Нас возили на всяких машинах: и на "скорой помощи", и на милицейской, и на райкомовской, и на пожарной - на чем нас только не возили в Местии! Все - к нашим услугам. Для нас троих специально топили баню, для нас троих показывали кино, нас катали над Сванетией и вокруг Ушбы на самолете. Не забыть, как мы лежали у ручья возле аэродрома, загорали и работали. Миша рассказывал, я записывал. Вдруг прямо к нам подруливает самолет, вылезают летчики: "Не хотите полетать над Сванетией, посмотреть теперь на нее сверху?" Нас принимали так, что восточные султаны и паши позеленели бы от зависти, вздумай они пройти в это время в Сванетию через один из перевалов.

Предупреждалось малейшее наше желание, мы не могли даже купить себе сигарет. Как только я направлялся к магазину, кто-нибудь из сопровождавших нас моментально останавливал меня и спрашивал: "Куда? Зачем?" И не успевал я опомниться, как мне вручали самые лучшие и самые дорогие сигареты, которые я и не курю.

Все это внимание, предупредительность и, я бы сказал, какое-то священное обожание относились, конечно, не ко мне и не к Нурису. Но раз мы были с Мишей, мы были его гостями, тень его славы падала и на нас. А Мише жилось нелегко. Его слава куда более обременительна, чем слава какой-нибудь кинозвезды. В ту только тыкают пальцами да разевают перед самым ее носом рты, а Мишу каждый хотел заполучить в свой дом и обязательно угостить. Каждый хотел поговорить с ним о своих делах, и, что самое сложное, каждый имел на него права как родственник, сосед, друг детства или просто как односельчанин. Немалую надо иметь выдержку, чтобы никого в такой ситуации не обидеть и что-то еще делать, скажем, отвечать на мои несуразные вопросы и тренироваться перед сезоном. А главное, во всем этом постоянно таится опасность (так уж устроен человек!) начать принимать подобное отношение к себе за должное; перестать разговаривать с людьми, когда это нужно им, а не тебе; начать возмущаться недостаточным проявлением внимания к своей особе; требовать для себя особых условий жизни. Глядя на Мишу, я постоянно радовался, что этого с ним не случилось.

Я заметил: выдающиеся люди Сванетии, так же как ее руководители, не утрачивают непосредственной связи с народом. Вот одна из обычных для Сванетии картин: идет за волами, тянущими по узеньким улочкам Местии деревянные сани, усталая женщина в черном запыленном платье. Миша вежливо здоровается с ней, почтительно, как всегда, разговаривает о чем-то, а когда мы расходимся, он говорит:

- Депутат Верховного Совета.

ДЖГРАГ

У меня, как ты знаешь, три имени. Настоящее мое имя Чхумлиан. Так назвали меня при крещении в честь одного нашего далекого предка, - начал свой рассказ Миша. - Второе мое имя - Минан, так называют меня дома отец, братья, сестры, самые близкие родственники. И третье мое имя русское - Михаил. Мишей, Михаилом окрестили меня впервые в школе инструкторов альпинизма, не могли выговорить - Чхумлиан. А теперь у меня и в паспорте написано: "Михаил Хергиани".

Мы условились, что Миша расскажет мне, а я запишу всю его жизнь с того времени, как он начал себя помнить и до сегодняшнего дня. Расскажет все по порядку, останавливаясь подробнее на самых ярких событиях. Но это оказалось пустой затеей. Никому не советую прибегать к подобному методу - сажать человека за стол и заставлять рассказывать его о своей жизни. Ровно через час несчастный возненавидит вас лютой ненавистью. К сожалению, понял я эту истину не сразу и до сих пор удивляюсь, как это Миша не послал меня ко всем чертям вместе с моим блокнотом и дотошностью. Позже мы условились, что при случае он будет мне кое-что рассказывать в непринужденной обстановке, когда это будет уместно. Так и было впоследствии. Подробно он рассказал мне только о нескольких своих восхождениях.

Не получалось у меня сначала и со стариками. Когда я садился -с блокнотом перед старым сваном и просил его рассказать "какую-нибудь .легенду", он совсем переставал понимать по-русски и даже, как мне начинало казаться, по-свански. А я никак не мог взять в толк, в чем тут дело, и старался вытягивать из людей какие-нибудь новые сведения о Верхней Сванетии почти насильно, как клещами. Эффекта это не давало. Совсем уж было начав впадать в отчаяние, я вдруг понял всю порочность своего метода. А случилось это так. Ехали мы на машине в общество Кали. Болтали по дороге о том, о сем, а потом как-то примолкли. И тут мне шофер говорит: "Что ж ты замолчал, Саша, расскажи что-нибудь веселенькое". И я ничего уже не мог сказать до конца дороги. Пыжился, вспоминал какую-нибудь смешную историю, но так ничего "веселенького" рассказать и не смог.

Михаил Хергиани родился в той части Местии, которая называется Ланчвали. Родился в 1935 году. Местиа состояла из четырех отдельных селений - Ланчвали, Лагами, Лахтаги и Сети. Многие названия селений Верхней Сванетии произносят по-грузински, с прибавлением буквы "и" к концу слова: Лагам - Лагами, Кал - Кали, Ушгул - Ушгули. Селения Местии, .как и все селения Верхней Сванетии, хоть и не похожи ни на какие другие в мире, зато весьма .похожи друг на друга. Те же дома-крепости с узкими бойницами вместо окон, те же башни и похожие друг на друга церкви с такими же бойницами. Названия селений Местии существуют ;и по сей день, только Джграг уже Соединился с домами Ланчвали, а Ланчвали с Лахтаги. "Лишь Лагами, куда семья Хергиани перешла жить, когда Мише было 8 лет, стоит :еще в стороне. Но и к нему протянулась уже цепочка современных "не сванских" домов.

Раннее детство прошло в старом сванском доме, в каких теперь уже не живут в Местии. Мы были в этом ланчвальском доме, Миша всегда посещает его, приезжая в Местию, но там мало что осталось от прежних времен, теперь там держат скот. Зато мы видели дом тети Сары и дяди Никалоза Хергиани, сохранившийся почти в полной неприкосновенности. Он вполне мог бы служить музеем старого сванского быта. Поскольку внешне и внутренне строения сванского дома были во всех дворах одинаковыми, я опишу дом Сары Хергиани, воспитавшей Мишу, так как он рано остался без матери.

Этот довольно сложно устроенный дом прежде всего каменный: строился с таким расчетом, чтобы его невозможно было поджечь. Состоит он из трех этажей и башни. Стены дома и башни украшены снаружи рогами туров, их было на стенах великое множество. Пропали рога сравнительно недавно: в Грузии вошли в моду турьи рога, их стали выделывать в большом количестве для вина. И рогов на стенах сванских домов не стало. Зато остались турьи кости. Их никогда не выбрасывали, а складывали в башне. Убить тура из лука и даже из кремневого ружья дело нелегкое, поэтому кости тура - свидетельство ловкости и охотничьего искусства хозяина дома и его предков.

Средний этаж - мачуб - служил зимним помещением. Большая комната, скорее даже зал с одной узкой бойницей вместо окна. Тонкий луч света и в самый солнечный день не освещает помещения, тут всегда полумрак. Вдоль трех стен отгорожены помещения для скота. Смотрятся они как театральные ложи, из которых выглядывают не меломаны, а рогатые морды коров и быков. Каждая такая ложа обрамлена закругленным сверху окном с деревянной резьбой. Амбразуры эти соединены сплошной деревянной и тоже резной стеной. Бывает у этих лож и бельэтаж. Верхние амбразуры поменьше, и из них выглядывают овечьи морды, В сванском доме-крепости скот должен был всегда находиться при людях, чтобы в случае нападения враги не могли увести его со двора. Вдоль четвертой стены идет такая же резная перегородка, там помещены шкафы с полками для посуды и продуктов.

Посередине зала горит костер. Никаких печей у сванов не было. Просто очаг, и над ним повешена во избежание пожара большая каменная, обычно из шифера, плита. Бревна, поддерживающие эту плиту, по концам украшены деревянной скульптурой в виде воловьих голов, реже лошадиных или турьих. Дым от огня выходит через окно-щель в верхнее помещение, а там через крышу. Возле очага установлена на треноге или иной подставке другая шиферная плита, поменьше. На ней пекли лепешки.

Медные котлы для приготовления пищи вешались над огнем на очажной цепи. Кованая и всегда очень древняя цепь - предмет священный, символ очага, символ семьи, дома, рода. На ней клялись, на ней проклинали. Унести ее из чужого дома считалось страшным оскорблением, смываемым только кровью. Такую цепь из своего старого дома Миша перенес к себе. Хергиани строили новый дом, и Миша хотел оборудовать его так, чтобы современность интерьера сочеталась со сванской стариной. Перенес он оттуда и старинный светильник. Светильники хороши в доме тети Сары, один стоящий на полу, другой подвесной. Оба кованые, круглые, с четырьмя бычьими мордами. Служили они подставками для лучины, так же как и русский светец.

У очага стоит украшенное деревянной резьбой кресло - место старшего, главы семьи. Удобное с подлокотниками сиденье это напоминает трон, эмблему власти. Против него место для детей, а по бокам располагаются деревянные диваны, тоже в резьбе, по одну сторону - для мужчин, по другую - для женщин. Поодаль от очага такие же диваны заменяют кровати; но бывали в иных домах, как утверждает Миша, широкие и удобные кровати, резные, красивые. Я их не видел. В иных домах на ночь располагались над помещением для скота. В углах могут стоять большие лари для зерна, муки, сундуки для одежды и огромные медные котлы для варки араки. Ну, иногда встречались еще низенькие столики и треногие табуретки, они чаще стояли наверху - в дарбазг.

Летнее помещение - дарбаз - располагалось над мачубом. Зимой тут сеновал. Дарбаз соединяется с мачубом небольшим закрывающимся отверстием, в него прямо на пол мачуба сбрасывают сено скотине. С пола сено подбирают и отправляют в резные окна. На лето из мачуба часть мебели переносили в дарбаз и кили там. Мачуб летом пустовал.

В нижнем этаже сванского дома имеется нежилое помещение, использовавшееся как подвал или подземелье. Оно без окон, стены сложены из огромных, иной раз до двух метров в длину, камней, и выглядит мрачно. Здесь, так же как и в башнях, отсиживались при осаде, держали в этом каменном мешке пленных или украденных. По словам дяди Никалоза, воровать людей из соседних селений или обществ было делом довольно обычным для сванов. Существовала даже определенная такса для выкупа украденных людей, она обычно исчислялась не быками, не землей, а оружием. Например, молодая н красивая девушка была "эквивалентна" позолоченному ружью.

