Добавить публикацию
Сообщить об ошибке
Сообщить об ошибке
! Не заполнены обязательные поля
Таймыр - край мой северный
Таймыр - край мой северный
Автор книги: Урванцев Н.Н.
Год издания: 1978
Издательство: Москва, "Мысль"
Тип материала: книга
Категория сложности: нет или не указано

Далеко во льды полярного бассейна мощным выступом суши вдается Таймырский полуостров, составляя между устьями Енисея и Хатанги центральную часть севера Сибири. Здесь и лежит самая северная оконечность Евразийского материка - мыс Челюскин. Продолжение Таймыра - архипелаг Северная Земля, самый северный остров которого заканчивается мысом Арктический. Отсюда до полюса всего 960 километров. Общая площадь Таймыра, считая его южной границей северную окраину Среднесибирского плоскогорья, составляет 820 тысяч квадратных километров, а Северной Земли - почти 37 тысяч квадратных километров, что в сумме более чем в полтора раза превышает территорию Франции.

Таймыр - край мой северный на сервере Скиталец

Автор: Урванцев Н.Н.

Москва, "Мысль", 1978

Сканирование: Виктор Евлюхин (Москва)
Обработка: Влад Колесник (Москва)

Содержание

Введение
Енисей - промышленные ворота Сибири
По Пясине к морскому побережью на рыбачьей лодке
По порогам реки Хантайки
По реке Таймыре в глубь хребта Бырранга
Неведомая Северная Земля
За нефтью на Хатангу с первым Ленским караваном
По Пясине в шхеры Минина
Заключение

 

ВВЕДЕНИЕ

Далеко во льды полярного бассейна мощным выступом суши вдается Таймырский полуостров, составляя между устьями Енисея и Хатанги центральную часть севера Сибири. Здесь и лежит самая северная оконечность Евразийского материка - мыс Челюскин. Продолжение Таймыра - архипелаг Северная Земля, самый северный остров которого заканчивается мысом Арктический. Отсюда до полюса всего 960 километров. Общая площадь Таймыра, считая его южной границей северную окраину Среднесибирского плоскогорья, составляет 820 тысяч квадратных километров, а Северной Земли - почти 37 тысяч квадратных километров, что в сумме более чем в полтора раза превышает территорию Франции.

Несмотря на столь обширные размеры, изучение Таймыра, а тем более его промышленное освоение только начинаются, так как суровый климат, полное бездорожье и значительная удаленность от более или менее крупных населенных пунктов создают немалые трудности для работы. Даже от самого ближнего селения - Хатанги - Центральный Таймыр отстоит почти на 500 километров, а от Норильска - на 1000 километров.

Поперек всего полуострова, с юго-запада, от Енисейского залива, на северо-восток, до Хатангской губы, тянутся горы Бырранга, расчленяющие территорию на две части: северную - горную и южную - равнинную. Они круто, местами отвесно обрываются к югу в тундру, а на севере, плавно снижаясь, подходят к прибрежной морской равнине пологими увалами и сопками. Равнинная часть Таймыра представляет собой низменную болотистую тундру с многочисленными озерами. Лишь кое-где, нарушая однообразие, поднимаются отдельные сопки и гряды высотой до 50 - 100 метров.

Самое крупное озеро края - Таймыр - расположено в средней части полуострова, вдоль южного подножия гор Бырранга. Его протяженность с запада на восток более 200 километров. Второе по размеру озеро - Пясино - лежит в юго-западной части полуострова. Оно имеет форму неправильного полумесяца и вытянуто с юга на север почти на 100 километров.

Самая крупная река полуострова - Пясина, вытекающая из озера Пясино. Ее длина - 860 километров. Вторая важная река расположена в центральной части. Верхней Таймырой она начинается в горах Бырранга, течет вдоль южного подножия на восток и впадает в юго-западную часть озера Таймыр. Нижней Таймырой она вытекает из северо-западной части озера и, прорезая весь хребет поперек, впадает в Таймырскую губу Карского моря. На юго-востоке полуострова находится река Хатанга. Она образуется от слияния двух рек - Котуя и Хетты - и впадает в Хатангский залив моря Лаптевых.

Полуостров Таймыр почти целиком лежит в пределах арктической безлесной тундры. Только самая южная часть его находится в зоне лесотундры. Граница лесной растительности здесь проходит севернее, чем в других областях Арктики. В бассейне Хатанги, по ее притоку реке Новой, расположен самый северный в мире остров лесной растительности, представленной даурской лиственницей. Участок этот теперь объявлен заповедником.

Ранее территория Таймыра на географических картах по существу представляла лишь грубую схему. Пример тому - карта Азиатской России, изданная в 1911 году российским Генеральным штабом. Даже такие крупные реки, как Пясина, Норилка, Хета, Хатанга, а также система Норильских озер на ней были нанесены весьма приближенно и неверно. Их конфигурация совершенно не соответствовала действительности. Почти ничего не было известно о минеральных ресурсах края, о его животном и растительном мире. Не было ни оседлого населения, ни дорог. Только кочевые исконные жители Таймыра - нганасаны со своими стадами оленей весной уходили на север к побережью, а осенью возвращались обратно к границе леса. Но в горы Бырранга не решались заглядывать и они. "Там царство злых духов, камень и лед, более ничего. Там гибель". Так говорили мне нганасаны, когда я пытался их расспрашивать.

Однако, несмотря на крайнюю недоступность и суровые климатические условия, север Сибири и ее ядро - Таймыр еще во времена Великого Новгорода были известны русским людям. Для торговли с местным населением в XV веке в Обско-Тазовской губе, у устья реки Таз, возник поселок. Поселок этот рос, часть прибывавших оставалась на зимовку, и в 1600 году указом московского правительства он был превращен в укрепленный город Мангазею. По сохранившимся данным таможенных книг, это был промысловый, ремесленный и торговый город с населением до 1000 человек, а во время ярмарки, в навигацию - до 2500 человек. Торговые обороты в этом первом в мире заполярном городе в современном денежном исчислении достигали нескольких десятков миллионов рублей.

Путь из Архангельска и с Печоры в Мангазею шел морем вдоль побережья. Чтобы не огибать полуостров Ямал, нередко в северной части блокированный льдами, его пересекали в южной части по рекам и волоку между ними. Все плавание продолжалось четыре недели, как это видно из донесения 1616 года в Москву тобольского воеводы Куракина: "От Архангельскова города в Мангазею во всея годы ходят кочами многие торговые и промышленные люди со всякими немецкими товары и хлебом, а поспевают морем в Карскую губу от города в две недели, а из Карские губы в Мутную реку вверх до волоку ходят пять день, и волоком итти и кочи таскать ворсты полторы, а переволокши с волока, спустится кочами в Зеленую реку и итти вниз четыре дни, а от Зеленые реки в реку Таз, а Тазом в Мангазею, а от Мутные реки всего до Мангазеи ходу две недели".

Уже в самом начале XVII века русские люди плавали и промышляли не только по Енисею, но и по Пясине и Енисейско-Пясинскому побережью. Свидетельством тому служат многочисленные развалины старинных изб и целых становищ, которые встречал автор на своем пути во время Пясинской экспедиции в 1922 году.

На Енисее, в его низовьях, в устье реки Дудинки, возник поселок, ставший началом торгового пути на Хатангу. В летнее время путь шел по рекам и волоком, а зимой добирались на оленях и собаках. В 1627 году этот поселок по распоряжению енисейского воеводы был превращен в укрепленный пункт - Дудинский острог. Сюда был послан отряд во главе со стрелецким сотником Иваном Сорокиным.

Водный путь шел по рекам Дудинке и Боганидке до Боганидского озера и по его притоку Вологочан, вверх до волока. Им попадали в другую реку - Вологочан, бегущую уже в озеро Пясино, откуда по реке Пясине и ее притокам Дудыпте и Аваму добирались до второго волока. По нему переваливали в реки Волочанка и Хета бассейна Хатанги.

Был и зимний путь. Он шел через озеро Пясино, затем вдоль северного края Среднесибирского плоскогорья по границе лесов. И до сих пор на этом пути сохранились старинные названия стоянок: Медвижий Яр, Пайтурма, Боганида и другие.

К концу XVI века Таймыр заселяется русскими. Кроме Мангазеи существовали поселения с оседлым зимующим населением: Туруханск, Хантайка, Дудинка, Хатанга, Волочанка и другие. Однако вскоре этому процессу пришел конец. Смутное время 1603 - 1613 годов, польская интервенция 1610 года и нашествие шведов сильно ослабили военную мощь Русского государства. Возникло опасение захвата богатой, но беззащитной в то время Сибири иностранцами.

Воевода Куракин в 1619 году писал в Москву: "По сибирскому смотря делу немцам торговать ездить в Мангазею немочно, да и не токмо им ездити, иной государь русским людям морем в Мангазею от Архангельска города для немцев ездить не велеть, чтоб на них смотря немцы дороги не узнали и приехав бы воинские многие люди Сибирским городам какие порухи не учинили". В ответ на это в 1620 году последовал указ: "Поморских городов торговым и промышленным людям морем в Мангазею ходить не велено. А велено им ходить через сибирские города и через Камень (Урал. - Н.У.). А буде которые русские люди пойдут в Мангазею морем и немцы или какие иные иноземцы в Сибирь дорогу отыщут и тем людям за их воровство и измену быти казненну злыми смертьми".

На Ямальском волоке был установлен стрелецкий кордон, откуда всех торговых людей возвращали обратно. Торговля с Мангазеей начала быстро приходить в упадок. Стало не хватать хлеба. В 1642 году произошел большой пожар. Таможенный голова Саблин жаловался в Москву: "Ране в Мангазею морем приходило кочей по 50 с хлебными запасами и русскими товарами. А теперь не стало ничего".

Закрытие морского пути тяжело отразилось на жизни всего Таймырского полуострова. Промыслы по Енисею, Пясине, морскому побережью без рынка сбыта быстро захирели. Русские люди разъехались, частью вымерли или слились с местным населением, восприняв их обычаи и язык. Мангазея заглохла и опустела. От нее не осталось ничего, кроме развалин, заросших кустарником. Только раскопки последних лет установили, какое большое поселение было там. До нашего времени почти не сохранилось письменных материалов об этой замечательной эпохе. Да их и вообще-то было мало. Промысловики неохотно делились сведениями о своих находках и открытиях новых земель с воеводами и приказными. А письменные донесения воевод, хранившиеся в Сибирских архивах, частью погибли при пожарах, частью затерялись. География края была забыта, и его изучение пришлось начинать вновь.

Начало этому положила Великая Северная экспедиция 1734 - 1743 годов, задуманная еще Петром I и осуществленная вскоре после его смерти. В 1725 году Петр I писал генерал-адмиралу Ф.М.Апраксину, президенту Адмиралтейств-коллегии: "Проведать дорогу через Ледовитое море дело нужное и не будем ли мы тут счастливее голландцев и англичан".

Эта экспедиция и провела первое описание морских берегов Сибири. Съемкой таймырского побережья занималось несколько отрядов одновременно: с запада - со стороны Енисея и с востока - от Лены. Участок от Енисея на восток до Пясины и далее на 250 километров был описан в 1740 году отрядом штурмана Федора Минина. Восточное побережье Таймыра от Хатанги до островов Самуила (ныне острова Комсомольской Правды) описано в 1736 году штурманом Василием Прончищевым. Участок на восток от Пясины до устья реки Таймыры в 1740 году описали лейтенант Харитон Лаптев и подштурман Семен Челюскин.

Великая Северная экспедиция была предприятием грандиозным. За восемь лет описано все побережье от Новой Земли до устья реки Колымы и составлены карты берегов, которыми пользовались до начала нынешнего столетия.

Первым, кто доставил научные сведения о Северном Таймыре, был естествоиспытатель, а. позднее российский академик А.Ф.Миддендорф. Зимой 1848 года он проехал на оленях от Дудинки до станка Коренное Филипповское, где построил из местного леса небольшую лодку. Весной, еще санным путем, с помощью нганасан он добрался до устья Верхней Таймыры и, дождавшись вскрытия реки, на лодке спустился до озера, проплыл по нему до истока Нижней Таймыры и по ней дошел до устья, откуда вернулся обратно в Дудинку.

После Миддендорфа в глубь Таймыра никто из ученых проникать не решался. Эпизодические исследования велись только по южным его окраинам. Командированный Российской Академией наук в 1866 году для поисков трупа мамонта в Гыданской тундре естествоиспытатель Ф.Б.Шмидт в мае и сентябре побывал в районе будущего Норильска, где видел выходы каменного угля и медных сланцев. Одновременно в том же году от Сибирского отделения Русского Географического общества обследовал правобережье реки Енисея, от Туруханска до устья, горный инженер И.А.Лопатин. И наконец, в 1905 году геологи И.П.Толмачев и О.О.Баклунд прошли маршрутом из Туруханска в верховья реки Котуя и вниз до Хатангского залива. Вот и все, что было сделано в XIX веке. Царское правительство не давало средств на изучение северных окраин страны, считая это бесполезным делом.

(Рис. 1) Карта маршрутов Н.Н. Урванцева

Планомерное изучение Таймыра, особенно его минеральных ресурсов, началось только в советское время и, постепенно расширяясь, охватило всю территорию, вплоть до побережья и архипелага Северная Земля. Мне выпала честь начать эти исследования. В 1919 году я был командирован Сибирским Геологическим комитетом в низовья Енисея на поиски каменного угля для Усть-Енисейского порта. Поиски охватили всю территорию правобережья Енисея между 68 - 70 градусами северной широты. В 1920 году при разведке там угля удалось обнаружить и месторождение медно-никелевых руд - Норильск I (а в 1926 году второе месторождение такого же типа - Норильск II). В том же 1920 году были найдены новые угольные месторождения на противоположной стороне Норильской долины, в горах Караелах. Это убеждало, что на Таймыре должны существовать и другие угольные и рудные месторождения, для обнаружения которых следовало широко развернуть поиски и съемку всей территории. В период 1921 - 1926 годов была исследована и нанесена на карту вся система Норильских озер. В 1922 году изучалась судоходность реки Пясины, что было важно для будущего Норильска в первые этапы его промышленного освоения.

В 1928 году исследовался бассейн реки Хантайки, в 1929 году - Таймыры и озера Таймыр, в 1930 - 1932 годах - архипелаг Северная Земля. Везде обнаружено присутствие руд, угля и других полезных ископаемых. Таймыр действительно оказался богат разнообразным минеральным сырьем. В 1933 - 1934 годах была организована экспедиция на Хатангу для поисков и разведки там нефти. Впервые в Арктике для работы был применен механический транспорт. На вездеходах НАТИ-2 зимой в 1934 году удалось обойти весь полуостров Челюскин. В 1946 - 1948 годах на парусно-моторных ботах велось изучение шхер Минина.

В своих работах я был не одинок. По мере расширения исследований ко мне присоединились геологи - энтузиасты Севера - Б.Н.Рожков, Е.В.Павловский, Б.В.Ткаченко, Г.Г.Моор, А.И.Гусев, Е.М.Люткевич и другие сотрудники Института по изучению Севера и Арктического института Главсевморпути. Все они сделали немало для выявления полезных ископаемых Таймыра. Но то было лишь началом. Впереди предстояли изучение и разведка открытых месторождений и поиски новых. Все это - задачи текущей и будущих пятилеток.

ЕНИСЕЙ - ПРОМЫШЛЕННЫЕ ВОРОТА СИБИРИ

Первый дом в Норильске, 1921 год (Рис. 2)

Средняя часть озера Лама (фото Ю.С.Куликова) (Рис. 3)

Оленный караван в пути. Впереди нартяной чум, сзади балок (Рис.4)

"Легкая санка" (Рис.5).

До открытия Сибирской железной дороги, строительство которой началось лишь в 1891 году, единственным средством сообщения Сибири с Европейской частью был старинный тракт через Тюмень, Омск, Енисейск. При этих условиях Северный морской путь как дешевая, с широкой пропускной способностью транспортная связь Сибири с портами Европейской части России и Западной Европы имел первостепенное значение. Торговые плавания в Сибирь через устья Оби и особенно Енисея стали практиковаться уже с начала XIX века. Несмотря на трудные условия навигации во льдах Карского моря, большинство рейсов заканчивалось удачно. Провоз товаров морским путем даже при высоких фрахтах обходился много дешевле, чем Сибирским трактом. Выгодным были вывоз сырья на европейские рынки. Однако, несмотря на все это, плавания морским путем в Сибирь широкого применения тогда не получили. Развиваясь в противоречивых условиях формирования капиталистической России, они отражали все порочные стороны этой социальной системы.

Старинная часовня на реке Рыбной (Рис.6)

Шестовой чум (Рис.7)

Нартяной чум (Рис. 8)

На стоянке олени копытят ягель из-под снега (Рис. 9).

На Сибирь в то время смотрели как на колонию с ее дешевым сырьем и рынком неограниченного сбыта товаров. Здесь-то и столкнулись интересы русских, в частности московских, и западноевропейских капиталистов. Зарубежные товары и машины, несмотря на высокий фрахт и страховые полисы, обходились сибирским промышленникам в Енисейске, Красноярске, Омске дешевле отечественных. В результате борьбы коммерческих интересов русских и иностранных компаний торговые плавания морем в Сибирь то поощрялись путем снижения пошлин на ввозимые товары вплоть до порто-франко, то, наоборот, пошлины сильно повышались. Все зависело от того, чье влияние преобладало тогда в петербургских министерских кругах. С действительными интересами самой России при этом считались мало.

Только после Великой Октябрьской социалистической революции проблема Северного морского пути как действенного средства промышленного освоения Сибири, особенно ее северных окраин, была полностью разрешена. Уже в 1918 году В.И.Ленин подписал постановление Совета Народных Комиссаров об отпуске больших средств на гидрографическое изучение Северного Ледовитого океана с целью превращения морского пути и устьев сибирских рек в нормально и регулярно действующую водную трассу. Одновременно начались поиски мест для строительства в устьях рек портов по разгрузке и перегрузке морских и речных судов. Такой порт в устье Енисея, у острова Пашкова, начали строить еще в 1917 году. Позднее, в 1928 году, его сооружение было перенесено южнее, в Игарскую протоку, более защищенную от ледохода. В устье реки Оби в 1920 году тоже было найдено удобное место для перегрузки судов, названное Новый Порт.

Развитие морских и речных операций в устьях сибирских рек настоятельно требовало создания там крупных угольных баз для снабжения топливом приходящих судов. Ранее они брали с собой горючее и на обратный рейс. При плавании с грузом цемента парохода "Коррект" из Штеттина в устье Енисея в 1913 году 30 процентов общего тоннажа приходилось на уголь. На прямой рейс ушло 10 процентов, остальное на обратный путь. Речные суда брали уголь на весь рейс туда и обратно в Красноярске, Омске или ходили на дровах, что отнимало немало времени на погрузку. Такое положение при сколько-нибудь крупных операциях не могло дальше продолжаться. Необходимо было найти уголь вблизи от намеченных портов.

По геологическим условиям рассчитывать на присутствие каменного угля в низовьях Оби было трудно. Западно-Сибирская равнина целиком заполнена мощной толщей современных рыхлых отложений - песков и глин. Коренные угленосные породы здесь залегают глубоко. В низовьях Енисея положение лучше. На присутствие здесь каменного угля указывает в своем отчете о путешествии на Таймыр еще А.Миддендорф: "К востоку от Дудинки на 70 градусе северной широты, как я слышал, есть угольный пласт", но проверить полученные сведения ему не удалось. Это сделал Ф.Б.Шмидт в 1866 году. Во время пребывания в Дудинке он побывал в районе будущего Норильска и видел там угольный пласт. Позднее даже предпринималась попытка использовать этот уголь для нужд Северного морского пути. Зимой 1893 - 1894 годов купец А. К. Сотников добыл и вывез в Дудинку па оленях несколько тысяч пудов угля. В навигацию 1894 года две тысячи пудов взяла гидрографическая экспедиция полковника А.Вилькицкого, а остальное забрал английский капитан Виггинс.

Конечно, в сколько-нибудь крупных масштабах вывоз угля на оленях за 100 километров неосуществим. Надо было искать уголь или непосредственно на Енисее, или вблизи него. С этой целью Сибирский геологический комитет включил в план своих работ на 1919 год поиск и изучение полезных ископаемых на Алтае, в Казахстане, Саянах, Енисейской тайге, а также поиски угля в низовьях реки Енисея.

Несмотря на трудные условия гражданской войны, геологическая партия из пяти человек обследовала берег Енисея от устья реки Фокиной до Усть-Порта. Угля на реке не оказалось. Везде присутствуют только рыхлые молодые отложения песков и глин. Ближайшие выходы угольных пластов были найдены в 35 километрах от Дудинки, но уголь там оказался тощим, непригодным на судовое топливо. Поэтому Горный отдел ВСНХ постановил обследовать эти места более детально. Летом 1920 года была осуществлена топографическая съемка территории площадью свыше 25 квадратных километров. Обнаруженные угольные пласты были вскрыты, замерены, взяты пробы на анализ и технические испытания. В непосредственной близости от угольных пластов были найдены два выхода сплошных сульфидных руд. Они тоже были вскрыты, замерены, и взяты пробы на анализ.

