Полезное в библиотеке

7 Августа 2019
Автор книги: Фредерик Кук
Год издания: 1987
0 0 0

Предисловие

Полярная битва

В глубь полярной глуши

Что подстегивало претендентов на покорение полюса

До крайних границ судоходства

Подготовка к решительному броску

Занавес ночи опускается

Первая неделя долгой ночи

В поисках моржей при свете луны

Полночь в середине зимы

На пути к полюсу

Исследуя новый проход через Акпохон

По следам животных на край земли

Трансполярный бросок начинается

Через полярное море к Большой полынье

Переход через море по дрейфующим льдам

Открытие неведомой земли

За пределами распространения жизни

Над морем полярных тайн

К полюсу - последние сто миль

На Северном полюсе

Возвращение - борьба с голодом и морозами за жизнь

Возвращение к жизни - это возвращение к земле

Сушей к проливу Джонс

Бич голода

Сражения с медведями и моржами

Коррида с мускусными быками

Новые приемы охоты и новый образ жизни

Сто ночей в подземном логове

Домой со сломанными нартами и полупустыми желудками

От Анноатока до Упернавика

Из Гренландии в Копенгаген

Приложения

Комментарии

  • Редакции географической литературы
  • Перевод с английского В.Н. Кондракова
  • Предисловие и комментарии В.С. Корякина
  • Рецензент A.В. Шумилов
  • Оформление художника B.А. Крючкова
  • В книге использованы фотографии Ф. Кука
  • © Издательство «Мысль». 1987

В книге известного американского полярного исследователя, впервые переведенной на русский язык, рассказывается о его путешествии на Северный полюс и последовавшей затем беспрецедентной в истории полярных исследований полемике с Р. Пири, стремившимся во что бы то ни стало доказать свое первенство в достижении полюса. Читатель найдет интереснейшие описания природных явлений Центральной Арктики, а также жизни эскимосов, их обычаев, традиций.

Книга рассчитана на массового читателя.

Оцифровка книги: Владислав Симонов

Предисловие

У автора этой книги, впервые переведенной на русский язык, как, впрочем, и у самой книги, необычная судьба. Только простой перечень событий его биографии свидетельствует об этом. Мальчишкой зарабатывает на жизнь торговлей овощами и все же, окончив университет, становится врачом. Бросает медицинскую практику ради полярной экспедиции, в Арктике лечит человека, который в будущем станет его злейшим врагом. Затем участие в первой в истории зимовке в Антарктике и многое другое, что сполна способно удовлетворить человеческое тщеславие. И наконец, достижение Северного полюса, триумфальное возвращение и... обвинение в фальсификации похода, травля в газетах, целый шквал провокационных заявлений и выпадов в прессе по результатам всей его предшествующей деятельности, крушение личной жизни, измена друзей, тюрьма, еще одна книга, которая выйдет в свет уже после его смерти и в которой он не откажется ни от одного из своих заявлений. В той или иной степени большинство из перечисленных событий нашло отражение в настоящем издании книги американского полярного исследователя и врача Фредерика Альберта Кука (1865-1940 гг.).

В отличие от большинства экспедиционных отчетов, написанных в неторопливой, основательной манере, с подробным описанием маршрута, событий, погодных условий, состояния экспедиционного транспорта, результатов наблюдений, эта книга не просто экспедиционный отчет, это еще и книга-обвинение, обращенная к согражданам и современникам. Книгу травили так же, как и ее автора, но случилось то, что в старину называли «чудом». «Униженные и оскорбленные» современным ему обществом, Фредерик Кук и его книга не пожелали уйти в небытие и сделали это необычным, а главное, убедительным образом: спустя почти полвека практически все, что написал Фредерик Кук о природе Центральной Арктики, стало подтверждаться, при этом в таких деталях и в такой системе природных взаимосвязей, которую нельзя было сфабриковать на уровне знаний начала нашего столетия.

В посмертную реабилитацию Фредерика Кука в глазах научной общественности внесли значительный вклад и советские исследования, о чем нередко пишут и сами американцы. Все, что происходит на Северном полюсе сейчас или происходило в прошлом, для советских людей, и особенно полярников, представляет отнюдь не праздный интерес, поскольку вклад нашей страны в изучение Арктики как в прошлом, так и в настоящем огромен. С этой точки зрения издание на русском языке книги Ф. Кука, которой принадлежит особое место в литературе о полюсе, становится понятным.