В углу подземелья Хергиани стоит огромный, ведер на тридцать, резервуар для воды. Недавно он раскололся, и теперь можно видеть, что он внутри сделан из обожженной глины, а снаружи выложен мелким камнем, скрепленным известью.

Сводчатый потолок подземелья весь белый от толстого слоя плесени. Она свисает хлопьями в несколько сантиметров длины. Дядя Никалоз утверждал, что из этой плесени сваны изготавливали порох, что порох получался в виде черного порошка, наподобие муки. Мне как-то не очень верилось в это тогда, н я взял щепоть плесени, завернул в бумажку. В Москве отдал ребятам из МГУ это вещество для химического анализа. И оказалось, что действительно в состав белого налета, покрывающего потолки в сванских подземельях, входят сера и селитра.

В обстановке такого дома Миша и рос до тех пор, пока не пошел в школу. Семья была большой и веселой. Только у одной тети Сары, которой сейчас семьдесят четыре года, было двенадцать детей, да у другого дяди было восемь ребятишек, с ними и рос. Характер в эти годы был, видимо, у моего названого брата скверный, ибо отец называл его не иначе как "все наоборот". Обыкновенный детский негативизм, наверное. Был он обидчив, драчлив и часто после очередной драки или обиды не приходил домой, а прятался где-нибудь в башне, в подземелье и ночевал там в темных углах. Слушался он в своем раннем детстве только одного человека - деда Антона. Я видел фотографию этого деда. На ней изображен человек высокого роста, с пышными усами, в черкеске и с длинной палкой в руках. Стоит он на леднике на фоне гор. Деду приходилось бывать проводником, водить иностранцев.

Мы ходили по Лагами, по узким проулочкам мимо закопченных дымом многих веков узких окон-бойниц, мимо старых развалин; по кладбищу, расположенному тут же, среди домов; мимо башен; мимо таинственных, выложенных у подножья башен каменных пещер - гуэм. Достаточно только посмотреть на все это, чтобы понять: детство, проведенное здесь, не забыть. Как все это должно быть дорого человеку, выросшему в таком окружении! Какую сильную привязанность к своей земле оставляет в человеке такая своеобразная, неповторимая обстановка! Разве можно сравнить это с детством, проведенным среди одинаковых домов-коробок? Как обедняет себя человек стандартом, стереотипностью, штампом...

Возможно, я особенно остро чувствую это потому, что и мое детство прошло в старинном доме, в бывшем селе Измайлове, тогда это была окраина Москвы. Гулкое эхо шагов в заброшенной церкви; полуосыпавшиеся и неразборчивые лики фресок, страшные, страшнее Вия; обвалившиеся подземные ходы, таинственные и манящие; узкие проходы с ржавыми скобами в стенах; высокие ступени каменных лестниц с выемками в середине от ног многих поколений людей - все это и означает для меня дом, детство.

- Вот это церковь Мацхвар, - говорит Миша, - церковь нашего селения. Здесь находится большой склеп, в нем лагамцев хоронили десять веков, - указывает он на зеленую лужайку с едва заметными холмиками и несколькими надгробными плитами.

Церковь, как и все церкви в Сванетии, небольшая, простой, почти кубической формы, с узкой щелью - бойницей. Архитекторы называют такую форму церквей однонефными базиликами. Она обнесена невысокой полуразвалившейся оградой из камня.

- Если хочешь, мы можем потом попасть внутрь. Только это не сразу, надо поговорить.

- Обязательно! - обрадованно говорю я. - Мне до сих пор не удавалось еще проникнуть ни в одну сванскую церковь.

Миша заводит меня в продолговатую пристройку перед входом в церковь. В закопченных стенах глубокие ниши, под ними старые, полусгнившие скамейки. Посреди пола видны остатки костра.

- Здесь мы мальчишками собирались на лампроб. Жгли березовые дрова, рассказывали страшные историй. Я очень любил рассказывать про Дэва.

- Что такое лампроб?

И Миша объяснил.

Каждое из селений Местии имеет свои церкви и свои праздники. В Лагами церковь Мацхвар (Спаса), в Ланчвали - Тарингзел (святых апостолов), в Сети церковь святого Георгия (Джграг) и в Лахтаги - Натумцвель (Иоанна Предтечи) и Ламария (Богоматери). Кроме этого, есть над селением еще общая церковь, Фусд называется.

Праздник селения Лагами бывает в феврале и длится целую неделю. Начинался он с того, что лагамцы возле Мацхвара строили на большом камне высокую снежную башню. В середине этой башни устанавливают бревно с крестом наверху. Мужчины, желающие иметь сына, приходили сюда рано утром и закладывали фундамент башни. Считалось, что это помогает. Отсюда, кстати, и пошел обычай; желающих иметь сыновей много, каждый из них положит несколько комков снега - вот тебе и башня.

Позже возле башни собирается вся Местиа, Пока снежная башня еще не совсем готова, кто-нибудь пробует подняться по столбу до самого креста. А столб выбирали нарочно гладкий и скользкий, не очень-то и заберешься. Когда башню заканчивали, начиналась игра. Пришедшие гости стараются повалить башню, лагамцы ее защищают. Гости копают, отбрасывают руками снег, а хозяева оттаскивают их за ноги, кидают в них снежками. Конечно, смех, возня, веселье...

Наконец башню заваливают. Начинается борьба за столб, напоминающая перетягивание каната. Гости тянут бревно вниз по склону, им легче, а лагамцы вверх. Обычно побеждали гости. Эта игра с башней называется "джгвиб", что означает по-свански - "бей!".

Потом за оградой растаптывают площадку на снегу, и происходит либургиел - сванская борьба. Борются, держа противника за ремень. Против победителя выходит новый борец. Победителем - маркланом считается тот, кто сбил противника с ног или поставил его хотя бы на колено, не обязательно класть на лопатки. Происходили и другие спортивные состязания, например, поднятие тяжестей. До сих .пор лежит на площадке около церкви Мацхвар большой камень с двумя "ручками". Еще мальчишкой Миша пробовал поднять его, но оторвать от земли не мог. Потом это удалось. Вскоре он начал бросать его уже через голову, а теперь говорит: "Как приезжаю домой, сразу подхожу к этому камню. И с каждым разом все больше удивляюсь - он становится все легче и легче".

Бывало, устраивали на границе владений Лагами общую борьбу, стенка выходила на стенку. "Боролись по правилам, применять кулаки или брать ниже пояса запрещалось. На праздник приходили всегда без оружия, и не было случая. чтобы при этом возникали драки или ссоры. Эта борьба заканчивалась исполнением общего кругового танца "Лачшхаш". Конец игр объявляли старики, и тогда все гости и хозяева исполняли песню-хоровод "Квириа", в которой просили у своего защитника Мацхвара помощи в семейных делах, здоровья и хорошего урожая. Тогда уже приглашали гостей, расходились по домам и неделю пировали.

А дети собирались в эти дни в церковной пристройке на "лампроб". Каждый обязательно приносил с собой березовые дрова, посередине помещения разжигался костер, и начиналось соревнование на самый лучший рассказ. В сказках и легендах действовали герои, боги, черти и всякая нечистая сила, кони, пастухи, охотники. Самым частым персонажем был лесной человек - Дэв. Он был очень сильным, иногда о двух или трех головах, всегда причинял людям зло, и справиться с ним не было никакой возможности. Этот самый Дэв любил доставлять неприятности не только людям, но и сванским богам, богине охоты Дали, повелителю гор Али, владыке лесов Ансаду, богу неба Гербету и богу араки Салому. Боги кое-как с ним еще справлялись.

Страшные рассказы, сказки и легенды длились до поздней ночи, в эти дни детей не ругали за то, что они приходили домой так поздно.

В церковь Мацхвар я попал. И не только в нее, мне удалось побывать во всех церквах Местии. Это произошло, конечно, благодаря авторитету Миши. До сих пор мне не удавалось проникнуть ни в одну из них. В общем-то мне никогда раньше в этом не отказывали, но начинали искать ключи и никогда почему-то не могли их найти. Сваны, как никто, бережно относятся к своим церквам и их содержимому. Не из одних лишь религиозных соображений, а потому, что свято берегут все связанное с их стариной. Об этом много еще будет сказано.

Ключи от Мацхвара оказались у матери талантливого сванского художника Левана Хаджелани. Она учительница, и ее не заподозришь в религиозности, общество доверило ей ключи потому, что она лучше других понимает цену сокровищам, хранящимся в Мацхваре. Туристам в сванские церкви путь закрыт, им трудно туда проникнуть.

Церкви Сванетии по своей архитектуре резко отличаются от всех остальных строений. В них нет ничего самобытного, сванского: форма их общегрузинская. Но зато в гражданском зодчестве вы не увидите ни элементов, ни приемов церковной архитектуры. Обычно церкви здесь одноэтажные, состоят из одного помещения, с восточной стороны полуциркульная абсида, которая снаружи не всегда заметна. Эти однонефные церкви скорее напоминают часовни. Иногда к ним пристроены с одной или с двух сторон притворы, почти всегда более позднего происхождения.

Башни и дома-крепости сванов никогда не строились из туфа, а церкви обязательно сложены из этого местного материала. Из туфа же вырубались и капители, венчающие пилястры, и орнаменты, украшающие стены и проемы в них. Внутреннее перекрытие - сводчатое, наиболее часто встречается цилиндрический свод. Они очень малы, эти церкви, вместе с алтарем площадь их не превышает 20 - 25 квадратных метров.

Возле церквей можно видеть родовые кладбища, столы и скамьи из шиферных плит, на которых располагаются сваны во время праздников. Почти у каждой такой церкви растет старое священное дерево. Возле Мацхвара остался от него лишь огромный пень с корнями, который не выкорчевывают, хоть он и мешает проходу.

Церкви настолько малы, что молящимся в них просто не разместиться. Да они для этого и не предназначены, в них только заходят поставить свечи и принести дары, а все праздники и похоронные обряды происходят вне церкви, под открытым небом. Крохотные полукружные алтари в виде ниши и с окном-бойницей не отделяются сплошным иконостасом, как в русских православных церквах, а отгорожены каменной аркой с двумя колоннами. Царских врат и боковых дверей в них нет, но по бокам алтаря всегда имеются ниши, в которых сложены старые книги и различные реликвии. Тут могут храниться как чисто церковная утварь, так и различные ценные вещи - старинное оружие, одежда, посуда. Многие из этих предметов представляют собой огромную научную и художественную ценность, но часто среди них попадаются новые и дешевые безделушки в виде медных подстаканников или ширпотребовских рогов для вина из магазина сувениров. Однако что сюда попало, здесь и будет лежать. Вынести что-либо из церкви никто не имеет права.

В Мацхваре я нашел, например, среди предметов глубокой старины бильярдный шар и примусную головку. Когда я обратил на это внимание своих провожатых, мне строго было заявлено, что это не простой бильярдный шар и не простая примусная головка. Раз они сюда попали, значит, так надо. Пришлось прикусить язык.