Обработка материалов в Геологическом комитете в Томске зимой 1920/21 года показала, что угли отличаются высоким качеством, запасы их весьма велики и могут вполне обеспечить потребности Севморпути на многие годы. Руды оказались медно-никелевыми, с высоким содержанием металлов. По типу они близко стоят к рудам знаменитого месторождения Садбери в Канаде. Теперь промышленные перспективы вновь найденного месторождения - Норильского - приобрели особое значение. Непосредственное соседство крупного месторождения энергетического топлива и рудного месторождения в природе встречается не часто. Однако все это богатство лежит далеко на севере, за полярным кругом, под 70 градусом северной широты. Неизвестно, возможна ли здесь организация крупного промышленного предприятия? Каковы будут условия его разработки? Такого опыта ни у нас, ни за рубежом еще не было.

Геолком и Комсеверпуть решили для выяснения всех вопросов организовать в Норильском районе зимовку, провести горные работы и наблюдения над погодными условиями, поставить первые жилые дома и заложить на угольные пласты разведочные штольни.

При содействий местных властей в долине реки Норильская (ныне Норилка) зимой 1920/21 года было заготовлено 1000 бревен. Из них прибывшая по Енисею из Красноярска разведочная партия летом 1921 года поставила первый жилой дом, общежитие, баню и склад. Этим было положено начало будущему Норильску.

Во время строительства пришлось столкнуться с рядом трудностей, характерных для Крайнего Севера: вечной мерзлотой и снежными заносами. Старались учесть опыт местного населения. Нас уверяли, что сильные морозы не препятствие для работы. Но штормовые снежные бури - пурги, иногда длящиеся по нескольку дней, не давали даже выйти из дома. Поэтому к домам пристроили просторные сени для хранения запасов продовольствия, дров, угля, льда на случай пурги. Входную дверь сделали с наветренной стороны, чтобы ее не заносило снегом.

Норильский уголь хорошо горит. Поэтому дома отапливали углем в чугунных печах-камельках, а для выпечки хлеба поставили русские печи. Чтобы они не давали осадки, опустили на мерзлоту деревянный сруб, заполнили его галькой с песком и уже поверх выложили кирпичный под и свод печи.

К середине сентября строительство в основном было закончено. Над угольными пластами в полутора километрах от домов были заложены две штольни. От закладки штольни на рудное тело из-за отсутствия взрывчатки пришлось отказаться.

Большинство участников экспедиции с последним пароходом уехало в Красноярск, на зимовке осталось восемь человек: двое горнорабочих - В.В.Желудков и Г.И.Петров, горный инженер А.К.Вильм, студент Томского университета зоолог Б.М.Пушкарев, студент строительного, отделения Томского технологического института С.Д.Базанов, завхоз А.И.Левкович, его жена Е.С.Левкович и я. Кроме того, имелись пастухи для охраны экспедиционного оленьего стада: И.М.Манто, по национальности нганасан, и два его сына - Михаил и Афанасий.

Проходку штолен вели не только горнорабочие под техническим наблюдением Вильма, но и Пушкарев с Базановым. Кроме того, в их обязанности входили регулярные метеорологические наблюдения по программе, разработанной Главной геофизической обсерваторией в Петрограде. Наблюдения начались сразу по прибытии в Норильск, в июле, и продолжались весь год до конца работы. Они дали очень интересные результаты. Оказалось, что погода в Норильске существенно отличается от погоды в Дудинке. В Норильске почти не бывает жестоких северных ветров, в то время как в Дудинке они одни из самых частых. Зато ветры южных румбов в Норильске и сильнее, и продолжительнее, что обусловлено их стоковым характером с гор.

Однажды в декабре пурга в Норильске достигла такой силы, что выйти из дома стало невозможно. Скорость ветра по флюгеру Вильда, установленному на мачте крыши дома, определить было нельзя. Тогда я, туго подпоясав полушубок, выполз из сеней, добрался до подветренной стороны дома, вскарабкался по стоявшей там лестнице на крышу и, лежа за коньком, выставил вверх, за гребень, руку с анемометром. Прибор при неоднократном замере показал скорость ветра в среднем 40 метров в секунду (144 километра в час), а отдельные порывы достигали 46 метров в секунду.

В результате работ в 1920 году для будущего района Норильска были составлены вполне современные инструментальная географическая и геологическая карты крупного масштаба. Все, что было показано на старой карте Азиатской России 1911 года в отношении Норильска и прилежащей к нему территории, совершенно не соответствовало тому, что пришлось услышать от местных жителей и узнать лично.

Так, например, река Норильская, протекающая в 12 километрах к северу, имела гораздо более крупные размеры, чем это показано на старой карте. По рассказам, в нее впадает большая река, называемая Рыбной, которая вытекает из огромного озера Кета. Однако всего этого на карте не было.

Рассказывали, что в горах к востоку от района Норильска лежит много длинных и узких озер, а некоторые столь велики, что требуется четыре-пять и больше аргишей, чтобы их пройти. Это значит, что длина их может достигать 100 километров. (Прим. Аргищ - понятие широкое. Это и оленный караван, и его однодневный переход: зимой километров 15 - 20, летом - 10 - 12). Из одного такого озера как раз и вытекала река Норильская. В ясную погоду на восток от нашей зимовки хорошо видны горы. Особенно четко они выделяются после ветров северных и восточных румбов, когда воздух очень чист и прозрачен. Принесенный с побережья, он не содержит пыли и водяных паров. В бинокль тогда отлично виден крутой край гор, изборожденный лощинами и прорезанный глубокими впадинами горных долин, где, вероятно, и лежат озера. Особенно эффектно на фоне голубого неба выделяется громадная каменная глыба в форме гигантского трапецоэдра с плоской как стол вершиной. Местные жители зовут эту гору Ары-Тас, а русские - Сундук-Камень.

При виде нового, неизвестного, где еще не побывал ни один исследователь, сразу же вспыхивает желание добраться, объехать, нанести на карту, узнать, из чего сложены горы, нет ли там угля, руд, как в районе Норильска. Работа эта и важна, и нужна. Используя Норильск как базу, надо было изучить весь район не только географически, но и с точки зрения промышленных перспектив. Однако прежде чем приступить к этой работе, следовало собрать как можно больше расспросных сведений у местного населения.

На старой карте 1911 года была показана цепь вытянутых с севера на юг озер, располагавшихся между двумя горными хребтами: Пясино, Быстровское, Давыдово, Матушкино, Хантайское. Озеро Пясино, по расспросам, существует, и из него вытекает река Пясина, а вот о Быстровском, Давыдово, Матушкино никто не слышал. Утверждают, что таких озер около Норильска нет, а вместо них называли Мелкое, Лама, Омук или Глубокое, Кета, Гутке, Капчук и другие, но все они расположены по-иному, вытянуты с запада на восток и лежат глубоко в горах. Хантайское озеро действительно существует. Из него вытекает река Хантайка и впадает в Енисей южнее Дудинки. Все это следовало проверить. Наши исследования Норильского района начались еще летом 1920 года с посещения гор на противоположной стороне норильской долины. Горы эти местное население зовут Караелах, что по-русски означает "еловый камень". В то лето было решено кроме оленей попробовать использовать лошадей для доставки грузов вьюками из Дудинки в Норильск. Рассчитывали, что весной тундра еще не успеет оттаять. И действительно, каждая лошадь тогда несла груз, заменяя четырех оленей. Однако осенью по талой тундре даже без вьюков лошади вернулись назад с большим трудом.

В маршрут мы отправились вдвоем с рабочим, дудинским жителем Тимофеем Даурским, который ранее не раз промышлял в районе Норильска. Взяли палатку, спальные мешки, инструменты, продовольствие на десять дней и все это навьючили на двух лошадей.

Путь сначала шел к устью реки Рыбной, где стоит старинная часовня. Там раньше приезжавший раз в год миссионер-священник разом выполнял все требы: крестил давно родившихся, венчал поженившихся и отпевал похороненных. Теперь часовня пустует, но все равно это место так и именуется - Часовня. Здесь дудинский житель К.В.Пуссе поставил дом и рыбачит. С ним договорились, что он даст нам лодку, чтобы переправиться на другую сторону реки, потом заберет ее обратно, а через десять дней пригонит и поставит в том же месте. Переправа прошла благополучно, хотя течение здесь быстрое, а в ширину река имеет не менее полукилометра. Лошадей переправили обеих сразу. Зато путь до гор был нелегок. Вся долина представляла собой скопления беспорядочно разбросанных холмов с впадинами между ними, заполненными водой. Все густо заросло кустарником ольхи и березы. Приходилось прорубать путь. Лошади падали, то и дело вязли, а мы их развьючивали, вытаскивали, стоя по пояс в торфяной жиже. Перемазались - не узнать, зато комары не так липли, а было их - тучи, сплошное облако над людьми и лошадьми. Двое суток добирались до гор, хотя до них не более 15 километров. Зато у подножия оказалось чисто и сухо. Щебень, галька. Кругом густой лес: рослые лиственницы, березы, ели. Густая высокая трава почти до пояса. Природа гораздо богаче, чем в районе Норильска. Склоны здесь имеют южную экспозицию, больше освещены и лучше прогреваются солнцем.

Медленно идем на запад вдоль горных склонов. Внимательно осматриваю долины, по которым с гор бегут ручьи и речки. Всюду выходят такие же песчаники и сланцы, как и в Норильске. Везде встречаются пласты каменного угля, местами довольно мощные. Взяли образцы, отобрали пробы. Стало быть, здесь не одно Норильское угольное месторождение, а целый угленосный район.

По одному из ущельев, прорезающих склоны гор, поднялся наверх. Борта его сложены почти горизонтально лежащими покровами базальтовых лав, чередующихся с горизонтами туфов, окаменелого пепла, выброшенного вулканом. Покровы лав образуют в ущелье вертикальные уступы, по которым вода низвергается эффектными водопадами. Проходить такие участки нелегко. Приходится карабкаться, пользуясь выступами и трещинами, по стенкам лавового покрова с риском сорваться в глубокую водяную чащу, выбитую у подножия каскада вековой деятельностью водопада. Преодолев эти уступы, весь мокрый, вскарабкался, наконец, наверх и был очарован чудесным видом, открывшимся передо мной. Поверхность плато у моих ног; на юг оно обрывалось почти вертикальным уступом, а на север уходило вдаль за горизонт. Если отвернуться от обрыва, то никак не скажешь, что стоишь на километровой высоте.

Под обрывом расстилалась норильская долина, окруженная со всех сторон, кроме запада, амфитеатром гор. Она густо залесена и сверкает пятнами бесчисленных озер. Видно, как они заполняют впадины между беспорядочно разбросанными грядами и холмами, поросшими лесом. В этот ясный день хорошо различимы массив горы Шмидта и пятнышки белеющих палаток нашей экспедиции. Видно, как в реку Норильскую впадают многочисленные речки, бегущие со склонов гор. Одну, что пересекали по пути сюда, назвали Листвянкой.

Поверхности гор плоские, лежат на одной высоте. Некогда они составляли единую равнину, впоследствии высоко поднятую и расчлененную гигантскими долинами на отдельные горные плато. В этом убеждает и единство их геологического строения. И в районе Норильска, и в Караелахе одинаково выходят на поверхность горизонтально лежащие покровы лав и туфов, а под ними - песчано-сланцевая угленосная толща с пластами угля.

Мы спустились вниз, к лагерю, и на другой день пошли вдоль склона гор дальше на запад. Угольные пласты и их осыпи встречаются часто, но рудных выходов не видно. До западного края гор дойти не удалось. Далеко. Надо возвращаться. Да и лодка рыбакам нужна. Назад вернулись благополучно. В болотах, конечно, опять достаточно намаялись, такова уж работа геолога-исследователя.

Этот маршрут дал многое. Значительно расширилось представление о промышленных перспективах будущего района Норильска. Сложилось первое впечатление о географии района как об обширной горной стране, глубоко изрезанной гигантскими долинами. Как все это возникло? Почему? Когда? На это надо было дать ответ.

В зимовку 1921 - 1922 года исследования можно было значительно расширить. Проходка штолен и опробование пластов угля могли идти под наблюдением А.Вильма, и я располагал возможностью спокойно отлучаться надолго. В первую очередь следовало изучить и составить карту всей системы реки Пясины: озеро Пясино, река Норильская, озера ее истоков, а затем и вся река Пясина. Если она окажется судоходной, то на первых порах грузы можно доставлять морскими судами до реки Норильской. Тут до месторождения всего 12 - 15 километров. Съемку решили вести вдвоем с Базановым; кроме того, мне надо будет проводить и геологические наблюдения.

Визуальные маршрутные съемки, где расстояния измеряются скоростью хода каравана или одометром, особой точностью, конечно, отличаться не могут, если не будут периодически привязываться к вполне надежным опорным точкам. Тогда, увязывая и уравновешивая погрешности замеров пути, можно будет получить вполне надежную карту. Такими опорными точками у нас будут астрономические пункты, определяемые по пути маршрута в местах хорошо приметных, например при устьях рек.

Из инструментов для работы имелся малый универсальный теодолит Гильдебранта, четыре столовых и два карманных хронометра. С помощью этих приборов можно будет определять астрономические пункты с точностью до 0,1 минуты в градусной мере, что соответствует примерно 180 метрам в линейной мере. Для среднемасштабных съемок этого было совершено достаточно. Для зимних маршрутов взяли только два карманных хронометра, поместив их в утепленные оленьими шкурами термосы.

Вести съемку на морозе и ветру - дело нелегкое. Для этой цели изготовили специальные рамочные планшеты размером 25x35 сантиметров, куда вмонтировали буссоль, часы и тетрадь для зарисовок и записей. Тетрадь вкладывалась внутрь планшета, где имелась прорезь размером несколько меньше тетради. Карандаш и резинка висели на шнурках и помещались в футлярчике на планшете. Планшет имел парусиновый чехол, который на лямке висел на шее.

Работали в полушубках с подшитыми к рукавам меховыми рукавицами, прорезанными у ладоней, куда можно было просунуть пальцы, чтобы сделать запись. В сильные морозы поверх полушубков надевали меховые балахоны с капюшонами.

В первую поездку решили провести съемку и обследование реки Норильской и озера Пясино. Организация оленного каравана, с которым придется путешествовать, - дело сложное. Пастухи всегда едут со своими чумами и семьями. В одиночку, как говорят на "легкой санке", они отправляются на день-два только "гостевать" или что-либо купить. Для ночевки берем себе не обычный шестовой, а модернизированный, на полозьях, нартяной чум. Это несколько большего размера нарта, на которую поставлен легкий, из планок, прямоугольный каркас, обтянутый оленьими шкурами. Сверху от сырости надевается еще чехол из парусины, а внутри все обтягивается каким-либо ситцем яркого цвета и рисунка (размер чума: 3 - 3,5 метра в длину, 1,7 - 2,0 метра в ширину и 1,6 - 1,7 метра в высоту). Внутри, в передней части, ставится небольшая железная печка, в задней - съемные нары для спанья. Можно поместить и столик. Везут такой чум обычно шесть оленей. Нартяной чум малого размера (2 - 2,5x1 - 1,2 метра) без печки и нар называется балок. Везут его четыре оленя. Он используется для тяжелых дорог, где нартяной чум не пройдет.

Для езды удобна "легкая санка". Это действительно легкие, весом 10 - 15 килограммов, саночки из сухого лиственничного леса, на высоких копыльях, с широко расставленными, круто загнутыми впереди полозьями. На полозья в гнезда вставлены копылья, связанные вверху поперек вязками и вдоль - прогонами. Все крепится между собой деревянными гвоздями-нагелями, а копылья к полозьям - сыромятными ремнями. На вязки сверху настилают дощечки и кладут оленью шкуру, на которую садится ездок. Ширина "санки" вверху 50 - 60 сантиметров, внизу, по полозьям, 70 - 80 сантиметров, высота 50 - 60 сантиметров, в санки обычно запрягают четырех оленей. Для перевозки грузов применяются нарты. Это длинные, узкие, на низких копыльях сани, поднимающие около 300 килограммов груза. Их везут четыре оленя.

В конце ноября пришли олени, и мы с Базановым выехали в Часовню, где будет формироваться караван. С нами пойдут проводниками нганасаны Михаил и Афанасий Манто и долганин Костя Лаптуков. Берем 60 голов оленей из экспедиционного стада, да у пастухов будет своих оленей голов 40. Всего около сотни. Это хорошо. Маленькое стадо пастушить трудно. Олени легко разбегаются и присоединяются к чужим. Озеро Пясино, говорят, лежит уже в открытой тундре и пурги там бывают очень сильные и продолжительные.

Пока шли сборы, я определил у Часовни астрономический пункт и решил налегке съездить с Костей Лаптуковым посмотреть водопад Орон на реке Рыбной. До него километров 30, и мы рассчитывали попасть туда засветло. Там стоит несколько чумов долган, промышляющих рыбу.

Долина реки Рыбной еще шире долины реки Норильской. Такая же неровная, бугристая, с озерами и болотами, теперь уже замерзшими. Она позволяла ехать напрямик, не придерживаясь реки. Вот это нас и подвело. Погода стояла пасмурная, шел снег, спустился туман. Едем уже долго, стало темнеть, а чумов все нет. Надо искать. Костя решил сделать большой круг с расчетом, что где-то олени попадут на ветер от чумов и, почуяв их запах, повернут к ним. Такой метод в тундре применяется часто. И верно, в одном месте наши олени забеспокоились, потянули, мы их пустили свободно и вскоре подъехали к чумам, стоящим несколько ниже водопада.

Водопад возник в месте пересечения рекой свиты крепких коралловых рифовых известняков и образует два уступа по два-три метра высотой каждый, по которым массивной струей низвергается поток десятиметровой ширины. Сейчас, зимой, когда воды в реке немного, водопад довольно спокоен, но весной он, говорят, шумит грозно и слышно его далеко.

В подпорожии образовалось обширное озеровидное расширение, не замерзающее посередине, с довольно сильным течением. У берегов возникло "улово", где вода имеет тихое обратное течение. Тут промышляют ставными сетями. Ловят крупных чиров, нельму, муксуна. Добывают на семью до 2000 штук за зиму. Ночевали в чуме Петра Яковенко. По внешности, разговору и обычаю он тот же долганин, но себя считает русским. Очевидно, это один из потомков русских поселенцев на Пясине времен Мангазеи XVI - XVII веков. На другой день вернулись в Часовню. Здесь уже все готово к отъезду. Базанов заснял Рыбную до впадения ее в Норильскую и промерил глубины. Меньше 2 - 2,5 метра нет нигде. Хорошо.

Теперь отправляемся на съемку реки Норильской и озера Пясино. Я и Базанов едем на легких санках отдельно, каждый по своему берегу реки. Зарисовываем, пишем, по временам останавливаемся, долбим пешнями лунки, измеряем глубины. Аргиш идет прямо посередине реки. Времени мало. Дни короткие, света недостаточно. Морозы пока невелики. На второй день дошли до впадения реки в озеро. Здесь устраиваем стоянку для определения астрономического пункта на правом, более высоком, берегу, в устье реки Еловой. Его отметили четырехногой пирамидой со столбом в середине. К столбу прибили железный лист с указанием номера, даты и фамилии. К удивлению, под 10 - 15-сантиметровым слоем мерзлого грунта обнаружили талую землю. Или она еще не промерзла, или здесь, у реки, мерзлоты вообще нет?

В чуме у нас комфорт. Горит керосиновая лампа. Когда топится печь, можно сидеть даже в рубашке. Меховую обувь снимаем, сидим в валенках. На полу вода, конечно, мерзнет. За столом приводим в порядок записи.

Питание у нас своеобразное, к нему надо привыкнуть. Хлеб, конечно, мерзлый, крепкий как камень. Даже топор его не берет, звенит и отскакивает. Остаются сухари и сушки да чай. В дороге это основной продукт питания всех северян. Варить обед долго, хотя мяса и рыбы достаточно. После работы вечером заходишь в чум голодный как волк. Где тут ждать обеда, хотя для быстроты варки взяли примус. Выручает строганина. Берешь мерзлого чира или нельму (чира лучше, он жирнее) килограммов на пять-шесть, сунешь его на минутку в печку, чтобы кожа чуть оттаяла, потом сдираешь ее и начинаешь строгать вдоль острым ножом. Вот и обед. Берешь стружку, макаешь в соль, запиваешь чаем, непременно крепким, черным как смола, заедаешь сухарями. Вдвоем съедаем всего чира. Сразу после еды появляется ощущение пустоты и холода в желудке. Как будто ничего и не ел. Однако вскоре оно сменяется чувством сытости. Утром, перед дорогой, опять попьешь чаю со строганиной и сухарями, после чего можно работать спокойно весь день даже на большом морозе.

По вечерам к нам приходят "гостевать", попить чайку с сушками наши пастухи. Расспрашиваем, какие речки впадают в Норильскую. Костя нам рассказал, что кроме Листвянки и Еловой в нее впадает еще речка, в которой ловится круглый, как валек, сиг. Его рыбаки так и зовут вальком. Потом я достал такого сига, залил его формалином и передал Красноярской ихтиологической лаборатории. Это оказался новый вид семейства сиговых. По нему и речку назвал Валек. Сейчас против нее стоит поселок Валек.

Принимаемся за съемку южной стороны озера. Здесь оно мелкое, с низким берегом, так что камни и пни торчат из-подо льда в десятках метров от уреза воды. Противоположного берега не видать. Он тоже, конечно, высокий. Находимся за пределами гор, на низменности. Поэтому решили не отделяться от аргиша. Пурга в открытой тундре для одиночек - дело опасное. Съемку в основном поведет Базанов, мы с Костей Лаптуковым будем делать промеры, искать фарватер. Двигаемся сравнительно медленно, по 10 - 15 километров в день. Озеро по-прежнему мелкое. Часто лед лежит прямо на грунте, лишь местами встречаются более глубокие ямы. Но фарватер есть. Он идет от устья реки Норильской посередине озера и отчетливо заметен по желобу осевшего льда. Ширина его несколько сот метров, а глубина - полтора-два метра, иногда и более.

По мере движения к северу озеро становится глубже, и берег с северного направления стал поворачивать на северо-восток, а потом и на восток. Очевидно, это уже его конец. Следовательно, длина озера около 100 километров. Фарватер здесь проходит у берега и глубина его не менее трех-четырех метров.

Здесь, на стоянке, 3 декабря нас захватила жестокая пурга, пришедшая с юго-запада. Ничто ее не предвещало. Было пасмурно, небольшой мороз около 20 градусов, атмосферное давление слегка повышалось. Ветер налетел около полуночи совершенно неожиданно. Затрясся чум, загудел его брезентовый чехол. Однако чум не опрокинулся, так как был поставлен по правилам здешних мест - вдоль снеговых заструг, означающих направление господствующих ветров. Пурга бушевала трое суток, и мы отсиживались в чуме, не зная, что делается у пастухов, хотя до них было не более 100 метров. Попасть туда было совершенно невозможно. Из-за снежного вихря их стоянку не видно, а ветер валил с ног. Думаю, что скорость его приближалась к 40 метрам в секунду. Даже наши нарты в трех-четырех метрах от чума были еле видны, и, чтобы достать оттуда продовольствие и керосин, приходилось к ним ползти.

Наконец пурга кончилась. Надо искать оленей. В сильную пургу олени сбиваются в кучу, головами против ветра, наиболее крупные и сильные впереди, помельче - сзади. Так и стоят, наклонясь лбами и медленно продвигаясь при новых порывах ветра ему навстречу. Кто лег или повернулся по ветру, тот погиб. Снежная пыль забьется под шерсть и заморозит. Обычно на стоянках пару-другую оленей держат у чумов на длинной привязи, чтобы они могли кормиться и не убегали. Искать поехали Афанасий с Костей и к вечеру пригнали все стадо без потерь. Ушло оно в сторону Норильска, километров за 15.

После пурги небо прояснилось, ударил мороз до 35 - 40 градусов. Ветра нет, работать можно. Через два дня пришли к истоку Пясины. Здесь река перегорожена высокой валунно-галечной грядой, которая и создала подпор реки, образовав озеро. Его фарватер представляет русло той же реки Норильской, вытекающей из озера уже под названием Пясина. На выходе из озера - каменистый перекат. Он еще не замерз и, по утверждению пастухов, не замерзнет всю зиму. Здесь устроили стоянку для определения астрономического пункта.

Недалеко от нас стойбище нганасан. Эта народность в те времена сохраняла свою самобытность: обычаи, особый покрой и фасон одежды, обуви. Нганасаны - исконные оленеводы, извечно кочующие по безбрежным просторам тундры, от границы лесов до побережья.

Узнав о нашей стоянке, пришли и гости. Угощаем их чаем, сушками, сухарями, всем, что есть. Чайник кипит без перерыва. Чаю они могут выпить очень много. Интересуются теодолитом, смотрят в трубу, слушают бой хронометра. Был здесь Василий Горнок, про которого говорили, что он знает Пясинское побережье. Я подробно его расспрашиваю о характере устья реки Пясины. Он уверяет, что оно мелкое. "Дикий бежит вода глаз мера, все бежит". Русскую речь он понимает хорошо, говорит своеобразно, но понять можно все. Я его спросил, когда лед в море уходит из устья Пясины. Он ответил так: "Гусь щенок вода место упал, лед не живет", то есть, когда гусята выведутся и спустятся на воду, тогда уходит и лед. Это, стало быть, что-нибудь в конце июля - начале августа.

Хотя его сообщение о мелководье устья Пясины и было для меня сомнительным, я все же с ним договорился, чтобы он ждал нас на левом берегу реки, у моря, до начала лёта молодых гусей. Если не сможем на лодке пройти в устье, вернемся с ним на оленях обратно.

Дальнейшая работа по правому, восточному, берегу озера прошла без задержек. В Норильск вернулись в самом конце декабря, где нас и ждать перестали. У приезжавших в гости спрашивали, видели ли они аргиш Урванцева и скоро ли он вернется. А те отвечали: "Век не вернется. Все звезда чтет, один, два, три, когда все перечтет". Они видели, как во время астрономических наблюдений я вел счет секундам хронометра.

Отдохнули, помылись с особым удовольствием. Баня топится "по-черному", каменка отменная, пару и жару хоть отбавляй. Лед навезли с ближайшего озера, да и снегу рядом с баней - сугробы. Каждый греет себе воду сам, а топим коллективно.

В маршрут по озерам решили отправиться в феврале, когда дни станут длиннее и появится солнце. А до этого я съездил в Дудинку, чтобы подобрать лодку грузоподъемностью тонны на полторы и доставить ее зимним путем к истоку Пясины из озера.

Налегке, с четырьмя оленями в упряжке при хорошей погоде весь путь до Дудинки можно сделать за пять-шесть часов. Но ездить так далеко одному не рекомендуется. В пути может случиться всякое. Однажды я поехал один в Часовню. Тут всего 15 километров, не более. Дорога хорошо накатана, идет через озера и болота, с бугра на бугор. Крутые спуски, повороты и подъемы непрерывно сменяют друг друга. Лес довольно редкий. Олени мчат быстро. И вот на одном из склонов санки резко занесло, с силой ударило о пень, и они разлетелись вдребезги. Сломались копылья, лопнули вязки. Обычно у каждого ездока при себе есть топор, запасные ремни, куски дерева, нож. Но здесь и чинить-то нечего. Нужно сказать, что ездовые санки - сооружение очень прочное. На первый взгляд такие санки кажутся весьма зыбкими, все в них шевелится, но в этом их сила. На буграх и застругах они пружинят, изгибаются, не ломаясь.

Что делать? Придется идти пешком, ведя за собой оленей. Туг недалеко, но неудобно как-то. И я вспомнил, что есть способ ехать на оленьей шкуре, "постеле", что обычно лежит на сиденье у каждого ездока. Так и сделал. Положил "постель" на снег мездрой, подпряг оленей, сел по-турецки на шкуру и поехал, как ни в чем не бывало. Прибыл на место все же на оленях, а не пешком. Вскоре о случае, как "начальник экспедиции" приехал на "постеле" в Часовню, узнали все в округе, и шуткам не было конца. Нас все знали, приезжали гостевать, интересовались, что мы делаем, зачем. В те годы мы были единственными русскими, которые приехали не торговать, а искать камни, смотреть, писать. Добрососедские отношения со всеми местными жителями сложились быстро и сохранились на все годы работы в Норильске.

В феврале установилась ясная морозная погода. Решили сначала обследовать самое крупное озеро Норильской системы. Его называли Лама (такого озера на карте не было). Из Часовни сначала поедем через озеро Мелкое (такого озера на карте тоже нет), из которого, говорят, и вытекает река Норильская. Вместо Мелкого фигурирует озеро Быстровское, но этого названия никто не знает.

Лама, сказывают, лежит в горах, снега там глубокие, дорога будет бродная. Поэтому договорились с долганами Костей Сусловым (Эльбеем) и Иваном Седельниковым (Нягдой), которые хорошо знают эти места. Олени у них крупные, лесные, брода не боятся. Вместо тяжелого чума берем балок, поэтому весь аргиш теперь стал значительно подвижнее.

Из Часовни, через устье Рыбной, едем вверх по реке Норильской. Река выше устья Рыбной сильно сузилась, течение здесь быстрое, что видно по многочисленным полыньям. При выходе из озера реку пересекает валунно-галечная гряда, создавая в русле ряд каменистых перекатов. Несмотря на большой мороз, этот участок не замерз и, по словам Эльбея, не замерзнет всю зиму. Вода глухо шумит на камнях, стоит густой туман, ветра нет. Кусты, лес покрыты толстым слоем инея, который гроздьями свешивается с ветвей. Суровая картина.

Мелкое озеро объехали вдвоем с Базановым, каждый по своей стороне, а аргиш прошел прямо. Берега озера низменны, но все же оно не столь мелководно, как Пясино. Есть глубины до пяти метров. Эльбей говорит, что в озере много рыбы. Кроме чиров и муксунов ловят осетров до пуда и больше. Своим происхождением озеро Мелкое обязано валунно-галечной гряде, которая создала ему подпруду, как Пясинскому. Какое происхождение имеет эта гряда, сказать трудно. Скорее всего ледниковое.

В устье речки, бегущей из озера Лама в Мелкое, соединились с аргишем и вместе добрались до Ламы. Речка довольно широкая, но, видимо, мелководная. Ей тоже дали название Лама. Здесь, на выходе речки из озера, определили астрономический пункт. На озере опять разделимся: аргиш пойдет посередине, мы со съемкой - по его берегам.

Погода отличная, тихо, но мороз сильный, термометр-пращ показывает 32 - 35 градусов. Перед нами чудесная панорама огромного озера в рамке гор Путорана, как их назвал Эльбей. Справа, отделяясь он главного массива долиной речки Гутке, стоит громадина Сундук-Камень. Ширина озера Лама здесь километров 12, дальше на восток оно сужается, но конца не видно. "Аргишей шесть, однако, будет", - сказал Эльбей. По мере того как углубляемся в горы, сходство ландшафта с фиордами все возрастает. Отвесные, высотой в сотни метров, скалы опускаются прямо в озеро. Глубина даже у берега 10 - 20 метров. Долины ручьев и речек, впадающих в озеро, дымят паром, образуя огромные наледи "амдунды", от которых шарахаются олени. Да и людям промочить ноги в такой мороз опасно. Порода - только лавы и туфы. Песчаников, а тем более углей не видно. Геологический осмотр затруднен, поскольку все заснежено. Сделаем его летом. Глубина озера большая - десятки метров.

В средней его части, близ речки Деме, лот не достал дна. Привязали к нему арканы, веревки, все, что было (набралось 203 метра), и все же дна не достали. Толщина льда более полутора метров. Ночью нас будят гул и удары, похожие на пушечные выстрелы. Это рвется лед, сжимаемый морозом, а при потеплении от расширения его торосит. Высокие гряды таких торосов, пересекающих озеро, встречаются довольно часто.

На пятый день добрались до конца озера. Ширина его здесь не более 300 метров, но горная долина, в которой оно лежит, продолжается еще дальше на восток. Озеро Лама - это только ее часть, затопленная водой. В озеро веером впадают три речки. При их слиянии вырос громадный ледяной бугор, разбитый трещинами, из которых фонтаном бьет вода. И вода, и лед восхитительно голубого цвета. Это гидролакколит - структура, возникающая в условиях вечной мерзлоты, когда вода, попавшая между двумя слоями льда, замерзая, выпучивает его и рвет.

По долине и берегам озера стоит густой лес. Много березы я ели. Эльбей говорит, что они здесь промышляют не только белку" но и соболя. В озере много тайменя, кунджи, чира, хариуса.

Отсюда по поперечной долине перевалили к озеру Глубокому. Оно лежит в горной долине, как и Лама, но по размеру много меньше, почти наполовину. Ландшафт такой же - фиордовый, но глубины не столь велики, в среднем около 50 метров. Долина Глубокого тянется и дальше на восток. По ней в озеро течет речка Муксун. По словам Эльбея, она берет начало из озера Иткуль, которое, как и Глубокое, длиной в три аргиша и также лежит в горах. За ним на восток идут еще озера, тоже узкие, длинные и глубокие. Хотелось посмотреть на озеро Иткуль, но пастухи решительно отказались. Говорят, что олени устали, а там глубокий снег, по речке везде "амдунды", ехать опасно. Пришлось согласиться, тем более что непременно надо осмотреть еще озеро Кета, откуда начинается река Рыбная. Поэтому вернулись в Норильск, чтобы отдохнуть и снарядиться в новый маршрут.

Отправиться на озеро Кета решил вдвоем с Эльбеем, налегке. Балок не берем. Там на озере, у истока Рыбной, есть "голомо" - нечто вроде якутского хотона (чум из жердей, плотно обложенных землей). Есть железная печка, можно переночевать. В долине есть хорошие ягельники для оленей, лес, а многочисленные озера изобилуют рыбой. По дороге можно остановиться у долган, промышляющих рыбу, и в случае нужды поменять оленей.

В путь тронулись в самом конце марта при ясной, хорошей погоде. Вообще вторая половина зимы нам благоприятствует. По приметам местных жителей, если первая половина зимы пуржливая, то вторая обычно ясная и тихая, и наоборот.

Мчимся на сытых оленях напрямик к Орону по знакомой уже дороге. Эльбей - ездок отменный, и я уже приобрел некоторый навык в этом деле. Привык к ночевкам в чумах, к сырой рыбе и мясу без соли, чаю с сушками. В чай непременно бросаю щепотку соли. Воду здесь добывают из снега или льда, она почти не содержит солей, приближаясь к дистиллированной, может вызывать острое кишечное расстройство. Вот и добавляют в воду соль. Вообще в обычаях северян есть свой глубокий смысл. Их надо знать и использовать при своей работе.

Переночевали у Орона в чуме Яковенко и тронулись дальше, придерживаясь реки. С собой я взял только спальный меховой мешок, смену белья, вместо палатки - брезент, теодолит и один хронометр в меховом футляре. До "голомо" добрались за двое суток. Здесь будем ночевать и определять астрономический пункт. Река при выходе из озера не замерзает. Это общее правило для всех рек Севера, вытекающих из крупных озер, где есть достаточные запасы относительно теплой воды. Эльбей рассказывает, что весной, когда все озера еще подо льдом, здесь собирается масса гагар. Их промышляют сетями и из шкур шьют рубашки и плащи. Шкура гагар необычайно прочная и водонепроницаемая. Такие костюмы у местных жителей ценятся очень высоко.

Пока я определял пункт, Эльбей съездил в ближний чум к долганину Седельникову (Турко), оставил там своих оленей на отдых и взял других "кортом", то есть во временное пользование. Такой обычай распространен здесь широко и представляет один из видов взаимопомощи, столь необходимой в условиях Севера. В любом чуме вам всегда окажут гостеприимство и помощь.

По окончании "корта" обмен производится без затруднений. Если какой-либо олень погиб или потерялся, его заменяют другим по соглашению. Характерно, что оленеводы знают своих оленей не только в целом, но и в отдельности. Знают и соседних оленей. Сколько раз, бывало, едешь с кем-нибудь из долган, попадается отбившийся от стада олень, и мой спутник безошибочно скажет, чей олень, из какого стада и где оно стоит. А уж отличить отбившегося домашнего оленя от дикого могут одним взглядом с любого расстояния.

Объезд озера Кета вышел рекогносцировочным. Определяли только его основные очертания и размеры. Это такой же вытянутый с запада на восток фиорд, как и Лама, со скалистыми, отвесными берегами высотой сотни метров. Только тут нет крутого излома в средней части, а имеется лишь плавный изгиб.

Особенно четко выделяется северо-западный мыс берега озера при выходе его из гор. Он образует отвесный скалистый уступ высотой не менее 300 метров, обрывающийся прямо на лед озера. У местных долган эта скала называется "Хукольд-Якит". Эльбей перевел мне это название как "совсем оборвался" и рассказал его историю. Весной в пасмурную, пуржливую погоду по поверхности плато с аргишем шел эвенк. Обрыв сверху был совершенно неприметен, все кругом бело, небо и земля, нет теней, горизонт неразличим, и бедняга сорвался с уступа со всем караваном на лед озера. "Совсем оборвался", - говорил, покачивая головой, Эльбей. И действительно, я по опыту знаю, сколь опасна даже ходьба по неизвестной местности в такую погоду. Идешь, как в молоке, на ощупь, спотыкаясь о неразличимые выступы и падая с незаметных уступов.

При объезде останавливались в устьях боковых речек, где был ягель для оленей, которых пустили на привязи. Сами ночевали под брезентом в спальных мешках, постелив оленьи шкуры прямо на снег. Пург в горных долинах не бывает, снег тут рыхлый. Весь маршрут закончили за пять дней, переночевали опять в голомо, поменяли оленей Турко на своих и вернулись в Норильск после двухнедельного путешествия.

Я побывал снова на Норильских озерах уже летом 1925 года, с двумя спутниками, студентами Московской горной академии - Б.Н.Рожковым и Е.В.Павловским. Тогда мое мнение о Норильске как о новом никеленосном районе разделяли уже многие. От долган я слышал, что в верховьях Деме, впадающей в озеро Лама, есть какая-то порода зеленого цвета, как в Норильске. Надо было это проверить. Заблаговременно зимой на озеро Мелкое, близ истока реки Норильской, завезли на оленях лодку, подвесной мотор "Архимед", бочку бензина и продовольствие. Норильская экспедиция к тому времени разрослась. Начались разведки не только угля, но и медно-никелевых руд.

Река Норильская у истока оказалась достаточно глубокой, но очень быстрой и порожистой. Этот верхний участок реки от озера Мелкого до устья Рыбной резко отличается от нижнего. Как будто здесь две разные реки. Недаром эту верхнюю часть зовут Талой. Она много быстрее и зимой не замерзает. Поэтому правильнее считать, что река Норильская вытекает из озера Кета под названием Рыбной. А Талая - это более поздний, небольшой приток, который только недавно промыл себе русло до озера.

По Мелкому озеру проплыли без осмотра, кругом по берегам выходят только рыхлые отложения. Посередине два небольших островка. Устье реки Ламы нашли с трудом, оно сильно заболочено и мелководно, да и вся река мелкая и широкая, со спокойным течением. По ней беспрепятственно добрались до озера. Вид озера был еще более живописен, чем зимой. Великолепный фиорд. Ледниковая деятельность проявляется всюду. По берегам - отполированные скалы в виде куполов с крутым западным склоном и восточным, откуда двигался ледник, пологим. На куполах - борозды, шрамы от движения льда с вмерзшими в него камнями. Такие образования называются "бараньи лбы". Это явный признак былого оледенения.

При первом же осмотре юго-западного берега озера у воды обнаружили россыпи песчаников и каменного угля. А выше - выходы изверженных пород - диабазов, в которых кое-где встречаются вкрапления сернистых металлов и сульфидов, сходных с Норильскими. Надо было бы остаться и подробнее все осмотреть. Но в устье Деме нас ждут олени, чтобы ехать на то место, где, как говорят долганы, есть "зеленая руда". Поэтому решили разделиться. Сначала поедем в устье Деме, и я останусь там, а Рожков и Павловский вернутся сюда и займутся изучением найденных выходов пород.

В устье Деме оленей еще нет. Тем не менее, они должны вот-вот быть. Договоренность здесь всегда соблюдается. Остался ждать. Взял себе палатку, продуктов на две недели и легкую долбленую лодочку-"ветку" для осмотра берегов. Условились, что студенты за мной вернутся через десять дней, и мы поедем дальше по озеру, на восток. Распрощались. Оставил им японский карабин, себе - маузер. Здесь бродит много медведей. Пастух Иван Нягда, что ходил со мной по Ламе зимой 1921 года, пришел на другой день налегке, с четырьмя верховыми оленями - "учаками". Чумы и все стадо стоят выше на плато, где прохладнее, нет комаров и оводов. Нягда говорит, что до руды недалеко, в один день обернемся. Взял в сумку сухарей, геологический молоток, компас, и поехали. Ездить верхом на олене совсем не то, что на лошади. Седла нет. Есть только связанные вместе две маленькие подушки, лежащие на лопатках оленя. Стремян и подпруги нет. Спина у оленя слабая, веса человека не выдержит. Едешь, как на одноколесном велосипеде, балансируешь, посохом подпираешься, чтобы на бок не свалиться. Неудобно ехать на олене. Но все же лучше, чем идти пешком.

Поднимаемся в гору по долине Деме и часа через четыре ходу оказываемся на плато. Погода ясная, солнечная. Отсюда великолепно видна вся западная часть озера. Отделяясь от него массивом гор, рядом лежит в скалах небольшое по сравнению с Ламой, но такое же вытянутое озеро Капчук, заполняя углубленную ледником долину. Сколько тут таких неизвестных озер!

"Руда" оказалась выходом лавового покрова с многочисленными пустотами от газовых пузырей, выделяющихся при застывании расплава. Пустотки эти обычно заполняются различными минералами, в том числе иногда и рудными. Здешние пустотки заполнены медным колчеданом, свинцовым блеском и цинковой обманкой. Медный колчедан, окисляясь на воздухе, дает углекислую медь - малахит, который своим ярко-зеленым цветом бросается в глаза каждому. Этот выход практического значения не имеет.

Отдохнули и на другой день вернулись обратно к палатке. Нягда попил чаю и ушел. Я остался один. Ночей теперь нет. Круглые сутки светит солнце, то поднимаясь на юге, то опускаясь почти к горизонту на севере. Хорошо, в любое время можно работать. Никто не спит. На озере галдят гуси, утки, пронзительно вопят гагары, кричат чайки, в камнях свистят пищухи, в небе парят канюки. Всё живет полной жизнью, всё торопится вывести, выкормить потомство. Лето на Севере быстролетно и коротко.

Проспал почти сутки. Вышел из палатки и был поражен сменой погоды. Пасмурно, ветер дует с севера, падает редкий снежок. А я хотел было пойти в маршрут, сделать описание горных пород слагающих здесь борт долины. Придется подождать. Вчера сильно кричали и летали гагары. Явный признак плохой погоды. И верно снег повалил гуще. Пришлось опять залезть в мешок и спать. Это самое лучшее сейчас. Проспал долго, встал, вышел из палатки Кругом все бело. На деревьях пласты снега. Все мертво, и только ручей еще живет, журчит по камням. Зима, настоящая зима. А ведь сейчас середина июля, самого теплого месяца в Арктике. Однако зима длилась недолго. Ветер переменился, перешел на южный, пазу потеплело, и снег быстро стаял.

Осмотр бортов долины ничего интересного не дал. Лавы и туфы послойно сменяют друг друга. Моих студентов все еще нет. Решил поплыть на "ветке" их поискать. Палатку и вещи пока оставил. Взял плащ, чайник, ружье и немного сухарей. Оставил записку, что еду на восток вдоль южного края озера. Пока плыл под защитой берега, все было хорошо, но, как только выбрался на открытый плес, подул свежий ветер с востока, который развел вдоль озера довольно крупную волну. У меня мелькнула мысль вернуться, но "авось" пересилило.

Плыву дальше, ветер крепчает, волны растут и, самое главное, идут поперек моей скорлупки. На гребнях появились "беляки", стало захлестывать. Вот тут-то и подумал: утонешь, и никто не узнает. До берега еще километра три, вода ледяная - не выплыть. Но нет, надо выбираться. Назад не повернешь, зальет. Стал выгребать переменными галсами. Как волна подходит, быстро поворачиваю поперек гребня. Прошла волна - поворачиваю вдоль, гребу изо всех сил к берегу. Наконец добрался весь мокрый, измученный. Спички были в шапке. Развел костер, обсушился, попил крепкого чайку и поплыл на "ветке" дальше.

До восточного конца озера добрался уже далеко за полночь. Никого не встретил. Поднялся по склону повыше и стал осматривать берег в бинокль. Ни лодки, ни палатки нигде не видно. Только в самом конце озера как будто мерцает огонек. Поплыл туда, взял ружье и высадился; покрикивая, осторожно подошел. Никого. Горит маленький костерок, на прутике жарится хариус, а людей нет, нет и чума. Видно, испугались и убежали. Потоптался, походил, покричал, но напрасно, так никто и не вышел. После мне долганы говорили, что то был "дикий" человек. Оказывается, в глубине гор, по озерным долинам, в те времена располагались чумы людей, живущих первобытно. К русским на фактории они не выходили, а только у долган выменивали добытую пушнину на порох и простейшие предметы обихода.

Вернулся обратно и вскоре встретил Павловского с Рожковым. Они рассказали, что нашли еще выходы вкрапленных сульфидных руд норильского типа, но бедные, не промышленные. Значит, процесс рудообразования наблюдается и здесь, по западной кромке озер, вдоль окраины гор Сыверма. Поэтому решили осмотреть еще и озеро Глубокое.

Чтобы туда попасть, надо вернуться назад в озеро Мелкое, найти там устье речки, вытекающей из Глубокого, и по ней подняться до озера. Речка Глубокая в отличие от Ламы оказалась узкой, с быстрым течением и многочисленными перекатами, которые с трудом преодолевал наш поношенный мотор даже с помощью весел. В одном месте двоим пришлось взяться за бечеву, и только таким образом мы смогли преодолеть быстрину. На озере нас встретил шторм, еле удалось найти бухточку, чтобы укрыться. Тщательно обследуем ручьи и речки по западной кромке плато, между озерами Глубокое и Лама. Бедное сульфидное оруденение попадается нередко, но более богатого не встретили.

В 40-х годах, при детальных исследованиях на речке Имангде, между озерами Глубокое и Кета были найдены выходы сульфидных руд уже с большим содержанием металлов. Их потом обнаружили также и на речке Микчанде, впадающей в северо-восточную часть озера Лама.

Во время пешего перехода на озеро Мелкое, осматривая склоны гор в бинокль, мы увидели в одном месте, недалеко от Норильска, большие охристые осыпи, которые могли образоваться только от выветривания сульфидных руд. Потолковали между собой и решили, что там, вероятно, должно быть новое месторождение. Однако проверить это не удалось. Летом следующего 1926 года я там побывал и действительно нашел месторождение, которое назвал Норильск II.

ПО ПЯСИНЕ К МОРСКОМУ ПОБЕРЕЖЬЮ НА РЫБАЧЬЕЙ ЛОДКЕ

Участники Пясинской экспедиции: С.Д.Базанов, Н.А.Бегичев, Б.Н.Пушкарев и Н.Н.Урванцев (Рис. 10) Радиостанция на острове Диксон в 1922 году (Рис. 11).

Зимние съемки и промеры глубин озера Пясино и реки Норилки в 1921 - 1922 году показали, что они вполне судоходны. Глубин меньше полутора метров не было, хотя промеры велись в период, когда уровень вод бывает минимальным. Теперь надо исследовать реку Пясину, особенно ее устье и выход в море, где, может быть, есть мелководный бар.

Артель рыбаков в устье реки Агапы (Рис. 12)

Остатки старинного кладбища у станка Кресты (Рис. 13)

Доска от знака Минина, 1738 год (Рис. 14)

Останки погибшего норвежца у острова Диксон (Рис. 15).

Купленную в Дудинке рыбачью лодку завезли в апреле во Введенское, расположенное в 25 километрах от истока Пясины. Там в промысловой избушке летом живет крестьянин Филипп Никитич Лаптуков, по прозвищу Лимка. У него и сложили нужное для экспедиции снаряжение и продовольствие. Кроме большой лодки взяли для разъездов легкую долбленую "ветку". Из снаряжения - две палатки с брезентовыми полами, брезент, чайник, ведро, топоры, пилу. Для ремонта лодки завезли листовое железо, гвозди, смолу, вар. Путь будет дальний и, конечно, нелегкий, всякое может случиться. Из продовольствия берем сушки, сухари, крупу и кирпичный чай. Масла, сахару тогда везде было мало, не много их было и у нас. В основном мы рассчитывали на охоту, для чего имели дробовое ружье и две винтовки.

Пирамида астрономического пункта у истока реки Пясины (Рис. 16)

Лодка в полном снаряжении (Рис. 17).

Состав партии определился уже давно: Сергей Дмитриевич Базанов в качестве топографа, Борис Николаевич Пушкарев будет заниматься ботаническими и зоологическими сборами и я - геолог. Ввиду того что, возможно, придется идти морем, четвертым спутником пригласили бывшего моряка с гидрографического судна "Вайгач" Ивана Васильевича Борисова, работавшего в Дудинке. В 1918 году "Вайгач" в Енисейском заливе сел на подводную скалу. Снять его не удалось. Все радиооборудование было демонтировано, доставлено в Дудинку для радиостанции, которая начала там работать с лета 1920 года. Персонал ее состоял из экипажа "Вайгача".

В конце апреля, последним санным путем, во Введенское из Норильска уехали Базанов и Пушкарев, захватив все оставшееся продовольствие и снаряжение. Я же намеревался выехать позднее из Дудинки вместе с Борисовым.

Наш завхоз Андрей Иванович Левкович, вернувшийся из Дудинки, где он вел подготовку последних грузов к отправке, передал мне желание Н.А.Бегичева (бывшего боцмана яхты "Заря" полярной экспедиции Российской Академии наук 1900 - 1902 годов под руководством Э.В.Толля) принять участие в экспедиции. Бегичев собирался организовать артель для промысла песца в низовьях Пясины или на морском побережье, где, по слухам, много зверя. Ему хотелось осмотреть эти места в летнее время и выбрать наиболее удобный участок для зимовки. Андрей Иванович советовал принять предложение, так как Бегичев - человек бывалый и для такой трудной экспедиции, как наша, будет полезен.

Особой нужды в пятом члене экспедиции у нас не было. Однако поступаться таким человеком, как Бегичев, не следовало. Я его принял на должность проводника. Экспедиция предполагалась сравнительно краткосрочной, зимовки не предвиделось.

В конце мая, распростившись со всеми оставшимися в Норильске, я приехал по довольно еще крепкому насту в Дудинку. В эту пору в Норильске уже сильно таяло, появились первые гуси, но в тундре стояла зима. Днем снег подтаивал, оседал под оленями и санками, а ночью основательно замерзал. Ехать было легко, и мы добрались до Дудинки за один переход.

28 мая, как только пришли олени из экспедиционного стада, стоявшего на моховых пастбищах в 40 километрах на северо-восток от Дудинки, мы сразу же, пользуясь ночными морозами, выехали к чуму нашего старшего пастуха Исаака Михайловича Манто. Я и Бегичев ехали на отдельных санках, а Борисов - вместе с пастухом Михаилом Манто, так как сам править оленями не умел. Ехали налегке, быстро и к утру были уже в чуме.

Погода стала портиться, утром потеплело, задул юго-западный ветер, пошел мокрый снег с дождем. Приходилось сидеть и ждать. К счастью, ночью ветер повернул на север, стало прояснивать и морозить. Быстро собрались, взяли из стада сильных, крепких оленей и тронулись дальше с расчетом за один переход попасть во Введенское, хотя до него добрых 60 километров. С нами поехал и Афанасий Манто, чтобы помочь Михаилу пригнать обратно порожних оленей.

Снег держит еще хорошо, но на озерах кое-где появились забереги. Напрямик ехать опасно, приходится колесить. На оттаявших бровках озер и речек видны стайки недавно прилетевших гусей. Держатся они как-то странно, не взлетают, а только теснее жмутся в кучу. Оказывается, они обледенели. Мороз сковал их крылья, мокрые от дождя, так что птицы совершенно беспомощны. Даже бегать как следует не могут. Теперь они стали легкой добычей для песцов и волков.

Мороз помог нам без приключений доехать до Пясины и легко перебраться через нее; река еще стоит, даже заберегов не видно. Ведь мы почти на градус ушли к северу от Норильска, а весной это много значит.

Базанов и Пушкарев встретили нас радостно. Заждались. Прибытие Бегичева в качестве пятого участника экспедиции не вызвало удивления. Они слышали о нем как об опытном моряке, как о человеке, хорошо знакомом с Таймырским Севером. Наши пастухи - братья Манто отдохнули, перекусили гусятиной, дали передышку оленям и к ночи уехали обратно.

Станок Введенское - старинное поселение, упоминающееся во многих документах: в таможенных мангазейских книгах, в отчетах Лаптева и Миддендорфа. Через Введенское когда-то шел санный путь из Дудинки на Хатангу. Здесь раньше был значительный поселок, в котором жили оседло и подолгу. Свидетельством тому служат два кладбища, где уцелело на одном шесть, на другом восемь крестов.

Сейчас от поселка осталась только изба Лимки, состоящая из двух половин, разделенных холодными сенями. Сбоку пристройка с клетушками - очевидно, для собак. Крыши нет, только накат из толстых плах, сверху засыпанных землей. Он же служит потолком. Пол тоже из колотых и тесанных топором плах. Печей нет, но в одной половине, которая сохранилась лучше, есть место для железной времянки. Здесь есть и два маленьких застекленные окошечка, а в другой половине окошко затянуто кожей налима с вшитым в нее обломком стекла величиной с ладонь. Видно, что тут живут только временно, наездами.

По соседству, в 10 - 20 шагах, стояло когда-то несколько жилых домов и служб. От них остались только нижние части срубов, верхние сгнили и развалились. На севере, в условиях вечной мерзлоты, дольше всего сохраняются именно нижние венцы строений. Они могут стоять сотни лет. На Хатанге до сих пор есть срубы, поставленные отрядом Прончищева во времена Великой Северной экспедиции для зимовки в 1736 году.

В доме поселиться мы не решились. Уж очень мрачно. Разбили на бугре высокого правого берега две палатки и разместились в них.

Наступил июнь. Прилетели гуси, кулики, ржанки. На кочках токуют турухтаны в ярких жабо. Мертвая доселе тундра ожила и полна гомоном птиц. Особенно гремят куропачи, дикий хохот которых может испугать несведущего. Птицы летают повсюду, садятся на дома, на коньки палаток. В воздухе плавают канюки, высматривая свою добычу - леммингов, которые тоже вылезли из норок. Вода в реке начинает прибывать, появились забереги. Поставили футшток и ведем замеры уровня. Измеренная до этого шагами ширина реки против нашей стоянки оказалась равной 244 метрам,

Принялись за ремонт лодки, которую изрядно растрясло при перевозке из Дудинки. Лодка старая, кое-где появились щели, и отошел транец. Подкрепили шпангоуты и обшивку гвоздями, швы проконопатили, залили горячим варом, поверх наиболее крупных щелей положили полосы просмоленного брезента, а на них еще кровельное железо. Лодку снаружи и внутри обильно просмолили, сделали уключины и настил на дно. Бегичев с Борисовым принялись за пошивку паруса, изготовление такелажа и мачты, дерево для которой привезли Базанов с Пушкаревым из Норильска.

Пока мы тщательно готовились к дороге, быстро наступала весна. За неделю снег стаял почти весь. Гуси и прочая птица собираются гнездиться. Вода в реке прибывает быстро, полметра в день и более. 7 июня начался ледоход при трехметровой высоте уровня над меженью. Подъем в общем небольшой - озеро Пясино играет стабилизирующую роль.

За три дня лед прошел, и я решил на "ветке" подняться до истока реки из озера, чтобы заснять этот участок, промерить глубины и сделать привязку съемки к астрономическому пункту, оставленному у истока еще зимой. Расстояние небольшое, около 25 километров, но дался мне этот путь нелегко. Быстрое течение, многочисленные валунно-галечные косы у берегов создавали немалые трудности для плавания даже на легкой лодочке. Приходилось то и дело переваливать от берега к берегу, где течение потише, а местами даже перетаскивать "ветку" через гряды посуху. Легче и скорее было бы пройти пешком, но тогда не сделаешь промеров глубин, а это необходимо.

Каменные косы и гряды - "корги" - характерная особенность северных рек и речек с быстрым течением, прорезающих рыхлые песчано-глинистые валунные отложения. Валуны в межень образуют по берегам каменную мостовую. Под напором льдов весной они нагромождаются наискосок реки в каменные гряды. Передний край корги, где она громоздится, - пологий, а задний, где валуны скатываются от собственного веса, - крутой. Закон формирования корг тот же, что и дюн по берегам морей, барханов в пустынях.

Корги, сжимая реку, создают подпор с быстрым течением, особенно у конца косы. С тыловой стороны корги течения нет или оно медленное и даже обратное; здесь образуется улово, богатое рыбой. Самая большая корга возникла по правому берегу Пясины, на пятом километре от ее истока. Здесь русло реки сужено почти на треть. Недаром на берегу стоит деревянный чум "голомо": очевидно, здесь хорошее место для промысла рыбы не только летом, но и зимой.

До истока я добирался почти сутки. Порога на выходе реки из озера нет, только перепады, но течение сильное, вероятно, километров десять в час. Промеры на всем протяжении до Введенского убеждают в судоходности этого участка, глубины здесь вполне достаточные. Конечно, в дальнейшем необходимо будет провести более детальные обследования.

Когда я вернулся, стали готовиться к отъезду. Замеры скорости течения Пясины в половодье по створам у Введенского дали в среднем четыре километра в час. Для определения скоростей хода лодки Бегичев сделал весьма простой по конструкции лаг, который использовался ранее на парусных судах во флоте. Это деревянный сектор круга радиусом 10 - 15 сантиметров со шнуром на катушке. Шнур размечен через определенные интервалы узелками. Сектор сбрасывают в воду, шнур разматывается, и через некоторое время его останавливают рукой, замечая, сколько узелков прошло. Расстояние между узелками и промежутки времени выбираются так, чтобы число узлов соответствовало ходу судна в милях. Отсюда и пошло морское выражение: "скорость хода столько-то узлов". При нашей разметке скорость хода выражалась пройденными за час километрами.

Обязанности в лодке распределили так: каждый работает на веслах по часу; съемку ведем попеременно я и Базанов, Пушкарев и Борисов делают промеры глубин через каждые 15 - 20 минут, сообщая глубину и время съемщику. В сомнительных местах промеры будем делать чаще. Скорость хода через каждые два-три часа замеряет Бегичев, он же и Борисов посменно сидят за рулевым веслом. Поставив лодку на якорь, будем измерять лагом скорость течения реки. Для осмотра берега с выходами горных пород необходимо останавливаться по мере надобности. При благоприятном ветре, конечно, поднимем парус. Но надежд на это мало: на севере, близ побережья, в летнее время господствуют муссонные ветры северных румбов.

Тундра стала зеленеть. Пушкарев ходил на ботанические сборы и принес большого, килограммов на шесть, чира. Выловил его руками в яме на пойменной террасе, куда заходила высокая вода. Видно, богата рыбой Пясина. У нас есть с собой ставная сеть "пущальня", но едва ли найдется время рыбачить.

В путь отправились 15 июня. Погода холодная, ясная, ветер с севера. Правый берег преимущественно высокий, песчаный, левый - чаще низменный. Фарватер идет под правым, его мы и стараемся держаться. Река течет почти прямо, без излучин, на северо-северо-восток.

Примерно через 30 километров проходим устье речки Половинки. На правом берегу видна избушка еще меньшая, чем во Введенском. Сейчас, летом, в ней живет рыболов Григорий Лаптуков; зимой он отсюда уходит. Через 10 километров на левом берегу снова избушка, но нежилая и довольно большое кладбище с крестами. Видимо, когда-то здесь было людно.

Река постепенно расширяется, корги попадаются только изредка, зато появились отмели. За довольно большим, до километра длиной, островом на левом берегу расположен станок Заостровка. Здесь три избушки, как обычно без крыш, только с накатом. Живут три семьи: две - только летом, а одна - и зимой, промышляют песцов. Для разъездов держат собак. Сейчас все рыбачат, а рыбу сушат впрок. Живут, конечно, очень скромно.

Северный ветер продолжает упорно дуть нам навстречу. К ночи он почти затихает, поэтому мы решили перейти на ночную работу, тем более что солнце уже давно не заходит за горизонт. Двигаемся мы вместе с весной, но зелени почти нет, тундра еще бурая. На кустиках полярной ольхи и редких деревцах лиственницы только начали набухать почки.

На правом берегу Пясины располагается старинный станок Черное в устье речки того же названия. Она именуется еще Икэн.

Станок сейчас состоит из одной избушки и нескольких полусгнивших срубов. В избушке живет Михаил Лаптуков, который говорит, что здесь жил еще его дед. Он первый завел оленей, а раньше ездили только на собаках.

Здесь, у Черного, на широте около 70 градусов, по-видимому, проходит северная граница лесной растительности. До этого еще попадались редкие лиственницы, а теперь не видно ни одной. Река постепенно расширяется, местами достигает полукилометра. Проезжаем еще три станка: Турдакино, Крышево, который местные жители зовут "Крыс", смягчая шипящую букву, и станок Корга. Все они нежилые и состоят из одной-двух избушек.

По берегам тянутся песчано-глинистые отложения, местами слагающие крутые уступы - "яры". Такой яр протяжением свыше километра и высотой метров 25 находится у станка Дорофеевского, где стоит нежилая полуразвалившаяся избушка. Невдалеке расположился чум эвенка Чанокая. Он оленевод, вышел сюда только порыбачить.

Через неделю пути подъехали к устью реки Дудыпты, где расположен станок Кресты. Проплыли уже более ста километров. Здесь надо определять астрономический пункт. Кресты, пожалуй, самый старинный и большой станок на Пясине, о чем свидетельствует обширное кладбище с целым лесом крестов, расположенное на высоком правом берегу при слиянии рек. Сейчас станок совсем нежилой. Все строения развалились, только на мысе близ кладбища стоит небольшая пустая избушка с пристройками и две амбарушки да на левом берегу видна еще одна.

Верховье бассейна Дудыпты соседствует с верховьями бассейна реки Хеты, и этим уже давно воспользовались русские землепроходцы, проложив, вероятно, еще в XVI веке, а может быть, и раньше водный волоковый путь с Енисея на Хатангу. В начале его, на Енисее при устье Дудинки, был поставлен укрепленный Дудинский острог, а в конце, на Хете, - селение Волочанка. Указанные названия упоминаются в ряде старинных документов еще времен Мангазеи.

Этим путем пытались воспользоваться даже в 30-х годах нашего столетия, чтобы доставлять грузы из Дудинки на Хатангу по воде. С этой целью волок предполагалось шлюзовать, и он был детально обследован. Однако быстрое развитие грузовых перевозок Северным морским путем на Хатангу и Лену сделало проект шлюзования волока экономически нецелесообразным.

В древнее время путь Енисей - Хатанга был, видимо, весьма модным. Берега Пясины на всем протяжении от истока до Дудыпты были густо заселены. На расстоянии менее 150 километров мы встретили двенадцать поселении с остатками жилых строений; а сколько их стояло раньше? Устье Дудыпты служило главным перевалочным пунктом. Поселок здесь был самым крупным.

Ниже Дудыпты по Пясине вплоть до устья следов постоянного жилья мы не встретили. Попадались только чумы долган и эвенков, кочевавших сюда для промысла рыбы.

После впадения Дудыпты ширина Пясины увеличилась более чем вдвое, теперь она часто превышает километр. Берега по-прежнему песчано-глинистые с высокими крутыми ярами. В песках иногда попадаются линзовидные 10 - 20-сантиметровые прослои гальки и обломки бурого каменного угля. Подножия яров представляют собой мостовую из валунов, вымытых из песка и глины. Среди них появляется все больше и больше гранитных пород.

Через 80 километров мы приплыли к устью другого крупного притока Пясины - Агапы, впадающей слева. Жилых строений и даже развалин здесь не видно. Стоят три чума долган, прибывших сюда для лова рыбы, которой Агапа особенно богата. Рыбаки рассказывают, что в прошлом году добыли до сотни осетров, среди которых несколько штук очень крупных - в рост человека.

Определив астрономический пункт и поставив столб, тронулись дальше. На реке появились песчаные острова и отмели. Фарватер чаще идет под правым берегом. Километрах в 70 ниже Агапы Пясина распадается на многочисленные рукава. Выбираем правую протоку. Она больше остальных, ее правый берег довольно высокий, возможно, фарватер проходит здесь. Этот участок Пясины из-за обилия островов так и называется - "многоостровье".

Острова, особенно поросшие травой, - излюбленные места гнездования гусей. Здесь нет их врагов - песцов. Гусей такое множество, что гнезда порой едва ли не касаются друг друга. Ходить надо осторожно, чтобы не наступить. Птицы сидят смирно, не слетают с гнезда, даже если подойдешь вплотную, только сжимаются в комок, втягивают голову, становятся неотличимыми от кочек. Лишь черные бусины глаз выдают птицу.

Плывем медленно - держат встречные северные ветры. Выгребать на веслах против них подчас совершенно невозможно. Приходится останавливаться и пережидать. Это досадно, тем более, что при таких ветрах всегда стоит ясная, сухая погода. После Многоостровья река разделяется на два крупных рукава. Решаем плыть правым. 7 июля добрались до устья Янгоды, где определили очередной астрономический пункт. Ниже обе протоки наконец объединились. Они обтекают самый большой остров на Пясине, длина которого около 70 километров. После слияния рукавов ширина реки увеличилась мало, а глубина возросла до 10 метров, так как рельеф стал существенно меняться. Появились возвышенности, стискивающие русло. Одна такая гряда подходит почти вплотную к устью Тареи, где делаем остановку для определения астрономического пункта. Строение гряды у Тареи оказалось очень интересным. Низ ее сложен из валунно-галечного материала, скорее всего ледникового происхождения, а наверху, на высотах более 100 метров, лежат морские раковины сравнительно недавнего происхождения. Стало быть, всего несколько десятков тысяч лет назад здесь было море, которое потом ушло в результате поднятия суши на сотни метров.

Недалеко от нашего лагеря расположились чумы нганасан. Среди них Чута и Сундаптё - наши знакомые. Зимой они со своими стадами стояли близ Норильска, на севере озера Пясино, и частенько приезжали к нам гостевать. Летуют же они здесь, у южных склонов гор Бырранга, передовые уступы которых видны отсюда на севере, километрах в 20 от нас. Теперь на пути мы будем встречать только нганасанские чумы. Ни долганы, ни эвенки далеко на север не кочуют.

После Тареи Пясина делает поворот на запад почти под прямым углом. Поворот этот весьма необычен, и на старых картах его нет. Теперь, после наших съемок, Пясина будет выглядеть на карте совершенно по-иному. Причина такого изгиба реки лежит в истории ее развития. В те времена, когда у Бырранга и далее к югу располагалось море, Пясина впадала в него где-то в районе Тареи или Янгоды. Потом море начало постепенно отступать, горы Бырранга оказались барьером для реки и вынудили ее течь на запад, пока понижение рельефа не позволило Пясине вновь; повернуть на север. На всем этом 150-километровом колене от Тареи до Пуры река течет в сравнительно узкой долине шириной менее километра. Горы отдельными отрогами подходят к реке, образуя скалистые мысы и обрывы. Левый же берег чаще песчанистый и низкий.

От устья Пуры Пясина вновь круто поворачивает на север, к морю. Здесь между горами Бырранга и проложила себе путь река. Коренные породы кое-где по берегам выступают из-под рыхлых отложений в виде округлых, сглаженных льдом выступов. Несомненно, что они сложены из темных изверженных пород и базальтов, таких же, как в Норильске.

На отмелях левого берега в песке попадаются довольно крупные обломки каменного угля из какого-то, видимо недалеко лежащего, месторождения. Искать его у нас нет времени. Позднее, в конце 30-х годов, такое месторождение было обнаружено на впадающей в Пясину речке, названной Угольной. Этот уголь пользовали суда, ходившие в то время по реке до устья. Плывем дальше, придерживаясь левого берега, полагая, что, скорее всего именно тут проходит фарватер. Глубины везде достаточные, пять-шесть метров и больше, но кое-где у воды и воде есть каменистые выступы, остатки сглаженных льдом скал. Они будут представлять некоторую опасность для судоходства. В одном месте, где коренные породы подходят непосредственно к реке, сужая русло, делаем остановку для осмотра. Справа каменный уступ тянется вдоль берега более чем на километр. Осмотр показал, что здесь есть не только темные базальтовые породы - траппы, как в Норильске, но и светлые гранитные. Это позволяет предположить, что в горах Бырранга присутствуют разнообразные полезные ископаемые.

На левом, более отмелом берегу в полутора километрах видна сопка странного кирпично-красного цвета. Она оказалась сложенной из гранита. При выветривании его отдельные минералы приобрели характерный кирпично-красный цвет, благодаря которому сопка бросается в глаза издали. Мы ее так и назвали - Красная сопка. Мелкие возвышенности, разбросанные по равнине среди рыхлых песчано-глинистых отложений, носят явные следы интенсивной ледниковой обработки. Они округлы, без углов и выступов, с пологой стороной, обращенной на восток, откуда двигался ледник. На многих видны глубокие борозды - шрамы от камней и глыб, вмерзших в днище ледникового потока.

Такие скалы - "бараньи лбы" - мы встречали в Норильске, по берегам горных озер Лама, Кета и других. Значит, оледенение когда-то охватывало весь Таймыр, спускаясь далеко на юг, как и в Европейской России, где ледники двигались из Скандинавии.

Во время обследования обнажений мне пришлось столкнуться с явлением, которое тогда показалось странным и непонятным. Осматривая породы вдоль берега, я прошел мимо скалы в виде столба, поднимающегося метра на три. Вдруг с него слетел гусь-казарка и сел неподалеку на воду. Я заинтересовался, влез на столб и нашел на его вершине гусиное гнездо, а в нем скорлупки яиц и несколько только что вылупившихся гусят. Я решил помочь гусыне отнести их в воду. Снял шапку, положил в нее гусят, взял шапку в зубы и спустился вниз. У воды выпустил гусят и пошел дальше. Через несколько шагов оглянулся и, к величайшему изумлению, увидел, что гусята бегут за мной. Подбежали и уселись прямо у ног. Опять положил гусят в шапку, вошел в воду, выпустил и ушел. Гусак и гусыня в тревоге плавают невдалеке, а утята - опять ко мне. Пришлось снова взять их, зайти в воду подальше, насколько позволяли сапоги, и бегом обратно. Спрятался за скалу, вижу: гуси подплыли к гусятам и повели их куда-то.

В дальнейшем, во время работ на Пясине, мне неоднократно приходилось видеть прирученных диких гусей. Рыбаки находят гнезда, забирают оттуда только что вылупившихся гусят и приносят их к себе. Гусята никуда не уходят и живут в палатках, как домашние. Было странно видеть, как взрослые гуси выходили из палатки, спускались к воде, плавали, летали и, сделав нескольку кругов, снова спокойно шли в палатку. Больше того: однажды увидел, как стайка действительно диких молодых гусей, увидев на берегу своих одомашненных сородичей, намеревалась к ним подсесть, но те, испугавшись, убежали в палатку.

Много позднее в Ленинградской области на рыбалке я нечаянно спугнул с гнезда дикую утку. В гнезде были только что вылупившиеся утята. Жена взяла их на руки, подержала и положила обратно в гнездо. Отошли в сторону к воде и стали удить. Смотрим - утята тут же вертятся, ничуть нас не боятся. Мы даже их червями накормили. Кончили рыбачить, сели в лодку, поехали, а утята за нами плывут. Что делать? Положил я их в берет, водворил обратно в гнездо и бегом в лодку. Не тут-то было - утята снова за нами. Пришлось взять с собой, иначе пропадут, вороны и чайки заклюют. Привезли утят на охотбазу и там оставили, подсадив к одомашненным кряковым.

За последнее время по этому вопросу в журналах появился ряд статей. Оказывается, всем только что родившимся животным свойствен жизненно важный рефлекс "следования" за первые увиденным движущимся предметом. Обычно это бывает мать, но иногда, как в приведенных случаях, кто-нибудь иной. Можно только что родившегося олененка взять из-под матери на руки и отнести в сторону. Тогда он побежит за человеком, а не за оленухой. Такие сцены мне приходилось наблюдать на Таймыре.

Осмотрев обнажения, тронулись дальше, все так же вдоль левого берега. По обоим берегам по-прежнему идут каменные сопки и невысокие гряды широтного простирания. Местами они подходят к воде и выступают скалистыми обрывами. Один такой выступ километрах в 60 ниже устья Пуры образует высокий утес с эффектной столбчатой отдельностью, свойственной базальтовые породам. Мы дали ему название Трапповый утес. Вообще же старались всюду сохранять местные названия, узнавая о них из расспросов у встреченных.

После Траппового утеса долина реки начинает расширяться появляются острова и многочисленные мелководные протоки между ними. Очевидно, мы входим в дельтовое расширение, о котором рассказывал Иван Горнок. Решили по-прежнему держаться левого берега. Он выше и, как кажется, является коренным глубины здесь везде хорошие. 29 июля наконец прибыли к устью. Отсюда на севере видна песчаная коса, вероятно, устьевой бар реки, а за ним открытое море.

Итак, от станка Введенского мы плыли почти полтора месяца, пройдя на веслах более 800 километров.

Лагерь разбили на довольно высоком мысе левого берега. Неподалеку развалины большой старинной избы. Верхние венцы и накат крыши подгнили и развалились, но нижние еще целы. Весьма вероятно, что это изба времен Великой Северной экспедиции, а может быть, и более ранняя, времен Мангазеи. Здесь будем определять астрономический пункт.

Приехали мы сюда при отличной погоде, как обычно в ночное время, когда ветер стихает. Штиль. Ярко светит над морем полуночное солнце. На озерах слышен гомон гусей, гаг, визгливые вопли гагар, хохот чаек, свисты куликов. Все полно жизнью. Пока ставили палатку и грели чай, я взял бинокль и пошел к ближайшей сопке посмотреть, нет ли где чума Ивана Горнока, который, по уговору, должен был ждать нас здесь. Вижу - кучками бродят олени. Думаю: раз есть стадо, где-то должен быть и чум.

Сопка, на которой стою, песчаная, вся изрыта песцовыми норами. Потопаешь ногами - слышишь из-под земли глухой лай. Значит, есть выводки. Дернулся к палатке и с "ветки" поставил под берегом сеть. После ужина и чая пошли проверить. Увы! Какая-то рыбина порвала сеть, да так, что в дыру хоть пролезай. Кое-как починили и сели на берегу караулить. Не прошло и четверти часа, как поплавки завертелись, заныряли. Сел Бегичев в "ветку" и выхватил из воды нельму с полпуда весом.

Вечером, когда мы еще не спали, приехал Горнок и привез тушу только что убитого дикого оленя. Оказывается, он со стадом стоит в глубине тундры, а олени, которых я видел по приезде, дикие. Бегичев был доволен - есть все: и олени, и песцы, и рыба. Хороший может быть здесь промысел. Избу легко поставить из плавника, на побережье его много. В основном это лес, принесенный Енисеем в водополье и потом выброшенный на берег морским прибоем.

Поехал на "ветке" осмотреть дельту. Кругом раскинулось мирное песчаное пространство с массой мелководных проток, по которым и на "ветке" еле пройдешь. На берегу одной такой потоки лег на песок отдохнуть. Слышу топот. Дикий олень! Приподнялся - он кинулся от меня в протоку. Не плывет, а бежит, так здесь мелко. Но судовой фарватер все же есть. Это та левая протока, на берегу которой наш лагерь. Промеры ее показали, что она достаточно глубока - десять метров и более. Вот только какие глубины на баре, при выходе реки в море? Там видна песчаная коса, протянувшаяся далеко на северо-восток в море. От нашего берега она отделена небольшой мелководной протокой. Промеры вдоль восточного края косы, где, по нашему предположению должен находиться фарватер, показали, что глубины здесь невелики - всего два-три метра. Возможно, существует и более глубокий ход, но искать его нет времени.

Поставили на мысе, назвав его Входным, высокий столб - мачту из плавника как опознавательный знак входа в реку. Распростились с Горноком и 2 августа, обогнув косу, вышли в море. Плывем поблизости от берега, чтобы были видны выходы коренных пород, которые надо осматривать. Берег прямой, бухт пока не попадается, поэтому на стоянках лодку приходилось разгружать и по каткам вытаскивать подальше на берег: сильный ветер и прибой могут прийти неожиданно. Плывем на веслах медленно, западные ветры тормозят движение. Временами приходится останавливаться и пережидать непогоду.

Четвертого августа на стоянке ветер и прибой повредили лодку; виноваты были мы сами. Пока грели чай, Пушкарев взял винтовку и пошел по берегу посмотреть, нет ли оленей. Вскоре; прибежал назад с сенсационным сообщением: вместо оленя он натолкнулся на белого медведя и, не решившись стрелять, побежал звать нас. Взяв винтовки, Бегичев и я пошли по прибойной полосе, скрываясь за уступом береговой террасы.

Вскоре действительно увидели медведя. Он спал. Мы смело пошли к нему, впереди Бегичев. Метров за 50 медведь услышал шаги и поднялся. Каким же громадным он показался мне тогда! Но Бегичев спокойно сел и, сидя, начал стрелять. Тут и у нас смелости прибавилось. Конечно, медведь сразу же был убит. Я удивлялся спокойствию Бегичева, однако уже позднее, в 30-х годах, во время зимовки на Северной Земле убедился, что белый медведь - весьма мирный зверь и первым никогда не нападает. Даже будучи раненным, он старается убежать.

Довольные охотой, мы принялись снимать шкуру, как вдруг прибежал Базанов и сказал, что неожиданно начался прибой, лодку залило и стало бить о гальку. С трудом, стоя по пояс в воде в полосе прибоя, вытащили уже частично замытую галькой лодку. Пострадала она сильно. Лопнули два шпангоута, отошел транец, появилась трещина в днище. Вот цена нашей оплошности и, прямо сказать, непростительной небрежности. Но делать нечего, надо приниматься за ремонт. Среди плавника нашли дерево, вырубил из него новые шпангоуты, усилили ими старые, укрепили корму. Щель проконопатили, залили варом и обили железом. Шкуру с медведя сняли и взяли с собой, прихватив мяса на пробу.

Дальше поплыли, как и прежде, на веслах. Пользоваться парусом нельзя, так как все время упорно дуют то встречные западные ветры, то боковые с юга, а киля у лодки нет. Нужен только попутный ветер. Однажды попробовали поставить парус при ветре с юга, так нас сразу угнало в море километров на десять. Назад против ветра еле выгребли. Теперь предпочитаем жаться как можно ближе к берегу. Рядом с устьем небольшой речки видели развалины двух изб, конечно нежилых. Кое-где из-под наносов выступают коренные породы - черные глинистые сланцы. В них местами есть кварцевые жилы, пока только пустые, безрудные.

Девятого августа, следуя вдоль берега, заметили на нем среди гальки белые пятна. Я принял их за обломки кварцевых жил и велел причалить к берегу для осмотра, тем более что уже следовало отдохнуть. К нашему удивлению, белыми пятнами оказались не куски кварца, а бумага. Это были листки каких-то разорванных записных книжек, тетрадок и документов на английском языке. Все это валялось вдоль береговой полосы на протяжении около десятка метров. Здесь лежали: 1) полуразвалившаяся, размокшая записная книжка-календарь на 1903 год с фотографической карточкой, заполненная лишь вначале. Хотя все отсырело, но написанное прочесть еще можно; 2) такая же книжка на 1904 год, частью разорванная. Некоторые листки выпали и лежали рядом, иные, может быть, вовсе утрачены. Книжка сильно намокла, буквы местами слились, и написанное прочесть невозможно; 3) обрывки листков писем, печатных документов и прочее, в беспорядке разбросанное по берегу; 4) три исписанные тетради, частью разорванные на отдельные листки, которые лежали рядом. Все эти бумаги были нами собраны, просушены и упакованы в пакет.

Немного выше прибрежной зоны среди выброшенного на берег плавника мы обнаружили нечто вроде склада из сложенного в клетку леса, который теперь был развален, а содержимое разбросано кругом. Здесь мы нашли два зашитых в непромокаемую материю пакета размером примерно 20x18x10 сантиметров каждый. На одном было написано по-английски: "Директору А.А.Бауер. Отдел земного магнетизма Института Карнеги в Вашингтоне". На другом: "Господину Леону Амундсену, Христиания. Почта, рукописи, фотографии, карты, зарисовки".

Теперь нам стало ясно, что это почта, которую отправил Руал Амундсен из бухты Мод с членами своей экспедиции Тессемом и Кнутсеном в Норвегию осенью 1919 года.

Кроме пакетов среди плавника оказалось: 1) карманное заплесневевшее портмоне с 53 рублями русских царских денег, 20 рублями - ассигнациями архангельского белогвардейского "правительства", семью серебряными и тремя медными норвежским монетами; билетом на имя Тессема; пятью визитными карточкам Руала Амундсена с надписями (три на английском и две на русское языке): "М.Г. не откажите в возможном содействии г-ну П.Л.Тессему при отправлении телеграммы и в дальнейшем продолжении пути с почтой в Норвегию"; листом с адресом и карточкой американской фирмы; 2) испорченный шлюпочный компас в полуразвалившемся деревянном футляре; 3) походный одноминутный теодолит в развалившемся футляре; 4) полусгнившая кожаная походная сумочка с бинтами, марлей и двумя катушками пленок, 5) жестяной бидон емкостью около литра с остатками керосина, 6) пустой поломанный бак; 7) испорченный заржавевший театрального формата бинокль; 8) алюминиевая и две железные немного измятые кастрюли; 9) изгрызенная мышами и почти сгнившая папка с чистой бумагой, фотографиями, вырезками из газет и двумя флагами - норвежским и американским. Сюда же вложены лекала и транспортир; 10) ртутный термометр в медном футляре 11) рассыпанные пуговицы, нитки, мелкие пряжки и другое, а также заржавевший бритвенный безопасный прибор; 12) обрывке егерского белья, полусгнившая и изорванная, на бараньем меху финского фасона шапка с кожаным верхом; 13) обрывки непромокаемой ткани с кольцами, вшитыми по краям. Вероятно, этой тканью был прикрыт склад для защиты от дождя; 14) изломанный круг от лыжной палки; 15) заржавевшая в сгнившем футляре готовальня; 16) драные шерстяные носки и изорванные самодельные туфли из тюленьей кожи.

Западнее по берегу, метрах в 400, найдена рваная пустая оболочка из непромокаемой ткани, аналогичной материи упомянутых двух пакетов. На оболочке еще можно разобрать: "Г-ну Леон Амундсену, Христиания", Немного дальше валялись самодельные подошвы из тюленьей кожи. Следов костра, который бы свидетельствовал, что здесь останавливались на более или менее продолжительное время, не было. Не обнаружили и записки, где было бы сказано, кто, когда и почему оставил здесь все это имущество. Пустая оболочка не оставляла сомнения в том, что это остатки третьего пакета, который когда-то был разорван. Его содержимое в беспорядке разлетелось по берегу и теперь привлекло наше внимание.

Найденный склад был расположен примерно в 120 километрах от мыса Входного, в устье Пясины, и в километре к востоку от устья реки Заледеевой, где находится астрономический пункт № 3 Коломейцева - участника экспедиции Э.В.Толля в 1900 - 1902 годах. Все бумаги, пакеты, предметы снаряжения были собраны и упакованы для пересылки через Наркоминдел СССР в Норвегию.

Разорванный пакет, поваленный сруб, рваное белье, шапка и прочее со всей очевидностью доказывали, что здесь побывал медведь, который, не найдя ничего съестного, все развалил, разодрал и раскидал. Обращает на себя внимание свежесть бумаг, разбросанных по берегу в полосе прибоя. Первый же шторм наверняка должен был их смыть, а дожди размочили бы так, что прочесть написанное было бы невозможно. Между тем это не так. Значит, разграбление произошло совсем недавно, нынешним летом. И сразу же вспомнился тот медведь, что был убит нами на стоянке несколько дней тому назад. Он шел, конечно, от склада, с запада, а не с востока. В последнем случае, проезжая на лодке, мы непременно заметили бы его раньше. Это он учинил разгром и пошел дальше на восток, нам навстречу.

Белые медведи, приплывая со льдами, иногда остаются на берегу и после того, как плавучие льды отойдут. Потеряв связь со своей стихией, такие случайные гости бродят по тундре, питаясь леммингами, гнездящимися гусями, выкапывая из нор песцовых щенков. Всегда голодные, они представляют большую опасность для продовольственных экспедиционных складов. Устраивая свои склады на Северной Земле, мы запаивали все продукты в железные ящики, штабеля ящиков усердно поливали керосином, мазали тавотом, и все же иногда находили склад разоренным. На Таймыре один такой бродяга, потеряв, вероятно, в тумане ориентировку, прошел 500 километров вглубь до села Волочанка, где и был убит. Он оказался совершенно истощенным, со стертыми до крови лапами.

На другой день мы тронулись дальше и 12 августа ночевали в Устье реки Убойной. Здесь, на высоком правом берегу реки, стоят развалины двух изб с амбарушками при них, а несколько ниже - еще одна избушка, тоже нежилая. В ней мы нашли две пары вполне исправных лыж с норвежскими клеймами фирмы "Хаген и К". Вообще развалины изб на нашем пути вдоль побережья встречались довольно часто. Видно, в прежние времена здесь жило немало народа, который вел промысел морского зверя и песца.

На следующий день на восточном мысе бухты Двух Медведей, - мы ночевали, Бегичев нашел развалины знака, а около него доску. Одна сторона доски замшела и подгнила, на другой, еще свежей, славянской вязью было написано: "1738 году августа 23 мимо сего мыса именуемаго Енисея северо-восточного на боту оби почтолионе о флота штурманъ Федоръ Мининъ прошелъ к осту оной в ширине 73 14 N".

14 августа мы прибыли на полярную радиостанцию острова Диксон, чтобы ждать парохода, который должен привезти смену персонала станции. Построена она летом 1915 года, а работать начала с 1916 года. Расположена на северном берегу бухты и состоит из жилого дома, радиостанции, бани и склада. Кроме того, есть сарай, построенный еще в 1902 году под склад угля для экспедиции Э.В.Толля. Радиостанция искровая, довольно мощная, имеет связь с Дудинкой и Маре-Сале.

Вскоре из Дудинки пришло сообщение, что смены нынче не будет и пароход на Диксон не пойдет. Нет людей на смену - нет и продовольствия. Весть эта мало смутила работников станции, так как запасов продовольствия было достаточно, а охота на оленей могла обеспечить свежим мясом не только людей, но и здешнюю упряжку ездовых собак. Нам же оставаться здесь на зимовку не было никакого смысла, и мы решили немедленно плыть дальше, чтобы успеть догнать пароходы, которые в Енисейском заливе сейчас собирают рыбаков с тоней ниже Гольчихи. Поплывем вчетвером, так как Борисов по разрешению, полученному из Дудинки, останется на Диксоне.

Перед отъездом необходимо было запастись мясом в дорогу. Бегичев, Пушкарев и Базанов отправились на охоту за оленями на восточный берег материка напротив острова. Я остался переписывать дневник и укладывать образцы горных пород, собранных в пути. Не прошло и часа, как уехавшие вернулись с удивительным сообщением о находке останков человека, вероятно, одного из исчезнувших норвежцев. Вместе с начальником радиостанции Николаем Васильевичем Ломакиным мы осмотрели находку и составили ее подробное описание.

Человек лежал на высоком берегу метрах в четырех от воды Берег крутой, базальтовый, отполированный льдом. Останки представляли уже скелет без кистей рук и ступней ног, вероятно отгрызенных песцами. Только на голове, на макушке, еще сохранилась кожа. На нижней челюсти справа последний коренной зуб запломбирован цементом. Скелет был одет в две егерские фуфайки, синюю фланелевую рубашку с карманами. Все заправлено в меховые штаны, стянутые кожаным корсажем, пришитым к штанам. Шапки на голове нет. На правой ноге - остатки меховой обуви из нерпы. Ниже пояса от одежды остались отдельные обрывки. Фуфайки почти целы, но фланелевая рубашка на груди истлела. Сверху скелет одет в брезентовый балахон, сохранившийся только на рукавах, на туловище от него остались одни лохмотья. Недалеко от погибшего, ниже по склону, валялась шерстяная рукавичка. В стороне слева лежал разорванный пополам шарф, а справа - лыжная палка, изломанная в нескольких местах и связанная шпагатом. Выше на два метра по склону лежал нож промыслового образца. Тонкий конец лезвия у такого ножа изогнут. В карманах фланелевой рубашки были найдены патроны к винтовке, коробка спичек, перочинный нож и маленькие ножницы. Документов не было. Около пояса лежали металлические часы карманного размера. На задней крышке гравировка по-английски: "Полярная экспедиция Циглера. Петеру Л.Тессему, корабельному плотнику судна "Америка". В благодарность за его добровольное желание остаться в лагере Арбуцкого 1901 - 1905 г. От Антони Фиала и основателя В.М.Циглера". На ремешке у пояса висели свисток и обручальное кольцо с гравировкой на внутренней стороне: "Паулина". Ни лыж, ни винтовки поблизости не оказалось. Погибший лежал навзничь, на земле, но сразу под его ногами уже шел гладкий каменный склон. Руки были вытянуты вдоль тела, левая нога прямая, правая немного подогнута.

Такова документальная картина виденного нами на мысе, напротив Диксона. Положение погибшего - навзничь, да еще с подогнутой ногой - свидетельствует о его внезапной гибели на ходу, а не на отдыхе. В последнем случае усталый человек стремится присесть или прилечь за укрытие и так в спокойной позе замерзает. Здесь этого нет. Поза погибшего, положение его тела в начале крутого гладкого каменного склона явно свидетельствуют о том, что, спускаясь по нему, человек поскользнулся, упал, потерял сознание, может быть, даже получил сотрясение мозга и замерз. Истощен и ослаблен он был очень сильно, в этом нет сомнения, и замерзнуть мог быстро, не приходя в сознание. Винтовка и лыжи, если они были, скатились, наверное, при падении на лед и были унесены ледоходом.

При анализе обстановки гибели норвежца необходимо обратить внимание еще на тот факт, что обувь у него была сделана из нерпы. У речки Заледеевой среди прочего имущества мы нашли туфли и запасные подошвы из шкур этих тюленей. Должно быть, норвежцы иногда добывали нерп, мясо шло в пищу, а шкуры - на обувь. Впрочем, вполне возможно, что обувь и шкуры были взяты про запас еще с судна.

Нерпичьи сапоги - незаменимая обувь для полярных походов, совершенно непромокаемая и очень прочная. Но подошвы из нее необычайно скользкие. На Северной Земле мы были вынуждены сбривать шерсть с подошв, сделанных из морского зайца, иначе ходить было невозможно. Я пробовал выкраивать подошвы так, чтобы ворс на одной шел вперед, а на другой - назад. Падаешь при этом меньше, но зато ноги разъезжаются и шагаешь неравномерно.

У погибшего подошвы на сапогах были из нерпы с шерстью. На каменном гладком склоне они, вероятно, его и подвели: поскользнулся сразу обеими ногами, упал с размаху навзничь, сильно; ударился головой, что и привело к трагическому концу.

Найденные при погибшем обручальное кольцо и часы как будто устанавливали его личность. То был Петер Тессем. Паулиной звали его жену. Однако то, что кольцо находилось на ремешке у пояса, а не на пальце, кое у кого вызвало сомнение в достоверности этой версии. Полагают, что кольцо было снято с умершего в пути Тессема и Крутсен взял его с собой, чтобы доставить родственникам в Норвегию. У норвежцев, да и у других народностей есть, обычай - надев обручальное кольцо, никогда не снимать его до самой смерти. Но ведь могут быть и исключения. Металл на морозе сильно холодит пальцы, и при длительном пути есть риск отморозить не только палец, но и всю кисть. Отправляясь в дальний путь, жители Дудинки - я знаю - снимали кольца. То же возможно вопреки своему обычаю, вынужден был сделать и норвежец.

Наиболее вероятно, что часы также принадлежали погибшему. Едва ли его спутник стал бы брать чужие, пусть даже именные часы. У него, конечно, были свои, а если и взял бы, то у погибшего мы нашли бы двое часов.

За неимением гроба положили останки в ящик и похоронили тут же, немного выше по склону, обложив ящик камнями в виде невысокого холма. Рядом поставили столб из плавника с памятной доской (Прим. В 1958 году останки норвежца были перенесены на верх мыса и над могилой поставлен памятник в виде глыбы гранита на пьедестале). Отдав последний долг погибшему, стали срочно собираться в путь по Енисейскому заливу, догонять речные пароходы.

2 сентября, распростившись с гостеприимными зимовщиками острова Диксон, отплыли дальше. Плывем по-прежнему на веслах. Осенью муссонные ветры с северных румбов переходят на южные опять-таки нам навстречу. Гребем, не щадя сил. Около бухты Широкой встретили лодку с промысловиком Фроловым и с его женой, они зимуют ниже, в бухте Омулевой. Фролов сообщил, что пароход "Ангара" с лихтерами сейчас стоит в Шайтанской Курье, рыбаков уже собрали, и караван собирается идти вверх. Ночуем в бухте Широкой. Утром подул почти штормовой северный ветер - для нас попутный. Надо плыть, хотя лодка ненадежна, битая. Решили рискнуть. До Курьи километров 60, на веслах "Ангару" можем не догнать. Как только вышли из бухты на простор залива и поставили парус, лодка рванулась, как конь, нужны были сила и сноровка Бегичева, который сидел с кормовым веслом, чтобы держать лодку по курсу и не давать ей "рыскать". В 16 часов 7 сентября подчалили к лихтеру. Оказывается, караван становился из-за штормовой погоды и уйдет, как только шторм тихнет. На лихтере находилась промысловая экспедиция Красноярской ихтиологической лаборатории. Ее начальника А.И.Березовского я хорошо знал. С лихтера нас заметили издалека, но были полном недоумении, что за судно идет. Рефракция значительно увеличивала размеры лодки и особенно паруса. Им казалось, что идет какая-то парусная шхуна, спорили только: из Архангельска или из-за границы. Нам они устроили торжественную встречу. Совершить 1000-километровый поход на рыбачьей лодке на веслах - дело нелегкое.

Наши съемки позволили теперь надежно, по сетке определенных нами астрономических пунктов, составить карту реки Пясины, озера Пясино и реки Норилки. Была установлена их судоходность для судов с осадкой до двух метров. В основном выяснено геологическое строение берегов Пясины и гор Бырранга при их пересечении рекой. Здесь обнаружены признаки присутствия каменного угля и других полезных ископаемых.

По возвращении в Томск в Сибирское отделение Геологического комитета собранные материалы были обработаны и составлен атлас судоходности реки Пясины, переданный для пользования Комитету Северного морского пути. Этот атлас стал основой дальнейших более детальных исследований гидрографами Пясинской водной системы.

По прибытии в Дудинку я встретил там Г.Д.Красинского, который знакомился с работами Комсеверпути и должен был вскоре выехать в Москву. Ему я передал почту Амундсена вместе с докладом о находке этой почты и останков погибшего норвежца. Я просил сдать все материалы в Наркоминдел СССР для срочной пересылки в Норвегию.

Наша находка у Диксона останков спутника Амундсена, норвежца Тессема, который прошел более 1000 километров по таймырскому побережью в самую глухую пору полярной ночи и трагически погиб всего в двух с половиной километрах от помещения радиостанции; находка почты и снаряжения, почему-то оставленных вблизи Диксона, в 65 километрах от него; находка Бегичевым у полуострова Михайлова костра с обгорелыми костями - все это вызывает целый ряд недоуменных вопросов: зачем норвежцам было предпринимать столь трудное путешествие и почему оно так трагически закончилось?

Считалось, что Кнутсен и Тессем осенью 1919 года были посланы Амундсеном с почтой в Норвегию. Один из них по какой-то причине погиб в пути, его труп на костре был сожжен товарищем, который позже сам погиб у Диксона.

Найденные за последние годы архивные материалы и обнаруженные на Таймырском побережье следы других экспедиций позволили по-иному осветить историю похода двух норвежцев и установить причины их гибели. Попробуем в этом разобраться.

В 1918 году известный полярный путешественник Руал Амундсен задумал повторить дрейф во льдах к Северному полюсу, совершенный знаменитым полярным исследователем Фритьофом Нансеном.

Нансен на основе находок у берегов Гренландии плавника сибирского леса и остатков судна "Жаннета" экспедиции Де-Лонга, которое было раздавлено льдами к северу от Новосибирских островов, пришел к убеждению, что они могли попасть туда только с дрейфующими льдами, двигавшимися через весь полярный бассейн мимо полюса. Поэтому, полагал Нансен, если построить достаточно прочное, с яйцевидным корпусом судно, способное при сжатии льдов не ломаться, а выдавливаться вверх, и войти на нем в многолетние паковые льды центрального бассейна где-либо у сибирских берегов, то судно вместе со льдами будет двигаться через околополюсные пространства и, в конце концов, окажется вынесенным в Гренландское море.

Такое судно было построено, и на нем Нансен в 1893 году вошел в полярные льды к северу от Новосибирских островов, рассчитывая продрейфовать через полюс. Однако этого не случилось. Судно пронесло мимо, к югу от полюса, под 86 градусами северной широты и через три года вынесло к северу от Шпицбергена.

Учитывая все это, Амундсен решил лечь в дрейф не у Новосибирских островов, а значительно восточнее, к северу от острова Врангеля. Он полагал, что тогда его судно "Мод" как раз и пройдет через Северный полюс. Однако и в этом случае надежды не оправдались. Судно хотя и вошло в полярные льды в районе острова Геральд, но в дрейф глубоководного полярного бассейна не попало.

Все плавание "Мод" из-за тяжелых ледовых условий было трудным. В навигацию 1918 года экспедиции удалось пройти только пролив Вилькицкого и, встретив дальше сплошные льды, оно зазимовало у восточных берегов Таймыра. В 1919 году судно прошло только за устье р. Колымы и зазимовало у острова Айон, а 1920 году - у мыса Сердце-Камень. Лишь в 1922 году удалось попасть в дрейф, но только материковых льдов, с которыми судно дрейфовало в течение двух лет параллельно сибирским берегам, в километрах в 500 от них, и вышло у северного края Новосибирских островов.

Во время зимовки 1918/19 года у берегов Восточного Таймыра в бухте, названной Мод, экспедиция сложила на берегу из камня-плитняка хижину, где велись магнитные и другие геофизические наблюдения. После вскрытия льдов 12 сентября судно Мод вышло из ледового плена и отправилось дальше на восток, а два участника экспедиции - Пауль Кнутсен и Петер Тессем остались на берегу, чтобы вернуться в Норвегию и доставить туда почту и материалы зимних научных наблюдений.

Вот что по этому поводу писал сам Амундсен ("Моя жизнь", Географгиз, 1959): "Один из молодых матросов, Тессем, страдал хроническими головными болями и очень хотел вернуться на родину. Желание вполне понятное, если принять во внимание, что мы уже целый год находились в пути, а все еще не добрались до места, откуда, собственно, должна была начаться наша экспедиция. Нам оставалось еще покрыть несколько сотен миль к востоку, прежде чем можно было рассчитывать встретить то северное течение, с которым мы должны были дрейфовать к полюсу. Поэтому я, не задумываясь, отпустил его и также не возражал, когда Кнутсен изъявил желание сопровождать Тессема. Я даже весьма обрадовался этой возможности отправить почту на родину. Путешествие, которое они намеревались совершить, казалось им, так же как и нам остальным, сущей детской забавой для таких бывалых на севере молодцов. Требовалось проехать (Прим. У путников была упряжка собак) около 800 километров по льду до острова Диксон, то есть проделать путь гораздо менее значительный, чем мое странствование от острова Гершеля до форта Эгберт". И далее: "Кроме того, молодые люди обладали преимуществом превосходного во всех отношениях снаряжения. Поэтому при нашем уходе с места зимовки они весело махали нам на прощание, и мы махали им в ответ, уверенные, что встретим их в Осло по возвращении".

Однако такая оценка предстоявшего норвежцам пути была слишком оптимистической. Чтобы попасть в Норвегию, нужно было пройти до Диксона не 800, а свыше 1000 километров, да еще более 600 километров до Дудинки, откуда только и начинается тракт в Красноярск к железной дороге. Второй вариант - ждать на Диксоне прихода парохода, что в те времена бывало не каждый год.

Норвежцам предстоял тяжелый путь вдоль таймырского побережья. Впереди была зима, полярная ночь, когда солнце надолго уходит за горизонт, пурги длятся по неделе и больше, а морозы достигают 40 градусов и ниже. Олени к тому времени откочевывают далеко на юг к границе лесов. Только редкие тюлени в разводьях береговой полосы да бродящие в поисках их белые медведи могут пополнить продовольственные запасы путников.

И все же Кнутсен и Тессем решили пойти, несмотря на позднее время, хотя отправиться, судя по всему, они могли бы и много раньше, еще в апреле, когда путь был гораздо легче. Видимо, имелись к тому какие-то серьезные причины, побудившие решиться на столь тяжелое путешествие. Официально Тессему и Кнутсену поручалось доставить в Норвегию почту и результаты научных наблюдений. Едва ли это было целесообразно, ведь на весь путь требовалось не менее полугода, а то и больше. Между тем за навигацию 1919 года "Мод" вполне могла пройти до Чукотки, откуда почту отправить можно было без особого труда. По побережью там разбросаны чукотские становища, а в Анадыре есть радиостанция.

Задумываясь над всем этим, вспоминаешь случай, имевший место во время русской полярной экспедиции геолога Э.В.Толля в 1900 - 1902 годах. Тогда с зимовавшего у Западного Таймыра судна "Заря" ушли на Диксон два человека: командир, лейтенант Н.Н.Коломейцев, и каюр, казак С.Расторгуев. Они отправились в путь в апреле, когда ночей не бывает, пург значительно меньше, а на льду, греясь на солнце, лежат во множестве тюлени и бродят белые медведи. У путешественников была упряжка из восьми собак. Путь от зимовки "Зари" до Гольчихи протяжением около 800 километров они прошли за 40 дней. Норвежцам же предстояло идти по крайней мере на 400 километров дальше.

Официально Коломейцев должен был доставить почту в Петербург и организовать на островах Диксоне и Котельном склады угля для экспедиции. Однако Э.В.Толль в своем рапорте президенту Академии наук писал, что причиной командировки были серьезные разногласия между ним, как начальником экспедиции, и командиром судна Коломейцевым из-за применения последним грубых административных мер, с которыми он, Толль, был совершенно не согласен.

Во время зимовки "Мод" у острова Айона Амундсен через радиостанцию в Анадыре в январе 1920 года телеграфировал в Христианию (Осло): ""Мод" зимует около Айона, острова в ста двадцати милях к востоку от Колымы. Все благополучно. Матросы Кнутсен и Тессем оставили нашу первую зимовку около мыса Челюскин в первой половине октября 1919 года. Благополучно ли они добрались домой?"

Когда выяснилось, что эти люди ни на Диксон, ни в Норвегию не прибыли, на поиски их норвежское правительство отправило в навигацию 1920 года специальную поисковую экспедицию на парусно-моторной шхуне "Хеймен". Выйдя из Тромсё, шхуна 23 августа прибыла на остров Диксон и сразу же направилась на мыс Вильда, куда норвежцы непременно должны были зайти для пополнения запаса продовольствия со склада, заложенного там еще в 1915 году экспедицией на судне "Эклипс". Из-за тяжелых льдов шхуне удалось пройти только 300 километров до полуострова Михайлова, где встретились сплошные льды. Напрасно прождав их вскрытия, 31 августа шхуна вернулась обратно на Диксон и 11 сентября отплыла в Норвегию, но из-за серьезного повреждения компрессора двигателя была вынуждена возвратиться обратно и стать в гавани Диксон на зимовку. Идти в столь позднее время Карским морем только под парусами было рискованно.

Норвежское правительство решило воспользоваться этой невольной зимовкой "Хеймен" и 12 октября 1920 года телеграфировало капитану шхуны Якобсену: "Если зимовка будет необходимой, приготовьтесь собаками или другим путем весной 1921 года достигнуть мыса Вильда, для чего наймите или купите собак. Депо устройте заранее". Организовать такую экспедицию самостоятельно Якобсен, конечно, не мог. Русским языком капитан не владел, собак в достаточном количестве на Диксоне не было. Тогда по поручению заместителя председателя Комсеверпути Ф.А.Шольца, совершавшего инспекционный объезд морского пути, такая поисковая экспедиция на оленях была организована Н.А.Бегичевым. В ее состав вошли капитан шхуны "Хеймен" Якобсен, переводчик из числа команды судна Карлсен, дудинский промысловик Кузнецов и Бегичев.

Подрядив у нганасан в районе реки Авам пастухов и около 500 оленей, Бегичев с частью оленей прошел на Диксон, забрал там Якобсена и Карлсена и отправился с ними к устью реки Пуры, где соединился со своим караваном. Затем, оставляя по пути оленей для обратного возвращения, экспедиция налегке 21 июля 1921 года достигла мыса Вильда. Здесь, у столба, означавшего место склада, в двух вставленных друг в друга жестяных банках из-под консервов нашли записку на английском языке: ""Мод", экспедиция. Два человека экспедиции "Мод", путешествуя с собаками и санями, прибыли сюда 10 ноября 1919 года. Мы нашли склад провизии, сложенный в этом месте, в очень разоренном состоянии, в особенности весь хлеб был покрыт плесенью и испорчен морской водой... Мы подвинули склад припасов дальше на берег, приблизительно на 25 ярдов, и дополнили наш запас провизии на 20 дней из складов, находящихся здесь. Мы находимся в хороших условиях и собираемся сегодня уходить в порт Диксон. Ноябрь 15-го 1919. Петер Тессем, Пауль Кнутсен".

Хотя никто из участников поисковой экспедиции английского языка не знал, все же они разобрали, что Кнутсен и Тессем побывали здесь и 15 ноября ушли дальше.

Из записки, оставленной норвежцами в хижине на берегу бухты Мод и найденной там в 1933 году партией гидрографической экспедиции, видно, что они вышли оттуда в путь к мысу Вильда 15 октября. Таким образом, расстояние около 500 километров они прошли за 26 дней и, судя по записке, оставленной на мысе Вильда, оба тогда были вполне здоровы; была еще цела и упряжка собак, с которой они вышли из бухты Мод.

После этого поисковая экспедиция повернула обратно к Диксону, стараясь держаться как можно ближе к берегу, в надежде встретить какие-либо следы дальнейшего продвижения норвежцев.

Этот путь розысков был очень труден. О нем рассказывали мне участники экспедиции, которых я видел в Дудинке по возвращении их из похода. Постоянные дожди и туманы мешали движению. Оленный караван приходилось пускать прямиком вдали от берега, а самим обходить все бухты, осматривать мысы и полуострова, там как норвежцы, идя в темную пору, едва ли решались двигаться напрямик по льду, срезая бухты с мыса на мыс.

И вот в шести километрах от северной оконечности мыса Стерлигова, на восточном берегу бухты, примерно в 90 километра к западу от мыса Вильда и в 400 километрах от Диксона, Якобсев нашел брошенные санки, по виду совершенно не похожие на те, что есть у нганасан. Они были сходны с санями, которые Якобсев видел в Норвегии. Копылья у найденных саней были прикреплены к полозьям стальными тросиками. Между копыльями в качестве распорок вставлены изогнутые медные трубки, такие же трубки имеются спереди между загнутыми вверх концами полозьев. Сами полозья подбиты снизу тонкими железными пластинами. Около саней были видны остатки костра, но никаких предметов или их обломков не оказалось. Поисковая экспедиция не взяла с собой сани, а оттащила их от берега подальше и поставила на бугор на видное место. Об этом, а также вообще обо всей работе поисковой экспедиции Карлсен со слов Якобсена подробно рассказал в январе 1922 года в Новосибирске, на обратном пути в Норвегию, заместителю заведующего научным отделом Комитета Северного морского пути при Сибревкоме инженеру С.А.Рыбину. Последний обстоятельно записал этот рассказ и сообщил о нем рапортом председателю Комсеверпути.

Если считать, что санки действительно принадлежали норвежцам, что весьма вероятно, значит, дальше они пошли без собак, которые погибли, скорее всего, от бескормицы. Груз - почту и снаряжение - норвежцы понесли на себе или сделали для него легкие нарточки из лыж.

Через неделю после этого, 10 августа, в глубине большой бухты у западного края полуострова Михайлова, примерно в 150 километрах от мыса Вильда, Бегичевым были найдены остатки костра, а в нем среди пепла и головешек, как доносил в Комсеверпуть Бегичев, "лежат обгорелые кости человека и много пуговиц и пряжек, гвоздей и еще кое-что: патрон дробовой бумажный и несколько патронов от винтовки".

У него не возникло никакого сомнения в том, что это следы норвежцев. Кости были приняты за останки одного из них, сожженного на костре, а предметы - за остатки снаряжения. Было высказано предположение, что один из спутников погиб от болезни или от несчастного случая, а второй, его товарищ, чтобы не оставлять труп на растерзание медведям и песцам, сжег его на костре и пошел далее один.

Этот вариант гибели одного из норвежцев был принят как вполне достоверный и в таком виде вошел в историю освоения Арктики, хотя ряд фактов уже тогда ставил его под сомнение. Однако на это не обратили внимания, так как считалось, что, кроме норвежцев; никто из участников других полярных экспедиций пешим путем по берегу тогда не проходил. Рапорт Рыбина был положен в архив Комсеверпути и забыт. Только много позднее, в 1941 году, он был найден работником Главсевморпути, ныне журналистом, Н.Я.Болотниковым, но тоже надолго оставлен без внимания.

Между тем в 1934 году одна из гидрографических партий Севморпути обнаружила в архипелаге Норденшельда следы полярной экспедиции В.А.Русанова, бесследно исчезнувшей в 1912 году во льдах восточной части Карского моря на судне "Геркулес". Западного Таймыра на одном из островков был найден столб с вырезанной надписью "Геркулес 1913" и остатки нарты. Позже на одном из островов в шхерах Минина нашлись документы и вещи двух матросов Русановской экспедиции - Попова и Чухчина. Все это вместе с рапортом Рыбина, являющимся одним из наиболее достоверных документов в истории поисков норвежцев и выяснения обстоятельств их гибели, заставляет пересмотреть версию о, погибшем и сожженном на костре норвежце.

В свое время предметы, найденные у костра Якобсеном, был им собраны и упакованы для доставки в Норвегию. Рыбин их подробно осмотрел и описал в своем рапорте.

Это были: 1) медные стреляные гильзы для винтовки выпуска 1912 года; 2) бумажные и один медный стреляные патроны для дробового ружья 16-го калибра фирмы Untendorfer; 3) такие же патроны, но не стреляные, заряженные; 4) пуговицы металлические с клеймами французской фирмы Samaritain Paris; 5) французская монета в 25 сантимов; 6) остатки медного карманного барометра; 7) ржавые остатки перочинного ножа и лезвие большого ножа; 8) половина металлической оправы очков или пенсне; 9) большое дымчатое стекло от снежных очков-консервов; 10) железный наконечник от багра; 11) тонкая железная полоса подшивки полоза саней; 12) пряжки, крючки, гвозди, французская булавка, обрывок тонкого стального тросика.

Среди всех этих предметов обращает на себя внимание наличие бумажных и медных, стреляных и заряженных дробовых патронов, свидетельствующих, что у путников было дробовое ружье. Зачем оно нужно было норвежцам в темную пору, на побережье, откуда зимой уходит на юг все живое - зайцы, олени, куропатки, и только на льду, в разводьях и трещинах припая, остаются редкие тюлени, да в поисках их иногда бродят белые медведи? Тут нужна винтовка, а никак не дробовое ружье. Тащить же с собой бесполезный груз весом семь-восемь килограммов вместо продовольствия или одежды - полная бессмыслица. Никто этого делать не стал бы.

Дымчатые стекла очков-консервов служат для защиты глаз от яркого солнечного света. В темную пору, когда солнца вообще нет, они норвежцам совершенно не нужны. Есть еще обломки от оправы обыкновенных очков. Сомнительно, чтобы кто-либо из двух норвежцев носил очки. С плохим зрением в свою экспедицию Амундсен, конечно, не взял бы. Была найдена французская монета и металлические пуговицы с клеймом парижской фирмы. Если вспомнить, что спутницей Русанова была француженка Жюльетта Жан и часть имущества экспедиции закупалась во Франции, то едва ли вызывает сомнение, что остатки костра и вещей, найденные Бегичевым, принадлежали русановцам, а не норвежцам. Важно отметить, что в шхерах Минина, на острове Попова-Чухчина, среди найденных остатков снаряжения, несомненно, русановской экспедиции, есть дробовые бумажные стреляные патроны 16-го калибра, совершенно схожие с патронами, найденными у костра Бегичевым. Чьи же кости сохранились в пепле костра?

По сообщению Якобсена, записанному в рапорте Рыбина, это были не кости, а три тонкие "косточки", которые нельзя было даже зять и увезти, так они были хрупки. Самая большая была с ладонь. Но если столь мелкие обломки уцелели от огня, то куда же делись такие крупные кости, как тазовые, берцовые, челюстные? От них должно было хоть что-нибудь остаться. Зубов тоже не было найдено, а ведь в огне они сохраняются дольше всего. Кроме того, сжечь целиком труп взрослого человека не так-то просто. Для этого надо соорудить очень большой костер, следов которого ни Бегичев, ни Якобсен не отмечают. Нет, никто из людей здесь на костре сожжен не был.

Как сообщил Якобсен, по соседству с костром в талой глине он и его спутники вырыли нечто вроде могилы глубиной 70 сантиметров, куда сложили пепел и кости, зарыли, прикрыли сверху камнями и поставили крест высотой около двух метров. К нему прибили железку от обшивки полоза саней, на которой Егор Кузнецов ножом выбил надпись "Памятник Кнутсену и Тессему", а в десяти саженях отсюда Бегичев поставил столб, на котором вырезал: "Н.Б.1921".

Эту могилу пытались разыскать в 1973 году участники Полярной научно-спортивной экспедиции газеты "Комсомольская правда". Они обнаружили в том месте, которое было описано Бегичевым, песчаный холмик, где из-под гальки были видны угли. Сняв верхний слой, нашли кости и взяли их с собой, сложив в особый пакет. Анализ в Москве показал, что это кости оленьи, а не человеческие.

Столба-креста, о котором сообщил Якобсен, тут не было, но позднее, в 1975 году, та же экспедиция нашла столб с инициалами Бегичева.

При дальнейшем следовании вдоль побережья к устью Пясины экспедиция Бегичева следов норвежцев не встретила. Она повернула на юг к устью Пуры и ушла через Гольчиху в Дудинку.

Бесспорные следы пути норвежцев на запад обнаружила наша экспедиция. У речки Заледеевой был найден разоренный медведем склад с почтой Амундсена и походным снаряжением норвежцев. Характерно, что здесь не было ни вещей с французскими клеймами, Ни французских монет, ни дробовых патронов.

По старой версии, тут должен был проходить только один человек. Но оставленные почта и снаряжение представляют довольно солидный груз. Пакеты весили не меньше 10 килограммов да снаряжение килограммов 15. Такой груз было трудно нести одному; явно норвежцев было двое. Дальше около устья реки Убойной, километрах в 35 к западу, нами найдены две пары вполне исправных лыж с клеймами норвежской фирмы "Хаген и К°". Значит, и здесь проходили оба норвежца. Отсутствие следов костра свидетельствовало о том, что люди просто оставили лыжи и пошли пешком. До Диксона оставалось не более 70 километров.

Берег тут хотя и прямой, но высокий, сильно изрезанный крутыми логами ручьев и речек. Идти сушей трудно, а вдоль берегового припая по гладкому льду много легче. Путники и пошли морем. Однако здесь, всего в 12 километрах от Диксона, есть бухта Полынья, вполне оправдывающая свое предательское название. Сюда, видимо, подходит одна из струй сравнительно теплой пресной енисейской воды, которая постоянно разъедает лед, образуя полыньи. Они то замерзают в сильные морозы, покрываясь тонкой коркой льда, запорошенного снегом, то опять вскрываются. На таком непрочном льду у мыса этой бухты в свое время провалился с санями Коломейцев, следуя с Расторгуевым к Диксону. Они и назвали мыс, а потом и бухту - Полынья.

У открытой воды тут всегда есть нерпы, а в поисках нерп бродят белые медведи. Поэтому бухта Полынья представляла излюбленное место охоты первых зимовщиков с полярной станции Диксон. Николай Васильевич Ломакин рассказывал мне, как однажды он чуть не погиб в запорошенной снегом полынье. В погоне за раненым медведем он не заметил пятно слабого льда и провалился, к счастью, только по пояс. Когда бегом бежал до станции, одежда на нем обледенела и превратилась в броню, которую пришлось разрезать, чтобы снять.

Норвежцы, конечно, не знали о всех опасностях бухты Полынья и пошли напрямик. Вот тут-то Кнутсен провалился и, скорее всего, сразу же утонул. Если бы Тессему удалось его вытащить, они для просушки сразу же разложили бы большой костер из плавника, которого на берегу достаточно. Однако следов такого костра никто из обитателей Диксона потом здесь не встречал. Не видели и мы.

Потрясенный гибелью товарища, Тессем пошел дальше уже не по льду, а материком напрямик и вышел на мыс прямо к станции. Возможно, он даже увидел огни жилья, заторопился, поскользнулся, с размаху упал навзничь, потерял сознание и замерз.

Трагическая судьба у обоих. Путешествие зимой, в полярную ночь, всегда чревато большим риском. Если бы Кнутсен и Тессем отправились в путь не в октябре, а в апреле, то они, конечно, дошли бы до Диксона благополучно.

ПО ПОРОГАМ РЕКИ ХАНТАЙКИ

Наши канобе (Рис. 18)

Подготовка канобе к буксировке (Рис.19)

Работая в Норильске, я уже в первые годы слышал, что к югу от него, километрах в 200, в Енисей впадает река Хантайка, но что это за река, как она течет и откуда берет свое начало - неизвестно. Еще во времена Мангазеи в ее устье было поставлено Хантайское зимовье, но от него сейчас ничего не осталось, а современное Хантаиское селение находится ниже по Енисею, километрах в 20. Надо было исследовать эту еще никем не изученную реку, тем более что она располагается к югу от Норильска, а значит, медно-никелевое оруденение может проходить и туда. Поэтому в первую очередь следовало собрать сведения о реке, узнать, бывал ли кто на ней, что видел.

Опасное место (Рис. 20)

Участники Хантайской экспедиции: братья Корешковы Николай и Виктор (Рис. 21)

Скалы третьего порога (Рис. 22)

В скалистом ущелье реки Хантайки (Рис. 23)

Мы заблаговременно стали расспрашивать людей обо всем, что они знают или слыхали про Хантайку. Оказалось, что на Хантайке никто не промышлял, а тем более по ней не плавал. Некоторые рыбаки пытались от устья подниматься вверх, но это им удавалось не более как на 20 километров. Плыть дальше не позволяли сильное течение и пороги. Правда, рыбы много, но зачем ловить там, если на Енисее ее достаточно и рыбачить можно прямо около своего жилья.

Прыжок на канобе через порог Кулюмбе (Рис. 24)

Через каменные корги как-то надо перебраться (Рис. 25)

Рыбаки рассказывали, что выше на Хантайке есть большой порог, шум которого они слышали, но до которого не добирались.

Оленеводы на Хантайке бывали только мимоходом. Зимой на пути к Курейке и Нижней Тунгуске они пересекали реку близ ее истока по низменности и мало что видели, все было под снегом, летом тоже проходили мимо по пути в горы, где спасали свои стада от комаров и оводов - этого бича Таймырской тундры. Рассказывали, что Хантайка - река опасная, для переправ мест почти нет. Надо переходить или в низовье близ Енисея, или в верховье, где река разливается и течет спокойно. Говорили, что на Хантайке есть много таких порогов, попав в которые дерево выныривает ниже по течению уже без сучьев и коры. Река местами течет глубоко в скалах, смотреть сверху страшно. Рассказывали также, что Хантайка вытекает из очень большого озера, которое называется Кутармо. До него из Дудинки оленным караваном доходили за три недели, а то и больше. Озеро Кутармо лежит в горах и похоже на озеро Лама. Из всех этих рассказов, если отбросить явные преувеличения и страхи, все же можно было сделать заключение, что Хантайка - река сильно порожистая и бурная, с быстрым течением.

Собранные нами сведения свидетельствовали о значительных трудностях предстоящей экспедиции. Наша задача состояла в изучении реки, ее съемке, в точном нанесении на карту и разностороннем геологическом исследовании с поисками полезных ископаемых. Желательно было по возможности шире охватить съемкой не только реку, но и прилегающие участки. Работа эта будет носить маршрутный характер и для точности непременно опираться на ряд астрономических пунктов, как это было при изучении Норильского района. Условия передвижения, очевидно, будут нелегкими, и потому партия должна быть небольшой, мобильной. Учитывая это, остановились на составе из трех человек: геологе, топографе и рабочем. Определения астрономических пунктов должен был вести я.

Не менее серьезно обстоял вопрос о способе и средствах передвижения. Было два варианта: сухопутьем вдоль реки или водой по реке вверх до истоков. В первом случае надо идти пешком с вьюками на оленях или лошадях. Путь этот труден из-за густого леса и болот. Придется переправляться через многочисленные притоки, надо будет или обходить их выше устьев, или строить плоты, все это отнимет много времени. Кроме того, при сухопутном маршруте затруднен, а часто и невозможен осмотр другого берега. Можно пройти вверх до истока реки, построить там плот и спускаться на нем вниз с осмотром и съемкой берегов. Но при наличии многочисленных и крупных порогов такое плавание опасно. Пришлось бы или спускаться по порогам, или бросать плот, а ниже строить новый. Все это склонило нас к лодочному маршруту. Если сделать какие-нибудь легкие, но вместительные и грузоподъемные лодки, то можно будет перед порогами их разгружать и перетаскивать через камни, а весь груз переносить по берегу. В местах с быстрым течением лодки можно тянуть бечевой. Конечно, все это нелегко, но зато вполне осуществимо. При этом можно вести съемку и подробное изучение обоих берегов. Доступен будет и осмотр притоков. В этом варианте от конструкции и качества лодок зависит успех экспедиции. Лодки должны быть как можно более легкими и крепкими.

Для плавания по рекам с быстрым течением и порогами имеются два типа лодок: каноэ и байдарки. У каноэ приподнятые, загнутые вверх нос и корма с крепкими штевнями. Борта у них высокие, что позволяет преодолевать волну. Сверху каноэ открыты и управляются однолопастным веслом. Байдарки - это лодки с низкими бортами, носом и кормой, имеющие острые клиновидные обводы. Сверху байдарки наглухо закрыты, и только для гребца есть отверстие, закрываемое фартуком, который завязывается у пояса гребца. Эта конструкция практически непотопляема, но на порогах она из-за узкого и длинного корпуса плохо поддается управлению. Гребут на байдарке двухлопастными веслами. И тот и другой тип лодок имеет свои достоинства и недостатки. Было бы желательно объединить все лучшее, что есть в обоих типах, и избежать их недостатков. Такие лодки, мы надеялись, могут сделать по нашему заказу где-нибудь на верфях Ленинграда. Там есть яхт-клуб и опытные конструкторы. На этом и порешили.

Состав экспедиции определился уже давно: я в качестве начальника и геолога, Корешков - топограф, участник Норильской экспедиции, третий может быть кто-либо из местных, с Дудинки или Хантайки

Вернувшись осенью 1927 года в Ленинград для составления отчетов и плана на будущее, я и Корешков принялись за поиски нужных нам лодок. После обсуждения с конструкторами яхт-клуба и верфи мы остановились на лодках комбинированного типа каноэ-байдарка как наиболее устойчивых. Они будут иметь корпус и обводы каноэ, но палубу наглухо закрытую, как у байдарок, с двумя отверстиями: одним - у носа, другим - у кормы. Отверстия будут плотно закрываться фартуками. Заднее предназначается для гребца, а переднее - для груза; часть груза можно поместить на корме.

В случае необходимости плыть могут и два человека. Общая грузоподъемность лодки - 300 килограммов или несколько больше, что позволит взять запас снаряжения и продовольствия минимум на два месяца. Каркас из прочного сухого бука имеет крепкий носовой и кормовой штевень и ручки для переноски и буксировки. Обшивка для легкости будет брезентовая, но из самого плотного и крепкого материала, хорошо проолифленного и прокрашенного. Вес таких лодочек, по расчету, не более 25 - 30 килограммов, их легко переносить вдвоем на любые расстояния. Конечно, брезент - материал не очень прочный, его можно пробить на камнях в порогах, но этот недостаток окупается портативностью и легкостью конструкции.