Теперь остановимся на биографии автора, которая позволит читателю лучше оценить особенности самой книги. Фредерик Альберт Кук родился 10 июня 1865 г. в Хортонвилле (штат Нью-Йорк) в семье врача, немецкого эмигранта, сменившего по прибытии в Америку свою фамилию Koch на англонизированную Кук (Cook). Во время гражданской войны отец Ф. Кука сражался в армии северян. Маленький Фред был младшим из пяти детей в семье, и когда отец умер, ему было всего пять лет. Расставшись с небольшой фермой, мать с детьми перебралась в Нью-Йорк. Здесь будущий покоритель Северного полюса подростком начал зарабатывать на кусок хлеба: торговал овощами, мыл молочные бутылки, перебивался чем мог. Все же в 1891 г. он окончил медицинский колледж Нью-Йоркского университета и приступил к самостоятельной работе. Трудно сказать, как сложилась бы его дальнейшая судьба, если бы Роберту Пири, гражданскому инженеру ВМС США, не понадобился хирург в организуемую им Северогренландскую экспедицию 1891-1892 гг. Крещение Арктикой новичок прошел хорошо. Пири особо отметил: «Я многим обязан его профессиональному искусству, терпеливости и хладнокровию... Он всегда был полезным и неутомимым работником»*. После экспедиции, уже через год, Ф. Кук возвращается в воды Баффинова моря на судне «Зета», а еще год спустя - на «Миранде». Судно столкнулось с айсбергом, и Ф. Кук в эскимосском каяке отправился за помощью. Один из участников плавания позднее вспоминал: «Смелость и искусство, проявленные им во время стомильного похода вдоль сурового побережья Гренландии (с целью спасения людей и судна. - В. К.), заставили меня уверовать в то, что он может выполнить любое задание, если оно в пределах человеческих возможностей»**.

В 1897—1899 гг. его ожидала экспедиция посерьезнее — двухгодичное плавание в антарктических водах на «Бельжике» под начальством Адриена де Жерлаша. Первая в истории зимовка в Антарктике на дрейфующем судне проходила сложно - умирали и сходили с ума люди, от цинги страдали весь личный состав экспедиции и экипаж, в котором собрались представители пяти национальностей. Двое не утратили воли и мужества в сложившейся обстановке - старпом, молодой норвежец по имени Руал Амундсен (будущий покоритель Южного полюса), и судовой врач Ф. Кук. Обычно сдержанный в своих воспоминаниях, Р. Амундсен очень хорошо отзывался о своем товарище по зимовке: «Он был единственным из нас, никогда не терявшим мужества, всегда бодрым, полным надежд и всегда имевшим доброе слово для каждого, • Никогда не угасала в нем вера, а изобретательность и предприимчивость не знали границ»***. Р. Амундсен сохранил доброе отношение к Ф. Куку до конца своей жизни.

Как же складывались в те годы отношения Ф. Кука с будущим претендентом на покорение Северного полюса? Известно, что по-

* Пири Р. По большому льду к северу. Спб., 1906, с. 405-406.

** Райт Т. Большой гвоздь. Л., 1973, с. 62-63.

*** Амундсен Р. Моя жизнь. Собрание сочинений. Л., 1937, т. 5, с. 26.

еле экспедиции 1891-1892 гг. Ф. Кук просил у Р. Пири разрешения на публикацию собственных этнографических материалов, но получил отказ. Отношения между ними с этого момента практически прекратились. Однако, когда тяжело больному Р. Пири, насмерть разругавшемуся с экспедиционным врачом Т. Дэдриком, понадобилась медицинская помощь, друзья Р. Пири обратились именно к Ф. Куку. Летом 1901 г., судя по всему, Ф. Кук успешно справился с этим деликатным заданием — о каких-либо нареканиях в его адрес сведений не имеется.

В 1903 и 1906 гг. Ф. Кук предпринял экспедиции на Аляску, где пытался покорить высочайшую вершину Американского континента - гору Мак-Кинли (6194 м). Первая попытка была неудачной. Но в сентябре 1906 г. Ф. Кук все-таки вышел по северо-восточному гребню на южный, наиболее высокий пик горной группы.

Таким образом, ко времени похода на полюс Ф. Кук был сложившимся исследователем старой школы, с опытом экспедиционной работы в Гренландии, Антарктике и на Аляске, его заслуги были признаны, его избрали президентом Клуба исследователей. Оценку Ф. Куку спустя несколько месяцев дал глава Национального географического общества США Греэм Бэлл, причем сравнив его с Р. Пири, лишь недавно вернувшимся из экспедиции 1905— 1906 гг. «Меня попросили сказать несколько слов о человеке, чье имя известно каждому из нас, - о Фредерике Куке, президенте Клуба исследователей. Здесь присутствует и другой человек, которого мы все рады приветствовать, - это покоритель арктических земель командор Пири. Однако в лице доктора Кука мы имеем одного из немногих американцев, если не единственного, побывавшего в обоих крайних районах земного шара — в Арктике и в Антарктике»*. Почти одновременно самая влиятельная газета США «Нью-Йорк тайме» особо отметила в редакционной статье: «Людям, которые разумно борются с арктическими преградами, мы можем вверить дальнейшие исследования географии Крайнего Севера. Доктор Кук знает свое дело и идет правильным путем»**. Как видим, накануне похода на Северный полюс достоинства Ф. Кука не вызывали сомнений, его авторитет в глазах научной общественности был достаточно высок, его моральные качества, включая честность, никем не оспаривались.

Вернувшись с Аляски, Ф. Кук познакомился в Нью-Йорке с неким Джоном Брэдли, молодым миллионером, владельцем известного Бич-клуба и казино в Палм-Бич (Флорида). Брэдли, будучи членом Клуба исследователей и страстным охотником, предложил Ф. