Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Большой риск. Путешествие на Таити-Нуи
Большой риск. Путешествие на Таити-Нуи
Автор книги: Бенгт Даниельсон, Перевод со шведского Л.Л. Головина
Год издания: 1962
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано

Это было ранним утром в конце октября 1956 года. Большинство пассажиров тихоокеанского французского парохода "Таити", водоизмещением 10 тысяч тонн, еще не проснулось. А я уже был на ногах и спешил подняться на палубу, - мне хотелось на рассвете полюбоваться самым красивым островом в мире, островом Таити.

Автор: Бенгт Даниельсон

Московский рабочий, 1962
Bengt Danielsson, Det stora vagspelet Tahiti Nui - expeditionen, Stockholm, 1959
Перевод со шведского Л.Л. Головина

Сканирование: Виктор Евлюхин (Москва)

Оглавление

Вступление. Человек, который делал все, что ему взбредет в голову
Глава первая. Необычный путь на Таити
Глава вторая. Одни в утлой посудине
Глава третья. Начинаем сначала
Глава четвертая. Все в порядке
Глава пятая. По колено в воде
Глава шестая. Вышли из равновесия
Глава седьмая. Новый плот - новая надежда
Глава восьмая. К Самоа
Глава девятая. Ракаханга
Словарь морской терминологии

ВСТУПЛЕНИЕ

ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ДЕЛАЛ ВСЕ, ЧТО ЕМУ ВЗБРЕДЕТ В ГОЛОВУ

Это было ранним утром в конце октября 1956 года. Большинство пассажиров тихоокеанского французского парохода "Таити", водоизмещением 10 тысяч тонн, еще не проснулось. А я уже был на ногах и спешил подняться на палубу, - мне хотелось на рассвете полюбоваться самым красивым островом в мире, островом Таити.

Я возвращался туда уже в пятый раз. Было еще совсем темно, и прошло немало времени, пока мне с большим трудом удалось различить пикообразный силуэт острова. "Неужели мы у долгожданных берегов?" - подумал я. И действительно, через четверть часа, в бледном свете зари, показался ближайший к Таити остров Муреа. Чуть восточнее, в 13 милях от него, отчетливо вырисовывался на фоне быстро светлевшего неба зубчатый конус кратера Таити, высотой более 2 тысяч метров. Рельеф выветрившихся гор, издали серых и безжизненных, словно лунный ландшафт, по мере того как мы приближались к острову, становился все мягче, а сами горы, освещенные солнцем, поднимавшимся на горизонте, все зеленее и красочнее.

Я был зачарован этой картиной. Она оставалась такой же, какой запечатлелась в моем сердце два года назад. Я невольно окинул взглядом весь горизонт - от исторического залива Матаваи на востоке до голого мыса Оутумаро на западе, с которого, по древнему таитянскому преданию, души умерших погружались в море, стремясь возвратиться на Гаваики, свою легендарную родину - рай полинезийцев. Прошло уже более ста лет с тех пор, как население острова было обращено в другую веру и усердно посещало церковь, но мне приходилось встречать здесь глубоких стариков, все еще веривших в это предание.

"Интересно, жив ли кто-нибудь из них?"- подумал я, направляясь в свою каюту, чтобы собрать вещи.

Приблизительно через час я вместе с женой возвратился на свой наблюдательный пункт на верхней палубе. В это время мы уже были у самого прохода в коралловом рифе, как раз напротив маленькой столицы острова Папеэте, неказистые домики которой почти совсем скрывались за пальмами, растущими по всему берегу. Повсюду виднелись хорошо известные мне береговые знаки, вызывавшие приятные воспоминания.

Лоцман ловко провел нас через узкий пролив, и теперь можно было различить названия стоявших у причалов белых шхун для перевозки копры. А это что за странная посудина? От неожиданности я замер. Почти напротив американского консульства, на том же самом месте, где девять лет назад нашел убежище наш несравненный "Кон-Тики", стояло такое же судно. На миг мне показалось, что время остановилось и я снова вижу наш бальсовый плот. Но вежливое bonjour ' начальника порта, поднявшегося на борт, вернуло меня к действительности. Присмотревшись, я увидел, что этот плот во многом отличается от нашего: он был из бамбука и с двумя двойными мачтами. Сгорая от любопытства, я спросил начальника порта, откуда взялся этот плот. Он испытующе посмотрел на меня и лукаво ответил:

- Ниоткуда. Он построен здесь. Ты смеешься или в самом деле ничего не слышал о новой экспедиции Эрика де Бишоп? На этом страшилище под названием "Таити-Нуи" он вместе с четырьмя другими сумасшедшими собирается в начале ноября отправиться в Чили. У нас на Таити вот уже несколько месяцев только об этом и толкуют.
---
' Здравствуйте (франц.).
---
Пароход уже подходил к причалу, и наш разговор был прерван шумной толпой встречающих. Они обнимали меня и мою жену и по таитянскому обычаю нанизывали на нас множество венков и гирлянд из живых цветов, от которых мы начали задыхаться. Толпа друзей ожидала нас и на самой пристани. Закончив все формальности с документами в таможне, мы сели в ожидавшее нас такси. Мы буквально утопали в венках, и все-таки, когда я проезжал мимо пристани, мне удалось, хотя и мельком, увидеть желтый бамбуковый плот.

Этого было вполне достаточно, чтобы дать волю фантазии.

- Странно, как ты сразу не догадался, что это плот твоего лучшего друга Эрика, - усмехнулась Мария-Тереза, моя жена. Мы ехали в это время через пальмовые рощи, начинавшиеся сразу за чертой города.

Она была права. Конечно, я должен был сообразить, что на Таити мог выдумать нечто подобное только такой неисправимый искатель приключений, каким был Эрик де Бишоп, живое воплощение знаменитой серии художника ОA 1. "Человек, который делает все, что ему взбредет в голову". Я сказал "искатель приключений" потому, что это самое подходящее определение для Эрика. Надеюсь, оно не вызовет неправильных представлений, будто он плохо воспитан, или беден, или вышел из простых людей. Эрик был настоящим аристократом и по своему внешнему виду, и по манерам, и по происхождению; несмотря на фламандскую фамилию, он был сыном французского чиновника. Сам он ни когда не называл себя бароном, хотя и унаследовал этот титул, но всякий раз, когда мне приходилось слышать, как некоторые величали его бароном, я невольно вспоминал другую знаменитость - барона Мюнхгаузена. У Эрика бывали самые невероятные приключения, только в противоположность Мюнхгаузену все они случались в действительности. И, что, конечно, менее важно, все значительные приключения Эрика происходили на море. Он любил море так же безрассудно и страстно, как некоторые мужчины любят желанных женщин. Но, к сожалению, это была любовь без ответа, так как большая часть его многочисленных плаваний кончалась катастрофой. Пожалуй, уже раз десять его спасали от преждевременной, но, казалось, верной смерти в волнах океана.
---
1 - ОА - псевдоним известного шведского карикатуриста Оскара Андерсона.
---
Такая необыкновенная страсть к морю была замечена родителями Эрика еще в годы его юности. Естественно, что они встревожились и сделали попытку вмешаться в судьбу сына, отправив его учиться на гидрографа. Они были уверены, что большинство способных гидрографов кончает свою карьеру начальниками канцелярий в гидрографическом управлении. Как Эрик и опасался, это была типичная чиновничья служба, поэтому, когда началась первая мировая война, он, не раздумывая, предложил свои услуги флоту и принял командование тральщиком. А через несколько дней тральщик был потоплен в Ла-Манше немецкой подводной лодкой. Плавать 24-летний капитан не умел и был спасен в самую последнюю минуту французским патрульным судном. Дальнейшая служба на флоте показалась Эрику настолько однообразной и бедной событиями, что он решил перейти в только что зарождавшуюся тогда авиацию. Но это не значило, что он расстался с морем. Наоборот, да простят мне неуместную шутку, его контакт с морем стал более тесным; однажды, когда Эрик находился в разведывательном полете над Средиземным морем, испортился мотор, и самолет с 800-метровой высоты упал в море. Летчику. другого разведывательного гидроплана удалось спуститься и до прихода спасательной лодки удержать на волнах потерявшего сознание Эрика. До самого конца войны он пролежал в госпитале.

Затем Эрик влюбился, женился, завел торговое дело и прожил несколько лет без всяких приключений. Но постепенно тоска по морю одолела его, и он, купив себе трехмачтовое судно, занялся перевозкой лесоматериалов из Северной Африки во Францию. Однажды во время шторма груз на судне сместился, и, прежде чем экипаж успел зарифить паруса, оно перевернулось и утонуло. Эрик и немногие члены его экипажа были подобраны каким-то кораблем, к счастью оказавшимся в этот момент неподалеку от места катастрофы. В итоге Эрик лишился своего любимого трехмачтового судна и одновременно с этим крушением потерпел крушение в супружеской жизни: из-за своего неуемного стремления быть свободным ему вообще нельзя было жениться. Ничуть не унывая, вскоре, в один прекрасный день он купил на последние гроши билет на пароход и в самом радужном настроении уехал в Китай. Его манили, как он сам признавался в своих воспоминаниях, тайны Тихого океана, он искал "что-то такое, что могло бы заполнить его жизнь и сделать ее более достойной". Конечно, это были весьма туманные искания, скорее свойственные юноше, чем мужчине, которому было под сорок.

Свою жизнь в Китае Эрик начал с того, что поступил в полицейский корпус французской концессии в Шанхае. Таким образом он получил возможность скопить достаточную сумму для осуществления своих новых планов. Через несколько лет, а именно в конце 1932 года, Эрик решил совершить плавание по Южным морям и изучить морские течения. Вполне подходящий предмет изучения для гидрографа. По его чертежам была построена джонка, водоизмещением в 40 тонн, которую он назвал "Фоу-По". Спутником Эрика оказался его сослуживец из полицейского корпуса по имени Татибо. Он был моложе Эрика на 10 лет, и Эрик называл его просто Тати. Но не успели Эрик и Тати покинуть Шанхай и выйти в море, как с севера налетел сильный циклон и подхватил джонку. Плавание закончилось через пять дней у скалистых северных берегов Тайваня. Толпа местных жителей поспешила к месту аварии и спасла полумертвых неудачников.

Придя в себя, потерпевшие отправились на следующий день к месту крушения и с ужасом обнаружили, что их благородные спасители растащили все остатки разбитого судна, вплоть до последней дощечки.

Другой на месте Эрика после такой катастрофы раз навсегда отказался бы от дальнейших путешествий, но Эрик обладал двумя качествами: настойчивостью (если не сказать бычьим упрямством) и обаянием. Эти качества очень часто ему помогали, как прежде, так и теперь. Через несколько месяцев он возвратился в Китай и уговорил благоволившего к нему французского консула подарить ему необходимые строительные материалы. Из них он построил вместе с Тати и несколькими китайскими плотниками новую джонку, назвав ее "Фоу-По II", Новая 12-тонная джонка по сравнению с прежней была более удобной для экипажа из двух человек, вернее для капитана и одного члена экипажа: Эрик всегда был капитаном. Для пополнения своей порядком оскудевшей кассы Эрик решил накупить старинных китайских вещей и перепродать их в зарубежных портах, - по его мнению это была блестящая идея. Он полагал, что на этом можно хорошо заработать.

"Фоу-По II" превзошла все ожидания Эрика и Тати. Благополучно достигнув Минданао, самой южной точки Филиппинских островов, чему не в малой степени помог почти полный штиль, мореплаватели вышли в Тихий океан, чтобы начать исследования большого встречного течения, которое, судя по морской карте, пересекает на этой широте весь Тихий океан с запада на восток в направлении, прямо противоположном пассатам. Этнографы того времени утверждали, что полинезийцы плыли на своих каноэ этим удобным морским путем от берегов своей родины, находившейся где-то в Азии, к далеким островам Южных морей. Это было очень важное утверждение. Однако ни один этнограф или океанограф серьезно не занялся исследованием встречного экваториального течения, называемого основной морской рекой. То немногое, что было известно о нем, основывалось преимущественно на случайных наблюдениях.

Эрик решил пройти по этому течению до островов Галапагос, что составляло примерно 9 тысяч морских миль - около трети всей окружности земного шара.

Ему важно было установить не только направление и силу течения, но и его ширину; поэтому, вместо того чтобы лечь курсом на запад, прямо на далекие острова Галапагос, Эрик пошел зигзагами. Продвижение вперед было, естественно, не особенно быстрым. За месяц "Фоу-По II" прошла всего лишь 600 морских миль. При такой скорости понадобилось бы более года, чтобы проделать весь путь, но это ничуть не уменьшило энтузиазма Эрика. Зато Тати становился все мрачнее и все чаще выказывал недовольство. Эрик не обращал внимания на нытье своего экипажа и спокойно продолжал идти зигзагами. Он все больше и больше убеждался в том, что полинезийцы во время своих переселений не могли здесь плыть, так как экваториальное течение было слишком слабым, а встречный ветер слишком сильным. Именно в этот период Эрик проявил самый большой интерес к навигационному искусству и этнологии полинезийцев. Эрик был неумолим, когда речь шла о каком-либо открытии или доказательстве какой-то теории, и он наверняка равнодушно отнесся бы к жалобам Тати, если бы не выяснилось одно обстоятельство: на судне оказалась масса "безбилетников" - целая колония корабельных червей-шашней, забравшихся в доски ниже ватерлинии. Волей-неволей Эрику пришлось приостановить свои исследования, и он, развернувшись на 180°, направился к берегам тогдашней Голландской Ост-Индии, где можно было произвести ремонт корпуса и обшить его медными листами.

Он зашел на верфь в Амбоине на острове Серам. Местные искусные мастера быстро и хорошо выполнили необходимые работы. Непредвиденные расходы настолько опустошили кассу Эрика, что он решил зайти в Сидней и продать там кое-какие китайские антикварные вещи. Но вместо наикратчайшего пути через Торресов пролив Эрик избрал иной, более разумный, хотя на первый взгляд и долгий, - он задумал обогнуть с запада всю Австралию. В нормальных условиях хорошие попутные ветры способствовали бы быстрому и легкому плаванию. Но, к сожалению, все оказалось не так, как указывалось на картах и в лоциях. Задул не попутный ветер, а встречный, разыгрался сильный шторм, и джонка неудачников превратилась в разбитое корыто; Наконец им удалось ценой нечеловеческих усилий еле живыми выбраться на северо-западное побережье Австралии, возле поселка Брум, где жили искатели жемчуга.

Путешественникам все же пришлось пробираться через Торресов пролив, изобилующий опасными банками и подводными рифами. Они во что бы то ни стало хотели попасть в Сидней. К сожалению, на "Фоу-По II" двигателя не было, как и на большинстве судов, рисковавших заходить в эти воды. Поэтому, несмотря на искусство Эрика и острое зрение Тати, джонка неоднократно садилась на мель, больше того, в заливе Папуа, почти у самого выхода в открытое море, она потеряла мачту. Лишенную снастей джонку течение вынесло в устье реки возле южного берега Новой Гвинеи, где она увязла в иле среди вывороченных деревьев, сломанных сучьев и разного хлама. Не успели они хорошенько осмотреться, как из мангровых зарослей выбежала толпа людей, вооруженных острыми копьями, и свирепо уставилась на них. У каждого воина ноc был прикрыт щепой. Зрелище было не из приятных. Оба путешественника подумали, что эти люди приведут своего кока и принесут большой котел, но вскоре они привели двух прилично одетых миссионеров и принесли длинную веревку. Отважные друзья по несчастью прожили некоторое время среди обращенных и необращенных новогвинейцев и в начале 1935 года снова отправились в путешествие. Эрик решил, что антикварные вещи можно было бы не продавать до прихода в Калифорнию, и поэтому он, не обращая внимания на протесты Тати, снова взял курс на экватор, чтобы продолжить интересные исследования. Все шло пока благополучно, только на Соломоновых островах Эрик, ослабевший и измученный малярией, свалился в воду. Наверное, он утонул бы, если бы его не спас верный Тати. После двухмесячного зигзагообразного плавания Тати порядком устал от исследований встречного экваториального течения и тут решительно потребовал высадить его на берег. Эрик понял, что придется пойти на уступку, не дожидаясь, пока его непривычный к морской жизни экипаж поднимет бунт.

Ближайшей землей были Маршалловы острова, один из них - Бикини - впоследствии стал всемирно известен, но Эрик не горел особым желанием к ним приближаться. После первой мировой войны Маршалловы острова, как и другие острова Микронезии, стали подмандатной территорией Японии, а японцы, как известно, всегда обращались бесцеремонно с иноземными посетителями. Но Тати так стремился выбраться на берег, что на него не действовали никакие увещевания. Неохотно, с предчувствием недоброго подошел Эрик к ближайшему атоллу Джалуит. Его опасения оправдались. Японский комендант сразу же учинил им перекрестный допрос и заявил, что будет допрашивать до тех пор, пока не добьется от них признания, что они американские шпионы. Через две недели терпение коменданта лопнуло, и он, не добившись от Эрика и Тати желаемого признания и даже не извинившись, отправил их на джонку, грубо приказав побыстрей и подальше убираться от Маршалловых островов. Повинуясь его приказу, они быстро подняли столько парусов, сколько мог выдержать такелаж джонки, и ушли.

Эрик окончательно убедился, что Тати больше не интересуется морскими течениями, и заявил о своем намерении высадить его на Гавайских островах; он даже не подумал о том, что это значило дать крюк ни много ни мало, как в 4 тысячи морских миль.

Через несколько дней мореплаватели почувствовали отвратительный запах гнили, доносившийся из помещения, где хранились съестные припасы. Они открыли дверь и сразу догадались, в чем дело. Пока их допрашивали, сыщики коменданта произвели на судне обыск. В поисках компрометирующих документов и адских машин они вскрыли все банки с консервами и заботливо опаянные ящики с провиантом. Эрик и Тати выбросили за борт испорченные продукты, и у них остался всего лишь один пакет сухарей. К счастью, цистерна с водой оказалась нетронутой и почти полной.

В течение трех недель путешественники питались сухарями, водой и супом, приправленным смазочным маслом. Вначале они попробовали ловить рыбу, но их старания оказались безуспешными, так как у них не

было подходящей наживки. Тогда они решили не тратить свои иссякающие силы попусту, а постараться быстрее достигнуть далекой цели. Но ни течения, ни ветры им не благоприятствовали, и жизнь на джонке превратилась в бесконечный кошмар. На четвертой неделе путешествия Эрик и Тати настолько ослабели, что не могли управлять судном и пустили его по воле волн. К концу пятой недели, словно в тумане, им показалась земля - высокий, голый, скалистый берег. Путешественники хотели было приподняться, но это оказалось им не по силам, и они потеряли сознание. Когда же они пришли в себя, перед ними открылось невообразимое зрелище - вокруг них толпились страшные, отвратительные уроды. Они подумали, что это галлюцинация, но один из спасителей объяснил им, что произошло. Джонку прибило к северному побережью острова Молокаи (группа Гавайских островов), где находилась колония прокаженных Калаупапа. Узнав о том, что "Фоу-По II" разбилась о прибрежные скалы и все их записи, вахтенные журналы и другие вещи погибли, мореплаватели сильно огорчились.

За время вынужденного и довольно длительного пребывания в больнице Эрик прочитал уйму книг по этнографии. В одной из них он увидел рисунок полинезийского спаренного каноэ, и у него возникла новая идея: продолжать исследование морских течений на такой посудине. Если в доисторические времена местные жители пользовались спаренными каноэ для своих дальних путешествий, значит эти суда должны быть мореходными, кроме того, таким образом можно изучить полинезийский способ мореплавания. Выйдя из больницы, Эрик сразу же стал готовиться к новому путешествию. Он твердо решил, что впредь будет ходить в плавания только в одиночку. Но как быть с беднягой Тати, который отнюдь не собирался провести остаток своей жизни на Гавайских островах? Можно было вернуться домой на пароходе, но это стоило очень дорого, а кроме того, Тати давно отдал Эрику свои последние деньги. Эрик великодушно предложил Тати доставить его во Францию, будто речь шла о прогулке в шхерах, а не о рискованном плавании,- им предстояло покрыть расстояние, равное половине окружности земного шара.