Хранится тут и старинное облачение священника, несколько досок с исчезнувшей живописью, две печатные книги, несколько старинных посохов, оловянная чаша русского производства, два русских же колокола и 12 замечательных драгоценных серебряных окладов и икон, очень старых и выполненных с большим мастерством.

Позже я узнал, что видел далеко не все, что самые ценные (ценные в номинальном смысле - золотые) веши спрятаны в одном из тайников, о местонахождении которого знают лишь два старика.

Одну из самых больших ценностей сванских церквей составляют, безусловно, серебряные иконы, чеканные, давленые и кованые, многие из которых относятся к Х - XII векам.

Среди старых чеканных икон церкви Лагами самой драгоценной представляется знаменитая икона Симеона Столпника. Икона начала XI века, изготовленная золотых дел мастером Филиппом по заказу Антония, епископа Цагерского. Размером она 35 па 23 сантиметра, чеканка по серебру, без позолоты. Нижняя часть ее шире верхней. Икона изображает Симеона Столпника на своем столпе. Ладони раскрыты на зрителя, одет Симеон в монашескую кукуль и плащ.

В медальонах изображены вверху - деисус; внизу - евангелисты Матвей, Иоанн, Лука; по сторонам архангелы и святые Петр и Павел. Очень интересна надпись: "Я, убогий Антоний, Цагерский епископ, в бытность мою в Ишхане обработал под виноградник вымороченный участок Мхатвареули и пожертвовал его святому Симеону и икону эту сделал, поставил ему в его церкви во спасение души моей. Кто изменит эти малые заслуги, да будет святой Симеон карателем его перед Христом в день судный. Аминь".

Кроме этой иконы, запомнились еще две другие с изображением любимого святого Сванетии - Георгия. Па обеих конный Джграг поражает змия. Одна из икон чуть постарее и сохранилась плохо. Большая часть чеканной рамы и весь правый угол осыпались. Вторая (безусловно, памятник XI - XII веков) сохранилась лучше, у нее нет только правого нижнего угла рамы.

На нескольких других иконах ничего уже невозможно разобрать - на досках висят клочьями остатки потемневшего от грязи и рассыпавшегося от времени серебра. Лучше других сохранилась небольшая (17 на 15 сантиметров) икона с изображением деисуса. Монофигурная композиция. Она изображает три стоящие рядом фигуры в длинных одеяниях. В центре Христос благословляет правой рукой, а в левой держит евангелие. Слева от него с воздетыми руками Богоматерь, а справа - Иоанн Креститель. Икона серебряная, со слабой позолотой. Древней станковой живописи, то есть живописных икон тех времен, в Верхней Сванетии почти не осталось из-за плохого хранения. Окна и щели церквей никогда здесь не закрываются, стены в трещинах, кровли текут, двери прикрываются неплотно и держатся на заржавленных старых петлях. Внутрь церквей попадает вода, снег. Прибирать внутри не принято. Никто и никогда не обметает, не вытирает пыль с икон, не чистит утвари. Поэтому изображения на живописных иконах почти не сохранились, если они не совсем молодые. Но настенная роспись, представляющая весьма ценные памятники грузинской и сванской культуры, кое-где сохранилась очень неплохо, в том числе н здесь, в церкви Лагами Мацхвар.

Верхняя Сванетия занимает одно из первых в Грузии мест по количеству и разнообразию сохранившихся здесь стенных росписей Х - XII веков. Эти росписи представляют исключительный интерес как для искусствоведа, так и для историка, свидетельствуют о высоком уровне развития искусства в Сванетии в средние века, помогают раскрыть историческую роль этой маленькой и своеобразной страны в истории Грузии и ее культуры. Своеобразие стенных росписей Верхней Сванетии состоит в том, что здесь можно встретить работы самых различных мастеров (с точки зрения искусства живописи) - от лубочных фресок церкви Барбар в селении Хе до артистически выполненных произведений монументальной живописи в церкви святого Георгия (Джграг) в Накипари, в церкви Спаса (Мацхвар) в селении Цвирми, в церкви Мацхвар в селении Мацхвариши и т. д.

В Верхней Сванетии сохранилось много фресок на наружных стенах церкви (это характерно для Сванетии). На наружных стенах храмов в селениях Сюпи и Твиби остались изображения конных воинов, на стене церкви в селении Ипхи изображены пешие святые воины. На наружных стенах храмов в селениях Чажаши и Ипари сохранились сцены охоты святого Евстафия; в Накипари - сцена "сошествия во ад".

Наряду с культовыми изображениями до нас дошли отдельные росписи X - XII веков с сюжетами светского характера, например, ктиторские портреты в церкви селения Мадхвариши. Фрески Верхней Сванетии, помимо того, часто содержат точные сведения о дате этих росписей, имена художников, заказчиков и даже объясняют иногда некоторые социальные и бытовые положения того времени.

В Тарингзел, в церковь селения Ланчвали, меня свел отец моего друга Шалико - Мобиль Маргиани. Эти двери тоже открылись передо мною не сразу. Мы знакомы с Мобилем не один год и всегда были в самых лучших отношениях, но ключа от церкви Тарингзел он не мог найти несколько лет. Наконец Мобиль, кряхтя, полез в щель между камнями своего дома и вынул оттуда завернутый в тряпочку ключ. При этом он извинялся и оправдывался.

- Теперь мы тебя хорошо знаем, - говорил Мобиль, - видят люди, ты хочешь добра, и не обидятся, если я тебя пущу в церковь. А раньше как я мог тебя пустить?! - Мобиль плохо говорит по-русски, но я его понимал, слова его не показались мне обидными, наоборот, такая преданность долгу только усилила мое и без того большое уважение к старику. После этого я переступил порог церкви Тарингзел с еще большим благоговением.

Мы пришли с ним одни, но поодаль сразу же появилось несколько стариков и старух. Молча и неподвижно наблюдали они за всеми нашими действиями.

По словам Мобиля, Тарингзел вторая после Фусда по древности церковь Местии. И, как я сам увидел, содержимое ее оказалось побогаче всех остальных местийских церквей. Тут уже было около 30 чеканных по тонкому серебряному листу икон Х - XII столетий. Многие из них буквально рассыпаются в прах, нельзя тронуть. Кроме них, тут хранятся четыре обитых серебряными пластинками с чеканкой креста, на один из которых надет старинный шлем сванского воина. В двух котлах сложены различные мелкие предметы, не имеющие отношения к религии. Среди них я заметил совершенно заржавленные сабельные клинки. Ну, конечно, колокол и несколько совсем молодых икон в дешевых безвкусных киотах, икон даже не живописных, а литографских.

Прежде всего я принялся рассматривать кресты. Они собраны сюда из других старинных и опустевших церквей Сванетии. Я уже знал тогда, что эти вот обитые серебряными пластинками с чеканкой кресты не что иное, как уникальные памятники чеканного искусства Верхней Сванетии. Уникальны они потому, что не встречаются больше нигде среди средневековых памятников искусства народов европейского круга. Кресты эти делались большими, в рост человека и выше, устанавливались в середине сванских церквей. Не в алтаре, а перед алтарной преградой. Этот сванский обычай уходил в глубь веков, к IV столетию, и был запрещен специальным постановлением только в XVI веке.

Делались кресты из дубовых балок и сплошь обивались чеканными серебряными пластинками. По лицевой стороне чеканка золотилась. На примере известного Местийского креста, относящегося к первой половине XI века, который хранится в краеведческом музее Местии, мы знаем, что сцены на чеканных крестах располагались, подчиняясь сюжетной логике: по вертикали давались сцены мученичества, а по горизонтали - "чудеса". И вот передо мной сразу четыре таких креста, каждый из которых является памятником исключительного художественного и исторического значения.

Почти все сохранившиеся в Верхней Сванетии предалтарные кресты относятся к Х - XII векам. Обычай устанавливать их перед алтарем был в Сванетии настолько живуч, что и сейчас, в XX веке, многие из них стоят еще на своих местах. Иногда серебро чеканных пластин рассыпается уже в прах, кое-где их заменили другими, заметно отличающимися от первоначальных по времени, исполнению и даже по размерам, а крест все равно стоит на своем месте, как и тысячу лет назад. Т. Н. Чубинашвили подсчитал, что в Сванетии и в музеях Тбилиси, Кутаиси и Зугдиди сохранилось до нашего времени около 50 таких сванских крестов. Те, что стояли в церкви рода Маргиани - Тарингзел, были в отличном для своего возраста состоянии. Пластин с более поздней чеканкой я на них не заметил.

Колокол, естественно, был русский, не более чем столетней давности. Со старославянской надписью и с указанием фамилии владельца завода. В давние времена в Верхней Сванетии не пользовались колоколами. Колокольный звон, колокольня для Сванетии - нововведение XVI века. Раньше, да и долгое время спустя, сваны пользовались для подачи сигналов прямыми медными трубами, называемыми "санкур". Такие же трубы были у египтян, ассирийцев, ливийцев и персов. Звуки санкура далеко разносились по горам и были слышны не хуже колокольного звона. Они предупреждали сванов о приближении врага, звали на праздники, извещали о происшедшем несчастье.

Попадали в Сванетию колокола и грузинского происхождения, но изготовленные тоже не раньше XVI века. Один из таких колоколов описан Бартоломеем. У полковника была оригинальная страсть - он собирал надписи.

Списывал их со стен церквей, с икон, с крестов, с оружия и переводил, объяснял, истолковывал. В общем-то полезное дело. В своей книге он приводит такую надпись, найденную на большом колоколе церкви святого Иоанна: "Мы, Царь Царей, Александр, сын Леона, прислали из Кахетии колокол сей в потребу служения Св. Храма твоего Пророче Иона Латальский. Ныне предстательством твоим защити меня от треволнений в сей и другой жизни, так же невредимо, как сохранил тебя Бог от моря и кита морского. В год хроникона 286 (1598 от Р. X.)".

Хотелось сфотографировать древние чеканные иконы, но в сванских церквах всегда царит полумрак. Я спросил у Мобиля, нельзя ли кое-какие иконы вынести и сфотографировать. Мобиль долго и печально смотрел на меня и сказал: "Не могу. Этого, Саша, не могу". Чтобы окончательно не огорчать старика, пришлось здесь же, в церкви, выпить стакан крепкой араки, хотя мы с Мишей в то время уже категорически отказались от выпивок, по какому бы поводу они ни намечались.

Ну что ж... Мобиль прав. Если бы каждый желающий стал бы трогать руками эти реликвии, да еще выносить их на улицу, от них давно бы уже ничего не осталось. И все-таки кое-что сфотографировать удалось. В том числе одну из самых ценных икон коллекции рода Маргиани - "Спас на троне". Икона XI века и выполнена с большим мастерством. Размером она приблизительно 50 на 40 сантиметров. По имеющейся на ней надписи известно, что изготовлен этот Спас Георгием, сыном Гвазавы, по заказу Иоанна Доробеласдзе. На ней изображен Христос, благословляющий правой рукой в так называемом двуперстном сложении, где остальные три пальца соединены вместе. Такое положение благословляющей руки типично византийское, пришедшее туда из Греции. Оно обычно для икон V - VI веков в этих странах. Однако "Спас на троне" создан здесь, в Сванетии. Надо сказать, что сюжет этот весьма характерен для Верхней Сванетии, хотя в Грузии того времени встречается всего один раз - заказ дочери царя Дмитрия царицы Русуданы.

Поясная фигура Христа очень пластична, все детали великолепно проработаны. Широкими ровными прядями лежат волосы, на плечах они завиваются. Борода тоже с тугими локонами. Широкий, но не длинный нос, большой плоский лоб. В других церквах Верхней Сванетии мы встретим еще немало чеканных "Спасов на троне", но многие из них будут сделаны оттиском по готовой форме, выполнены ремесленно, что заметно отличает их от этой прямо-таки артистической работы. Такие ремесленные изображения принадлежат более позднему времени. Высокое искусство чеканки встречается в Грузии только в произведениях Х - XII веков.

Памятники чеканного искусства известны в Грузии с VIII века. Подражательное, воспроизводящее иностранные образцы скульптурное искусство Грузин V - VII веков сменилось в этом столетии самобытным искусством чеканки. Появились золотых дел мастера, отказавшиеся от насильственно привитого копирования сюжетов и техники византийских и греческих художников. В искусство грузинской чеканки пришло течение условного, "иероглифического" изображения. Работы VIII - Х века носят характерные черты детских рисунков, в них нет правильных пропорций, рисунок наивен, но зато это начало своего, самостоятельного искусства, которое в последующие два столетия поднимется до недосягаемых по тому времени вершин.

В произведениях чеканки Х - XI веков появляются правильность пропорций тела, уравновешенное и спокойное выражение лиц, монументальность, декоративность, экспрессия. И конечно, большое техническое мастерство. То есть все то, что можно видеть на маргианской иконе "Спас на троне" или на примере не менее замечательного произведения XI века - иконы Симеона Столпника из церкви Лагами. К середине XI века грузинские и сванские мастера достигают в своих изображениях большой пластичности, великолепно передают эластичность форм и движений. Не только техническим мастерством, а в первую очередь скульптурным решением работ определяются достижения чеканного искусства этого времени, его удивительная художественная законченность. Вместе с тем художественная ценность произведений чеканки времени ее расцвета в Грузии (X - XII века) определяется также ее замечательной декоративностью, выраженной в орнаменте, украшающем рамы икон. На многих иконах того времени мы встречаем растительный и геометрический орнамент не только на рамах, но и на наружном контуре бортов, где сделан для этого второй наружный скос. Но самое главное, наверное, - это эмоциональная и этическая глубина библейских сюжетов чеканных произведений "золотого столетия". Они отражают людские страдания, горе и радость, любовь и ненависть, дают нам возможность проникнуть в душу и мысли людей, живших почти за тысячу лет до нас.

Стремительный расцвет чеканного искусства Грузии, который мы можем теперь так хорошо изучать по памятникам Верхней Сванетии, длился всего 100 лет. Свидетелями его были лишь несколько поколений людей, живших в Х - XII веках. После этого наступил резкий упадок в развитии грузинской чеканки. Причинами тому послужили главным образом запреты церкви. Православие не поощряло скульптурные изображения Христа, святых и библейских сцен, ссылаясь на живописца-евангелиста Луку и на легенду о Спасе Нерукотворном. Вы помните, наверное, что по этой легенде шедшему на Голгофу Христу женщина подала платок, чтобы он мог утереться. Христос приложил его к своему лицу, и на платке осталось его изображение. Средневековые церковники поощряли только живописные изображения святых и отвергали чеканные иконы.

XII столетие - время расцвета политической мощи Грузии в средние века. В чеканном искусстве до середины этого века решающее значение приобретают скульптурность рельефа, декоративность, орнаментация, продуманность композиций. Но в середине XII века наступает резкий перелом. Лица на чеканных иконах пишутся красками, утрачивается скульптурность, понижается рельеф чеканки. Начинают применяться украшения в виде чернения, эмали, жемчуга к драгоценных камней. Чеканные иконы стали штамповать по скульптурным матрицам. На иконах выполняются чеканкой только одежда и фон, все остальное - живописью.

В XIII веке Грузия переживает монгольское нашествие. В связи с наступившими экономическими трудностями не хватает золота и серебра. Оставшиеся золотых дел мастера продолжают повторять прежние образцы. Богатые люди, желающие угодить богу, не заказывают новых икон, а украшают старые драгоценными камнями. Надо сказать, серебро в это время было довольно дорогим. Дело в том, что соотношение ценности серебра и золота на протяжении истории Грузии постоянно менялось. Если в начале XX века это соотношение было 1:35, то в XII веке в Грузии оно было 1:13, в XIII - 1:10, а в XIV - даже 1:6.

XV век для Грузии - это опустошительное нашествие Тамерлана, и все же в это столетие намечается некоторое возрождение чеканного искусства. Наряду с ремесленными работами появляются вновь высокохудожественные произведения. В XV веке и в последующих веках иконы опять начинают делать целиком из металла, без живописного исполнения ликов, рук и ног. Иконы штампуют не только с новых, но и с древних матриц. Однако пластики в них мало; рисунок с низким рельефом.

К XVI веку улучшается не только техническое мастерство, но и композиции становятся более продуманными, вырабатываются новые приемы трактовки сюжетов, появляются и неизвестные ранее артистические приемы чеканки. Довольно широко применяются жемчуг, драгоценные камни, главным образом найденная в это время в Грузии бирюза. Орнамент выполняется не только рельефом, но и гравировкой. Однако определенный подъем искусства чеканки в малой степени коснулся Верхней Сванетии. Если в Х - XII веках высокий уровень чеканного искусства был общим для всей Грузии, то возрождение его в XV - XVI веках концентрировалось в основном в Кахетии.

В XVII и XVIII столетиях чеканное искусство Грузии теряет свое лицо и подчиняется иноземному влиянию. Чеканка XVIII века повторяет образцы европейского искусства. В XIX же столетии грузинская чеканка использует русские фабричные образцы.

Таким образом, наибольший интерес для нас представляет самобытное, высокое по своему художественному уровню искусство чеканки Х - XII веков. Верхняя же Сванетия представляется нам своеобразной кладовой этих бесценных памятников культуры и искусства Грузии. И те иконы, которые я насчитал в церкви Тарингзел, принадлежащей роду Маргиани, есть лишь часть бесценных сокровищ, хранящихся в маленькой горной Верхней Сванетии. Их надо оберегать от различного рода невежд самым тщательным образом.

Церкви Местии, так же как верховьев Ингури и других районов Верхней Сванетии, представляют собой филиалы краеведческого музея Сванетии, причем подчас филиалы, хранящие в себе богатства ни чуть не меньшие, чем сам музей. Как памятники культуры и искусства средних веков церкви Верхней Сванетии заслуживают гораздо большего внимания и заботы, чем мы к ним проявляем.

Праздник Тарингзел и праздник селения Ланчвали называется "Ликреши" и происходит зимой. Каждая семья режет барана, роды Маргиани и Гоштелиани по традиции жертвуют для этого праздника быка. Дело бывает поставлено на широкую ногу. В первый день праздника ланчвальцы пируют сами, а в остальные дни приглашают в гости родственников.

Натумцвель в Лахтаги - церковь, принадлежащая роду Хергиани. Здесь и родовое кладбище Хергиани. Хергиани древний род. Он дал несколько ветвей. Сейчас в Сванетии существует 67 семей Хергиани. От Миндо пошел род Миндохша - это род Миши; от Шайту пошел род Шайтуша, к нему принадлежит Бекну Хергиани и покойный Габриэль, а также Кадерби и его погибший сын Миша, тоже известный альпинист, мастер спорта. Байша живут в Ланчвали, там где родился мой названый брат; Бекейша - в Лахтаги;

Таташа - тоже в Лахтаги, у самого Натумцвеля, к нему как раз и относятся дядя Никалоз и тетя Сара, охраняющие церковь и кладбище. Их сыновья давно уже отстроили себе новые дома и всеми силами хотят перетащить стариков к себе, но те не желают оставлять родовое гнездо. Очень жалко будет и обидно, если когда-нибудь этот дом опустеет, будет заброшен и его разберут для строительства еще одной стандартной коробки, которые вырастают сейчас в Сванетии как грибы. Этот дом, если он и не станет музеем сванской старины, должен сохраняться как памятник старинного сванского быта.

Уже после того, как работа над рукописью этой книги была закончена, мне попался в руки солидный труд Г. И. Лежавы и М. И. Джандиери "Архитектура Сванетии" (Москва, 1938 год). Прочтя его, я очень обрадовался, ибо авторы для анализа сванского зодчества выбрали в нем три объекта: дом Сары и Никалоза Хергиани в Лахтаги; дом Хергиани в Ланчвали, где родился Миша, и архитектурный ансамбль общества Ушгули.

Стоящая рядом с домом Сары и Никалоза церковь Натумцвель пуста. В ней нет уже ничего, кроме многовековой копоти от свечей и паутины. Последняя ее реликвия - большая серебряная рыба - исчезла лет двадцать назад. Кто-то из стариков так запрятал ее, что после его смерти найти уже не удалось.

Натумцвель имеет два праздника. Весной на праздник "Лескери" собирается весь род Хергиани. Режут баранов, на каждый двор "хергианцев" пекут по три огромных лепешки - хачапури. Пьют араку и просят своего бога-покровителя Натумцвеля о даровании роду всяческого благополучия. На втором, осеннем празднике режут быка и, если нет траура, поют песни, танцуют, устраивают хороводы. Особенно популярен здесь круговой танец "Лачшхаш".

Есть еще день поминовения усопших. 4 февраля на родовое кладбище приносят березовые дрова, зажигают костер и поминают мертвых.

Впервые я пришел на это кладбище, когда был на поминках Хергиани-младшего, Михаила Кадербиевича, двоюродного брата Чхумлиана, который погиб после трагического восхождения на высшую точку Тянь-Шаня - пик Победы. Об этом речь впереди. В доме Кадерби в тот день в огромных котлах варилось целиком 20 коров и баранов. Голые по пояс и небритые люди вытаскивали тупи из котлов, вонзив в них вилы, и вываливали на большие столы. Тела людей блестели от пота в свете пламени, огромные тени метались по закопченным стенам. Вся Сванетия собралась тогда почтить память своего любимца. Не было только Чхумлиана, в это время он на склонах пика Победы, на высоте семи тысяч метров пытался найти, чтоб доставить в Сванетию, другого свана - Илико Габлиани.

В последний мой приезд мы пришли с Чхумлианом на могилу Миши. С нами был Нурис. Чхумлиан сел на опалубку, приготовленную для надгробья.

- Вот здесь похоронен Габриэль Хергиани, - говорил он, - вот здесь лежит моя мать.

Я все это знал и молча кивал головой. Кругом цвели яблоки и пели птицы.

- Дурак, какой он был дурак, - сказал Чхумлиан и вдруг всхлипнул, - я всегда ему говорил, совсем ты у меня дурачок маленький... Я так сказал: "Больше за Мишу я никогда не буду плакать". Но почему-то вот слезы сами...

...Тетя Сара утверждала, что Натумцвель родился раньше Христа. Натумцвель даже его крестил. (Натумцвель - сванское имя Иоанна Предтечи.) В ее рассказах я узнавал библейские легенды, только в. несколько измененном виде. Христос в этих легендах мог пить араку, схватить дьявола Самаала за горло, участвовать в кровомщении. Богоматерь, пресвятая богородица Мария называлась "Марьям", ее почтенный супруг именовался "Есипом". А в остальном все происходило как полагается. Был царь Ирод, уничтоживший всех младенцев в Вифлееме, чтоб не родился человек сильнее его, были ясли, река Иордан и т. д.

Библейские легенды у тети Сары переплетались с чисто сванскими. Эти отличались многими подробностями, часто уводившими в сторону от основного сюжетного стержня. Приведу одну из них в сокращенном виде. Это легенда о солнце и луне.

До появления солнца землю освещало что-то другое. Но бог потребовал это земное светило к себе. У бога был большой праздник, ему нужно было освещение. Земля осталась во тьме. Люди кричали и плакали, они готовились уже к смерти, но тут на небе показалось другое светило, которое называется "миж" - солнце. Вот как это случилось.

Солнце и луна единокровные братья. Отец у них один, а матери разные. Луна моложе солнца. Раз бог им объявил: кто встанет раньше, тот будет светить днем. Каждый хотел быть дневным светилом. Поэтому младший, чтоб не проспать, подостлал под себя шиповник и крапиву. Он долго не мог уснуть, а к утру заснул как убитый. Старший был умнее, он лег вечером пораньше и рано проснулся. Встал первым, вышел из дома и стал светить. Бог запретил матерям будить своих детей, и младший проспал до вечера. А когда этот соня проснулся, рассерженная мать шлепнула его по лицу. Рука у нее была в это время в тесте, отсюда и след на луне. У луны только одна сторона светлая, другая темная.

- Тетя Сара, - спросил я, - а что это за предок у вас был такой - Чхумлиан?

- О, это был большой и очень сильный человек! - ответила она и принялась рассказывать. - В роде Хергиани было много сильных людей. Дед Никалоз мог поднять сразу семь взрослых мужчин. В роде Хергиани было много и мудрых людей, недаром для осуществления кровной мести всегда выбирали стариков из нашего рода. Но Чхумлиан, брат нашего родоначальника, был самым сильным и мудрым из всех. Он понимал даже разговор птиц. Однажды он сидел в гостях, когда к нему прилетела птица и сказала: "Ты здесь сидишь, пируешь, а в Чубери горит твой дом!" Он встал и пошел в Чубери. Приходит, дом сгорел. "Успели вы вынести деревянное корыто, в котором мы делаем хлеб?" - спросил Чхумлиан женщин. "Да. Вот оно", - отвечают те. "Ну тогда все хорошо, - сказал Чхумлиан, - птица указала мне, из какого дерева я должен был сделать это корыто и сказала, что, если оно будет в доме, в нем всегда будет счастье". Чхумлиан был братом Хергиана, нашего предка. Третьего их брата звали Маргулан. Сванов тогда было мало, а земля много. Хергиану, как старшему, дали право первому выбрать себе место. Он выбрал Местию. Так и расселились эти три рода: Чхумлиан выбрал Чубери, а Маргулан - Кали.

...Дядя Никалоз порадовал нас игрой на чунире. У сванов два музыкальных инструмента: щипковый инструмент чанг, напоминающий лиру или кифару, с которой древние греки изображали предводителя муз Аполлона, и чунир, или чанур, смычковый инструмент вроде предка скрипки или скорее виолончели. Когда они звучат вместе, на чунире исполняют мелодию, а на чанге аккомпанируют.

По сванской легенде, чанг - это рука певца и музыканта Ростома, народного сванского героя, несколько напоминающего греческого Орфея. После смерти Ростома на его окостенелой руке сами натянулись струны. Чанг - инструмент печали. Когда-то на нем играли у постели умирающего, раненого воина или охотника, разбившегося в горах. Звук его успокаивает, как колыбельная песня.

Звучание чунира тоже весьма грустное. Чунир дяди Никалоза - круглый, обтянут кожей. Три его струны, изготовленные из конского волоса, натянуты на деревянный гриф и укреплены на колках. Смычок тоже волосяной. Щемящий, скорбящий звук чунира красиво сливался в мелодии с голосом старика. Пел дядя Никалоз, как и поют всегда под этот инструмент, с закрытым ртом, еле слышно. Музыка интимная, она не годится для большой аудитории. Зато, когда ты сидишь вот так рядом с семидесятивосьмилетним стариком и он, закрыв глаза, неторопливо выводит свою печальную песню, кажется, что это волшебник, играющий на струнах твоей души. Неизгладимое впечатление.

Церковь святой Ламарии (Богоматери) в Лахтаги считается женской. Церквей с одинаковыми названиями в Верхней Сванетии немало. И везде почему-то я встречал со стороны мужчин-сванов несколько ироническое отношение к церквам Ламарии. Они любят говорить, что женщины собираются сюда, чтоб посплетничать о своих мужьях, одних поругать, другими похвалиться, В местийской церкви Богоматери есть июльский праздник "Лильшоми". В этот день сюда собираются женщины селения и обращаются к святой - каждая со своими нуждами. Потом пекут лепешки и пьют араку. Находится церковь в ведении "фамильцев" Чартолани. Был здесь еще и другой праздник, собиралась молодежь, играла и веселилась, пела и танцевала до утра. Уже без всякой араки. В церквах Ламарии, которые мне довелось увидеть, внутри нет никакого убранства. Разве что плиты для приготовления лепешек, такие же каменные сиденья да пучок разноцветных тряпочек и лоскутков, привязанных в знак напоминания о своих просьбах. Обычай в общем-то не христианский.

Теперь Сети. Это сердце Сванетии, да простится мне такая затасканная метафора. Но иначе не скажешь. Сердце. Местиа - центр Верхней Сванетии, а Сети - центр Местии. Но не только. Это понятие тождественно для сванов понятию Родина, народ - всему самому дорогому для человека. По какому бы поводу ни было торжество, сваны поднимают тост за Джграг - "За наш Джграг". "Джграг не раз меня выручал, - говорил Миша, - как-то на стене Тютю-Баши была полная безнадега, не было выхода, надо было умирать. Все померкло, остался один Джграг. Он дал надежду и силы".

Что такое Сети, или Джграг? Формально это небольшая территория с краеведческим музеем, занимающим теперь церковь святого Георгия, с кладбищем, кинотеатром, универмагом, гостиницей... Здесь посреди площади часами могут стоять подвыпившие молодые люди, расхаживать самоуверенные туристы, гулять по асфальту свиньи. Тут стоят оштукатуренные и окрашенные в нелепую розовую краску дома, не имеющие в своей архитектуре ничего сванского. Но вместе с тем это центр Верхней Сванетии, его душа и сердце, символ родины, эмблема преданности своему народу.

Краеведческий музей в Местии интересен, но беден. Располагается он в двух помещениях, в доме, специально для него построенном, и в церкви Георгия. Литературы по истории, этнографии и искусству Верхней Сванетии в музее почти нет. Но там имеются великолепные книги о Кавказе Дугласа Фрешфельда, изданные в прошлом веке в Лондоне. Они, конечно, на английском языке. Эти книги привез из Англии в качестве подарка профессор Ален, побывавший в Сванетии в 1967 году. Фрешфельд был не только блестящим альпинистом, но и замечательным ученым, ученым старой доброй школы. Он дал подробнейшее описание Кавказа, и в том числе Сванетии. Тут и география, и этнография, и история, и даже оригинальная, подробнейшая для того времени геологическая карта. Книги снабжены прекрасными фотографиями и цветными иллюстрациями. Умели работать ученые в XIX веке! Кроме книг Фрешфельда, в музее имеется еще каталог литературы о Сванетии. Но самой литературы нет. Ее негде взять молодому музею. Надо несколько лет копаться у московских букинистов, чтоб хоть что-нибудь найти. Книги о Сванетии давно не издавались.

Не будем описывать экспозиции музея, они доступны каждому. Видел я кое-что и из запасников и должен сказать, что в некотором отношении, скажем в отношении искусства Х - XII веков, музей беднее, чем церковь Тарингзел, я уже не говорю о церкви Квирика и Ивлиты в верховьях Ингури. У работников музея, весьма достойных людей и больших энтузиастов своего дела, трудное положение. Они не могут в силу сложившихся сванских традиций заполучить наиболее интересные в историческом и художественном плане ценности из селений страны. Пока это совершенно невозможно.

У краеведческого музея большая и чрезвычайно сложная задача - сохранить памятники своеобразной, единственной и неповторимой сванской культуры, памятники, представляющие собой огромный научный и художественный интерес не только для Верхней Сванетии и Грузии, но и для всей нашей страны и для всего мира.

Праздник Джграга - "Праздник льва", пожалуй, самый красочный в Верхней Сванетии. Проводится он в июле. Его организуют по издавна заведенной традиции роды Палиани, Ратиани, Мчедлиани и Нигуриани. Начинается праздник со скачек. Все желающие одеваются р национальные костюмы, садятся на коней и соревнуются в искусстве верховой езды, в ловкости и быстроте. Происходят скачки в самом центре Местии. Четыре круга. Финиш у Джграга, у церкви святого Георгия, в честь которого и организовывалось торжество. Победителю скачек вручают знамя "льва", с ним он гарцует по селению под всеобщее ликование.

Знамя это хранится в музее. Старики говорили мне, что оно отнято у татар, хотя не совсем понятно, как это могло произойти. Ведь за всю историю Верхней Сванетии на ее территории не было внешнего врага - ни арабов, ни персов, ни турок, ни татар. Один-единственный раз царскому правительству в 1875 году удалось ввести войска в Вольную Сванетию и обстрелять из пушек "непокорных горцев" в селении Халдэ. Знамя сшито из желтого материала мешком и таким образом, что в руках скачущего победителя оно надувается на ветру и приобретает форму прыгнувшего льва. "Лев" - одна из самых драгоценных реликвий сванов.

Обычай этот очень древний. Понятно, "лев" не мог сохраниться в течение многих веков, время от времени его приходилось обновлять. В последний раз "он" был сшит заново и точно по старому образцу в 20-х годах нашего столетия. Но наконечник древка знамени и рамка пасти "льва" подлинные, настоящие. Сваны считают пасть "льва" подарком царицы Тамары. Наконечник искусно изготовлен из серебра, на нем изображены чеканкой фигуры воинов или святых и имеются надписи на древнегрузинском языке. Величиной наконечник чуть больше ладони.

Только на этом празднике, пожалуй, да еще в ансамбле можно увидеть сванов в их национальной одежде. Кроме "осар" - черкески с газырями и надетой под нее рубашки с высоким воротником и самодельными пуговицами из ниток (рубашка называется по-свански "кап"), в национальную одежду свана входят поясок с бляшками и подвесами, кинжал, круглая войлочная шапочка-сванка (фаг), на ногах - заткаралы и чафлары. Сваны не носили сапог. Вместо них они надевали на голень что-то вроде гетр или краг из шерстяной материи - "заткаралы". Заткаралы схватывались ремешками под коленями, на этих ремешках были такие же бляшки, как и на поясах. На ногах же носили туфли из мягкой кожи - чафлары. Для хождения по горам и для охоты такая обувь незаменима - нога не скользит на камнях.

Красивая одежда и удобная. Но ее почти уже не осталось в Сванетии. Два дня мы с Мишей потратили на то, чтобы сделать себе настоящие сванские пояса Для этого нам пришлось посылать младшего брата Эвереза по домам, собирать остатки старых поясов. Он принес несколько обрывков совершенно сгнивших ремней, выброшенных и никому не нужных. После долгих комбинаций нам удалось составить из них два пояса с одинаковыми бляшками, Бляшки мы отрезали и раскладывали на столе, подбирая рисунок. На моем поясе красуются теперь медные бляшки, повторяющие форму полумесяца. Они, конечно, не сванского и не грузинского происхождения, а мусульманского. Пояса с такими бляшками могли попасть сюда из других мест Кавказа, скорее всего, из Кабардино-Балкарии. А вот у Миши получился настоящий сванский пояс с серебряными бляшками и подвесами, чернеными и даже с остатками золочения. Основным рисунком, вернее - основой рисунка здесь служит крест, причем крест почему-то мальтийский.

Поясов, газырей для осаров и других предметов одежды почти не осталось. А почему бы не заняться их изготовлением, не создать для этого в Местии небольшую артель? Кстати, в Верхней Сванетии нет никакого промышленного производства. Почему бы не изготавливать эти вещи, хотя бы в качестве сувениров? Думаю, появись они в продаже, туристам понравились бы сванские пояса, газыри, кинжалы (пусть бутафорские). Да и сами сваны покупали бы их очень охотно. Мы говорили об этом с секретарем райкома комсомола Иовелом Мерлани.

Проезжая Францию на автомобиле с юга на север, я видел в праздничные дни крестьян, одетых в свои национальные костюмы. Даже в будние дни женщины носят деревянные башмаки - сабо. Надо полагать, не от бедности, а из любви и уважения к традициям своего народа. Что-то похожее приходилось видеть в Италии. Причем каждая провинция имеет свой костюм. А польские горцы гуралы? Все извозчики в Закопане одеты в яркие национальные костюмы, они знают, что это красиво, нравится людям, и те охотнее сядут в их сани, чем в сани обычно одетого возницы. А голландцы со своими деревянными кломпами?! Они даже за границу в них едут. Когда было первенство мира по конькам в Норвегии, три тысячи голландцев с гордостью стучали по улицам Осло своими деревянными башмаками. Я не был в Шотландии, но Миша был там, и он рассказывает, что на воскресенье и на праздники мужчины-шотландцы надевают клетчатые юбки. Юбка юбкой, это их дело, нам кажется, юбка не самая лучшая одежда для мужчины, но разве черкеска не одежда для мужчины?!

Тут существует удивительный парадокс - сванской молодежи национальная одежда представляется чем-то отсталым, деревенским, некультурным, в то время как сохранение обычаев и традиций своего народа и есть как раз одно из проявлений его культуры. Нашей, советской культуры, национальной по форме и социалистической по содержанию. А речь идет об отмирании яркой и своеобразной национальной формы. Мода - вещь преходящая. Сегодня ботинки с узкими носками, завтра с широкими. Идет мода, как мы знаем, с Запада. Своего же, векового мы не ценим, перестали ценить. По всему Кавказу и даже в такой любящей и сохраняющей свои традиции стране, как Сванетия. Очень досадно! Уверен, не найдется свана, который не разделил бы со мной такого мнения. Убедил меня в этом один факт. Отправляясь в последний раз в Сванетию, я сшил себе пиджак из домотканого сванского материала - кули. Не видел я свана, которому бы это не понравилось.

Осталось рассказать о последней церкви Местии - церкви Фусд.

У некоторых читателей может возникнуть недоумение: почему в этой книге так много говорится о церквах? Не религиозная ли это пропаганда?

Но нельзя не понимать, что с церквами тесно и неразрывно связаны история сванского народа и его культура. Искусство живописи, чеканки, ваяния, архитектуры, прикладное искусство, так же как устное народное творчество - легенды, песни, танцы, хороводы, музыка, складывались в народе под влиянием религиозных верований. Определенное влияние религия оказала и на живые ныне обычаи и традиции сванов, на их праздники, образ жизни, на сам склад их характеров. Мы не можем, не имеем права выбросить все это за борт вместе с религией. Было такое время, но, как мы теперь знаем, оно не дало полезных плодов. Мы ломали и взрывали церкви, уничтожали древнерусские иконы, выкорчевывай все старое, а теперь? В Москве организован музей древней иконописи, музей Андрея Рублева. В Суздале и в других старинных городах церкви реставрируются и даже строятся заново. На это затрачиваются миллионы рублей.

Третьяков в 1928 году ратовал за снос всех старых домов, башен и замков Верхней Сванетии для создания новой жизни. Тоже дань времени.

Мы гордимся искусством и культурой своих предков, гордость эта укрепляет в нас патриотизм, любовь к Отчизне, к своему народу. Тот же Суздаль в последние годы сделался своеобразной Меккой, которую в 1966 году посетило только 4147 организованных экскурсий, 171 648 советских людей. Наверное, столько же, если не больше, приезжало сюда в этом же году самостоятельно. Люди приходили поклониться великому прошлому своего великого народа.

Да что говорить, представьте себе, как бы смотрелась Красная площадь без храма Василия Блаженного. Или новая гостиница "Россия" в центре Москвы без стоящих рядом реставрированных церквушек XVI - XVII веков? Оказывается, в этом, кроме всего прочего, содержится еще и красота. А человек не может жить без красоты.

Мы должны сейчас сохранить для наших потомков приносящие людям радость обычаи, традиции, праздники. Что плохого в "Празднике льва"? Разве будет хорошо, если он исчезнет? Ведь осталась же нам елка от чисто религиозного праздника рождества Христова. Причем это вовсе и не христианский обряд: елка - языческий обычай, появившийся впервые на Западе. Московская Русь праздновала рождество Христово без елки. Украшение елки стало русским обычаем только в императорский период.

Сваны считают себя православными христианами уже полторы тысячи лет. Христианство проникло сюда, в Грузию из Византии раньше, чем в древнюю Русь, но, видимо, не ранее IX столетия, хотя в других частях Грузии оно и укоренилось уже с IV века. В сванских богослужебных обрядах и песнопениях, в иконописи, фресках и чеканных иконах, так же как в архитектурных памятниках, сильно заметно византийское влияние. Но, несмотря на такое многовековое господство христианства, сваны сумели сохранить многое от древней религии картвел. В этой религии все явления природы имели свой культ, поэтому в религии сванов до сих пор существует чисто языческое почитание Солнца, Луны и небесных светил, живут боги неба (Гербет), гор (Ал), охоты (Дали), лесов (Ансад), сладострастия (Квириа - не путать со святым Квириком), араки (Солом) и т. д. Христианские верования в Верхней Сванетии часто переплетаются с языческими. Например, культ святого Георгия сочетается с культом Луны. Сохранились до наших дней культ огня и воды, культ домашнего очага. Совсем еще недавно каждая отрасль хозяйства у сванов связывалась с определенными обрядами и верованиями. Все основные моменты жизни, такие как рождение, брак, болезнь, смерть, сопровождались обрядами.

Особенно живучим оказался культ умерших. Он соблюдается до сих пор. На похороны сходятся не только все родственники, но и сваны из других селений. Виссариону Хергиани, как знающему все обряды и похоронные песни, приходится посещать похороны и поминки, в каком бы селении Верхней Сванетии они ни случались. Виссарион большой труженик, он минуты не может просидеть без дела, а похороны отвлекают его на многие недели в году от хозяйства, от работы в колхозе. Поминки справляются на седьмой, сороковой и 360-й день после смерти. Так как в представлении верующих людей покойники и после смерти сохраняют образ жизни живых, у постели умершего, где теперь .лежит его костюм и личные вещи, оставляют столик с едой. Обычай обязательного погребения в родной земле, на фамильном кладбище, тоже ведет свое начало из тех же представлений. Сохранились и элементы жертвоприношения.

Праздник Фусд как раз и является одним из таких полухристианских, полуязыческих отправлений. Церковь Фусд стоит над Местией. 12 мая и я отправился туда, чтоб увидеть все своими глазами. Мне хотелось пойти вместе с Виссарионом, мы слишком мало с ним виделись. Просыпаясь, не заставали его дома, он пахал на своих быках или работал на коше, а когда мы возвращались поздно вечером, отец уже спал. Но Виссарион не мог пойти со мной на праздник Фусд, в этом году он находился у постели умирающего и не имел права поэтому присутствовать на празднике, посвященном благополучию семьи и счастью в доме.

Церковь-защитник Фусд - самая древняя в Местии. Рассказывают, очень-очень давно эту богатую церковь обокрали Жители Местии пришли сюда проклинать воров. При этом в жертву был принесен теленок. Проклятие подействовало таким образом, что воры навсегда исчезли из Сванетии. С тех пор 12 мая все приводят сюда телят или баранов (козы не допускаются), освящают их и уводят домой. Там режут и возвращаются в Фусд с сердцем, легкими и печенью, насажанными на палку. Самый что ни на есть. языческий обычай жертвоприношения.