Такие модернизированные каноэ мы назвали канобе. Управляться они будут, как и байдарки, двухлопастными веслами. Что касается остального снаряжения, то оно не требовало особых хлопот, тем более что палатки, спальные мешки и прочий инвентарь оставались в Дудинке от прошлых экспедиций.

Перед отъездом встал вопрос о третьем спутнике. Виктор Александрович предложил взять его брата Николая. Я его знал мало, встречался только в семье Корешковых, когда бывал у них проездом. Николай произвел приятное впечатление своей серьезностью и рассудительностью. Брать случайного человека было бы неосмотрительно, а из знакомых в Дудинке едва ли кто мог согласиться поехать. У каждого летом достаточно своей работы с хорошим заработком. Поразмыслил я и согласился.

Выехали 5 июня первым пароходом из Красноярска, плыли все время вслед за льдами и попали в Дудинку только 25 июня. Здесь еще была ранняя весна, кругом все голо, на берегах горы льда, оставшегося от ледохода. Выбрав ветреную погоду, когда по Енисею ходили волны, испытали наши канобе на воде. Лодки держались хорошо, хотя волны иногда перехлестывали через верх. Фартуки, которыми мы закрывались, обвязавшись у пояса, отлично предохраняли от проникновения воды внутрь. Затем на реке Дудинке, по тихой воде, мы испытали канобе и на грузоподъемность. Сели в одну втроем, и все же по бортам остался еще запас сантиметров 12. Значит, каждая лодка может поднять 250 - 300 килограммов.

Для ремонта брезентовых чехлов нам советовали ставить заплаты на сурике, закрашивая сверху белилами, но это сложно и требует времени для сушки. Нам же нужно делать ремонт быстро, на ходу. Поэтому сурик мы решили заменить смесью вара со смолой. В каждое канобе положили по хорошему куску брезента и по котелку смеси. Кроме того, для буксировки взяли по 50 метров шнура.

До Хантайки решили добираться на лодке. Канобе поведем на буксире. От работ по съемке норильских озер летом 1925 года у нас остался старый лодочный мотор "Архимед". При аккуратном обращении он мог еще послужить. Им и решили воспользоваться, чтобы поскорее добраться до места.

Конечно, наше плавание можно было бы начать не с Дудинки, а от селения Хантайского, но на моем попечении была еще вторая партия - геолога Б.Н.Рожкова. Ее надо было снарядить в Дудинке и отправить для разведки нового месторождения - Норильск II. На это ушел весь конец июня.

Наступил июль. Следовало торопиться, а тут, как назло, поднялся встречный штормовой ветер с юга, "верховка", который иногда дует неделю и больше. Решили не ждать. В устье реки Дудинки, где было тише, уложили весь груз в лодку. Сверху, начиная с носа, тщательно укрыли брезентом и увязали его по бортам так, чтобы не заливали волны, наглухо завязали фартуки. Сцепили в кильватер, взяли на длинный буксир, уселись, провожающие оттолкнули нас на глубокую воду, пожелав счастливого пути.

Мотор завелся без хлопот, и мы быстро вышли на фарватер Енисея. Ветер дул навстречу, и, хотя волна была высокой, лодка легко ее разрезала. Через 25 километров после мыса Грибанова, за которым берег повернул на юго-восток, ветер стал боковым. Начало заливать корму. Вскоре брызги попали на свечу, и мотор заглох. Схватились за весла, чтобы удержать лодку и успеть опять завести мотор, но у Николая сломалось весло. Ветер круто повернул лодку бортом к волне, и, несмотря на все усилия, ее выбросило на берег. К счастью, тут был песчаный пляж почти без камней, лодка уцелела, но все, конечно, было залито и в беспорядке каталось в полосе прибоя.

Мгновенно выскочили на берег и, обдаваемые с ног до головы волнами, насквозь мокрые, стали оттаскивать имущество на сухое место. В первую очередь вытащили канобе. Потом вынесли инструменты, спальные мешки, продукты. Ничего не утонуло, но все подмокло, особенно пострадали сухари; в некоторых мешках они превратились в кашу. Инструменты и прочее снаряжение были уложены в легкие брезентовые мешки и походные ящики с плотными крышками, и вода туда не проникла. Весь наш лагерь, да и мы сами имели печальный вид - мы стояли мокрые, на холодное ветру, под моросящим дождем. Кругом остатки льдин от ледохода, в лощинах и ямах прошлогодний снег. Однако сами виноваты. Надо было проявить выдержку и терпеливо переждать в Дудинке штормовую погоду.

Выбрали место повыше и посуше, разыскали выброшенный ледоходом плавник, разложили хороший костер, обсушились сами, просушили вещи, поставили палатку, сварили обед, вскипятили чай. На другой день, когда стало потише, уже с попутным ветром вернулись в Дудинку. Там все основательно пересушили, проверили, пополнили запас сухарей и сушек и стали ждать улучшения погоды. Магнето мотора перебрали, и он опять заработал.

На третий день установилась ясная, почти штилевая погода. И мы немедля тронулись в путь. Ночей сейчас нет, поэтому решили идти безостановочно, высаживаясь, чтобы поесть да немного поспать. Небольшую остановку сделали в Хантайке и еще раз расспросили здешних рыбаков о том, что им известно о реке. Нового ничего не узнали, пугают порогами да еще медведями. По их словам, медведи ходят там чуть ли не стадами. Право, сомнительно. Летом медведь сыт и не отважится напасть на человека. Впрочем, оружия у нас достаточно: винтовка, дробовое ружье, пистолет.

Тронулись дальше и вскоре прибыли в устье Хантайки. Выбрали на правом берегу отличное сухое место, где и разбили лагерь. Здесь определили астрономический пункт как начальную точку съемки Хантайки. Поставили мачту для приема по радио сигналов точного времени. Это значительно облегчит и уточнит определение долготы места наблюдения. Достаточно иметь два портативных карманных хронометра, чтобы с таким инструментом, как наш, определять положение астрономического пункта с точностью до 100 - 150 метров в линейной мере.

На стоянке бросается в глаза резкая смена цвета воды: буро-коричневатая енисейская и восхитительного голубого цвета хантайская, на удивление прозрачная. Сразу видно, что Енисей питается из болот, богатых гумусом, а Хантайка - с гор от снежников и ледников. И эти резкие, различные по цвету полосы воды долго не смешивались и были видны далеко вниз по Енисею. В устье, вблизи нашей стоянки, протянулся вдоль берега высокий земляной вал. Это кекур - своеобразная форма рельефа, характерная для северных рек с мощным ледоходом. При заторе лед, выпирая на берег в устьях впадающих рек, выпахивает перед собой высокий земляной вал. Такой же кекур есть и в устье Дудинки, и в низовьях Пясины.

Десятого июля тронулись дальше вверх по реке, проводя наблюдения и делая съемку. Река спокойная, плыть легко. Километров через 20 на правом берегу увидели полуразрушенную избушку. Судя по всему, она построена давно и сейчас в ней никто не живет. По рассказам, она должна стоять у небольших порогов, но сейчас их не видно, вероятно, из-за паводка.

Далее течение усилилось, плыть стало труднее, местами приходилось помогать мотору бечевой. Берега каменистые, но еще невысокие, идти по ним можно. Потеплело, появилось много комаров. Хотя накомарников из тюля у нас в избытке, но Николай, непривычный к этим неизбежным спутникам тундры и тайги, страдал сильнее других. Особенно много комаров набивается в палатку ночью, а марлевых пологов у нас тогда не было. На стоянке приходилось каждый раз окучивать землей палатку, и все же эти кровопийцы где-то находили лазейки.

На третий день впереди послышался глухой шум и рокот воды. Мы вошли в обширное озеровидное расширение, замыкающееся каменной стеной, в разрыве которой посередине извергался громадный каскад воды. Вот это и есть порог, о котором говорили рыбаки. Отсюда, собственно, и начинается наше путешествие на канобе вверх по Хантайке. На лодке дальше, конечно, не пройти; ее и часть груза придется оставить тут. Здесь сделаем основательную стоянку; надо точно определить, что взять с собой, а что оставить. Необходимо тщательно осмотреть порог и выяснить, где и как лучше через него перебраться, и, наконец, определить астрономический пункт.

Порог образовался в месте пересечения рекой мощного стометрового пластообразного изверженного тела диабаза, наклонно залегающего среди вмещающей толщи древних известняков. Река прорезала в диабазе узкое ущелье, в конце которого образовался уступ, обрывающийся отвесной скалистой стеной в озеровидное расширение за порогом. Это результат многовековой деятельности реки, постоянно разрушавшей уступ, который, отступая назад, вверх по реке, оставлял за собой выработанную падающей водой глубокую котловину.

На выходе уступа река была стиснута скалами, и в узком горле ширина ее не превышала 25 метров, тогда как выше по течению река стала раза в четыре шире. Скал в горле нет, вода стекала мощным потоком, как струя из гигантского резервуара. Здесь не было ни водопада с отвесным падением, ни бурлящего порога, а имелся только гигантский водослив по наклонной поверхности. Плотина, созданная самой природой, представляла идеальное место для постройки гидростанции. В 60-х годах здесь действительно стали сооружать Хантайскую ГЭС; заработала она на полную мощность (400 тыс. кВт) в 1972 году. Теперь около нее вырос полярный город Снежногорск.

Когда стоишь на скале у обрыва, то можно наблюдать, как по краям, на выходе горла водослива в озеровидном расширении подпорожья, периодически возникают огромные водовороты обратного течения. Это те же улова, что и в верховьях Пясины за мысами валунов, но гораздо более мощные и, кроме того, действующие периодически. Сначала сбоку водослива в озеровидном, дотоле спокойном расширении возникает обратное течение по кругу диаметром около шести метров. Оно постепенно усиливается до момента, когда в центре его начинает формироваться вихревая воронка, которая, увеличиваясь, образует коническое жерло более метра в поперечнике, куда, бешено вращаясь, с гулом уходит вода. Минут через 10 - 15 процесс достигает своего апогея, после чего начинает затухать: вращение замедляется, жерло воронки с шумом смыкается и все стихает, чтобы через несколько минут возобновиться вновь.

Вода необычайно прозрачна. Видно, как в этой бешеной круговерти на глубине стоят огромные таймени. Несмотря на течение и водовороты, они неподвижны, видимо, расположились в полосе затишья, на границе обеих струй течения - прямой и обратной. По временам, подбрасываемые восходящими потоками, они медленно всплывают, и тогда из воды высоко вздымаются их черные широкие спины с большими, вертикально стоящими ярко-красными плавниками. Потом рыбы снова погружаются и опять стоят неподвижно, медленно пошевеливая плавниками. Иногда, заметив какую-то добычу, они стрелой бросаются вперед. Можно часами наблюдать за этими красавцами, то неподвижными в кипящих струях воды, то молниеносно бросающимися вперед. Таймень не зря стоит здесь - он караулит рыбу, преимущественно хариусов, оглушенных бурным течением в горле водослива.

Пока я определял астрономический пункт, Виктор Александрович, соблазненный зрелищем огромных рыбин, решил порыбачить. Конечно, обычная рыболовная снасть тут не годилась. Он взял бечеву для буксировки канобе, подвязал к ней антенный канатик с крюком, выточенным из лодочного гвоздя, насадил на него хариуса и закинул в улово. Попавшийся таймень едва не сдернул рыбака с обрыва в водоворот. Хорошо, что все это произошло близко от лагеря и мы, услышав крик, примчались на помощь. Подбежали и видим: лежит наш Виктор Александрович ничком на скале у обрыва, зацепился левой рукой и ногами за выступы камней, правая рука висит над водой с намотанным на кисти шнуром. Общими усилиями мы вытащили тайменя, отделавшись лишь легким испугом. Счастье, что таймень был небольшой, около метра.

Осмотрели берег вдоль порога, оказалось, что бечевника здесь совсем нет. Около километра река бурно несется среди скал диабазового ущелья. Придется все переносить верхом, а там густолесье, бурелом, сплошные заросли кустарника. Решили прорубить тропу, иначе канобе не протащить. Растительность здесь, на Хантайке, много богаче и разнообразнее, чем в районе Норильска. Всего полтора градуса к югу, а разница большая. Там лесотундра, а здесь настоящая тайга, кроме лиственницы, березы и ели попадается кедр. В подлеске кроме ольхи, ивы и карликовой березы появились рябина, смородина, можжевельник, шиповник. Все переплетено так, что местами трудно даже пролезть. Хорошо, что мы взяли с собой пилу и на каждого по топору. Однако расчистка тропы отняла целый день и стоила немалых усилий, тем более что очень досаждали комары и оводы.

Затем занялись сортировкой груза: что оставить, а что взять с собой. Порогов и перекатов впереди, конечно, будет немало, перетаскивать груз придется еще не раз. Решили ограничиться минимумом, так, чтобы на каждую канобе пришлось не более 100 килограммов груза. Продовольствия возьмем на два месяца из расчета на одного человека в день: мясных консервов - 200 граммов, сухарей - 300, сушек - 100, масла сливочного - 50, сахару - 50, рису - 100 граммов. Всего с тарой набирается около 50 килограммов. Кроме продовольствия берем универсальный теодолит со штативом, радиоприемник с сухими батареями, разборную бамбуковую мачту, спальный мешок из шкур молодых оленей, канцелярские принадлежности и личные вещи. Виктор запасается палаткой с брезентовым полом и мешком с палаточным каркасом. Николай забирает хозяйственный инвентарь.

Переноска заняла целый день. Груз транспортировали в рюкзаках, а лодки переносили на плечах: один держал нос, другой - корму. Весь оставшийся багаж сложили в штабель на берегу у порога, на камни, отполированные водой и льдом, укрыли брезентом, плотно увязали и обложили камнями. Тут же поставили шест с большим флагом. Лодку положили вверх днищем, укрепили камнями и привязали к ближним деревьям. Теперь можно было надеяться, что все сохранится. Медведи на открытое место не подойдут.

Отдохнув после тяжелой переноски, на другой день стали собираться в путь. Прежде всего надо было уложить груз, распределив его на носу и корме так, чтобы удобно было сидеть и все необходимое иметь под рукой. Следовало установить равновесие наших посудин с дифферентом на корму для легкости хода. Все это заняло у нас довольно много времени. Перекладывая и так и сяк вещи, мы стремились найти наиболее удобную и компактную комбинацию.

Наконец 16 июля тронулись в путь. Виктор Александрович ведет съемку. Я осматриваю обнажения берегов: идут известняки, кое-где с окаменелой фауной довольно древнего нижнепалеозойского времени. Погода отличная, ясно, солнечно, плывем без накомарников. Течение здесь небольшое, и мы двигаемся довольно успешно на веслах. Канобе отлично держатся на воде - ходкие, устойчивые и послушные. Вспоминаем скептицизм провожавших нас рыбаков, не веривших в надежность наших лодок и суливших нам возвращение пешком или на плотах. Через три километра прошли мимо довольно большой речки, впадающей в Хантайку слева. Вероятно, это Кулюмбе - так называли ее кочующие оленеводы. Заходить в нее мы не стали, отложили это на обратный путь. Выше Кулюмбе течение усилилось. Плыть на веслах стало труднее. По берегам появились скалистые выступы с каменными мысами-коргами, вдающимися в реку. Около них течение особенно сильно, а ниже за ними, как обычно, возникают улова с обратным течением. Обходить на веслах такое препятствие невозможно, приходилось переплывать на другой берег, где корги нет и течение тише. И так, перебираясь с берега на берег, за четыре часа хода после Кулюмбе едва прошли три километра и окончательно вымотались. Решили остановиться переночевать и дальше попробовать идти бечевой.

Собираясь утром, Виктор Александрович увидел, что в его канобе набралось изрядно воды. Сбоку, ниже ватерлинии, оказалась небольшая дырка. Выяснилось, что вечером он свою лодку полностью на берег не втащил, а, привязав к кусту, оставил на плаву на мелкой воде. За ночь в результате трения о гальку в обшивке появилось сквозное отверстие. Принялись за ремонт по нашему методу. Вытащили байдарку на берег, разгрузили, перевернули вверх дном и вытерли поврежденное место насухо. Затем, разогрев в котелке до кипения вар, промазали поврежденное место и приложили к нему вырезанную из брезента облитую варом заплату. Вар быстро застыл, и в холодной воде заплата держалась очень прочно. Этим методом мы пользовались потом неоднократно. Если дыра была большая, ее предварительно стягивали суровыми нитками. К концу плавания наши белые канобе стали пестрыми.

Теперь бы следовало попробовать идти бечевой. Однако обычный способ, когда один человек сидит в лодке и правит, а другие тянут бечеву, для нас непригоден. Это слишком медленно и сложно. Придется проходить каждый участок трижды, возвращаясь за оставленным. Мы решили применить другой способ, позволяющий буксировать каждому свою канобе самостоятельно. Для этого концы бечевы длиной 20 - 25 метров прикрепили к ручкам на носу и корме лодки, а середину буксировщик перекидывал через плечо. Идя по берегу и ведя свою посудину по воде, можно было ею управлять, обходя береговые препятствия вроде подводных камней, уступов. Для этого стоило только потянуть к себе кормовой конец бечевы, как нос, отжимаемый быстрым течением, отворачивал к середине реки, и канобе отходила от берега так, как это было нужно, и как позволяла длина бечевы. При подтягивании носового конца бечевы отжималась корма, и лодка сама подходила к берегу. Однако такой способ пригоден только на реках с быстрым течением, таких, как Хантайка, и только для таких легких суденышек, как наши. Более крупные лодки при такой буксировке просто не хватит сил удержать.

Перекинув через плечо лямки, и испытав наш способ на месте, близ лагеря, у камней с быстрым течением, гуськом тронулись в путь. Вскоре мы приспособились быстро и легко маневрировать лодкой, идя по берегу с лямкой через плечо и подтягивая то нос, то корму. Однако иногда на порожистых местах течение становилось столь сильным, что одному с лодкой невозможно было справиться. Тогда за буксирную бечеву брались двое, а третий сзади подстраховывал. При этом, конечно, и съемка, и осмотр берегов на ходу затруднялись, а, следовательно, приходилось возвращаться обратно тем же путем. Участок реки с быстрым течением и скалистыми берегами, где надо было идти по берегу пешком, буксируя канобе, к счастью, скоро закончился. Дальше река расширилась почти до километра, течение замедлилось, появились низкие, заросшие тальником острова. Решили остановиться на отдых. За семь часов трудного пути прошли шесть километров. Все же это быстрее, а главное, легче, чем на веслах.

То и дело из воды выскакивали хариусы, ловя оводов и мух. А время от времени бухали, как бревна, хозяева здешних вод - таймени. Николай быстро наловил больше десятка хариусов. Наживкой служили оводы. Утром, хорошо отдохнувшие, поплыли на веслах, но, к сожалению, шли недолго, всего километров десять. Дальше острова кончились, и река, прорезая толщу массивных древних известняков, вновь замкнулась в узкое каменистое русло шириной не более 100 - 150 метров. Течение усилилось настолько, что идти на веслах стало невозможно. Пришлось высаживаться на берег и опять браться за лямки.

Глубина такая, что, несмотря на исключительную прозрачность воды, дна не было видно. По берегам известняковые скалы высотой до 10 - 20 метров, а над ними - тайга, густые заросли кустарников, бурелом. Верхом не пройти. Пришлось пробираться у воды, как это ни трудно. Бечевника почти не было. Каменные, отполированные льдом скользкие склоны косо уходили прямо в воду. Наиболее крепкие пласты известняка далеко вдавались в реку, образуя мысы, около которых возникало особенно быстрое течение, доходящее местами почти до середины реки. Перед ними, ниже по течению, стояли улова с довольно тихим и даже обратным течением.

Проводка канобе из тихого течения улова через бурный поток у мыса требовала больших усилий: двое тянули бечеву, а третий подстраховывал бечевой корму. Сначала надо было отпустить лодку как можно дальше в реку, затем быстро пересечь перебор и подтянуть ее к берегу. Канобе, поджимаемые течением, ложились на борт, и только потому, что были закрыты плотно завязанными фартуками, вода в них не попадала. Однако в наиболее опасных местах радиоприемник, теодолит, бумаги и прочие особенно боящиеся сырости вещи переносили на руках.

Шли очень медленно. Каждый километр, местами даже сотню метров, брали с бою. Карабкались по берегам, цеплялись, как кошки, за выступы скал, за корни деревьев, за кусты, скользили и падали на гладких камнях, нередко срывались в воду, но бечеву из рук не выпускали. Местами, где порожистый перебор на мысах был особенно силен, перебирались на другую сторону, куда корга не доходила и где течение немного тише. С превеликим трудом проходили три, от силы пять километров в день. Как ни берегли канобе, повреждений не избежали. Страдала на камнях брезентовая обшивка. Каркасы целы, в них нет ни поломок, ни трещин - они сделаны из прочного бука. Вещи, конечно, подмокали, но погода стояла хорошая,