Однако Тати, уже вполне усвоивший философию Эрика, безропотно согласился, радуясь, что наконец-то их пути разойдутся. Неразлучные друзья, не теряя времени, принялись за постройку третьего судна.

Через год судно было построено, и в начале марта 1937 года Эрик и Тати весело распростились с Гавайскими островами и множеством новых друзей, упорно предлагавших дать их скромному одиннадцатиметровому спаренному каноэ название "Два гроба". Хозяева же решили назвать его "Каимилоа", так называлось знаменитое каноэ, о котором рассказывается в одной гавайской легенде. Очень скоро выяснилось, что "Каимилоа" не только устойчивое и легко управляемое, но и быстроходное судно. Радуясь, что у него такая замечательная посудина, и горя нетерпением поскорее выполнить данное Тати обещание, Эрик поднял все паруса и совершил большой переход с необыкновенной для подобного судна скоростью. Первые 2 300 миль от Гавайских островов до острова Уиллис были пройдены без остановки за месяц с небольшим. Оттуда Эрик, не колеблясь, взял курс на Торресов пролив и прошел через него с такой уверенностью, будто помнил каждый риф еще с того времени, как плыл на "Фоу-По II". Остальная часть пути до Бали была пройдена легко и быстро - судно шло гораздо быстрее, чем прежние. В Индийском океане дела шли не хуже. Подгоняемая необыкновенно сильными северо-восточными пассатами, "Каимилоа" летела словно гоночная моторка. На 59-й день они прибыли в Кейптаун. Средняя скорость судна в сутки была не менее 100 миль, что можно считать потрясающим успехом, если учесть дальность расстояния. Следует заметить, что Эрик и Тати прошли бы этот путь еще быстрее, если бы в районе южнее мыса Доброй Надежды не попали в шторм; тогда вышло из строя рулевое управление, и их угнало к северной границе полярных льдов. Следующий этап от Кейптауна до Танжера они прошли за 100 дней. Затем они миновали Азорские острова и Португалию, даже не выходя на берег, и достигли конечного пункта - Канны. Тати не помнил себя от радости, когда наконец оказался дома; твердо решив никогда больше не совершать таких путешествий, он поспешно распрощался с капитаном и исчез, как только "Каимилоа" подошла к берегу. Эрик же, по-прежнему плененный тайнами Тихого океана, не хотел оставаться во Франции дольше, чем это было необходимо. "Каимилоа" несомненно была прекрасным судном, но Эрик считал, что его не мешало бы усовершенствовать. Улучшений понадобилось значительно больше, чем он предполагал, и поэтому после перестройки получилось совершенно новое каноэ с двойной оснасткой. На этот раз оно было названо двойным именем "Каимилоа-Вакея". В 1939 году перед началом войны, как раз в тот момент, когда Эрик уже собирался покинуть Францию, совершенно неожиданно появилась решительная американка с красивым полинезийским именем Папалеаиаина, с которой Эрик познакомился еще в Гонолулу. И вместо задуманного плавания в одиночку он быстро и весело принял решение совершить свадебное путешествие в Южные моря.

"Каимилоа-Вакея" оказалась быстроходнее и устойчивее своего предшественника. А Эрик превосходно владел искусством кораблевождения. Но неделю спустя после начала путешествия где-то у Канарских островов с ним произошло несчастье. Такие несчастья с необыкновенной регулярностью повторялись в течение всей жизни Эрика. Однажды темной ночью он, непонятно как, очутился под испанским пароходом. Красивое, милое каноэ было разрезано пополам и через несколько минут утонуло. Только благодаря тому, что Папалеаиаина умела плавать, Эрику, который так и не научился этому искусству, удалось продержаться на поверхности до появления спасательной шлюпки, спущенной с парохода. Молодожены были спасены.

Вслед за этим было еще одно приключение в полной событиями жизни Эрика. Ему не хотелось жить в оккупированной Франции, и он стремился во что бы то ни стало вернуться в Южные моря. Папалеаиаина, напротив, хотела остаться на суше. С удивительной изобретательностью Эрик разрешил эту, казалось совершенно неразрешимую, проблему. Он получил должность французского консула на Гавайских островах, как только Соединенные Штаты установили дипломатические отношения с правительством Виши. Если теперь, спустя много лет рассматривать его действия, они покажутся оппортунистическими и сомнительными. Однако, чтобы иметь правильное представление об этом эпизоде в его жизни, необходимо знать, что Эрик по старой семейной традиции был роялистом и родители его долгое время были соседями и друзьями маршала Петэна. Поэтому приход Петэна к власти рассматривался Эриком как правильный шаг, ведущий к восстановлению королевской власти, и благодаря личным дружественным узам со старым маршалом он слепо верил в него больше, чем в других соотечественников, которые - и этого не следует забывать - за небольшим исключением в то время считали Петэна спасителем Франции.

В Гонолулу Эрик пользовался уважением и популярностью. Но вскоре правительство Виши окончательно потеряло престиж. Положение консула постепенно стало осложняться. В конце концов власти упрятали Эрика в тюрьму, заподозрив в нем японского шпиона. На этот раз последствия оказались менее катастрофичными, чем десять лет назад, когда у японского коменданта на острове Джалуит зародилось такое же подозрение. Кончилась война, исчезла и шпиономания, поэтому освободили из заключения и Эрика. Он тут же начал подыскивать подходящее судно, твердо решив, независимо от того, согласится Папалеаиаина или нет, отправиться в задуманное плавание по Южным моряк, которое не по его вине оказалось отложенным на такой долгий срок.

Не найдя полинезийского спаренного каноэ, он, наконец, остановил свой выбор на китайской джонке "Ченьхэ", водоизмещением в 150 тонн. Когда-то это была роскошная увеселительная яхта, но во время войны американцы переоборудовали ее под плавучий офицерский салон в Пирл-Харборе. Хозяин судна, которому оно было только что возвращено, стремился использовать его с наибольшей выгодой. Наивный и легкомысленный в денежных делах, Эрик немедленно вошел с ним в компанию по закупке копры и торговле продовольствием, тканями и другими товарами во французской Полинезии. Видимо, он был искренне убежден, что ему удастся совмещать коммерцию с научной деятельностью. Компаньон Эрика, заинтересованный только в финансовой стороне дела, предусмотрительно решил не покидать берега. А когда Эрик возвратился из первого плавания в Гонолулу, довольный замечательными морскими течениями и знакомством с местными жителями, выяснилось, что дело, по непонятным причинам, оказалось убыточным. Крайне удивленный, Эрик собрался было снова отправиться в путь с тем, чтобы возместить убытки. Но у его компаньона были другие намерения. Из предосторожности он успел уже рассчитать экипаж и начал поговаривать о банкротстве и тяжбе с Эриком. Эрик почувствовал, что его недавно обретенная свобода находится под угрозой. Тогда он вместе с одним любителем приключений пробрался однажды темной ночью на "Ченьхэ" и, взяв курс на Таити, навсегда исчез из жизни своей жены и своего компаньона. Обычно экипаж этой большой джонки состоял по меньшей мере из восьми человек. На этот раз на нем отлично справлялись два пирата, и менее чем за три недели без каких-либо происшествий они прошли 2400 миль. Эта смелая авантюра вызвала огромную сенсацию в Гонолулу. За такой, мягко выражаясь, отчаянный поступок Эрик заслужил порицание в самых крепких выражениях, и не только со стороны своего бедняги-компаньона. В данном случае, как и во многих других подобных, Эрика можно было оправдать, пожалуй, только тем, что он, к сожалению, опоздал родиться на несколько веков. Ему следовало бы жить в XV или XVI веке, когда всякий, кому надоело сидеть дома, мог стать морским разбойником или конкистадором.

Я познакомился с Эриком как раз вскоре после этой смелой выходки. Несмотря на свой возраст - ему только что исполнилось 60 лет, - он выглядел таким живым и по-мальчишески веселым, что я сразу был им очарован. Мы расстались словно самые лучшие друзья, хотя наши взгляды почти во всем расходились. Последующие два года я провел на островах архипелага Туамоту, где Эрик время от времени появлялся на своей смешной джонке; случалось, что иногда он задерживался на день, на два только для того, чтобы убедить меня в правильности своих революционных этнографических теорий. У меня сложилось впечатление, что торговля копрой и другими товарами шла туго у новых компаньонов. Вскоре компания обанкротилась, и "Чень-хэ" пришлось продать.

Эту неудачу Эрик воспринял весьма хладнокровно, чтобы не сказать просто равнодушно, и тут же со свойственной его характеру приспособляемостью устроился землемером на архипелаг Тубуаи, состоящий из шести труднодоступных и изолированных скалистых островов, расположенных в 300 милях от Таити. В течение нескольких лет об Эрике было известно только то, что он пишет толстую научную книгу и пользуется необыкновенной популярностью среди местных земледельцев, благодаря своей изобретательности при разрешении спорных вопросов между ними. Я был убежден, как и все, что возраст взял наконец свое и Эрик ушел на покой. На самом деле оказалось, что он уединился на некоторое время на острове Тубуаи только для того, чтобы подготовиться к очередному и самому большому в его жизни морскому путешествию.

Естественно, что я просто сгорал от нетерпения узнать подробнее о новых планах Эрика, когда увидел его плот. Я бросил свои многочисленные чемоданы и саквояжи и на следующее утро возвратился в Папеэте. Мне не пришлось долго стоять на набережной и звать Эрика. Он сразу же появился в дверях каюты, скорее похожей на хижину и занимавшей большую часть палубы бамбукового плота. За те два года, что мы не виделись, Эрик заметно поседел. Вид у него был озабоченный и усталый. Но как только он заметил меня, лицо его просветлело, он перекинул сходни, и я перешел на борт плота. Внутри вместительной каюты я увидел красивую полинезийку, которую Эрик представил так: "Моя вахине с Руруту". С необыкновенной тактичностью, характерной для ее расы, она, улыбаясь, села в уголок, дав нам возможность поговорить наедине.

Как бы предупреждая мои расспросы, Эрик сразу же заговорил с некоторой горечью:

- Подражание вашему путешествию на "Кон-Тики" давно уже стало спортом, поэтому я ничуть не удивляюсь, когда вижу, как все покачивают головами и спрашивают, кому нужна такая экспедиция. Но могу тебя заверить, что у меня такие же серьезные намерения и такая же научная цель, как и у Тура Хейердала, когда он десять лет назад решил отправиться в путешествие на своем плоту. Разница лишь в том, что я хочу доказать прямо противоположную теорию. Но, может быть, не стоит об этом говорить? Ты ведь только смеешься над моими теориями и тоже считаешь меня сумасшедшим.

Я постарался объяснить ему, что не могу быть ни сторонником, ни защитником его теорий, не познакомившись с ними, и снисходительно отношусь ко всякому сумасбродству. Эрик успокоился, достал карту Тихого океана и продолжал:

Мою экспедицию будут сравнивать с вашим путешествием на "Кон-Тики", поэтому я охотно принимаю теорию Тура Хейердала за исходную. Я вполне согласен с ним, что в Южной Америке и на Полинезийских островах существуют одинаковые нравы и обычаи и тот же растительный мир. Но мы по-разному объясняем это сходство. Тур Хейердал утверждает, что первыми поселенцами Полинезии были светлокожие люди из Перу, которые полторы тысячи лет назад переплыли через Тихий океан на бальсовых плотах и поселились на островах Южных морей. Я же, после двадцатилетних исследований и долгих размышлений, пришел к такому выводу: сходство объясняется тем, что в доисторические времена викинги из Полинезии, совершая свои далекие путешествия в Южную Америку и обратно, оказали влияние на индейские племена и, в свою очередь, сами подверглись их влиянию. Таким образом, здесь, на мой взгляд, первостепенное значение имеет не переселение из района в район, а культурный обмен между народами, который существовал раньше и теперь существует; да вот, например, американцы одеваются по парижской моде, а французские музыканты подражают американскому джазу.

- Но ведь это совсем не новая теория, - безжалостно возразил я. - Не меньше дюжины этнографов утверждали в своих книгах и статьях, что полинезийцы, совершая смелые дальние плавания вдоль и поперек Южных морей, не раз достигали берегов Южной Америки. Мой земляк Эрланд Норденшельд опубликовал, например, еще в 1931 году небольшой доклад, который...

- Я очень xopoшо знаком с тем, что написали Норденшельд, Фредерици, Диксон, Риве, Букк, Хорнел, Эмори и им подобные, - воинственно перебил меня Эрик. - Но никто из них ничего не понимает в мореплавании. Они передвигают народы по карте туда и сюда, словно шахматные фигурки, совершенно не считаясь с действительностью. Большинство из них полагает, например, что полинезийцы плыли прямо с Таити или Мангарева в Южную Америку на своих спаренных каноэ несколько тысяч морских миль, навстречу сильным восточным пассатам, дующим круглый год. Новое и ценное в моей теории заключается в том, что я показываю не только маршрут полинезийцев, но и на каких судах они плавали к берегам Южной Америки и обратно. Посмотри-ка на карту. Откуда бы полинезийцы ни начинали свои плавания в Америку, можешь быть уверен, они спускались примерно до 40° южной широты, в район сильных западных ветров. Почти у Южной Америки их подхватывало течение Гумбольдта и несло до Перу, откуда, естественно, легко было возвратиться в Полинезию, пользуясь восточными пассатами и течениями, как это было доказано вашим путешествием на "Кон-Тики", Все, кому бы я ни объяснял эту простую теорию, уверяют, что любой, полинезийский экипаж, пустившись на такую авантюру, неминуемо погиб бы из-за сильных холодов и штормов, свирепствующих в районе 40° южной широты. Значит, надо прежде всего доказать, что этот южный путь является единственно возможным, и я готов проделать его. Из всех этнографов, интересующихся мореходством полинезийцев, только Тур Хейердал решился на подобную попытку, и поэтому я его уважаю больше всех других моих противников.

Я с глубокомысленным видом кивнул головой и задал вопрос, уже давно вертевшийся у меня на языке:

- Но скажи, Эрик, почему ты собираешься отправиться в путешествие на бамбуковом плоту, а не на спаренном каноэ? Насколько я знаю, единственными судами, на которых плавали в былые времена полинезийцы, были каноэ с балансиром и спаренные каноэ.

- Ты отчасти прав. Ни один европеец никогда не видел настоящего морского парусного плота

полинезийцев, построенного из бамбука, - ответил Эрик. - Но не надо торопиться с выводом, что в Полинезии никогда не было таких судов. Они несомненно исчезли еще до того, как были открыты острова, и по той простой причине, что полинезийцы перестали совершать дальние плавания. Однако повсюду можно видеть парусные плоты, пусть претерпевшие большие изменения. И на некоторых островах по сей день живут старики, которые могут описать эти древние суда.

Должно быть, на моем лице выразилось сомнение, так как Эрик повысил голос и убежденно добавил:

- Надо полагать, что в очень далекие времена на всем Тихом океане плавали на парусных плотах. Если это не так, то чем же объяснить, что по обе стороны Тихого океана по-прежнему пользуются плотами одного и того же типа - в Перу на востоке, на Тайване и в Индокитае на западе?

- Поэтому-то ты и оснастил свой плот и перуанским выдвижным килем и китайским такелажем, всем сразу, - выпалил я.

Эрик с серьезным видом кивнул головой. Я не вполне себе представлял, как можно было построить доисторический плот, никогда не видев его. Но моя главная задача показать, каким человеком был Эрик де Бишоп и какую цель он преследовал, совершая путешествие на плоту. Поэтому я не буду подробно останавливаться на этом споре, который продолжался несколько часов. Наш разговор был прерван сильным стуком в дверь каюты. С разрешения Эрика вошел новый посетитель. Это был коренастый, крепкого телосложения мужчина лет тридцати, с прямым и смелым взглядом. Он сразу же произвел на меня приятное впечатление. Эрик представил его. Это был Алэн Брэн, один из его четырех спутников. Он спросил, как и где разместить только что привезенные съестные припасы. Эрик несколько раздраженно ответил, что Алэн достаточно опытный моряк, чтобы разрешить этот вопрос самостоятельно, и с жаром продолжал оспаривать мое замечание относительно его теории. В дверь снова постучали. На этот раз вошел коллекционер автографов. Он забыл свою ручку и книгу, но все же попросил Эрика дать автограф. Почти одновременно появились остальные три члена экипажа. Они пришли посоветоваться с капитаном по какому-то важному делу. Я быстро попрощался с Эриком и с его вахине, которая по-прежнему любезно улыбалась мне, и отправился укладывать свои вещи.

Через две недели после нашей беседы состоялось отплытие. Это был настоящий народный праздник. Подобное зрелище можно было увидеть на Таити во время ежегодных состязаний на каноэ по случаю национального дня Франции 14 июля. Все европейские обитатели Таити и тысячи островитян, во главе с губернатором и католическим епископом, торжественно прошествовали к пристани. Многие прибыли на парусных каноэ и, медленно подгребая веслами, нетерпеливо кружили вокруг обвешанного венками плота. Всюду стоял гомон, раздавался смех, звучали песни. Вдруг послышалась барабанная дробь. Шум стих, и все начали смотреть в ту сторону, откуда она доносилась. Через секунду из прибрежных зарослей показалась толпа таитянок-танцовщиц "хула-хула" в юбках из лыка. Ритмично покачиваясь, они приближались к Эрику и его спутникам. Затем они станцевали зажигательный "упаупа", спели сочиненную по случаю отплытия плота прощальную песню, сняли с себя венки из белых цветов, "тиары", и надели их на шеи путешественников. Это были типичные таитянские проводы, какие местное население устраивало в древние времена выдающимся вождям, отправлявшимся в дальние и неведомые края.

Явно взволнованные Эрик и его товарищи сошли на борт "Таити-Нуи" и забрались на крышу каюты. Ожидавший их буксир потянул плот в море. Я провожал взглядом эти два столь отличавшиеся друг от друга судна, пока они не скрылись за Оутумаро, мысом Прощания душ. Пятеро мужчин - маленький, сухой человек в белой рубашке и коротких штанах и четверо богатырей в набедренных повязках - до последней минуты стояли на крыше и весело махали оставшимся на берегу.

Два года спустя почти такая же толпа снова собралась на пристани в Папеэте, встречая возвращавшихся путешественников. Но на этот раз не было ни шуток, ни смеха, ни песен, девушки-танцовщицы, одетые в белые праздничные платья, стояли вместе со всеми.

За несколько дней до возвращения путешественников жителям Таити стало известно, что путешествие на плоту закончилось трагически: Эрик де Бишоп погиб.

Французская канонерка, высланная за оставшимися в живых, с приспущенным флагом медленно подходила к пристани. Офицеры и матросы выстроились в почетном карауле; под громкие рыдания женщин и мужчин матросы подняли из трюма судна простой деревянный гроб и установили его на прицеп военного автомобиля. Только через некоторое время после того, как автомобиль уехал, появились остальные участники путешествия. Товарищи Эрика медленно шли по сходням. Они были сдержанны, молчаливы и, казалось, все еще находились под влиянием пережитого. Их короткие ответы тонули в гуле толпы. Из того немногого, что я услышал, было не трудно понять, что все тяготы экспедиции легли на плечи Алэна Брэна. Опасное путешествие наверняка окончилось бы еще более трагично, если бы он не сдержал слово, данное Эрику, и не сопровождал его и на обратном пути от Чили до Полинезии.

Несколько дней спустя по счастливой случайности Алэн оказался моим соседом в Паэа, местечке на западном побережье Таити. И мы часто встречались. Вначале Алэну было, видимо, тяжело говорить о неприятных и вызывающих горькие воспоминания переживаниях. Но однажды вечером лед тронулся. Неторопливо, будто исповедуясь передо мной, он обстоятельно рассказал все, что произошло за эти два долгих года, начиная с того радостного дня, когда в ноябре 1958 года они отправились в путешествие с острова Таити, до печального возвращения в сентябре 1958 года.

Вот этот рассказ, просмотренный Алэном до того, как я получил разрешение на издание его в форме книги. Алэн был последним и самым близким другом Эрика де Бишоп, его достойным преемником по руководству экспедицией, и поэтому я позволю себе начать рассказ с него, то есть с тех странных обстоятельств, которые привели Алэна к первой встрече с Эриком.

Итак, слово предоставляется Алэну.

Глава первая

НЕОБЫЧНЫЙ ПУТЬ НА ТАИТИ

В том, что за свою небольшую жизнь я в общей сложности больше года провел на различных плотах, которые имели свойство тонуть или разваливаться под ногами, главным образом виноват мой брат Мишель. Сейчас я живу на берегу сияющей лагуны, в прохладном домике из пальмовых листьев. Вспоминаю прошлое, беспечно развалившись в удобном кресле, и совсем не в обиде на брата. Наоборот, я благодарен ему. Без его вмешательства в мою жизнь и без его заразительного примера я, наверное, никогда не попал бы на Таити и никогда не познакомился бы с таким замечательным человеком, полным творческого вдохновения, каким был Эрик де Бишоп.

Первый раз Мишель сыграл в моей жизни решающую роль после окончания второй мировой войны, когда мне исполнилось шестнадцать лет. Справедливости ради я должен тут же заметить, что тогда его влияние на меня было ненамеренным и неосознанным. В войну я остался сиротой и жил то в различных детских колониях в Алжире, то был приемышем у чужих людей. Как только восстановилась связь между Северной Африкой и Францией, я отправился в Марсель разыскивать своих братьев и сестер, о которых несколько лет ничего не знал.

Кроме Мишеля, который был старше меня на год и уже служил моряком, я постепенно нашел всех: одни были в детском доме, другие воспитывались как приемыши. Прибыв во Францию, я решил было стать пекарем, чтобы после голода и лишений, перенесенных в годы войны, вволю наесться хлеба и пирожных.Но все булочники, к которым я приходил наниматься, казалось, угадывали мои намерения, смеялись надо мной и отказывались принять меня на работу. Поэтому я последовал примеру брата и поступил в марсельское мореходное училище. Я питал надежду попасть бесплатно в какую-нибудь далекую, не пострадавшую от войны страну, где было бы много молока и меда.

Через три месяца моя теоретическая подготовка закончилась, и меня взяли юнгой на пароход, направлявшийся в Индокитай. Но дальше Мадагаскара мы не ушли, застряли там на несколько недель из-за неисправности машины. Как и большинство членов экипажа, я был очень доволен этим и все свои деньги тратил на тропические фрукты и обеды в ресторанах. Последующие три года я плавал на старых развалинах, ходивших между Марселем и различными африканскими портами. Им давным-давно пора было бы на свалку, но на них все еще плавали из-за острой нужды в судах. Жизнь была очень трудная и тяжелая, но мне по крайней мере не приходилось заботиться о жилье и питании. А в то время только это и было мне нужно.

В начале 1949 года я нанялся на один французский пароход. Этот весьма потрепанный, запущенный пароход ходил в Австралию и французские владения в Тихом океане. Плавание продолжалось пять месяцев, стоянки в портах были короткие, и я был не очень доволен, своей службой. Рейс начался неудачно, в первый же месяц машина ломалась восемнадцать раз. На 47-й день после нашего выхода из Марселя мы добрались только до острова Таити, - тогда это для меня было лишь географическое понятие. Первым, кого я увидел в порту, был мой брат Мишель, которого я тщетно искал во всех портах каждый раз, когда попадал на берег. Он пришел сюда неделю назад на марокканском судне. Это судно, так же как и наше, было в ужасном состоянии и нуждалось в ремонте. Мишель значительно быстрее меня продвигался по службе. Он был уже вторым помощником капитана и получал приличное жалованье, но сразу уволился, лишь только попал на Таити. Он настоятельно советовал мне последовать его примеру и без конца рассказывал о веселой, свободной и прекрасной жизни на этом острове. Я пробыл на Таити сутки и тоже решил, что это самое подходящее для меня место. Не теряя времени, я разыскал уполномоченного пароходства и попросил рассчитать меня.

К сожалению, французские законы отличались от марокканских, которым подчинялся Мишель. Уполномоченный пароходства зачитал мне соответствующий параграф в контракте, из которого ясно следовало, что я могу получить расчет только по возвращении в Марсель. У меня оставался единственный выход - сбежать. В большинстве прочитанных мною приключенческих книг побег был захватывающей и опасной авантюрой, особенно в тропических портах, где беглеца преследует по меньшей мере полдюжины вооруженных людей. Разумеется, ему всегда удавалось скрыться, например, в экзотическом девственном лесу или затеряться в толпе, фланирующей по улицам одного из живописных кварталов порта. Откровенно говоря, у меня все обстояло значительно проще - я сидел в приятном обществе на веранде бара и наблюдал, как отваливает мое судно. На какую-то секунду старая посудина, отойдя 200 метров от пристани, застопорила. Я было встревожился, но это оказалось обычной поломкой в машине. Через час судно двинулось и вскоре вышло из пределов порта. Такое полное пренебрежение к моей персоне даже оскорбило меня.

Однако через несколько дней, когда я уже начал чувствовать себя спокойнее, меня задержали прямо на улице два здоровенных местных полицейских и отправили в тюрьму на допрос. Позднее я узнал, что они, как это ни странно, действовали по собственной инициативе, потому что уполномоченный пароходства еще не успел сообщить полицейским властям о моем побеге. Но, видимо, в Папеэте было не так уж много жителей, и полиция обратила внимание на подозрительного незнакомца. После молниеносного расследования я был приговорен к двум месяцам тюремного заключения и тут же посажен за решетку. К счастью, мне не возбранялось заполнить время чтением. Среди книг, разнообразных по своей тематике, оказался роман Германа Мелвилля "Ому" 2; в нем автор с большим чувством юмора рассказывает, как сто лет назад он и его приятели также были осуждены на Таити за побег. Если верить Мелвиллю, он освободился самым неожиданным образом: таитянскому тюремному надзирателю якобы надоело следить за арестованными, и, намекнув им на возможность побега, он сделал вид, что не заметил их исчезновения. Но времена переменились, нынешние таитянские тюремные надзиратели, несмотря на свое добродушие и приветливость, никогда не забывали как следует запереть камеру. Так ничего и не увидев на Таити, кроме нескольких баров, дворца юстиции и тюрьмы в Папеэте, через два месяца я покинул остров на другом судне той же компании.
---
2 - Мелвилль Герман (1819-1891) - американский писатель. Три года плавал
юнгой на китобойном судне по Тихому океану, жил на островах Таити, Гаити и др.

---
Я странствовал по морям еще несколько лет, пока не наступило время отбывать воинскую повинность. Чтобы не разлучаться надолго со своей невестой, которая жила в Марселе, я попросил отборочную комиссию зачислить меня на флот. Я надеялся, что буду служить в соседнем городе Тулоне, где находилась одна из крупнейших французских морских баз. Просьбу мою удовлетворили, меня зачислили на флот, но направили в порт Лиотэ, в Марокко. Там, неизвестно по какой причине, меня назначили шофером на "джип". Брат мой в это время, с запозданием в несколько месяцев, отбывал воинскую повинность в Касабланке. Вот тогда-то у нас и появилась возможность поближе узнать друг друга.

При встрече с Мишелем мы часто обсуждали наше будущее, и всякий раз брат с жаром говорил о своем желании поселиться на Таити.

Однажды утром, в начале февраля 1953 года, за несколько дней до окончания моей службы в армии, Мишель позвонил мне и, захлебываясь от восторга, сообщил, что в Касабланку только что прибыл с Таити корабль с таитянским экипажем. Ему хотелось, чтобы я тотчас же приехал к нему. Я принял эту новость гораздо спокойнее, чем он, и вовсе не рассчитывал, что капитан и экипаж судна будут рады встрече с нами. Но тем не менее, как только мне представилась возможность получить увольнительную, я сел в автобус и поехал в Касабланку.

Таитянское судно оказалось теплоходом водоизмещением немногим более 100 тонн и называлось "Каумоана"; (название, как я узнал потом, было вовсе не таитянским, а туамотуанским). Действительно, экипаж состоял из веселых таитян, которые не только устроили для нас настоящее пиршество - угощали сырой рыбой, вареными бананами, жареным поросенком и красным вином, но и развлекали под аккомпанемент гитары песнями своей далекой родины. Я не знаю, сыграло ли тут роль красное вино, или печальные, полные тоски по родине песни, но только когда мы спускались с "Каумоаны" на берег, обоим нам захотелось на Таити. Задумчиво плелись мы по пристани. Мишелю оставалось отслужить еще несколько месяцев, а я мог демобилизоваться еще до того, как "Каумоана" отправится в путь. Моя невеста в Марселе уже давно полюбила другого, и я был свободным человеком, поэтому ничто мне не мешало возвратиться на Таити. У меня не было никаких планов на будущее. Через четыре дня я снова приехал в Касабланку, но уже в штатском костюме. "Каумоана" еще стояла на якоре, и хозяин оказался на судне. С замирающим сердцем поднялся я на судно и предложил хозяину свои услуги. Он любезно выслушал меня и ответил, что экипаж полностью укомплектован. У меня сразу упало настроение. После длительного и напряженного раздумья он вдруг сказал, что возьмет меня бесплатным пассажиром, если я соглашусь стоять на вахте. Разумеется, это был более или менее деликатный способ сообщить мне, что жалованье он платить не намерен. Но что за беда? Я сразу же согласился, боясь, как бы он не передумал. Капитан был далеко не в восторге от такого решения хозяина. Он немного поворчал: на корабле и без того слишком много народу, но после долгих поисков нашел наконец койку и для меня.

Пока мы шлепали по Атлантическому океану со скоростью десяти узлов, мои новые приятели наперебой рассказывали мне историю "Каумоаны". Сначала судно принадлежало американскому флоту и во время второй мировой войны входило в состав судов боевого охранения на восточном побережье Соединенных Штатов. Сразу же после окончания войны, как и многие другие патрульные корабли, которым не нашлось другого применения, оно было продано по смехотворно низкой цене. Потом выяснилось, что покупателями "Каумоаны" оказались международные контрабандисты; курсируя между свободным портом Танжер и Францией, они спекулировали американскими сигаретами. Контрабандисты, остановившись в трех милях от порта, ловко сбывали свой ходкий товар французским скупщикам, подходившим к ним под покровом темной ночи на гоночных моторках с глушителями. Таким путем они зарабатывали чуть меньше, но зато избегали неприятных посещений на борт французских таможенников.

Однажды разразился сильнейший шторм. Контрабандисты уже успели к этому времени освободиться от компрометирующего их груза и считали, что, ничем не рискуя, могут укрыться на Французской Ривьере. Но как только судно вошло в порт Вильфранш, следившая за ним французская береговая охрана без труда нашла подходящий предлог для обыска. Все контрабандисты были вскоре приговорены к длительному тюремному заключению, а судно конфисковано. Однако продать его оказалось сложным делом.

Пока бумаги кочевали из одной конторы в другую, когда-то красивое судно контрабандистов становилось все более неприглядным. Им снова заинтересовались только через два года. Как ни странно, о нем вспомнили не власти, а один вильфраншский фабрикант текстильной промышленности. Об этом судне он вспомнил только потому, что во Францию приехали его друзья, коммерсанты с Таити, которые хотели купить судно для перевозки копры. Дела в текстильной промышленности шли плохо, цены же на копру, напротив, несколько лет подряд беспрерывно поднимались. Фабрикант решил, что ловкий коммерсант должен приспосабливаться к конъюнктуре, и вступил с властями в переговоры о покупке забытого судна контрабандистов. Возможно, сильное желание фабриканта купить судно ускорило решение вопроса, но как бы там ни было, через некоторое время он стал его законным владельцем, заплатив ничтожную сумму. Немало удивленные этим коммерсанты с Таити сразу же организовали компанию и избрали фабриканта директором. Судно, которому тогда и дали название "Каумоана", стали быстро готовить к отплытию. Фабрикант, опасаясь наскочить на какой-нибудь коралловый риф, немедленно распорядился послать за опытными таитянскими матросами.

На судне царила сутолока. Оказалось, что свежеиспеченные компаньоны изъявили желание принять участие в первом плавании "Каумоаны" до Таити.

До Мартиники плавание шло хорошо, только директор сильно страдал от морской болезни; и сам он и все мы думали, что он отдаст богу душу. На Мартинике мы должны были пополнить запасы топлива, но директор компании узнал, что в Панаме оно значительно дешевле, и, справившись у механика, хватит ли оставшегося топлива, приказал идти прямо в Панаму. По мнению механика, топлива было больше чем достаточно. Не глупым был расчет и директора. Однако никто из них не подумал, что в Карибском море часто поднимаются сильные штормы, а в таких случаях топлива расходуется значительно больше, чем обычно. И мы действительно попали в шторм. На третий день он начал стихать, и тогда механик, поднявшись наверх, с озадаченным видом возвестил, что топлива хватит только на полчаса, да и то, если идти средним ходом. До Панамы оставалось более 100 миль. Капитан, у которого, наконец, попросили совета, приказал остановить машину и поднять импровизированный парус из брезента. Шли тихо, но во всяком случае правильным курсом. На третьи сутки этого тяжкого плавания, в девять часов вечера мы увидели огни маяка у входа в Панамский канал. Обрадованный капитан приказал пустить машину и взял курс на вход в порт, который, как указывалось в лоции, начинался сразу же за маяком. По-видимому, это соответствовало действительности в 1914 году, то есть в год издания лоции. Да и порт, когда мы туда вошли, выглядел совсем по-иному. К сожалению, все это мы поняли только тогда, когда под килем послышался невероятный скрежет. На рассвете я смог нырнуть, чтобы осмотреть корпус судна (капитан по неизвестной причине счел меня самым подходящим человеком для выполнения такой работы), после этого было установлено, что вал погнут, а винт поврежден.

В панамском городе Кристобаль-Колон есть две верфи. Весьма современная и чистенькая - в американской зоне, грязная и старомодная - в той части, которая принадлежала Панамской республике. У американцев ремонт стоил очень дорого, и расплачиваться нужно было долларами. У панамцев же значительно дешевле, и платить можно было песо, которые легче достать. Это и решило вопрос. С большим трудом "Каумоану" втащили на эллинг панамской верфи, и бригада смуглых мужчин в засаленных спецовках, очень недовольная тем, что пришлось прервать веселую картежную игру, принялась за дело. Так как я был пассажиром (хотя и бесплатным), я решил на время ремонта судна сойти на берег.

На верфи нас заверили, что ремонт продлится всего лишь несколько дней. На самом же деле понадобилось целых две недели, но и этот срок агентами местных пароходств и судовладельцами считался необычайно коротким. Довольные, как школьники на загородной прогулке, мы получили наконец свой корабль и, пройдя через Панамский канал, вышли в Тихий океан. Покачиваясь на огромных волнах, судно взяло курс на острова Галапагос, нашу последнюю остановку перед Таити. Но на третий день на палубу поднялся механик с таким же хмурым видом, какой у него был в Карибском море, когда там нас постигла неудача. На этот раз перегрелась соединительная муфта. Он настоятельно советовал фабриканту и капитану, пока еще не поздно, возвратиться в Панаму и устранить неполадки. После небольшого колебания они согласились. Тем временем муфта остыла. Прошло еще несколько часов. Машина продолжала работать безупречно. И чем дольше мы прислушивались к ее ровному грохоту, тем больше убеждались, что ремонтировать муфту, которая, по-видимому, была исправна, значит попусту тратить время и деньги. С чувством явного облегчения директор приказал развернуться на 180° и идти прежним курсом. Известно, что машина, как женщина, в любое время может закапризничать. И поэтому в течение нескольких часов мы с минуты на минуту все ждали печальных вестей из машинного отделения. Но их так и не последовало.

Тогда вдруг что-то стряслось наверху. Капитан и его первый помощник начали бегать в каюту главы фирмы. Слухи на судне распространяются с невероятной быстротой, и мы скоро узнали, что произошло. Заболел директор. Оказалось, что, кроме морской болезни, отравлявшей ему жизнь с момента выхода из Касабланки, его начали мучить колики. А может быть, это был заворот кишок? Никто не знал. Было ясно только одно - состояние его быстро ухудшалось. Он нуждался в медицинской помощи, но никто из нас не мог ему помочь. Хорошего врача можно было найти только в Панаме. Пришлось опять развернуться на 180°. Капитан распорядился поднять сигнал о медицинской помощи на случай, если встретится корабль, на борту которого есть врач.

Вскоре мы встретили большой немецкий грузовой пароход; завидев наш сигнал, он сразу же застопорил. Капитан послал одного из своих помощников за врачом или человеком, сведущим в медицине. Но все познания помощника в иностранных языках ограничивались несколькими английскими словами, и потому капитан предусмотрительно дал ему в качестве приманки с полдюжины бутылок превосходного бордосского вина из запасов директора. Долго пришлось нам ждать помощника капитана; он возвратился без врача и без вина, зато принес с собой какой-то странный продолговатый инструмент. Нетрудно было догадаться,кто выгадал от подобной сделки. Инструмент оказался всего-навсего стареньким зондом, им ни при каких обстоятельствах нельзя было оказать помощь больному. Да и вряд ли это имело значение, так как наш посланец ничего не понял из сложных объяснений немецкого капитана о способе его применения.

Больше мы не встретили ни одного корабля. Всеми средствами мы пытались облегчить страдания больного, но ему ничто не помогало. До спасительной панамской больницы оставалось не менее суток ходу. Положение было отчаянное. Но когда я стоял на вахте у руля, капитана вдруг осенила гениальная мысль. Может быть, есть врач поблизости, например на большом полуострове, что показался слева по борту в верхней части Панамского перешейка? Повинуясь приказу, я взял курс на полуостров. Через некоторое время мы увидели, как наперерез нам вышло невероятно грязное, ржавое, сильно дымившее каботажное судно. В надежде, что капитан судна сообщит нам, где ближе всего найти врача, мы стали быстро его нагонять. Вскоре мы смогли различить флаг и людей на борту. Судно принадлежало Никарагуа. Некоторые из членов экипажа - очевидно, капитан и его помощники - казалось, смотрели в длинные подзорные трубы, направленные в нашу сторону.

- Боже мой, так ведь это не подзорные трубы, а ружья у них в руках! - воскликнул один из помощников капитана: он только что начал рассматривать никарагуанцев в морской бинокль.

Никарагуанцы, очевидно, думали, что, пока они находились в плавании, в их стране снова вспыхнула революция, и они приняли нас за мятежников, пытающихся захватить их судно. Мы приблизились на расстояние слышимости. Капитан, презирая смерть, выбежал на палубу, схватил мегафон и сообщил о нашем трагическом положении. По его мнению, он изъяснялся на испанском языке. Продолжая держать ружья на прицеле, никарагуанцы долго и недоверчиво рассматривали нас; наконец один из них, указав на северо-восток, заорал во все горло: "Доктор, доктор, Койба!"

Мы взглянули на карту: действительно, в 25 милях от нас находится большой остров Койба. Мы поблагодарили никарагуанцев и повернули в сторону Койбы.

Было уже совсем темно, когда мы достигли острова. При слабом свете нескольких фонарей был хорошо виден бетонный причал. Не успели мы приблизиться, как вспыхнул ряд сильных прожекторов, а через несколько секунд к нам с шипением подошло окрашенное в серый цвет патрульное судно с вооруженными солдатами. Все пулеметы в носовой части судна были грозно направлены на нас. Было похоже, что теперь-то мы действительно попали в самую гущу революции в центральной Америке и что нас, видимо, принимали за сторонников противника. Черти никарагуанцы сыграли с нами злую шутку! Может быть, они решили, что мы морские разбойники? Нашему капитану, уже имевшему некоторый опыт, удалось довольно толково изложить свою просьбу, но в ответ с патрульного судна сердито крикнули по-английски:

- Койба - панамский лагерь для заключенных. Остров полон убийц. Заходить сюда строго запрещается. Убирайтесь!

Нам снова не повезло. Капитан разумно решил поскорее покинуть негостеприимный остров. Он сам встал у штурвала, чтобы сделать полный разворот. Однако наш маневр был приостановлен новым приказом командира патрульного судна. Он потребовал, чтобы мы подождали лагерного врача, который выяснит, нет ли с нашей стороны какого-нибудь подвоха. Через несколько минут подошел катер с врачом. Поспешно осмотрев директора, который выглядел очень больным и слабым, врач сказал, что случай серьезный, но, к счастью, у него есть с собой необходимое лекарство. Вслед за этим на борт поднялся ординарец, в руках у него была связка зеленых кокосовых орехов, которая и была нам передана. Командир патрульного судна разрешил нам продолжать плавание, и мы, не теряя ни секунды, отправились в путь.

Между тем больной захотел есть. Мы открыли один орех и заставили выпить его содержимое. Прошло немного времени, и мы поняли, что побывавший у нас врач был непризнанным гением, его следовало бы вспомнить при очередном присуждении Нобелевской премии. Уже через полчаса после того, как директор опустошил первый орех, ему стало лучше. А после трех-четырех орехов он совершенно излечился от таинственного недуга. Оказалось, что это был самый обыкновенный запор. На следующий день он не страдал даже от морской болезни и смог несколько часов просидеть в кресле на палубе. Но постепенно появились обычные признаки действия качки. И директор горестно жаловался, что никто не подумал попросить у врача какого-нибудь чудодейственного лекарства от морской болезни.

На пятый день мы подошли к островам Галапагос и бросили якорь в заливе со зловещим названием "Залив обломков". Машина уже давно перестала капризничать, и вообще казалось, что корабль в прекрасном состоянии, поэтому ни у кого из нас не было мрачных мыслей. Мы набрали воды и без особого сожаления попрощались с арестантами, рехнувшимися чудаками, с огромными черепахами, составлявшими единственное население острова, и взяли курс на Таити. Казалось, все горести и заботы остались позади.

Тихий океан действительно оправдывал свое название, медленно и ровно катились его огромные волны. Создавалось впечатление, что мы незаметно скользим по ним. Умеренно пригревало солнце. Мы разделись почти догола и наслаждались теплом. Мне захотелось, чтобы это чудесное плавание было бесконечным. Не успел я об этом подумать, как мое желание, казалось, начало сбываться. Озабоченный вид механика и начавшаяся беготня говорили о том, что в машинном отделении опять не все благополучно. Конечно, злосчастная соединительная муфта опять перегрелась или, точнее, накалилась.

На долгом совещании капитана с механиком и директором было решено идти дальше, несмотря ни на что. Я считал их решение правильным и разумным. Такого же мнения придерживались и все остальные. Если машина выйдет из строя, мы снова поднимем импровизированный парус и наверняка достигнем своей цели с помощью попутных морских течений и пассатов, беспрестанно дувших с востока на запад, то есть в направлении нашего движения.

В машинном отделении муфта с поразительной регулярностью перегревалась несколько раз в день, но обилие соленых выражений и холодной воды не давали ей разлететься вдребезги. Когда брань и вода больше не помогали, машину приходилось на несколько часов останавливать. Постепенно мы стали смотреть на наш порывистый, неровный ход, как на нормальное явление, и нас это больше не тревожило. Такая беспечность отчасти объяснялась тем, что, несмотря на неоднократные остановки машины, мы делали около 200 миль в день.

К 25 апреля мы прошли две трети пути от островов Галапагос до Таити. Перед обедом мы остановили машину, чтобы дать муфте остыть. Через несколько часов механик установил, что мы без риска можем продолжать путь, и сразу же запустил машину. Но странное дело: "Каумоана" не сдвинулась с места. Капитан приказал дать полный вперед. "Каумоана" продолжала спокойно покачиваться. У капитана появилось страшное подозрение, и он, как бы угадав, что я его разделяю, приказал мне спуститься в воду и осмотреть гребной винт. Я надел водолазную маску и спустился по тросу, закрепленному на корме. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что произошло. Потеряли гребной винт. Вал не был поврежден, стало быть случившееся объяснялось только тем, что рабочие на панамской верфи либо забыли зашплинтовать винт, либо вставили шплинт так слабо, что он выпал.

Мы справились по морской карте и выяснили, что находимся в 250 милях от Маркизских островов и чуть дальше от ближайшего атолла архипелага Туамоту. За несколько дней мы вполне могли бы добраться до любой группы этих островов, подняв паруса, как это уже пришлось сделать в Карибском море, когда кончилось топливо. Но что будет, когда мы к ним подойдем? У Маркизских островов высокие скалистые берега. У островов архипелага Туамоту узкие, почти недоступные проходы или их совсем нет. Наши возможности управлять судном были весьма ограничены, двигаться против ветра мы не могли. Таким образом, задача подойти к любому из этих островов оказалась бы безрассудно смелой, если не сказать невыполнимой. Не было никаких сомнений в том, что нам нужен буксир, и чем скорее мы его добудем, тем лучше. Капитан был весьма осмотрительным человеком; он включил большой радиопередатчик и начал энергично вызывать станции в Папеэте и в Тайоа на Маркизских островах. Но сколько он ни нажимал на кнопки и ни крутил ручки, передатчик не издал ни единого звука. Капитан отказался от этой попытки только к утру следующего дня и начал искать другой выход из затруднительного положения. Поразмыслив некоторое время, он решил, что остается только одно - отправить несколько человек на шлюпке за помощью в Тайоа. Капитан выстроил всех нас на палубе и попросил выйти вперед тех, кто добровольно изъявит желание сыграть роль ангелов-спасителей.

Я сразу же согласился. Но, откровенно говоря, это вовсе не означало, что я оказался мужественнее остальных товарищей по несчастью. Мною руководил скорее эгоистический инстинкт самосохранения. Я был убежден, что у меня больше шансов остаться в живых на легко управляемой спасательной шлюпке, чем на трудно управляемой "Каумоане". Старший помощник капитана, два таитянских матроса и один машинист, очевидно пришедшие к тому же выводу, также шагнули вперед. В последний момент наша спасательная команда пополнилась, по приказу капитана, механиком, которому, собственно говоря, теперь нечего было делать на судне. Мы захватили на скорую руку немного провианта и воды, отдали концы и подняли паруса. Сильный попутный ветер очень быстро погнал нас от "Каумоаны". Скоро мы были одни в море.

Через два дня, когда на горизонте поднималось палящее солнце, мы с ужасом и в то же время с облегчением увидели, что находимся возле высокого скалистого острова, вероятнее всего Уа-Хука, из группы Маркизских островов. В тот же момент, совершенно неожиданно и непонятно почему, стих ветер. Теперь не оставалось ничего другого, как взяться за весла и грести изо всех сил. Нам недоставало коллективной тренировки - в сущности, никто из нас не был тренирован в гребле, - но тем не менее нас не поглотил морской прибой и мы не разбились о береговые скалы,

Судя по карте, от Уа-Хука до Тайоа на Нуку-Хиве, где находилась спасательная радиостанция, было 30 миль. Убедив друг друга, что наступивший штиль - чисто временное явление, мы налегли на весла. Однако шли часы, и не было ни малейшего дуновения ветра, ничто не нарушало сверкающую морскую гладь. Мы ужасно страдали от жары. Натруженные руки покрылись волдырями. Однако мы машинально продолжали грести и постепенно впали в полную апатию. Так длилось до тех пор, пока не наступили сумерки. Вечерняя прохлада оживила нас, когда мы оказались уже почти в самой бухте Тайоа. Несколько мигающих керосиновых фонарей указывали, где находится деревня. Покрытые ранами и волдырями руки и натруженные спины так болели, что мы чуть было не сдались, хотя до берега оставалось каких-нибудь 100-200 метров. Какой чудесной мелодией прозвучал в наших ушах скрежет шлюпки по дну! Чуть живыми выбрались мы на берег и поплелись на огонек. Где-то на половине пути к деревне мы встретили двух мужчин.

- Ага, вот они наконец, - бесцеремонно сказал один из них.

- Брось глупые шутки, - простонал старший помощник капитана.

- Наше судно потеряло гребной винт, мы пришли просить о помощи, - объяснил я слабым голосом.

- Да мы уже знаем всю вашу историю, - перебил меня второй. - Радист правительственной станции здесь в Тайоа связался с "Каумоаной" через полчаса после того, как вы отправились в путь. Ваша небольшая прогулка отказалась, собственно говоря, совершенно бесполезной.

Оба долго и от всей души хохотали над нами. Нам так и хотелось пристукнуть их, но мы были слишком слабы и измучены, чтобы справиться с ними. Да разве мы были виноваты - в том, что наш передатчик не работал?

Но в чем же все-таки было дело? Почему "Каумоана" так долго не могла связаться с Тайоа? Ответ на этот вопрос мы получили только на следующий день, когда немного пришли в себя. Объяснение оказалось простым и неожиданным. Все служащие радио французской Полинезии бастовали уже целую неделю, требуя повышения заработной платы. Один чиновник в Тайоа, искавший на коротковолновой станции джазовую музыку, совершенно случайно услышал позывные "Каумоаны". Шхуна, незадолго до этого прибывшая в Тайоа, тут же отправилась на помощь к дрейфующим товарищам. На следующий день она торжественно возвратилась с "Каумоаной" на буксире. Наши героические усилия были совершенно напрасны.

В бухте Тайоа "Каумоана" оказалась в безопасности, но никто не знал, когда начнется ремонт. Я все еще был пассажиром и потому счел себя в полном праве оставить директора и его друзей по несчастью. Я перешел на шхуну, перевозившую копру, которая вскоре ушла с Тайоа.

Через неделю я был уже в Папеэте, на этот раз свободным человеком.

Достаточно было одной-двух недель, чтобы убедиться, что жизнь на Таити не такая уж беззаботная, как я себе представлял. Даже нельзя было прилечь, где хотелось, под какой-нибудь пальмой - каждый клочок земли кому-нибудь да принадлежал. Вся земля была поделена на участки, так же тщательно огороженные, как в Европе. Деревья не ломились под тяжестью спелых фруктов, которые можно было есть даром. Лагуна была полным-полна всевозможной рыбы, но бедному европейцу, не знающему местных способов рыбной ловли, не поймать в ней ни одной рыбешки. Ясно, что моих сбережений хватило бы не надолго, и поэтому я благоразумно сразу же начал подыскивать работу. Несмотря ни на что, я не был разочарован. Жизнь здесь была интересной, климат - приятным, а местные жители оказались очень милыми и жизнерадостными людьми. Чего же еще желать? Тем более что таитянки вполне оправдывали свою славу очаровательных и соблазнительных женщин.

Истратив последние гроши - а произошло это очень быстро, - я нанялся матросом на шхуну по перевозке копры. Это была тяжелая и однообразная работа. Надо было таскать на шхуну и со шхуны 50-килограммовые тешки прогорклой копры и пряной ванили, но за этот каторжный труд нас щедро вознаграждали всякий раз, как только мы заходили на новый остров: появление шхуны у любого острова французской Полинезии было большим и редким событием, и поэтому нас встречали там песнями, танцами и празднествами.

У каждого влюбленного в Южные моря есть свой остров, полюбившийся иногда по самым странным причинам. Таким для меня был остров Руруту, и не таитянка заставила меня бросить бродячую жизнь моряка и прожить там целых восемь месяцев, а обилие овощей и фруктов. Нигде в мире я не видел таких больших и вкусных дынь, такой редиски и такого салата, как на острове Руруту. "Вот где я покончу с денежными затруднениями", - подумал я, разгуливая по плантациям. В Папеэте не хватало фруктов и овощей, а потому и цены на них были высокие. Заняться овощеводством, получать богатый урожай и поставлять овощи на Таити было бы очень прибыльным делом. Еще до того, как я стал моряком, мне приходилось заниматься овощами, ведь помогал же я своим воспитателям работать в огороде. И вот я принялся за осуществление своих планов. Без особого труда снял в аренду небольшой и дешевый участок земли. Овощи, что я посадил, хорошо принялись и выросли. Через несколько месяцев я собрал необыкновенный урожай. Таким образом, пока все шло блестяще.

К сожалению, я не учел одну небольшую, но очень важную деталь: между Руруту и Папеэте не было регулярного пароходного сообщения. На шхунах же, которые изредка заходили на эти острова, не всегда находилось место для моих овощей, но если и удавалось погрузить их, то в Папеэте они попадали уже гнилыми, так как шхуны эти до того, как зайти в Папеэте, долго болтаются между островами Тубуаи, а за доставку все равно приходилось платить. Мой так хорошо продуманный план рухнул, как карточный домик. Разочарованный, я покинул Руруту, воспользовавшись случаем сесть на шхуну, которая называлась "Каринга". Раньше я этой шхуны не видел, и все же она мне показалась удивительно знакомой. Вдруг меня осенило: ведь "Каринга" - это старая, незадачливая "Каумоана", отремонтированная и перестроенная так, что ее трудно было узнать.

Среди пассажиров, которых было более полсотни, оказался житель с Маркизских островов. Он ехал в Папеэте с тем, чтобы продать свою плантацию кокосовых пальм. Я понял, как глупо поступил, когда занялся овощеводством. Ведь единственное, на чем можно было заработать во французской Полинезии, это, конечно, копра. Орехи падали на землю сами, разве трудно было их очистить и высушить на солнце? При перевозке копра не портилась, а особый фонд гарантировал за нее. сравнительно высокую цену.

К сожалению, у меня не нашлось даже той скромной суммы, которую нужно было заплатить за плантацию. Кроме того, такая дешевизна вызывала у меня некоторые подозрения. Наверняка плантация была меньше, чем утверждал хозяин. Или, может быть, он был не единственным владельцем? Это часто случается. По прибытии в Папеэте мы тут же отправились с ним в контору по земельным участкам и тщательно просмотрели реестровые записи. Выяснилось, что он был единственным и законным владельцем, а площадь плантации составляла, как он и утверждал, 5 гектаров. Что и говорить, случай редкий, даже если плантация запущена. Жаль было терять такое выгодное дело.

Как всегда, в самый трудный момент в моей жизни где-то поблизости оказался брат Мишель. И теперь буквально через несколько дней я встретил его на улице. Он давно уже отбыл воинскую повинность, но не хотел возвращаться на Таити, прежде чем не сколотит сколько-нибудь значительного капитала. Я сердечно обнял его и тут же рассказал о блестящем дельце, которое ждало ловкого человека со средним капиталом. Мишель, ни секунды не колеблясь, выложил нужную сумму и сделал меня своим компаньоном на выгодных условиях. В веселом настроении, с купчей в кармане отправились мы на Маркизские острова. А через несколько дней удрученные и озадаченные вернулись на Таити. Фактически мы не были обмануты, ибо площадь плантации составляла ровно 5 гектаров и пальм росло там много. Но тем не менее нас обманули. Участок находился на склоне настолько крутой горы, что ее без преувеличения можно было назвать обрывом.

Удержаться на нем могли, пожалуй, одни серны. В довершение ко всему плантация спускалась к морю, так что орехи падали прямо в воду.

По возвращении в Папеэте Мишель вскоре получил место старшего помощника капитана дизельного судна на регулярной линии между Таити и островом Макатеа. Я было собрался уже снова наняться на какую-нибудь шхуну по перевозке копры. Но однажды, вернувшись из обычного рейса, брат рассказал мне, что на острове Макатеа есть вакантное место помощника начальника порта. По мнению Мишеля, я вполне подходил на эту должность. Я взвесил свое положение - мне стукнуло уже двадцать пять лет и пора было подумать о будущем, а эта работа могла обеспечить меня. Не питая больших надежд на положительный ответ, я послал заявление. К моему удивлению и, думаю, к удивлению Мишеля, я получил это место.

Время шло. С работой я, кажется, справлялся, и мною были довольны. Такой спокойной и приятной жизни у меня никогда еще не было. Но постепенно мне все настолько надоело, что к концу второго года я стал с тоской поглядывать на каждый выходивший из "моего" порта корабль.

И опять Мишель направил мою жизнь по новому руслу.

Глава вторая

ОДНИ В УТЛОЙ ПОСУДИНЕ

Однажды - это было во время появления Мишеля на острове Макатеа - мы сидели с ним и беседовали о всяких делах. Вдруг он совершенно равнодушным тоном сообщил мне, что собирается вместе с Эриком де Бишоп плыть на плоту в Южную Америку. Я подумал, что ослышался, и переспросил его. И он тем же спокойным голосом сказал мне о своем необыкновенном решении и добавил, что уже уволился с судна. От неожиданности я онемел и долго не мог произнести ни одного слова. Еще на Руруту я часто слышал об Эрике, поселившемся там задолго до моего приезда. Прочитал много книг о его приключенческих плаваниях. Мне он казался каким-то легендарным и достойным восхищения человеком, которого можно сравнить с Магелланом, Куком, Лаперузом. И это смелое плавание, которое он собирался совершить на 67-м году своей жизни, представлялось мне столь же грандиозным и фантастическим, как путешествия знаменитых первооткрывателей в Тихом океане несколько веков назад.

Мишель коротко рассказал мне о начатых приготовлениях. Эрик уже закончил детальный чертеж конструкции плота. Комендант маленькой военно-морской верфи в Папеэте выделил место для строительства и обещал всяческую помощь. Добродушные таитяне срезали в горах 800 толстых бамбуковых стволов и с большим трудом притащили их на верфь. Но Эрику не хватало рабочих рук. В его распоряжении было всего лишь несколько человек - Мишель, его ровесник некто Франсиско Коуэн, который также собирался принять участие в путешествии, и несколько таитян. Нужно было по крайней мере еще два добровольца. Мишель добавил, что если они покажут себя с хорошей стороны, то наверняка смогут участвовать в путешествии. Нетрудно было догадаться, куда он гнул. Меня он ни о чем не спросил, сразу же попрощался и медленно побрел в порт, где стояло его судно.

Это был ловкий маневр. Я, конечно, начал бы возражать Мишелю и нашел бы массу веских причин, чтобы остаться на Макатеа, где я был материально обеспечен и имел возможность продвигаться по службе. Он же сделал мне коварный намек и заставил работать мою фантазию. Ему лучше, чем мне, было известно, как сильно тоскуют по морю бывшие моряки. Почти против собственной воли я все чаще и чаще подумывал о чудесных приключениях. И участником их будет Мишель, а не я. Наконец я не выдержал и решил принять заманчивое предложение, которое мне пока никто еще не сделал.

В начале июня 1956 года я приехал в Папеэте. Я увидел, как Мишель и Франсиско на том месте, где строился плот, готовили огромные вязанки бамбуковых стволов. Каждый ствол был толщиной с руку. Вскоре пришел Эрик, по-видимому, он нисколько не удивился моему присутствию и одобрительно похлопал меня по спине. Должно быть, Мишель уже давно заверил его, что он может на меня рассчитывать. Во всяком случае, как мне показалось, поведение Эрика означало, что я принят в члены экспедиции. Со свежими силами взялся я за работу. Готовые связки бамбука мы укладывали в большую деревянную раму длиной 14 метров и шириной 45 метров. На этом огромном плавучем сооружении нужно было построить невысокую палубу, каюту и установить две мачты. Вряд ли есть более простой план постройки плота, но сидеть верхом на бамбуковых стволах и без конца закреплять, оттягивать и завязывать узлы при страшной тропической жаре очень утомительное занятие.

Через неделю приехал секретарь экспедиции - чилийский консул во французской Полинезии Карлос Гарсия Паласиос. С ним прибыл невысокого роста плотный чилиец, изъявивший, как сообщил Карлос, желание нам помогать. Мы с радостью приняли его предложение. Удовлетворяя наше любопытство, Карлос рассказал, что Хуанито - так звали его соотечественника- по профессии корабельный механик, прибыл на Таити десять месяцев назад на увеселительной яхте. Хозяин яхты получил выгодное предложение от одной торговой фирмы в Папеэте и продал ее. Вместо того чтобы сразу же вернуться в Чили, как сделали остальные члены экипажа, Хуанито стал попусту тратить полученные на билет деньги - устраивал пирушки с вновь обретенными таитянскими друзьями и подругами. Но ничто не вечно, тем более деньги на Таити. Бедняга Хуанито скоро остался без денег и без друзей. Последние месяцы он работал в саду консульства, но такое трудоустройство измучило обе стороны, и Хуанито решил переменить профессию. Он не знал ни слова по-французски, но мы выразительными жестами объяснили ему, что от него требуется. Весело улыбаясь, будто мы оказали ему какую-то услугу, он сел верхом на бамбуковые стволы и начал связывать их с такой быстротой и таким уменьем, что, казалось, ничем другим он никогда в жизни не занимался.