Я немного опоздал, "освященных" баранов вели домой. Вокруг Фусда толпилось много народу с бутылками и стаканами в руках. В самой церкви священнодействовал тот же Мобиль Маргиани. Внутри церковь пуста. Стоит лишь большой деревянный крест перед алтарем.

В тот день была прекрасная погода, в небе гудели самолеты. Ни один из летчиков-сванов не мог отказать себе в удовольствии пройти над Фусдом на бреющем полете. Маленькие самолеты, чуть не задевая наши головы, взмывали в небо. Люди поднимали вверх стаканы и пили за счастье и благополучие в доме летчиков

ВОЗМУЖАНИЕ

- Альпинистом я решил стать, когда мне было лет одиннадцать, - рассказывает Миша. - С детства я слышал разговоры о восхождениях, об Ушбе. Отец и дядя Максим часто вспоминали о своем первом восхождении на Ушбу, и я знал о нем все до мельчайших подробностей. У нас считается так: если человек побывал на Ушбе, он альпинист. Даже если он сделал много хороших восхождений, но не был на Ушбе, его не считали еще альпинистом. И я решил подняться на Ушбу во что бы то ни стало.

Помню, как-то раз стал я доставать консервной банкой нарзан из колодца и упал туда вниз головой. А колодец был сделан из долбленого ствола дерева - узкий и длинный, никак мне в нем не вывернуться. Был я один, помощи ждать неоткуда, это там, возле нашего коша. Стоял я вверх ногами на вытянутых руках в этой деревянной трубе и понимал, что долго так не продержусь, устанут руки. Да и нарзан к вечеру прибывает в этом колодце. А стенки гладкие, скользкие, зацепиться не за что. Понял я, не выбраться мне, пропал. Обидно стало, что не попаду на Ушбу. Тогда встал на одну руку, а другую просунул назад и нашел маленькую дырочку. Зацепился одним пальцем и вылез.

Отец и слышать не хотел, чтоб я стал альпинистом. На восхождения меня никогда не брал, только на охоту мы с ним ходили. Но в тринадцать лет я все-таки получил значок "Альпинист СССР". Случилось это так: проводилась грузинская альпиниада с восхождением на вершину Бангуриани, вот сюда, - Миша указал на сравнительно невысокую вершину, возвышающуюся на северо-восток от Местии и хорошо видную отовсюду. - Отец и дядя Максим были инструкторами. Меня не взяли. А я потихоньку за ними. Прятался, скрывался за скалами, чтоб не увидели. Когда стали вечером под вершиной на бивак, я не вытерпел и подошел к ним, есть очень хотелось. Отец меня побил, прямо при всех. Но вниз одного не отправил, темно уже стало. Утром посоветовались с начальником альпиниады Сандро Гвалия и взяли меня на вершину.

Очень я гордился значком альпиниста, не снимал его, хвалился перед ребятами. Отец проучил меня за это. Вскоре мы пошли на охоту. Отец нарочно полез по таким скалам, где я не мог пройти. Тут он и начал костить мой паршивый значок, возомнил, мол, себя альпинистом, а по простым скалам не можешь пролезть. "Что ж тебе твой значок не поможет?!"

С тех пор я свои значки и медали никогда не ношу. И еще после этого случая стал я тренироваться на старой башне. Каждый день.

Мы ходили с Мишей к этой башне. На ее отвесных стенках, выложенных из неотесанного камня, видны забитые крючья. Когда Миша живет в. Местии, он и теперь лазает тут, делает ежедневно утреннюю зарядку. Я тоже бегал с ним на зарядку, чтобы быть еще больше похожим на своего брата, хотя было бы некоторой натяжкой утверждать, что мы выглядим с ним как близнецы.

- "Выбирай любой спорт, - говорил мне отец, - продолжает свой рассказ Миша, - только не альпинизм". Записал меня в секцию национальной грузинской борьбы. Стало получаться, был чемпионом района. Но не нравилась мне борьба. Повезли нас бороться в Тбилиси... а я взял да и сбежал. Домой вернулся не сразу, болтался со шпаной в Мингрелии, чуть было не пошел по этой дорожке, знаешь, в юности, бывает...

Вернулся, говорю отцу: "Не хочу бороться, хочу быть альпинистом". - "Пойдем", - отвечает отец и ведет к той самой, башне. Ну, думаю, тут уж я не подкачаю, всю излазил. А он приказывает: "Поднимись до самого верха и обойди кругом". Поднялся я и испугался. "Слезай, - говорит отец, - не получится из тебя альпиниста". Я разозлился и прошел кругом, да не один раз, а два. "Ладно, я тебе еще одно испытание устрою".

Есть у нас под Ушбой пещера, ее теперь называют "пещерой Антона". Антон - мой дед. Ходили о ней всякие слухи. Говорили, что живут там черти разные, духи. Последний раз ночевал в ней мой дед Антон. Я помню, как он рассказывал об этом. Когда стемнело и дед залез в пещеру, стали раздаваться всякие голоса. Дед не мог уснуть, а в полночь кто-то стал его звать: "Антон, спаси, помоги мне! Ничего не пожалею! Антон! Где же ты?! Иди сюда!

Погибаю!" Дед не вышел из пещеры, всю ночь просидел со взведенным курком кремневого ружья, а когда рассвело, спустился вниз и больше туда не ходил. Дед много раз рассказывал эту историю и всегда заканчивал ее тем, что оставил в пещере свое огниво.

Вот отец мне и приказывает: "Возьми ружье и свечку, пойди переночуй в пещере Антона и принеси его огниво. Сделаешь - будешь альпинистом". Я пошел. Бегом поднялся, пока было светло, поохотился, убил улара. Пока не стемнело, все шло хорошо. А потом началось: кто-то ходит, камни сыплются, звуки непонятные, а ночью начались голоса: "Чхумлиан, это ты? Чхумлиан, помоги мне! Спаси меня!" Голос глухой такой, тихий, и не поймешь откуда. Я решил, это отец меня испытывает, и давай петь сванские песни. До сих пор не знаю, кто это был. Отец отказывается, и Мамол (мачеха Миши) говорит, что отец в ту ночь был дома. Может, он послал кого? Не знаю. Так всю ночь и пел песни. Рано утром прибегаю, отдаю улара и огниво. Отец спрашивает:

- Что было?

- Голоса слышал. Звали меня, помощи просили. Про Антона тоже: "Где Антон?"

- Боялся? - допытывался отец,

- Боялся, - говорю, - но сделал. Отец засмеялся.

- Тогда молодец, правду говоришь. Дам тебе денег, пойдешь через перевал в школу альпинизма.

Через перевал Гарваш я пошел один. Должен был еще со мной парень идти, да отказался, а мне не хотелось ждать. Отец, как узнал, побежал с родственниками за мной вдогонку. Вышли они на перевал, увидели следы моего спуска и успокоились, вернулись. А я как раз в трещину провалился метров на десять. Хорошо, снег мягкий оказался. Ледоруб у меня был, подрубил ступени и к ночи выбрался.

Выполнил в альплагере третий спортивный разряд по альпинизму, приняли меня в школу. Русского языка совсем не знал, только два слова - "камень" и "хлеб". В школе я ничего не понял. Практика у меня лучше всех, а по теории знал только один вопрос из всех экзаменационных билетов - про Главный Кавказский хребет. Даже не знаю, какие вопросы у меня были на экзамене. Как спросят что-нибудь, я давай рассказывать про вершины и высоты Главного Кавказского хребта. Засмеялись экзаменаторы и отпустили. Ладно, говорят, научится по-русски, разберется, что к чему. Отца все знали, уважали, дядю Максима тоже, не выгнали, выдали справки. Стал я не Чхумлианом, а Мишей.

Разыгрывали меня в школе, а я тогда шуток не понимал, обижался страшно. Раз Кизель (заслуженный мастер спорта) говорит: "Альпинисты, они все немного того... чокнутые", - и пальцем у виска крутит. А я думаю: "Как же так?! Отец у меня альпинист, дядя Максим альпинист, сам я теперь альпинист, что ж, выходит, мы все дураки?!" Обиделся.

В другой раз девушке одной внушили, что я собираюсь ее украсть. А тут как раз дядя Максим на коне прискакал, он тогда в Балкарии работал. Вот эта девушка подходит ко мне и просит: "Миша, не надо меня воровать. Когда школу закончим, я сама с тобой пойду в Сванетию". Засмущался я и убежал. Девушек ведь тогда не видел. А они все смеются, надрываются. Но не зло, а так просто. Знаешь, как у нас любят разыграть, хлебом не корми...

Лекций я не понимал и не знал, что нельзя ходить в горах в одиночку. Как получил справки, так и махнул к дяде Максиму в другое ущелье, из Адыл-су в Адыр-су. Прямо через вершину Виатау. Лез по скалам, по стенам, на вершине пришлось заночевать. Показываю Максиму справки, объясняю, как шел. Он слушал, слушал меня да как даст в ухо. "Иди, - говорит, - в Сванетию! Дураком ты был, дураком и остался, ничему тебя не научили. Будешь в Местии коров пасти".

Но потом все хорошо пошло. В 1952 году на первенстве Союза по скалолазанию в Ялте выиграл первое место. В связке с Шалико Маргиани тоже первое место взяли. Правда, однажды была небольшая история... Не поняли мы с отцом друг друга.

...К тому времени Миша сделал немало хороших восхождений, и ему присвоили уже звание мастера спорта. Самым, пожалуй, сложным из него было первопрохождение северной полуторакилометровой стены Тютю-баши. Вместе с Ю. Мурзаевым, Л. Заниловым и А, Синьковским Миша получил за это восхождение золотую медаль чемпиона Советского Союза. Это было в 1956 году, а в следующем году Михаил Хергиани "заявляет" на первенство Союза северную стену Донгуз-Оруна.

Об этом восхождении стоит рассказать, ибо Донгуз-Орун знают многие. Во всяком случае, все, кто хоть раз побывал в районе Эльбруса. Невозможно остаться равнодушным к этой красивой вершине, возвышающейся отвесной стеной рядом с вершиной Накры против горнолыжного подъемника Чегет. Вершина Донгуз-Орун (4452 м) видна в верховьях Баксанского ущелья отовсюду - не Чегета, и с Эльбруса, и из гостиницы "Иткол", и с баз ЦДСА, Динамо, и из Терскола, и просто с дороги. Она прекрасна, эта вершина. Северная километровая стена ее увенчана нависающей шапкой ледника. Время от времени многотонные глыбы льда обламываются и с грохотом летят вниз, раскалываясь на мелкие куски. Серый или бледно-голубой в пасмурный день лед шапки в солнечные дни сверкает до боли в глазах, а вся вершина представляется девственной красавицей, более грозной и неприступной, чем прекрасной. Не верится, что человек сможет, посмеет прикоснуться к ней, не то что покорить, пройдя прямо по стене.

- В команде было четыре человека: Иосиф Кахиани, Женя Тур, Курбан Гаджиев и я, - рассказывает Миша. - На Иосифа я не очень надеялся, ему только что отрезали палец после Эльбруса. Но раз заявлено, стали готовиться. Стена, конечно, опасная, камни летят сверху и прямо на маршрут. Долго выбирали путь, все взвешивали. Потом Курбан отказался. Его можно понять, у него много детей. Женя собирался жениться. Остались мы вдвоем с Иосифом. Ну, думаю, теперь и Иосиф не пойдет, все поломается. Спрашиваю его напрямик. "Миша, - отвечает, - нам врозь нельзя. Если ты решил, я с тобой".

Тут через перевал приходит отец. На меня не смотрит, не поцеловал, не поздоровался:

- Где начальник?

- Отец, что случилось? - я ничего не понимаю.

- Не умеешь ходить умно, - отвечает, - пойдешь домой. Я тебе работу найду.

Пошли вместе к начальнику. Тот говорит отцу, все в порядке, Миша ведет себя хорошо. Маршрут утвержден комиссией. Сложный, правда, опасный, но такое уж наше дело. А отец:

- Как так?! Я получил письмо, твой сын дурак, выбирает самые опасные стены, лезет куда не надо.

- Отец, - говорю, - пойдем посмотрим стену вместе. Если скажешь - нельзя ее пройти, - я не пойду. Подошли под стеку, сели, смотрим. Я дал ему бинокль, объясняю, как думаем идти. Отец смотрел, думал, долго молчал. А потом говорит:

- Вижу, хочется тебе ее сделать. Красивая стена. Иди. Только я не могу под ней сидеть и смотреть на вас, я уйду домой. Как спуститесь, дашь телеграмму. И ушел обратно через перевал.

Тут началось... Иосифа пугают: ты старше, разумнее, Миша горяч. Подумай. Откажись, это не позор для альпиниста. Опасная стена, на тот свет лезете. Иосиф как кремень, ты знаешь его: сказал - все. Поехал нас провожать весь лагерь, под стеной собралось все Баксанское ущелье. Николай Афанасьевич Гусак (заслуженный мастер спорта, он был тогда директором базы Академии наук в Терсколе) грозился потом предъявить счет альплагерю "Шхельда": три дня академики не работали, сидели под стеной, вместе с ним же, кстати, с Гусаком. Виталий Михайлович Абалаков установил трубу, чтоб посмотреть на "работу" своего ученика. Перед самым выходом он сказал: "Миша, посмотри на стену еще раз. Подумай". Но мы с Иосифом были готовы и ночью вышли.

Шли в быстром темпе. "Скальный треугольник", "Крест" и "Семерку" прошли бегом. Как начало "бомбить", сразу остановились под нависающей скалой, заранее ее приметили. Выложили из камней площадку, но влезть в мешки боялись. Только в десятом часу легли, легли валетом, чтоб сразу две головы не разбило. В 12 часов камень пробил палатку, но нас не задел.

На второй день в темноте выходить было нельзя: шли трудные скалы. Начали работать на рассвете. Потом крутой лед. Рубить ступени нет времени, весь лед прошли на передних зубьях кошек. Опять скалы. Вечером подошли под ледовую шапку. Навес, местами потолок. Лесенок тогда еще почти не применяли, в 1956 году мы пользовались ими на Тютю-баши впервые. Ох как пригодились нам на Донгузе лесенки!

Ночевка под ледовой шапкой, конечно, сидячая. Иосиф, поставив себе на колени примус, растапливал снег. Я смотрел на лед и прикидывал, как завтра отсюда можно выбраться. В это время рухнула глыба льда. Иосиф закричал, Я испугался:

- Иосиф, что с тобой?!

- Кружка улетела, вся вода пропала.

На самом деле его здорово ударило осколком по плечу, все черное стало. Потом уже видел, внизу.

На третий день мы забили в скалы на всякий случай все скальные крючья, и я начал подниматься на ледовый навес. Забиваю первый ледовый крюк - лед откалывается, забиваю второй - откалывается, не держит. Ну, думаю, плохо дело, не выбраться. Но никуда не денешься... Навесил на плохо держащиеся ледовые крючья лесенки, начал подъем. Иосиф отвернулся. Держит страховочную веревку, а сам глядит в другую сторону, не хочет видеть, как я буду падать. И так четыре часа. Дальше дело пошло легче, крючья стали держаться во льду, и мы выбрались на край ледовой шапки. Выходим, а там трещина: лед, по которому мы поднимались, отошел, и вся эта глыба еле висит. Трещина такая, что не перепрыгнешь. Глыба висит, а мы стоим на ней и думаем. Нашел ледовый мостик, прорубил ледорубом проход, пролез на шапку. Вытащил Иосифа, и здесь мы вздохнули. Через несколько часов эта глыба льда в миллион тонн весом рухнула вниз. Обвалился весь откол.

Выходим наверх, видим внизу салют. Собрались люди, автобусы стоят, ребята стреляют из ружей, из ракетниц. Уже темнело, в Терсколе зажгли прожекторы, светят на нас. В это время отцу послали телеграмму,

После нас этот маршрут прошла всего одна группа, группа Кустовского. Виталий Михайлович Абалаков после нашего восхождения пригласил меня в свою команду. А отец сказал: "Теперь ты сам решай, на какие стены тебе ходить. Я не буду больше никому верить, кроме тебя", - закончил Миша свой рассказ.

Мише тридцать три года. Возраст оптимальный для альпиниста. На его счету уже тридцать восхождений высшей, пятой и шестой категории трудности, совершенных им в горах Советского Союза.

Некоторые восхождения высшей категории трудности были им повторены. Помимо них он прошел пять маршрутов шестой международной категории трудности за пределами нашей страны. Семь раз Миша становился чемпионом СССР по скалолазанию.

- Ты должен, Миша, создать свою школу, - говорил перед отъездом Нурис. Он побыл с нами всего несколько дней и улетел обратно, надо было спешить на работу. Нурис тоже не терял времени в Сванетии, он не только собрал материал по лавинам, но и обследовал, как специалист по горнолыжным трассам, склоны вокруг Местии. На следующий год он обещал привезти сюда экспедицию для составления проекта спортивного альпинистско-горнолыжного комплекса. - Сванетия, район Местиа созданы для горного спорта. Именно здесь и нигде больше, в Союзе (поверь мне, я знаю все наши спортивные районы) имеется такое удачное сочетание отличных склонов для горных лыж, таких вершин, как Ушба, Чатын, Тетнульд, с местными достопримечательностями, с этим естественным историко-этнографическим заповедником. От туристов и спортсменов отбоя не будет. А для этого нужны инструкторы - туристы, альпинисты и горнолыжники. Их надо готовить из местного населения, ведь сваны прямо созданы для этого. Это будущее Сванетии. Ты должен уметь смотреть вперед! Миша только грустно улыбался.

- Правильно, правильно, все верно, - кивал он головой, - я об этом все время думаю. Один человек в газете так писал. Но вот посмотри, - он указал на скелеты строения, возвышающиеся над аэродромом, - турбаза строится. Уже лет пять. Неизвестно сколько еще будет строиться. Горнолыжного подъемника ни одного на всю Сванетию. На Эльбрусе и то лет десять уже тянут. Поэтому у нас и нет хороших горнолыжников. И не только в Сванетии. На всех Олимпийских играх мы ни разу не получили ни одного очка за горные лыжи. Все проигрываем, нас даже и не видно, так... в третьем, четвертом десятке проскочат один-два наших.

- Надо добиваться! - горячился Нурис. - Кто же будет об этом думать, если не мы - спортсмены?! И не ты в первую очередь?!

- Помогайте, - развел Миша руками.

- Поможем, - уверенно сказал Нурис, - чем можем поможем. Я вот, может, смогу что-нибудь сделать, буду добиваться. Сан Саныч, - кивнул он в мою сторону, - напишет. Глядишь, и раскачаем, будет у тебя своя школа, большое, интересное дело. И стране польза.

- Не понимают пока, - сказал Миша, - пользы не все понимают. А для меня и мечтать больше не о чем: ведь н работы толком не имею. Все медали и почести ничего не дают, одно беспокойство, работать приходится инструктором в альпинистских лагерях. То в одном, то в другом. Сезонная работа. Круглогодичной школы горного спорта, как в Шамони, у нас пока в Союзе нет.

- А почему? - не успокаивался Нурис. - Правильно это?

- Неправильно. Только ведь я спортсмен я тренер, а не председатель райисполкома. И не инженер даже. От меня не многое зависит.

- Многое, Минан. От тебя как раз зависит, в этом деле многое, - вмешался я. - Ты, и никто другой, должен подать идею, организовать и возглавить дело. У тебя хватит на это способностей, энергии, авторитета.

СЕМЬ ДНЕЙ УШБЫ ИЛИ ЧТО ТАКОЕ АЛЬПИНИЗМ

Мерилом альпинистского мастерства в Сванетии всегда считалась Ушба. Но со временем и на нее стали подниматься более сотни человек в год, проложены были десятки маршрутов. Искусство наших альпинистов росло, применялись новые приемы, появлялась иная техника, в частности, шлямбурная. Она заключается в том, что в гладкой без выступов и зацепок скале выдалбливается шлямбуром отверстие, в которое вставляется и забивается расширяющийся крюк. На крюк навешиваются при помощи карабина лесенка из тонкой капроновой веревки с двумя-тремя дюралюминиевыми перекладинами. Так, забивая над собой крючья и навешивая на них лесенки, альпинист продвигается вверх. Это позволило проходить совершенно отвесные стены, нависающие или отрицательные участки и даже потолки. Шлямбурная техника требует огромных усилий, невероятного физического напряжения, но зато все стены, любой крутизны и высоты, стали практически проходимыми.

- Мне никогда не нравилась шлямбурная техника, - рассказывает Миша, - это не альпинистская работа. Не люблю ее и не признаю. Я считаю, что стены надо проходить лазанием. И вот стали поговаривать, что Хергиани не знает этой техники и не сможет теперь сделать лучшего восхождения в сезоне. Тогда я задумал пройти "зеркало" Ушбы.

На северо-восток Ушба обрывается отвесной стеной протяженностью около 1300 метров. Стена настолько крутая и гладкая, что получила название "зеркала". Пять лет лучшие альпинисты Союза подавали заявки на прохождение этой отвесной, местами с нависанием стены, но пройти ее никто пока не мог.

- Решил взять сванов, - говорил Миша. - Были и другие кандидатуры, даже более сильные ребята, но я мог идти на такое восхождение только с людьми, которых знал с детства. В группу, кроме меня, вошли Миша Хергиани (младший), Шалико Маргиани, Джумбер Кахиани,