Скоро мы единодушно решили, что Хуанито заслуживает достойного вознаграждения и лучшим вознаграждением было бы взять его в путешествие на плоту.

Мы сказали об этом Эрику, и, поскольку один из предполагаемых участников только что сообщил о своем отказе, Эрик сразу же согласился внести Хуанито в список.

- Нам могут пригодиться его технические познания. Мы собираемся взять с собой полную радиоустановку с бензиновым мотором и прочим оборудованием, - добавил Эрик.

Хуанито, как обычно, улыбался, хотя ни слова не понимал. Точно я не знаю, когда окончательно было решено взять его в состав экспедиции, во всяком случае сам он никогда не пытался отказаться от этого. Как выяснилось впоследствии, он согласился главным образом потому, что власти на Таити отказали ему продлить срок его пребывания на острове.

Мы так хорошо работали, что уже в начале сентября плот был готов и спущен на воду. Мы назвали его "Таити-Нуи", что означает "великий остров Таити", гордое имя, данное острову в древние времена местными жителями. Плот заслуженно обращал на себя внимание не только своим видом, но и тем, что, вопреки всем предсказаниям, плавал на воде как пробка. Многие осматривали плот, пока он строился на военно-морской верфи, но скептичнее всех к нему отнесся Тур Хейердал. Он занимался археологическими раскопками на острове Пасхи и, возвращаясь оттуда, случайно задержался в Папеэте. Он озабоченно покачал головой и с серьезным видом заявил, что никогда не осмелился бы доверить свою жизнь такой фантастической посудине. Но ведь Тур Хейердал никогда не был моряком. Моя вера в Эрика осталась непоколебимой и укрепилась еще больше после весьма удачных испытаний плота, проведенных в начале октября. Как и остальные члены экспедиции - Эрик, Мишель, Франсиско и Хуанито, я верил в успех этого долгого плавания. Нам предстояло пройти 5 тысяч морских миль.

Эрик подсчитал, что путешествие займет три-четыре месяца, но провианта - муки, риса, макарон, консервов и других припасов - мы на всякий случай взяли на пять месяцев. Многие из друзей на Таити, беспокоясь, по-видимому, о нашем благополучии, в последний момент принесли прохладительные напитки, пиво, ветчину и свертки со всевозможной снедью. Некоторые доброжелатели проявили изобретательность и подарили нам дюжину живых кур, свинью и, как неприкосновенный запас, две сотни кокосовых орехов, отверстия в которых были заботливо закупорены по-таитянски камедью. Кроме того, в качестве талисманов нам были преподнесены три котенка.

Мы покидали Папеэте 8 ноября 1956 года. Наш плот напоминал Ноев ковчег. Это впечатление еще больше усиливалось от того, что таитянки украсили его от носа до кормы цветами и листьями. Внутри каюта была похожа на хороший бакалейный магазин во время ежегодного учета; но ни внешний вид плота, ни беспорядок, который царил на нем, нас не тревожили. Серьезное беспокойство вызывал вес нашей посудины, которая благодаря непредвиденной щедрости друзей стала много тяжелее. После двухсуточного плавания мы убедились в том, что нам необходимо либо выбросить часть груза за борт, либо возвратиться на Таити и увеличить плавучесть плота, заполнив бамбуковыми стволами пустое пространство под палубой. Не желая расставаться с ценными съестными припасами, Эрик решил немедленно вернуться на остров. Нетрудно понять, что возвращение после окончательного отплытия явилось бы поводом для злых сплетен и шуток. Я был восхищен пренебрежительным равнодушием Эрика, с каким он отнесся к этой неприятной перспективе. Несмотря на выдвижные кили, идти против ветра было трудно, и мы по радио попросили коменданта в Папеэте выслать за нами канонерку, на буксире которой мы выходили из порта. Через 12 часов пришла канонерка и, милостиво взяв плот на буксир, отвела нас в скрытый залив южного побережья Таити. Мы быстро собрали несколько сот бамбуковых стволов и, связав их, уложили под палубу. Это помогло. Довольные, что не пришлось лишиться части припасов, мы снова с помощью канонерки вышли из залива и легли курсом на юг.

В районе между Таити и зоной буйных западных ветров на 40° южной широты, метко названных моряками "the roaring forties" 3, господствуют главным образом восточные ветры. Сила их постоянно меняется. Мы знали, что, пока мы не достигнем 40° южной широты, первая часть пути будет самой беспокойной, и были к этому готовы. К счастью, почти сразу же подул

сильный попутный ветер и дул всю неделю. Его сменил северо-восточный ветер, из-за которого мы потеряли несколько градусов долготы, но зато выиграли несколько градусов широты. А это было важнее. Но как только мы вышли на уровень группы островов Тубуаи, нашей удаче внезапно настал конец. В течение нескольких дней нас медленно, но неуклонно сносило назад к острову Райваваэ, где Эрик последние два года работал землемером. Когда прекратился ненужный нам встречный ветер, мы находились к северу от острова; описав почти точный полукруг вокруг его восточной половины и продолжая движение вдоль западного побережья острова, мы завершили круг, при этом несколько раз чуть было не разбились о высокие прибрежные скалы. Эрик пристальным взглядом провожал остров, свое последнее пристанище, пока тот не исчез за горизонтом. Выражение его лица было необычайно мягким.

На следующий день нам предстояли еще одни, но уже более веселые проводы. Перед нами вдруг появилась правительственная шхуна "Тамара", находившаяся в это время в инспекционном плавании в водах островов Тубуаи. Нельзя сказать, что это было для нас полной неожиданностью, потому что мы постоянно связывались с ней по радио. Капитан шхуны заявил, что у него есть приказ губернатора немедленно отбуксировать нас обратно на Таити, если мы выразим такое желание. Мы поблагодарили его за любезное предложение и объяснили, что нуждаемся только в воде, вине и сигаретах, так как не были уверены, что нам хватит этих необходимых припасов до Чили. Добряк капитан тотчас же уважил нашу просьбу и, дав протяжный гудок, стал медленно удаляться; таитянские матросы неуверенно махали нам на прощание, думая, вероятно, что уже никогда больше нас не увидят. Через несколько дней мы миновали широту последнего, самого южного из островов Тубуаи. Вся французская Полинезия с ее красивейшими островами и привычными для нас водами осталась позади. Перед нами простирался серый и холодный океан, пустынный на протяжении всего нашего долгого пути до Южной Америки, - а это 5 тысяч миль к востоку.

Уже в начале января 1957 года, то есть через семь недель после того, как мы покинули Таити, на 35° южной широты подул крепкий западный ветер. Он начал дуть значительно раньше, чем мы ожидали, и очень нас обрадовал. Мы взяли курс прямо на Южную Америку. Благоприятный и редко прекращающийся попутный ветер дул почти в течение двух месяцев большей частью на одной и той же широте. Погода стояла хорошая, температура держалась между 20° и 25° тепла (в южном полушарии в это время была середина лета). Плот управлялся почти сам собой с помощью выдвижных килей, он был безопасен и удобен. Мы легко справлялись с вахтой, сменой парусов, радиосвязью и приготовлением пищи. Еще никогда в жизни - ни на суше, ни на море - не было у нас столько свободного времени.

Эрик весь свой досуг посвящал чтению книг по океанографии и этнографии и делал записи для будущей диссертации о мореплавании полинезийцев. Он всегда жил в собственном мире, все неприятности воспринимал с олимпийским спокойствием и, казалось, был настолько занят своими мыслями, что не замечал происходящего вокруг. Франсиско больше всего интересовался рыбной ловлей. Он мог часами сидеть на палубе с таитянской пикой в руке и охотиться за золотой макрелью и тунцами. Но добыча его была очень скудной, что, впрочем, скорее объяснялось тем, что в этих широтах вообще мало рыбы. Франсиско родился и вырос на Таити и был не менее искусным рыболовом, чем коренные островитяне.

Наш радист Мишель, передав на Таити ежедневную сводку о погоде и новостях, забавлялся перекличкой с радиолюбителями многих стран мира, в том числе таких отдаленных, как Сирия или Норвегия. Иногда он брал подводное ружье, подаренное ему китайскими спортсменами перед отплытием из Папеэте, и прыгал в море охотиться за рыбой, однако успехи его были не лучшими, чем у Франсиско. Я же брал уроки по мореходству у Эрика и строил модель каноэ с балансиром, которая, как я полагал, смогла бы когда-нибудь послужить образцом для настоящего. Я давно уже мечтал о длительном плавании в водах Океании на таком каноэ. Хуанито тратил все свободное время на то, чтобы выучить наизусть французский словарь. Однако его первая попытка прочитать французскую книгу потерпела полное фиаско. Он выбрал детективный роман, изобиловавший воровским жаргоном, а таких слов, естественно, не оказалось в словаре. Поэтому он решил учиться языку у нас и быстро выучил множество повседневных слов и выражений.

Простите, я совсем позабыл об остальных участниках плавания, у которых с первого до последнего дня нашего путешествия была уйма свободного времени, - о свинке и котятах. С самого начала мы решили поберечь свинку - Хуанито назвал ее Чанчитой - до тех пор, пока не съедим кур. Лакомую пищу мы экономили и подавали жареных кур к столу только по воскресным дням. Поэтому прошло больше месяца до того, как мы начали с жадностью поглядывать на Чанчиту. У нас оставался еще роскошный петух, и мы решили бросить жребий, кто из них должен стать первой жертвой. Чанчита выиграла и, таким образом, была помилована еще на неделю. Но в следующее воскресенье, когда мы собирались ее зарезать, Мишель поймал золотую макрель, и мы вместо жареной свинины уплетали рыбное филе. Еще через неделю, когда было окончательно решено зарезать Чанчиту, Мишель опять поймал золотую макрель. Видно, свинке судьбой было предназначено остаться в живых. Мы, и особенно Хуанито, настолько к ней привязались; что решили обращаться с ней, как с членом экипажа. Чанчита, будучи полноправным участником экспедиции, начала получать не остатки с нашего стола, а настоящую порцию каждый раз, когда мы садились есть. Впрочем, мы сами были заинтересованы в том, чтобы Чанчита была сыта. Свое недовольство она выражала самым опасным для нас образом. Она рыла носом палубу и грызла бамбуковые стволы, благодаря которым плот держался на воде.

Один из наших котят-талисманов скончался, еще когда мы находились в водах островов Тубуаи. Двое других несколько раз сваливались в море, но нам всегда удавалось с большим трудом их спасти, когда они уже тонули. Наконец они окрепли и твердо стояли на ногах, казалось, им также нравится морская жизнь, как и всем остальным участникам экспедиции. Однажды - словно нам не хватало свинки и котят - мы обнаружили еще бесплатных пассажиров: стайку лагунных рыбок. Около борта плота можно было различить рыб величиной с палец, по-таитянски они называются "нануе". Живут они только около коралловых рифов в мелководных лагунах островов Южных морей. (По крайней мере никто раньше не встречал их в открытом море.) Очевидно, где-то возле южного берега Таити, куда мы заходили последний раз, они приняли наш плот за коралловый риф и обнаружили свою ошибку, когда было уже поздно. Мы часто надевали маски и ныряли в воду с тем, чтобы узнать, не отстали ли от нас "нануе", но они каждый раз приближались к нам тесной стайкой и весело помахивали хвостиками. Почуяв акулу или другого хищника, "нануе" немедленно прятались в щелях между бамбуковыми стволами. Там они чувствовали себя в полнейшей безопасности. На подводной части плота было, вероятно, достаточно морской травы и моллюсков, и они не голодали, но мы на всякий случай время от времени бросали им остатки пищи.

В субботу 23 февраля 1957 года мы пересекли 115-й меридиан, пройдя, таким образом, как раз половину пути. На первую половину путешествия, считая с момента выхода из Папеэте 8 ноября 1956 года, ушло ровно три с половиной месяца. Это было намного больше, чем рассчитывал Эрик, но, с другой стороны, все говорило за то, что оставшийся путь мы должны пройти за более короткий срок. Две последние недели мы шли со скоростью примерно 50 миль в сутки. В связи с приближением зимы ветры должны были еще усилиться. Мы решили отметить это событие великолепным воскресным обедом, но тут подул такой сильный ветер, что в ближайшие сутки мы только успевали следить за парусами и управлением плота. Мы отнеслись к этому довольно спокойно, тем более что после замера высоты солнца убедились, что за последние 24 часа прошли целых 70 миль. Но вскоре плот стал зловеще трещать по всем швам, и мачты, несмотря на сильно зарифленные паруса, звенели, словно туго натянутые струны пианино. Еще большую тревогу вызывал странный грохот под палубой каюты. Вдруг на наших глазах из-под кормы выскочил бамбуковый ствол и поплыл в кильватере. Но что можно было сделать в тот момент в бушующем море?

Только на следующий день ветер внезапно улегся и настал полный штиль. Мы немедленно попрыгали в море и тщательно обследовали подводную часть плота. К нашему утешению, выяснилось, что утеряно было всего лишь несколько бамбуковых стволов из тех, которыми мы заполнили пустое пространство под палубой каюты, когда возвращались на Таити. Все остальные бамбуковые стволы оказались неповрежденными. Мы закрепили болтавшиеся стволы, вскарабкались на борт и сели в ожидании ветра. Вскоре огромные, тяжело перекатывающиеся волны стали ершиться, а затем подул крепкий, ненужный нам восточный ветер. Скорость его достигала 20 метров в секунду. Мы попробовали плыть навстречу ветру, но скоро убедились, что нас только быстрее сносит на запад. Поэтому мы сняли паруса и бросили импровизированный плавучий якорь из бревна и парусины. Это отчасти помогло.

Встречный ветер продолжал дуть целых две недели. По карте, висевшей на стене каюты, можно было видеть, как нас ежедневно относило назад на 20, 30, 40 миль. Во мне часто поднимался глухой гнев, такой же, как в юношеские годы, когда я, проиграв партию в шахматы, вынужден был снова расставлять фигуры и начинать новую. Но здесь ничего нельзя было изменить - это ведь не шахматы, когда можно перевернуть доску или предложить другую игру. Каждый день из-под палубы уплывали один или два бамбуковых ствола. Правда, теперь это не имело особого значения - наши съестные запасы значительно сократились и плавучесть плота сохранялась за счет уменьшения его веса, но смотреть, как стволы плыли вперед, а нас относило к Таити, было настоящей пыткой.

8 марта восточно-юго-восточный ветер сменился на северо-северо-восточный. Мы снова подняли паруса в надежде спуститься еще южнее. 11 марта мы завершили круг и миновали тот самый пункт, где находились еще 23 февраля, 17 дней назад. Итак, мы снова были на полпути. На следующий день установился полный штиль. Мы с опаской думали: какой же сюрприз нам уготован судьбой на этот раз? И только с наступлением сумерек подул легкий ветерок. Мы нетерпеливо, зажигая спичку за спичкой, толпились вокруг компаса на корме. Без всякого сомнения это был попутный ветер, и, пока мы стояли вокруг компаса и перекидывались шутками, ветер быстро наращивал силу. Всю неделю дул он ровно и сильно в одном и том же направлении. Постепенно мы начали убеждаться в том, что нашим неприятностям наступил конец.

21 марта западный ветер совершенно неожиданно сменился на юго-восточный. Мы пытались было идти ему навстречу, но не смогли. Плот несло на север. С каждым днем наш путь все больше и больше походил на тот огромный круг, который мы проделали месяц назад. Почти одновременно с этим мы сделали еще одно тревожное открытие: оторвался один из 10-сантиметровых бамбуковых стволов, составлявших остов плота. Через некоторое время отвязался еще один, но на этот раз его удалось схватить прежде, чем он уплыл. Мы с любопытством осмотрели его. Он кишел большими белыми корабельными червями-шашнями. На пробу отломили кусочек и бросили его в море, он сразу же утонул. Вероятно, большая часть бамбуковых стволов была еще в сравнительно хорошем состоянии, иначе мы давно уже покоились бы на дне морском. Но надолго ли сохранят они свою плавучесть?

Мы напрасно размышляли над этим вопросом, ответ на него можно было получить только лишь разобрав плот, что, разумеется, немыслимо, а непрекращающийся юго-восточный ветер медленно относил нас к острову Пасхи. Эрик выдвинул весьма убедительную в нашем тогдашнем положении теорию, что этот загадочный остров был первоначально открыт и заселен полинезийскими мореходами, которых во время одного из их плаваний в Южную Америку так же, как и нас, относило в сторону. Я подумал о том, что хорошо было бы последовать их примеру и поискать убежища на острове Пасхи. Ближайшими за ним были остров Питкерн на западе и остров Хуан-Фернандес на востоке, но до них оставалось более 1000 миль. Нашим единственным спасательным средством могла служить резиновая лодка, которую едва ли удалось бы надуть - столько в ней оказалось дыр, но она была настолько мала, что все мы в ней, конечно, не поместились бы. Бесполезным оказался и радиопередатчик, в случае кораблекрушения мы вряд ли встретили бы поблизости какое-либо судно в этих пустынных водах. Вернее сказать, просто не встретили бы. Таким образом, если плот пойдет ко дну, спастись мы можем только на острове Пасхи.

Но мы так и не приблизились к этому острову больше чем на 300 миль. 3 апреля снова подул попутный ветер. Нам ничего не оставалось, как продолжать курс на Вальпараисо. Еще до начала путешествия Эрик предполагал сразу же спуститься до 40° южной широты, где круглый год дуют западные ветры. Но, достигнув 33° южной широты, мы свернули на восток, потому что уже здесь встретили благоприятный попутный ветер. Можно, конечно, спорить, насколько это было правильным решением. Возможно, нам удалось бы избежать дрейфа назад и продвижение вперед шло бы быстрее, если бы Эрик не изменил своего первоначального решения. Но в течение трех с половиной месяцев все шло хорошо, поэтому все протесты против решения Эрика постепенно прекратились. После того как мы потеряли более пяти недель на бессмысленное плавание по замкнутому кругу, у всех появилось сильное желание спуститься к южным широтам. Но вместе с тем мы понимали, что это было равносильно самоубийству. Ведь наш плот находился в плачевном состоянии. Поэтому мы продолжали путь прямо на запад, утешая себя тем, что после всего перенесенного, по теории вероятности, нам долгое время должны благоприятствовать попутные ветры.

Казалось, наша вера в теорию вероятности оправдывалась. Свежий попутный ветер не только не переставал дуть, но в течение нескольких последующих недель постепенно нарастал. Время от времени мы видели, как обломки разъеденного червями бамбука выскакивали из-под кормы и кружились в водовороте кильватера, но, несмотря на это, плот почти не погружался. В конце концов нас совершенно перестала беспокоить подрывная работа шашней. Зато самую серьезную тревогу в течение всего апреля вызывали иссякающие запасы воды и провизии. Трудно было представить, чтобы их хватило до Вальпараисо, как бы мы их ни подсчитывали и ни распределяли. А туда в лучшем случае можно было добраться лишь в середине июня. Хуже всего дело обстояло с питьевой водой. В первые месяцы нашего плавания дожди шли настолько часто, что казалось, в случае необходимости мы всегда сможем пополнить запас воды. Но в апреле не выпало ни одного капли дождя. Одновременно, по странному стечению обстоятельств, исчезла вся рыба, постоянно сновавшая до этого вокруг плота. Мы не могли рассчитывать даже на рыбью кровь, когда выпьем последние капли воды.

- Знаете ли вы, что вера творит чудеса? Растяните парус и соберите все бутылки и банки, - сказал как-то в конце месяца с лукавой улыбкой Эрик. Это было в самый разгар обсуждения грозящих затруднений с водой.

Мы изумленно посмотрели на голубое небо, откуда ярко светило солнце, и громко расхохотались. Но, привычные к морской дисциплине, мы без возражений выполнили приказ капитана. В ту же ночь грянул гром, засверкала молния, и меньше чем за полчаса все наши бутылки и банки были доверху наполнены водой. Конечно, это была чистая случайность, но я не совсем уверен, что Эрик именно так и воспринял этот эпизод. Он не был религиозен, но случайности подобного рода иногда спасали ему жизнь, и он, казалось, постепенно уверовал, что родился под счастливой звездой, и никакую опасность не воспринимал всерьез. Именно эта убежденность и заставляла его рисковать, когда в том не было никакой необходимости.

В начале мая - на седьмом месяце нашего плавания - ветер еще больше усилился. От Вальпараисо мы все еще находились на расстоянии примерно 1000 морских миль. Томимые желанием поскорее добраться туда, мы подняли все паруса. Это был явно необдуманный поступок, ведь мы не знали, как это отразится на состоянии плота. Мы не без тревоги ежедневно осматривали его, но плот, казалось, выдерживал, и с каждым днем мы все больше надеялись, что выиграем соревнование с корабельными червями. Однако нам предстояло испытать гораздо худшее.

В ночь с 5 на 6 мая меня разбудил какой-то шум. Керосиновая лампа, которую мы на ночь всегда оставляли в каюте на столе зажженной, погасла. Сонный, я спрыгнул с верхней койки, желая выяснить, что случилось, и застыл на месте. Вода доходила до колен. Я мигом выхватил из-под подушки карманный фонарик и осветил каюту. Мебель, одежда, книги - все плавало в воде. Со всех коек смотрели удивленные сонные физиономии. Не было только Франсиско.

-Похоже, что мы тонем, - спокойно сказал Эрик.

Все мы еле слышным голосом подтвердили это трагичное для нас открытие, но отнеслись к нему так же, как и Эрик. Возможно, мы давно уже освоились с этой мыслью и решили, что так и должно быть. А возможно, мы еще не совсем проснулись. Мы так и не сдвинулись с места, даже не изменили позы, когда в каюте, бредя по колено в воде, появился Франсиско и весело крикнул:

- Ну, как тут в рыбьем садке? Волноваться не стоит, но на следующий раз лучше уж закрывайте дверь с кормы, если хотите спать спокойно.

Франсиско коротко рассказал, что случилось. Огромная волна накрыла плот с кормы. Мы видели сотни громадных волн и раньше, все они высоко поднимали плот и катились под ним, даже не замочив палубы. Эта же таинственная волна неслась намного быстрее, чем другие. Она обрушилась на плот, но Франсиско просто повезло. Он успел вскарабкаться на мачту. Одно мгновение казалось, что плот скрылся под водой, и все же он вынырнул из пенистого водоворота, но весь содрогался.

Все мы сочли, что такая волна - признак приближающейся бури. Ничего удивительного в этом не было - мы захватили большую часть зимы в южном полушарии. Но, как говорится, беда не приходит одна. На следующий же день Эрик из-за невольного купания в эту злополучную ночь почувствовал себя хуже. Еще несколько месяцев назад он начал страдать от холода и сквозняков, и мы с трудом уговорили его отказаться от вахты, а после того, как мы миновали меридиан острова Пасхи, - это было в начале апреля - он почти все время лежал в постели. Сколько мы ни листали книги по медицине, нам так и не удалось установить, почему у него высокая температура и одышка. Мы решили, что он просто изнурен и истощен. Но после несчастного случая с таинственной волной нетрудно было понять, что он сильно простужен.

Необходимо было поскорее добраться до Чили. Как по заказу, ветер постепенно крепчал. Однако наша радость скоро омрачилась. Казалось, что наш плот не выдержит такой нагрузки: мачты дрожали, словно натянутая тетива, хотя мы убрали все паруса, кроме одного. 7 мая мы были вынуждены спустить и последний парус, маленький, жалкий фок. Каюту мы разобрать не могли, ветер наваливался на нее с такой огромной силой, что плот накренялся на 45°. Невозможно было ни ходить по палубе, ни управлять плотом. Мы заползли в каюту в надежде, что нас по крайней мере пригонит к берегам Южной Америки. На следующий день буря стихла, и мы осторожно выглянули из двери каюты. Мачты уцелели, но правая сторона палубы была разворочена, один из столбов, к которому крепился бамбуковый остов, был разбит, и со всех сторон плота торчали растрепанные бамбуковые стволы.

Исправив самые серьезные повреждения, мы снова подняли парус и, подхваченные умеренным попутным ветром, понеслись к берегам Чили. Прошла неделя. Наши надежды возросли, но резко упавший 16 мая барометр предупредил о надвигающемся новом шторме. Из предосторожности мы сейчас же убрали все паруса. И правильно сделали. Через полчаса начался такой сильный шторм, какого я не видел за всю свою жизнь. В мачтах зловеще свистел ветер, плот кренился и болтался так сильно, что мы в каюте падали друг на друга. В довершение всего мой маленький карманный компас показывал, что шторм налетел с востока, а это означало, что нас снова несло к Таити. Только через два дня шторм немного утих, и мы смогли выбраться из каюты на палубу и посмотреть, в каком состоянии плот. Мы поняли, что до Вальпараисо нам не дотянуть. До него оставалось 800 морских миль, или 16 суток плавания. До ближайшего острова архипелага Хуан-Фернандес - Мас-Афуэра было 350 миль. Может быть, нам удастся добраться туда прежде, чем плот окончательно развалится? После тщательного осмотра нашего дорогого "Таити-Нуи" стало совершенно ясно, что без буксира нам нечего и думать попасть на эти острова.

Регулярной связи с каким-нибудь радиолюбителем в Чили нам еще не удалось установить, но верный друг Ролан д'Ассиньи на Таити по-прежнему немедленно отвечал на наши позывные. После долгого обсуждения всех обстоятельств мы вызвали его поздно вечером в субботу 18 мая и попросили послать телеграмму секретарю нашей экспедиции Карлосу Гарсия Паласиосу. Он уже приехал в Чили и готовился к нашему прибытию. В телеграмме мы настоятельно просили Карлоса немедленно нанять судно, которое отбуксировало бы нас к острову Мас-Афуэра. Отремонтировав там плот, мы смогли бы самостоятельно дойти до Вальпараисо. Ролан повторил содержание телеграммы и обещал немедленно ее отправить. Море все еще волновалось, и наш беспомощный плот бросало из стороны в сторону. Несмотря на это, мы решили выспаться, чтобы быть готовыми к предстоящей трудной буксировке.

На другой день, в воскресенье 19 мая, мы начали крутить приемник, чтобы узнать, нет ли ответа от Карлоса. И случайно напали на передачу последних известий из Америки. Сообщались большей частью политические и другие мало нас интересующие новости. Но вдруг, к нашему изумлению, диктор начал читать потрясающее сообщение о трагической гибели плота "Таити-Нуи". Из коммюнике, бездушно прочитанного тем бодрым голосом, каким на всех радиостанциях мира обычно сообщают об особенно печальных событиях, мы узнали, что плот совершенно разбит и трое из нас серьезно ранены. Но надежда еще не потеряна, услышали мы через несколько секунд, на наш сигнал SOS нам на помощь, несмотря на штормовую погоду, вышел чилийский крейсер "Бакедано". В заключение диктор с полным пониманием трагичности создавшегося положения торжествующим голосом объявил, что нам удалось сообщить свои точные координаты и это поможет "Бакедано" нас разыскать. Мы удивленно посмотрели друг на друга и расхохотались - мы уже давно не слышали подобного вздора. Однако очень скоро мы настроились на серьезный лад. Нас не столько волновало ложное сообщение о нашем сигнале SOS, сколько координаты, которые совсем не соответствовали действительности. "Бакедано" шел к месту катастрофы где-то в районе 32° южной широты и 88° западной долготы, а на самом деле мы находились в районе 35°05' южной широты и 89°24' западной долготы. Не трудно было сообразить, что произошло. Какой-нибудь "услужливый" радиолюбитель подслушал - а это, к сожалению, часто бывает - наш разговор с Роланом и, не разобравшись толком, забил ложную тревогу.

Мишель в отчаянии нажимал на все кнопки приемника. И вдруг случилось невероятное - впервые за несколько месяцев он наладил прямую связь с чилийским радиолюбителем, голос которого, к тому же, был слышен необыкновенно четко. Мы не успели рассказать обо всех нелепых ошибках в сообщении, как он стал излагать план новой спасательной экспедиции, которую подготовила чилийская авиация. По его мнению, это был простой и смелый план. Несколько самолетов сбросят нам резиновые лодки, которые мы должны надуть, а затем забраться в них и спокойно ждать, пока не подойдет крейсер и не подберет нас. Мы поспешили заверить чилийца, что находимся не в таком уж угрожающем положении, как это кажется ему и другим нашим доброжелателям в Чили, нам достаточно буксира, о котором говорилось. Затем мы попросили его позаботиться о том, чтобы командир "Бакедано" получил наши точные координаты, которые мы тут же сообщили. Облегченно вздохнув, мы выключили радио и попытались подсчитать, сколько времени понадобится крейсеру, чтобы дойти до нас.

Выходило, что на это нужно не менее двух суток. Снова подул умеренный западный ветер, мы решили поднять все паруса и идти навстречу своим спасителям. Состояние плота было ужасным, он не смог бы выдержать длительную буксировку, поэтому с каждой пройденной милей становилось больше шансов на его спасение. Мы надеялись, что чилийский радиолюбитель информирует "Бакедано" о нашем местонахождении. На следующий день, в понедельник 20 мая и, между прочим, на 193-й день нашего путешествия, мы немного починили плот и, по старой морской традиции, привели и себя в порядок. Наш оптимизм, казалось, подбодрил Эрика. Он поднялся с постели и последовал нашему примеру. Покончив с туалетом, мы завели под плот толстый канат и сделали на носу прочную петлю, за которую можно было закрепить буксирный трос.

Во вторник утром Мишель установил прямую связь с "Бакедано". По нашим подсчетам, мы должны были встретиться с ним ночью между двумя и тремя часами, конечно, если наши координаты и скорость были определены более или менее правильно. Ошибка всего лишь в несколько миль могла привести к тому, что "Бакедано" пройдет мимо нас и драгоценные день или два будут потеряны. Я встал на ночную вахту и с волнением начал всматриваться вдаль: не покажутся ли впереди мерцающие огоньки? Очевидно, как мы, так и на "Бакедано" безупречно владели искусством кораблевождения, ибо в 2 часа 45 минут, в почти точно вычисленное время, я заметил на востоке слабый огонек. Я поспешил в каюту сообщить приятную новость товарищам, но Мишель уже вел оживленный разговор по радио с офицером связи крейсера "Бакедано". Мишель тут же передал ему, что мы уже в пределах его видимости. Через несколько минут чилийцы включили сильный прожектор. Я ответил более скромным образом: забравшись на мачту, помигал карманным фонариком. Мы не знали, когда у нас будет время поесть, а потому приготовили поистине обильный завтрак и съели его с большим аппетитом.

"Бакедано" подошел к "Таити-Нуи" в начале пятого и, не дожидаясь рассвета, направил к нам спасательную шлюпку. При свете наших огней и карманных фонариков мы разглядели, что в ней находилось семь человек. Нам всем это показалось просто чудом - ведь они были первые люди, которых мы увидели за последние полгода. Первый человек, перебравшийся на борт нашего плота, был с повязкой красного креста. И, прежде чем мы смогли различить внешность и звание второго мужчины, вспыхнул огонь магния. Это был фотограф. Третий, офицер, казалось, смутился, - он-то думал, что увидит на полуразрушенном плоту изголодавшихся и опустившихся людей, а тут пятеро хорошо одетых и выбритых мужчин приглашали его на чашку кофе к недурно сервированному столу. Эрик был настолько бодр и весел, что решил сам отправиться на спасательной шлюпке для переговоров с командиром крейсера. Он взял с собой Франсиско и Мишеля, мне и Хуанито была предоставлена честь принять на себя временное командование "Таити-Нуи". Через два часа наши товарищи возвратились, нагруженные сигаретами, вином и провизией, и тут же начали рассказывать о своих впечатлениях. Командир крейсера сначала хотел, чтобы мы немедленно оставили плот и возвратились на его корабле в Вальпараисо. Эрик, как всегда, настаивал на своем. Командир в конце концов согласился сделать попытку отбуксировать плот к островам Хуан-Фернандес, хотя и не был уверен в успехе. С торжествующим видом Эрик сел за стол в каюте и проложил новый курс.

Через некоторое время - это уже было утром в среду - "Бакедано" подошел к нам вплотную. Несколько матросов, весело улыбаясь, перебросили тяжелый буксир, который нам еле удалось выловить и с большим трудом закрепить. С замиранием сердца следили мы, как увеличивались обороты гребного винта "Бакедано" и медленно натягивался канат. Плот дрогнул и неуверенно поплыл за крейсером. На этот раз погода оказалась благоприятной. Все было бы хорошо, если бы не столь большое различие между нашими судами. Труднее всего было держать скорость, которая устраивала бы оба судна. Нормальная крейсерская скорость "Бакедано" - двадцать узлов, и для него было очень трудно держать скорость менее чем в три узла. Наш же плот начинал зарываться в воду и трещать по всем швам, как только скорость превышала два узла. Благодаря удивительному терпению и вниманию чилийцев за первые сутки не произошло ничего серьезного. Наши надежды возрастали.

Однако в четверг вместе с падением барометра упало и наше настроение. На море пошли бугристые волны, плот начал скрипеть и содрогаться. Оторвалось несколько больших бамбуковых стволов как с правого, так и с левого борта. В полночь оборвался буксир. Выловить оборванные концы и соединить их нам не удалось, поэтому мы до утра решили несколько часов поспать. Мы очень в этом нуждались. В пятницу утром "Бакедано" снова подошел к нам. Командир крейсера спросил, намерены ли мы продолжать идти на буксире. Получив утвердительный ответ, он приказал бросить новый канат. Во время этого трудного маневра произошло несчастье - плот ударился о крейсер. Весь левый борт плота был разбит, масса бамбуковых стволов пошла ко дну. Плот сильно накренился, но тем не менее мы закрепили буксир и дали "Бакедано" сигнал о готовности. Теперь уже всем стало ясно, что конец наш близок. Но пока была хоть капля надежды - до островов Хуан-Фернандес оставалось не более 150 морских миль, - мы не могли заставить себя покинуть плот.

Утром в субботу буксир снова оборвался. Тут же от командира "Бакедано" поступило сообщение по радио, что он, к сожалению, должен оставить все дальнейшие попытки вести нас на буксире. Довод он привел довольно жалкий: из-за малой скорости расход топлива был слишком большой, и, если "Бакедано" немедленно не пойдет полным ходом, горючего едва хватит до Вальпараисо. Командир крейсера сообщил также, что из-за больших волн он не может спустить спасательную шлюпку, и приказал подготовиться к переходу на борт крейсера прямо с плота. С тяжелым сердцем собрали мы свои пожитки в водонепроницаемые мешки. Это был наш 199-й и, по-видимому, последний день в море.

"Бакедано", развернувшись широкой дугой, стал медленно приближаться к корме плота с наветренной стороны. Под защитой громадного корпуса корабля причудливый танец плота на волнах стал менее бурным, но тем не менее мы не без оснований беспокоились за исход предстоящего сближения с крейсером. Первый конец, переброшенный чилийцами, со свистом разлетелся, как только мы его привязали к бортовому столбу. Не увенчалась успехом и следующая попытка. Но третий конец выдержал, и скоро мы были соединены с "Бакедано" тремя прочными канатами. Теперь нам нужно было побыстрее поворачиваться и успеть перенести на борт крейсера все свое хозяйство. С минуты на минуту мы могли разбиться о гигант, покачивающийся в каких-нибудь 10 метрах от нас. Наши спасители ловко и искусно бросили нам несколько гибких линей, к которым мы привязали свои матросские мешки. Один за другим они были подняты через релинги нашего большого соседа. Ухватив последний линь, Хуанито усердно начал перевязывать что-то в углу носовой части верхней палубы.

- Ну что ты там ковыряешься? - сердито крикнул я и бросился к нему, чтобы помочь, и что же я увидел... Возле него лежал не мешок, а Чанчита, наша свинка.

- Надеюсь, вы не собираетесь оставлять ее на "Таити-Нуи"? - укоризненно спросил он.

Конечно, мы не собирались оставлять свинку, а просто забыли о ней. Хуанито удалось обвязать Чанчиту спасательным поясом, я же помог ему закрепить его. К моему удивлению, свинка не оказывала никакого сопротивления, и, когда я попытался поставить ее на ноги, она была какой-то вялой и мягкой, словно поросенок из марципана.

- Чанчита умирает от страха, или же с ней что-то приключилось! - воскликнул я удивленно. - Ведь еще утром она была бодрой и здоровой.

- Ничего с ней не приключилось, - ответил угрюмо Хуанито. - Я напоил ее вином из последней бутылки, чтобы немного успокоить.

Общими усилиями мы сбросили пьяную свинку в море и дали знак матросам на борту "Бакедано" поднять ее наверх. Они, очевидно, решили, что это один из членов экипажа, потерявший сознание от слабости. Мы видели, как подбежали корабельный врач и два санитара. Через некоторое время хохот всего экипажа "Бакедано" возвестил, что Чанчита в безопасности и ее спасители поняли свою ошибку. Довольный Хуанито сунул котят в мешок и взял его под мышку. Ну, теперь наша очередь. Мы не испытывали особого желания попасть на корабль таким же образом, как попала

Чанчита, а потому вскарабкались на крышу каюты и попросили чилийцев подтянуть плот поближе. Как только волна поднимет его вровень с палубой "Бакедано", можно будет прыгнуть на борт крейсера. Это далеко не лучший и не безопасный способ, но он был единственным в нашем положении.

Медленно приближались мы к двухэтажной серой громаде. Я подумал, а что будет с нами, если плот разобьется о борт корабля, но сразу же отогнал от себя эту неприятную мысль. Очень волновал меня утомленный и ослабевший Эрик. Не было никакой уверенности, что он справится с предстоящим акробатическим номером. Мы с Франсиско держались возле него, чтобы помочь ему в случае необходимости. Мы не успели еще толком договориться между собой, как были уже перед "Бакедано", и через несколько секунд нас подняло вверх, словно в быстроходном лифте. Передо мною выросла шеренга матросов с протянутыми руками. Не менее полдюжины рук схватили Эрика и втащили его на борт. Я облегченно вздохнул, сделал гигантский прыжок и попал в дружеские объятья.

В тот самый момент, когда я внимательно осматривался, проверяя, не забыли ли мы кого-нибудь, чего, к счастью, не произошло, послышался зловещий грохот. Я бросился к релингу. "Таити-Нуи" ударился о борт "Бакедано" своим левым бортом, вдавленным после первого страшного столкновения, затем скользнул поперек подошвы волны, и вся палуба окунулась в море. Бац, бух, хлоп, трах - рвались один за другим швартовы. Матросы выбирали канаты. На конце одного из них висел вырванный деревянный полинезийский божок. Он стоял на плоту, как опора для крыши каюты. Дорогой, старый друг! Я бережно взял его в руки и обнял.

Едва я с облегчением подумал, что все обошлось благополучно, как вдруг вспомнил: плот потонет, а что будет с бедными рыбками "нануе", сопровождавшими нас от самого Таити? Это лагунные рыбки, и наш плот был их убежищем, а теперь, когда его нет, они могли легко стать добычей прожорливых хищных рыб. Или же они вместе с плотом погибнут в морской глубине? Я снова посмотрел на море. "Таити-Нуи" скользил далеко за кормой. Словно устав и придя в отчаяние от нашего малодушного бегства, он потерял способность сопротивляться и начал тонуть. Спасать "нануе" было поздно. К тому же командир "Бакедано" несомненно принял бы меня за сумасшедшего и вряд ли внял моим мольбам, если бы я вдруг прибежал на капитанский мостик и стал просить спустить шлюпку, чтобы спасти погибающих рыбок. Молчаливо, как-то сразу почувствовав усталость, я стоял у релингов и со слезами на глазах следил за быстро тонувшим плотом, пока он не скрылся в пучине океана.

Глава третья

НАЧИНАЕМ СНАЧАЛА

Проснулся я на следующий день в удобной и со вкусом убранной каюте крейсера "Бакедано". Это был самый глубокий, самый сладкий сон в моей жизни. Я почувствовал себя бодрым и веселым. Так чувствует себя человек, выздоравливающий после тяжелой болезни. Видимо, последние дни на плоту были куда утомительнее и напряженнее, чем нам казалось. Франсиско, с которым я столкнулся в коридоре, тоже выглядел бодрым и отдохнувшим. Мы вместе пошли проведать Эрика и застали его в постели, он лежал, весь скорчившись, и вид у него был неважный. Измятые простыни свидетельствовали о том, что он плохо спал.

- Обидно, что пришлось сдаться у самой цели, - сказал он, и в голосе его прозвучало отчаяние. - Плохо, что мне не удалось доказать свою теорию. А хуже всего, что погиб "Таити-Нуи", На постройку нового плота, уйдет много времени, если мне вообще это удастся. Я не стану вас упрекать. Вам, наверное, надоело так называемое "путешествие на плоту", и вы хотите, по прибытии в Вальпараисо, вернуться домой пароходом или самолетом. Что ж, возвращайтесь. Вы свободны от обещания, которое дали перед отплытием в Папеэте, не покидать меня до окончания плавания.

- Постой, Эрик, - сказал Франсиско с горячностью. - Во-первых, я совершенно не согласен с тобой, что экспедиция не удалась. Ведь нашей целью было показать, что проплыть на бамбуковом плоту из Полинезии в Южную Америку южным маршрутом возможно, и разве мы не доказали это, пройдя более 4 тысяч морских миль? Ни один разумный человек не станет сомневаться в том, что мы одолели бы и то небольшое расстояние до Вальпараисо, какое нам еще осталось, если бы не разразился шторм, а такого шторма не бывало в этих водах уже пятьдесят лет.

- А во-вторых, нам вовсе не надоело то, что называется путешествием на плоту, - добавил я. - Мы всегда готовы вернуться с тобой на Таити.

Франсиско кивнул в знак согласия. Эрик долго молчал и испытующе смотрел на нас. Казалось, он не был уверен, говорим мы серьезно или просто неуклюже пытаемся его утешить. Наконец его лицо озарилось улыбкой, он коротко и решительно сказал:

- Хорошо, тогда мы вместе начнем все сначала.

Таким образом, этот вопрос был решен, и разговоры о путешествии на плоту больше не поднимались, пока мы находились на борту крейсера "Бакедано", который очень быстро - за двое суток - доставил нас в Вальпараисо. Мы прибыли туда 28 мая в полдень. Первое приветствие с берега несколько смутило нас. С самолета, пролетевшего над нами, когда мы входили в порт, был сброшен на парашюте большой пакет. К сожалению, он упал в воду в нескольких стах метрах от "Бакедано". Мы, неистово жестикулируя, подавали знаки пассажирам большого моторного бота, который отошел от пристани, чтобы они выловили пакет. Но бот шел прямо к "Бакедано", и не успели мы объяснить, что нам нужно, как пассажиры уже поднимались по трапу, спущенному с крейсера. А через секунду нас окружила толпа галдящих мужчин и женщин с блокнотами и фотокамерами. Первым моим желанием было убежать подальше и спрятаться, и лишь спустя некоторое время я сообразил, что это журналисты и репортеры. Вопросы посыпались на нас градом, и только Хуанито, владевший испанским языком, что-то понимал, но он, как и мы все, так растерялся от непривычной толкотни и неразберихи, что не мог произнести ни слова. Журналисты, очевидно, были недовольны нашим молчанием и стали еще напористее. В самый критический момент нас выручил секретарь экспедиции Карлос Гарсия Паласиос; он прибыл на этом же моторном боте вместе с французским консулом и несколькими французами, жившими в Чили. С их помощью Карлос выпроводил всех журналистов в салон и взял на себя обязанности переводчика.

- Ух, какое тяжелое испытание, - сказал Мишель утомленно, когда наконец перекрестный допрос был закончен.

- Хорошо, что вся эта сутолока уже прекратилась и мы можем спокойно сойти на берег и погулять, - добавил я.

Услышав это, Карлос широко улыбнулся. Пока я раздумывал, что же такое показалось ему смешным, за нами пришел моторный катер командующего военно-морскими силами Чили. Мы вовсе не считали себя достойными такой чести, тем более что рядом со статными, хорошо одетыми офицерами выглядели весьма неважно в измятых и заплесневелых костюмах. Но мы горели желанием поскорее выбраться на берег и попрыгали в катер.

Издали пристань казалась высокой и неровной. Однако, когда катер подошел поближе, мы поняли, чем вызвано такое впечатление: вся пристань была запружена людьми, стоявшими плотными рядами. Я с любопытством и удивлением смотрел на эту огромную толпу, а тысячи пар глаз смотрели на меня и моих товарищей. Не успели мы причалить, как многотысячная толпа начала скандировать: "Да здравствует "Таити-Нуи"! Да здравствует Франция!" И только тут я понял, что все они собрались сюда приветствовать нас. Едва

мы сошли на берег, как огромный военный оркестр заиграл Марсельезу и люди сомкнулись вокруг нас. Можно ли было сопротивляться веселой и буйствующей толпе, увлекавшей нас к красивому зданию с балконом во всю длину фасада! Это была городская ратуша. Там, во главе с мэром города, собрался комитет по организации официального приема. Несколько человек в форме проводили нас до самого входа в ратушу и тут же заперли дверь на двойной запор. Площадь, заполненная восторженными людьми, казалась с балкона черной. Я с облегчением подумал, что нахожусь вне пределов досягаемости. Мы весело махали толпе, но, странно, люди, казалось, были чем-то недовольны. Скоро гул перешел в ритмические выкрики. Смущенные, мы стали внимательно прислушиваться. Толпа все настойчивее и раздражительнее вызывала Хуанито. Не было ничего удивительного в том, что соотечественники Хуанито хотели прежде всего чествовать его. Но почему возгласы были такими нетерпеливыми и вызывающими? Мы вопросительно посмотрели на чилийца и все поняли. Оказалось, за высокими перилами балкона Хуанито совсем не видно, - рост его был всего 150 сантиметров. Но чрезмерно восторженные соотечественники Хуанито, очевидно, сделали мало лестный для нас вывод, что мы его где-то оставили. Мы поспешно подняли его на плечи. Запоздалое появление Хуанито было встречено ревом, похожим на взрыв, и оставшаяся часть официальных церемоний потонула в то повышавшемся, то стихавшем гуле приветствий, доносившихся с площади.

Утомленные больше, чем после любого из многочисленных штормов, перенесенных нами на плоту, мы отправились наконец в гостиницу. Здесь нас ждал еще один сюрприз. На столе лежал тот самый пакет, который был сброшен с самолета, когда крейсер входил в порт Вальпараисо. Он был адресован Хуанито. В свертке оказалось теплое пальто. Это был очень ценный подарок, так как стояла поздняя осень и было довольно холодно. Но кто был его доброжелатель, Хуанито так и не узнал. Отправитель не указал ни имени, ни адреса, не напомнил он о себе и в дальнейшем. На следующий день мы снова испытали на себе необыкновенную любезность чилийцев и их интерес к экспедиции. Председатель одного из крупнейших яхт-клубов в Чили пришел в гостиницу и предложил нам любую помощь, если мы согласимся строить новый плот на верфи клуба в соседней гавани Кинтеро. Таким образом, все складывалось лучше, чем можно было ожидать. В прекрасном настроении мы уселись в такси и поехали в столицу Чили Сант-Яго. Нужно было выяснить, имеется ли там все необходимое для постройки и оснащения плота, на котором мы могли бы в скором времени снова отправиться в Южные моря.

Однако не успели мы как следует войти в необычную для нас роль народных героев и любимцев, как на наши головы посыпались разные несчастья. Началось с того, что у Эрика внезапно поднялась высокая температура. Мы вынуждены были положить его в больницу, а там врачи определили двустороннее воспаление легких. Даже когда Эрик стал поправляться, общее состояние его здоровья было еще настолько неважным, что врачи предписали ему полный покой не менее чем на два месяца.

В связи с болезнью Эрика появились новые непредвиденные трудности. Мы намеревались построить точную копию нашего первого плота, а для этого нам нужно было, прежде всего, около 1000 бамбуковых стволов. Но бамбук - тропическое растение, которого нет в прохладном Чили, и мы предполагали, что нам доставят его из Перу или Эквадора. Это стоило больших денег. Эрик рассчитывал заработать на статьях, заказанных ему несколькими американскими и французскими иллюстрированными журналами. Но через несколько недель, когда Эрик был вполне здоров, чтобы взяться за статьи, журналы отказались от них. Таким образом, мы остались и без денег и без плота.

Как всегда, Эрик был совершенно невозмутим, и он же нашел средство утешить нас. Он сказал, что за книгу, которую ему давно заказало одно французское издательство, он получит денег больше, чем нам нужно. Мы ни минуты не сомневались, что он может написать стоящую и ходкую книгу. Но сколько на это потребуется времени? По правде говоря, все мы были в этом вопросе более нетерпеливы и более мрачно настроены, чем Эрик. Особенно резко выражал свое недовольство Мишель. Снова вспомнились старые обиды. Мишелю было гораздо труднее ладить с Эриком, чем остальным, просто потому, что у них были разные характеры. К тому же у Мишеля был диплом капитана, и поэтому он считал себя вправе иногда давать Эрику советы по части мореплавания. А когда на одном судне два капитана, то естественно, что один из них лишний. Мишель не терпел никаких проволочек, и это можно было понять, если вспомнить, что он перед самым отплытием с Таити женился и ему уже давно надоело совершать свадебное путешествие в одиночку. Во всяком случае, никто из нас не был особенно ни удивлен, ни возмущен, когда через несколько недель после нашего прибытия в Вальпараисо он самолетом отправился на Таити. Вслед за ним нас покинул Хуанито. Он отправился к своей матери в Пуэрто Монт, уединенную рыбачью гавань возле мыса Горн. Его предательство вполне объяснимо, так как, строго говоря, он был всего лишь простым пассажиром, который предпочел наш не совсем обычный маршрут, чтобы вернуться к себе на родину. И хотя он до самой последней минуты говорил, что будет продолжать плавание, все же я чувствовал, что рано или поздно нам придется искать замену и ему. Несмотря на неудачи, я не сомневался, что в конце концов все уладится. Возможно, что такой твердой уверенностью и оптимизмом я был обязан долгому плаванию на "Таити-Нуи". Ведь даже сильный встречный ветер не вечен - вот один из главных уроков, который я извлек из последнего плавания. Теперь оставалось только ждать, когда нам повезет.

В начале июля мы с Франсиско неожиданно получили приглашение осмотреть судостроительную верфь в Конститусьоне. Это небольшой провинциальный город с населением около 4 тысяч жителей. Он расположен у устья реки Мауле, впадающей в Тихий океан примерно в 200 километрах южнее Сант-Яго. Восемь владельцев верфи не только показали нам во всех деталях строительство одномачтовых судов, что было их специальностью, но, к нашему удивлению, даже пригласили нас на торжественный обед. За обедом подавалось великолепное чилийское виноградное вино, провозглашались тосты, произносились речи. Вино оказалось таким крепким, а испанский язык мы знали так плохо, что сначала не сразу поняли суть этих речей. Смысл их оказался таков: наши добрые хозяева хотели подарить нам одномачтовый парусник. Постепенно мы сообразили, что их щедрость в какой-то степени была продиктована тонким расчетом. Они надеялись, что как только выявятся превосходные качества их одномачтового судна, с островов Южных морей к ним начнут поступать многочисленные заказы. Несмотря на это, предложение показалось нам заманчивым. Мы вернулись в Сайт-Яго, возбужденные чилийским вином и приятными перспективами стать судовладельцами. Но когда мы рассказали об этом Эрику, он вовсе не пришел в восторг, только спросил:

- А зачем вам этот парусник? Почему же вместо него вы не попросили плот?

Как ни жаль было расставаться с мечтой стать судовладельцами, мы не могли не согласиться с Эриком. Ведь, в конце концов, пребывание в Чили было всего лишь случайным перерывом в нашем путешествии на плоту, и теперь самое главное - как можно скорее продолжить его. Только благодаря Эрику мы смогли добраться на плоту до Чили и получить приглашение в Конститусьон. Прежде всего мы должны подумать об Эрике и экспедиции. Мы написали владельцам верфи письмо и все объяснили им. Они немедленно прислали приглашение Эрику. Посвежевший, уверенный в своих силах, обаятельный Эрик отправился в Конститусьон, а я и Франсиско остались в столице и заранее праздновали победу. Мы знали, что когда Эрик в таком прекрасном настроении, устоять перед ним невозможно. Вернувшись через несколько дней домой, он торжественно заявил, что ему ничего не стоило уговорить владельцев верфи построить для нас плот. Постройка, конечно, не будет нам стоить ни песо, ибо, по восторженным заверениям Эрика, все население города поголовно будет бесплатно помогать нам в подготовке новой экспедиции. Мы решили, что ничего невероятного в этом нет, так как теперь хорошо знали и Эрика и чилийцев.

Будущее снова прояснялось. Мы уже было собрались отправиться в Конститусьон и начать постройку плота, как Франсиско получил с Таити печальные вести. Его жена заболела, ей должны были делать операцию, и все родственники убедительно просили его вернуться домой. Опечаленный Франсиско сразу же решил лететь на Таити вместе с неутомимым секретарем экспедиции Карлосом, который, оказав нам помощь в Чили, торопился подготовить наше возвращение на Таити. Я с сожалением проводил своего последнего товарища по путешествию и впервые за все время пребывания в Чили почувствовал себя угнетенным. К счастью, все случившееся никак не отразилось на Эрике, который по-прежнему был полон энергии и верил в успех.

- Значит, мы остались с тобой вдвоем, - трезво подвел он итоги. - Давай поделим между собой работу. Я буду писать книгу, а ты займешься постройкой плота. По сути дела, ты будешь только наблюдать за постройкой. Владельцы верфи предоставляют в наше распоряжение рабочих и материалы. С удовольствием поменялся бы с тобой, если бы было возможно, потому что твоя работа гораздо легче и интереснее.

Я не совсем был уверен, что на мою долю выпала более легкая работа, но мне ничего не оставалось, как согласиться. Впрочем, я всегда мог попросить у Эрика указаний и совета.

Прежде всего нужно было решить, из какого дерева строить плот. Владельцы верфи дали Эрику на выбор несколько образцов дерева. Строить плот из бальсы, по примеру путешественников на "Кон-Тики", было невозможно, так как эти деревья в Чили не росли, а на доставку из Эквадора такого большого количества материала, какое требовалось, не было ни денег, ни времени. Большинство торговцев лесоматериалами, а также и кораблестроители, рассмотрев наши образцы, решили, что самое подходящее - кипарисовое дерево. Однако нашлись люди, которые начали заверять нас, что кипарис идет только на гробы и поэтому лучше выбрать что-нибудь другое. Вскоре мы узнали, что утверждение это было несостоятельным. Из кипариса были построены многие суда. Делались из него и гробы, но это ничего не значило, если, конечно, не быть слишком суеверным. Но на всякий случай мы все же решили отложить окончательный выбор до тех пор, пока не услышим мнение судостроителей из Конститусьона. В первый же день нашего приезда в Конститусьон, 8 сентября 1957 года, мы изложили им наши соображения. После минутного тягостного молчания один из судостроителей сказал:

- Muy estimado seiiores! 4 Единственный плот, по строенный здесь несколько лет назад по заказу правительства, был из дуба. Он предназначался для перевозки автомобилей через реку Мауле выше по течению, где нет моста. Плот был большой и красивый. Некоторые министры, префекты провинций, бургомистры и многие другие важные персоны были приглашены на спуск плота на воду. Играл военный оркестр из 50 человек и было произнесено много речей. Наконец настал торжественный момент. Роскошный и дорогой плот быстро соскользнул с эллинга, погрузился в воду и сразу утонул. А через несколько минут на поверхности воды осталась лишь легкая рябь. Плот был так тяжел, что поднять его невозможно. Он и сейчас покоится на том же самом месте. И это все, что нам известно о плотах. Должен добавить, что те одномачтовые парусники, которые создали славу Конститусьону, мы строили из кипарисового дерева. Я уверен, что лучших судов, чем наши, нет во всем мире.
---
4 - Уважаемые сеньоры! (исп.)
---
Это решило исход дела. Кипарисовое дерево вполне удовлетворяло и нас, тем более что кипарисовые леса находились совсем недалеко от города. Вместе с доном Энрике Муньосом, на верфи которого предполагалось построить наш плот, Эрик и я прогулялись в лес и выбрали 50 деревьев толщиной в 50 сантиметров. Дон Энрике метил деревья, и лесорубы тут же валили их.

Когда мы возвратились в гостиницу, довольный Эрик сказал:

- Я рад, что постройка плота находится в таких надежных руках. У меня здесь нет больше никаких дел. Я поеду в Лонтю, там у меня друзья. Их красивая гасиенда находится высоко в горах, это прекрасное место. Там я спокойно могу закончить книгу. Будь здоров. - И он начал собирать свои вещи.

- Погоди, Эрик, - остановил я его. - Ты мне не дал ни одного чертежа плота.

Эрик удивленно посмотрел на меня.

- Зачем тебе чертежи? Ты же хорошо знаешь, как выглядит плот. Строй как можно более точную копию "Таити-Нуи I". Главное, чтобы он был тех же размеров. Желаю удачи.

И он тут же исчез.

Я очень хорошо помнил, как мы строили бамбуковый плот на военно-морской верфи в Папеэте. Но, к сожалению, этот приобретенный дорогой ценой опыт - небольшая помощь в данном деле. В связи с новым строительным материалом возникали различные проблемы. Например, толстые стволы кипариса нельзя было связывать, как бамбуковые. После долгих раздумий пришлось отказаться от канатных креплений вообще. Твердые сучковатые стволы легко могли их перетереть. Вместо этого я решил применить старую технику - деревянные гвозди. Каждый слой бревен, а их было всего три, сшивался при помощи деревянных гвоздей из твердой древесины, которые вгонялись с боков под косым углом. Таким образом, все три слоя были соединены между собой гвоздями по вертикали. Приподнятую палубу, каюту и мачты скопировать было гораздо легче, и я внес лишь небольшое, но, как потом выяснилось, очень удачное изменение: вместо остроконечной, как это было на "Таити-Нуи I", я сделал крышу каюты плоской. В виде талисмана и напоминания о том, что наша цель, несмотря на все перемены, остается прежней, на корме нового плота я укрепил полинезийского божка, спасенного с "Таити-Нуи I".

Несколько раз приезжал с гор Эрик, одобрительно кивал головой, говорил несколько приветливых слов и быстро исчезал. Однажды ко мне пришел один молодой француз и заявил, что Эрик принял его в члены нашей экспедиции. Он показался мне очень знакомым, и вдруг я вспомнил, где мы с ним встречались, Это был один из тех пяти-шести французов, которые вместе с журналистами брали на абордаж "Бакедано" во время нашего прибытия в Вальпараисо Жан Пелисье, так звали моего нового товарища, был по профессии океанографом, а следовательно, весьма подходящим человеком для нашей экспедиции. Еще будучи студентом геофизического института в Бергене, он неоднократно участвовал в арктических экспедициях, а по окончании учебного заведения получил место на морской биологической станции в Чили. Он занимался исследованиями в Антарктике и в водах, омывающих остров Пасхи. Я считал, что его можно отнести к числу закаленных людей, а это не менее важно в долгом плавании, чем хорошие теоретические знания. Жан рассказал о своем сверстнике, чилийском друге с нечилийским именем, Гансе Фишере, горном инженере - тот тоже надеялся, что Эрик возьмет его с собой. К сожалению, Жан и Ганс могли мне помочь в постройке плота лишь в конце года, сейчас они были заняты важными научными исследованиями и хотели их закончить.

Меня немного разозлило, что Жан так же быстро исчез, как и появился. В то время я действительно нуждался во всякой помощи. Нужно было как можно скорее построить плот с тем, чтобы успеть завершить плавание до начала сезона циклонов в Южных морях. Но помощь вскоре пришла нежданно-негаданно. В один прекрасный день возвратился Хуанито и, весело улыбаясь, сразу же, с обычной услужливостью принялся мне помогать. Я не был уверен, что власти на Таити на этот раз окажутся более мягкосердечными, но не стал его разочаровывать, когда узнал, что он собирается вернуться вместе с нами и навсегда поселиться на этом райском острове. Мне было удобно иметь товарищем урожденного чилийца, который не только бегло говорил по-испански, но и знал подход к своим соотечественникам. Теперь работа куда больше спорилась.

Дела шли бы еще лучше, но мешала наша популярность. С самого начала жители Конститусьона проявили необычайный интерес к постройке плота. Все они, по существу, были нашими хозяевами, и многие из них самым различным образом оказывали нам помощь, поэтому было бы невежливо и неумно их отталкивать. Мы держались спокойно, хотя нам иногда казалось, что на нас смотрят, как на необыкновенных зверей в зоопарке.

Со временем толпа наблюдателей не только возросла, но и стала непонятно требовательной и беспокойной. Такая перемена настроения, разумеется нежелательная для нас, была вызвана, прежде всего, постепенным потеплением. Конститусьон принадлежит к числу излюбленных курортов, и каждое лето тысячи отдыхающих из Сант-Яго и Вальпараисо проводят здесь свой отпуск. В это лето гостившие здесь жители больших городов казались особенно оживленными и веселыми. Если бы они только потешались над нашими планами, было бы еще ничего, но многие считали их плохой, очень плохой шуткой. Я устал отвечать на сотни глупых вопросов, например таких: а уверены ли мы, что плот поплывет, собираемся ли мы на Таити или на Гаити и почему бы нам вместо плота не построить судно? Я хотел было соорудить вывеску, подобную той, какую сделал Эрик в Гонолулу, когда строил свое спаренное каноэ "Каимилоа" в 1936 году. На одном из деревьев возле своей временной верфи он повесил объявление с обезоруживающим призывом: НЕ СТОИТ ПЫТАТЬСЯ УБЕЖДАТЬ НАС В ТОМ, ЧТО МЫ СУМАСШЕДШИЕ, - МЫ УЖЕ ЭТО ЗНАЕМ. Но я не обладал бесцеремонной иронией Эрика. Кроме того, многие из наших простодушных доброжелателей наверняка были бы обижены.

Одного из посетителей мы всегда встречали с радостью. Это был начальник железнодорожной станции в Конститусьоне Горасио Бланко. Он был человек действия и в то же время бескорыстный идеалист, а это весьма редкое сочетание. Как потом выяснилось, это он уговорил владельцев верфи проявить интерес к нашей экспедиции и сделать нам великодушное предложение. Горячие патриотические чувства, вернее местный патриотизм, побудили Горасио Бланко помочь нам. Он хотел вернуть Конститусьону то величие и ту славу, какие были у него в XVI-XVII столетиях, когда отсюда регулярно отправлялись корабли в дальние плавания, в Панаму и Европу. (Хуан-Фернандес, открывший во время своих многочисленных и смелых плаваний острова, которые теперь носят его имя, был великим сыном этого города.) Горасио Бланко был убежден, что постройка плота не только откроет новую славную эпоху в истории города, но и оживит его деловую жизнь, в которой чувствовался некоторый застой. Он много нам помогал, так как ему приходилось встречать всего лишь четыре поезда в день. Казалось, он обладал шестым чувством, догадываясь о наших желаниях и нуждах, и умел найти наилучший способ все устроить. И если иной раз случалось, что у него не было времени прийти помочь, он присылал кого-нибудь из своих одиннадцати детей, которые все до одного унаследовали энергию и изобретательность отца.

Со временем я привык к тому, что Бланко может наладить любое дело, и принимал это как должное. Когда Эрик однажды неожиданно заявился к нам и поручил мне не только быть его заместителем, но и радистом экспедиции, Бланко посвятил меня в тайны азбуки Морзе. В дальнейшем я на час раньше начинал свой рабочий день уроком этой азбуки на вокзале Конститусьона. К счастью, вокзал находился всего лишь в нескольких стах метрах от верфи. Не помню, просил ли кто-нибудь Бланко, но он взял на себя обязанность доставить нам провизию, медикаменты, паруса, якоря я другое необходимое снаряжение, которое предусматривается для плавания не менее полугода. Не знаю, каким образом он этого добился, но к рождеству из магазинов и с фабрик непрерывным потоком стали прибывать огромные ящики. Нам оставалось только принимать их и благодарить. Думаю, что нисколько не преувеличу, если скажу, что без его бескорыстной помощи постройка плота и все приготовления заняли бы вдвое больше времени и потребовали бы огромных средств.

В начале января 1958 года, как обычно без предупреждения, приехал Эрик и с довольной миной объявил, что почти закончил свою книгу. Он заверил меня, что книга острая и, наверное, многих заденет. (Позднее выяснилось, что он, к сожалению, был прав.) Не без некоторой гордости мы с Хуанито сообщили ему, что и наша работа подходит к концу. Собственно говоря, плот можно было уже спускать на воду. Оставалось лишь закончить внутреннее оборудование каюты. Мы обещали Эрику управиться заблаговременно, лишь бы он сказал, когда намечается отплытие.

- В столичных газетах уже давно сообщалось, что наше отплытие состоится 15 февраля, - сказал Эрик, озорно сверкнув глазами. - Не имею ни малейшего представления, откуда пошли слухи. Но давайте поможем газетам хотя бы раз сказать правду и назначим наше отплытие на этот день.

Понятно, что ни у меня, ни у Хуанито возражений не было.

Обычно любое новое судно, перед тем как отправиться в дальнее плавание, проходит испытание. Мы последовали этому мудрому правилу, когда построили первый плот. Но теперь нам, к сожалению, пришлось отказаться от предварительных испытаний. Мы не обратили внимания на то, что наша верфь, как и все остальные, находилась на берегу широкой и бурной реки Мауле, чуть дальше километра от ее впадения в океан. Веками воды реки несли массы гравия и песка, постепенно поперек всей дельты образовался широкий подводный барьер. Потоки речной воды и огромные волны с Тихого океана, сливаясь на этом барьере, выступавшем нередко над водной поверхностью, создавали непрерывную линию бурунов. Попытка преодолеть это препятствие была связана с серьезным риском. Возвращаться против течения было невозможно. Именно по этой причине мы с самого начала вынуждены были отказаться от пробного плавания. Эрик разрешил проблему с присущей ему смелостью. Он коротко сказал:

- Давайте считать, что рейс отсюда до Кальяо будет пробный. Это, конечно, довольно долгий путь для испытаний - от Конститусьона до Кальяо 1500 миль, - но таким образом мы сумеем лучше изучить мореходные качества плота, чем за те несколько дней, которые мы кружились бы возле Конститусьона Кроме того, в Кальяо больше возможностей для реконструкции или ремонта плота, если это понадобится.

Мы согласились с ним.

Приблизительно через неделю после необычно короткого визита Эрика приехали Жан и его друг Ганс Фишер, (которого Эрик незадолго до этого принял в состав экспедиции) с целым грузовиком оборудования по метеорологии и для исследований вод океана. Ганс Фишер ничуть не напоминал чилийца. Это был блондин с голубыми глазами и розовой кожей, и я ни капельки не удивился, когда узнал, что его родители немецкие переселенцы. Он был веселого нрава, добрый, но очень непрактичный и к тому же настоящий "сухопутный" моряк. В общем выбор Эрика меня не обрадовал. Затем я долго прикидывал, как разместить все их причудливые приборы и инструменты, - сначала мне это казалось неразрешимой проблемой. Жан спешно уехал в Сант-Яго за оставшимся оборудованием.

За неделю до спуска на воду, назначенного на 12 февраля, мы закончили последние работы.

Все шло, как говорится, по расписанию. Вот только Жан все еще не возвратился из Сант-Яго, и Хуанито куда-то исчез. Эрик, поселившийся теперь в Конститусьоне, серьезно забеспокоился. Мне его беспокойство было не совсем понятно - ведь к нам приходили сотни знающих людей и умоляли взять их в путешествие. Через несколько дней вернулся Хуанито очень утомленный, но с блаженным видом, говорившим, что он основательно попрощался со всеми прелестями жизни на берегу. Хуанито заявил, что не желает больше быть коком. Тогда Эрик, не без умысла, назначил его заведующим продовольственным снабжением. Ничего не подозревавший Хуанито был очень доволен и благодарен. Вслед за Хуанито появился Жан с десятью ящиками порожних бутылок для проб воды и планктона. Он с серьезным видом объяснил свое опоздание только тем, что трудно было найти пробки для пробирок. Я почти поверил ему.

Спуск на воду состоялся, конечно, в присутствии Горасио Бланко. На верфи собрались чуть ли не все жители Конститусьона и все отдыхающие, чтобы торжественно отметить это важное событие. По-видимому, у многих были плохие предчувствия. И когда наш "величественный" плот легко скользнул на воду, послышались удивленные возгласы многотысячной толпы: "Плывет! Плывет!!" Конечно, он плавал не как пробка, но погрузился в воду не выше третьего настила бревен. Палуба возвышалась над поверхностью воды на полметра. Остаток дня и большую часть следующего мы занимались погрузкой оборудования и съестных припасов. Лишь поздно вечером 14 февраля мы вызвали моторное судно, которое, по договоренности, должно было отбуксировать нас в устье реки к набережной в Ла Поса, откуда на следующий день нам предстояло отплыть. В мгновенье ока на плоту оказалось с полсотни искренних доброжелателей. Мы не стали даже возражать против такого удобного случая лишний раз проверить прочность плота. Результат обрадовал нас - несмотря на большую нагрузку, плот опустился всего лишь на несколько сантиметров. В необычайно приподнятом настроении мы пришвартовали плот к бетонному причалу в Ла Поса и направились в один из многочисленных городских ресторанов, где чилийские друзья устроили в нашу честь праздничный обед. В нем не участвовал только Горасио Бланко, который со свойственной ему услужливостью и самоотверженностью предпочел остаться на плоту, чтобы присмотреть за ним и наполнить питьевой водой шесть 200-литровых бочек.

Возвратившись в Ла Поса на рассвете 15 февраля прямо с прощального банкета, мы увидели, что Бланко все еще возится со шлангами. С озабоченным видом он сообщил нам, что, к несчастью, где-то в водопроводной системе города оказалась течь и поэтому он смог наполнить всего лишь две бочки. С обычной находчивостью он посоветовал нам обратиться в пожарную команду, где всегда имеется в запасе несколько резервуаров с водой. Мы послушались его доброго совета, но на наш телефонный звонок дежурный заспанным голосом ответил, что начальник пожарной команды вместе со своими подчиненными уехал в Ла Поса посмотреть, как сумасшедшие французы будут перебираться на своем неуклюжем плоту через буруны.

- Позвоните после обеда и получите воды сколько нужно, - добавил дежурный.

Сердечно поблагодарив за любезность, мы прикинули и решили, что 400 литров воды вполне достаточно на шесть-семь недель плавания до Кальяо.

Первые наблюдатели прибыли еще до нашего прихода, а спустя полчаса их было столько, что пришлось спасаться бегством на борт плота, чтобы немного передохнуть. Однако скоро и на плоту появилась уйма взволнованных чилийцев, они толпились вокруг нас, желали нам счастливого пути, пожимали руки, дарили цветы, обнимали, целовали, просили автографы. Кстати, об автографах. Плот был готов еще только наполовину, но уже какой-то "длиннорукий" юноша написал свое имя на стенке каюты, и с тех пор, несмотря на энергичные попытки остановить это бесчинство, наши посетители старались расписаться, превратив плот в книгу для автографов. Мне казалось, что он давно уже был весь неписан. Но вышло, что я глубоко ошибался. В день прощания там и сям виднелись согнувшиеся люди, которые желали запечатлеть свои имена на кипарисовых стволах или на выдвижных килях.

Несмотря на толкотню и гомон, нам все-таки удалось побеседовать с почетными гостями, среди которых, кроме преданного нам Горасио Бланко и высших местных чинов, был французский посол с дочерью. В благодарность за дружеское внимание мы пригласили их проплыть с нами немного по морю. К нашему удивлению, они согласились. Дружная беседа была заглушена звуками военного марша, исполняемого двумя оркестрами по 50 человек в каждом. Музыкальная программа закончилась национальным гимном Чили и Марсельезой. Затем подошли брать нас на буксир пять открытых шлюпок с четырьмя - шестью крепкими гребцами в каждом. Горасио Бланко заверил нас, что подобные шлюпки всегда служили буксиром для однопарусников, переправляемых через преграду бурунов. Мы без возражений закрепили тросы, хотя решили, что такой примитивный метод буксировки не внушает особого доверия. Как бы угадав наши мысли, гребцы объяснили, что в глубоких водах нас возьмет на буксир одномачтовый парусник и, если мы хотим, он может находиться поблизости до тех пор, пока мы не будем вполне уверены, что справимся сами. Это разъяснение сразу же рассеяло наши опасения.

Действительно, через четверть часа показался одномачтовый парусник, идущий вдоль берега. Он подошел к опасному барьеру, который благополучно миновал несколько часов назад, и остановился, поджидая нас. По знаку старшего команды гребцов мы отдали швартовы и поплыли вдоль пристани под аплодисменты многотысячной толпы. Далеко в горах раздавалось эхо. Люди неистово махали нам миниатюрными чилийскими и французскими флажками, и мы отвечали им тем же. Наши гребцы, отбуксировав нас на 100 метров от причала, подняли весла и долго сидели неподвижно, устремив взгляды на пенистый вал, преграждавший нам путь. Мы не могли так же спокойно ждать, как они. Наше терпение было почти на исходе, когда гребцы вдруг принялись грести изо всех сил. Покачиваясь и накреняясь, плот медленно приближался к пенящемуся барьеру.

- Это добром не кончится, - пробормотал кто-то сзади меня, когда перед нами поднялась огромная волна.

Но пока мы выжидали момент, чтобы попасть прямо на волну, она спала так же быстро и неожиданно, как и появилась, и мы со страшной быстротой повалились к ее подошве. Как-то покачиваясь, плот словно нехотя стал снова вскарабкиваться и остановился толчком. Я быстро осмотрелся и облегченно вздохнул: бурунный барьер остался позади.

Неожиданно подул свежий ветер, о котором мы до сих пор и понятия не имели,- набережная Ла Поса находится с подветренной стороны, за большим холмом. Плот со своей огромной каютой имел большую парусность, чем гребные шлюпки, и вскоре уже не мы были у них на буксире, а они у нас. Как на грех, ветер быстро гнал плот назад к бурунам. Мы жадно искали глазами парусник. По намеченному плану он должен был взять нас на буксир, как только мы выйдем в открытое море, но он не приближался, а, наоборот, удалялся от нас. Опасаясь за жизнь не причастных к экспедиции людей, которые были на плоту, мы обрубили запутавшиеся буксирные тросы, соединявшие нас со шлюпками. Как свора спущенных с цепи собак, бросились шлюпки в разные стороны, спасаясь от бурунного барьера. Мы же неотвратимо приближались к нему.

Поднимать паруса и устанавливать выдвижные кили мы собирались в спокойной обстановке в открытом море. Мы даже не опробовали их и не знали, как они действуют, да и не было еще в том необходимости. Но можно ли было рассчитывать на чью-либо помощь в этот критический момент? Ловко вскочив на ящик, Эрик начал подавать нам команды, похоже было, что нами командовал какой-то арматор. Надо отдать должное послу - он оказался куда опытнее и проворнее, чем наши новички Жан и Ганс. Чем бы все кончилось без этого превосходного сверхштатного матроса, трудно себе представить. Почти у самой преграды нам наконец удалось поднять паруса и опустить выдвижные кили. Несколько тревожных мгновений - и плот, к нашей несказанной радости, медленно развернулся и начал постепенно удаляться от бурунов.

Через некоторое время, когда мы были уже далеко за пределами опасной зоны, за послом и его дочерью подошел катер.

Ветер значительно посвежел. Твердо убежденные, что самая опасная часть пути уже пройдена, мы, громко шутя и смеясь, подняли остальные паруса и взяли курс в открытое море.

Глава четвертая

ВСЕ В ПОРЯДКЕ

Когда смотришь на морскую карту, то кажется, что ничего нет проще, как плыть вдоль западного побережья Южной Америки от Чили до Перу. И преобладающий южный ветер и сильное течение Гумбольдта так и подгоняют вас. Где бы у берегов Чили вы ни начали плавание, вас обязательно понесет на север. Однако Эрик еще задолго до отплытия решил, что мы сразу же пересечем течение Гумбольдта и пойдем в 200 милях от побережья, вдоль него, пока не достигнем Кальяо. Это неожиданное решение он объяснил следующими причинами: течение в некоторых местах настолько сильное и капризное, что безмоторное парусное судно нашего типа могло легко потерять управление. Вдоль побережья часто возникает встречный ветер, которого мы любым способом должны избегать, так как плот против него идти не может. Несколько севернее Вальпараисо встречаются опасные быстрые течения, в которые лучше не попадать. И наконец, в середине течения Гумбольдта всегда оживленное движение судов, а Эрик по собственному горькому опыту знал, что большие пассажирские и грузовые корабли редко обращают внимание на малые, плохо освещенные суда и не уступают им дороги.

Учитывая все эти обстоятельства, мы сразу же взяли курс в открытое море, как только остались одни. Несмотря на самый разгар лета, дул очень холодный ветер, небо заволокло черными тучами. Море было таким неспокойным, что плот сильно раскачивало и кренило. Это действовало угнетающе на аппетит и духовное состояние наших новичков. Но такие закаленные морские бродяги, как Эрик, Хуанито и я, с первой же минуты всей душой наслаждались свободой и тишиной и скоро вернулись к старым, приобретенным еще на "Таити-Нуи I" привычкам. Быстрее всех на новом плоту освоился Эрик: он повесил свой портфель на гвоздик над койкой, вынул дорогие ему бумаги и книги и сразу же почувствовал себя как дома. Его бесподобное умение приспосабливаться объяснялось, прежде всего, тем, что он целиком уходил в свои мысли, редко замечая, где он находится и что творится вокруг него.

К моей великой радости, оказалось, что плот обладает хорошими мореходными качествами и управляется почти сам собой. Нести вахту было одно удовольствие. Нужно просто сидеть на длинной скамейке, которую я соорудил на корме, и следить за парусами и выдвижными килями. Жан и Ганс очень быстро научились управлять плотом, но понадобилось немало времени, чтобы они могли вовремя определить, когда угрожает плоту разворот, и суметь предупреждать его.

Через неделю после нашего отплытия, как раз когда мы миновали 30-ю параллель, впервые пробилось сквозь облака солнце и пригрело наши промерзшие тела. Одновременно спокойнее и ровнее стали волны. Повысилось на несколько градусов и настроение всего экипажа. Жан и Ганс перестали наконец страдать от морской болезни. После долгого периода голодания у них появился волчий аппетит, но они, как и мы, не могли есть то, что готовил наш хмурый кок. Почему сердился на нас бедняга Хуанито, было совершенно ясно. Только теперь он понял, что новое назначение "заведующим продовольственным снабжением" ничем не отличалось от его прежней работы на "Таити-Нуи I", где он был коком. В отместку он ежедневно кормил нас невкусными макаронами, полусырым рисом, приправленным невероятным количеством горького лука, и блинчиками, почти всегда подгоревшими с одной стороны и сырыми с другой. Запасы воды приходилось расходовать экономно. Но, к счастью, у нас оказалось 15 больших оплетенных бутылей красного вина, преподнесенных нам перед самым отплытием одной чилийской дамой. Этим вином мы и запивали свою невкусную, однообразную пищу. Яркое тропическое солнце сделало свое дело. Хуанито мало-помалу снова стал хорошим коком и великолепным товарищем.

Жан тоже повеселел и принялся за наблюдения над жизнью океана. Больше всего его интересовали пробы воды, взятые с различных глубин; он брал их с помощью длинного линя и хитроумного спускового приспособления, закрывавшего опущенную бутылку прежде, чем она поднималась на плот. По сделанным затем анализам можно было, как он полагал, определить направление и состав воды морских течений. Эрик большую часть своей 68-летней жизни посвятил изучению морских течений и преуспел в этом более простыми средствами. Он не удержался и пошутил над слепой верой своего 25-летнего коллеги в превосходство современных методов. Это очень задело Жана. Отношения между ними не стали лучше, когда вскоре Жан простодушно рассказал, что собирается поймать большого кальмара и отрубить ему щупальца и что его просил об этом один известный ученый. Жан даже взял специальную бочку для этих щупалец. Эрик, который любил подтрунивать над другими, да и над собой, тоже не устоял перед соблазном отпус&#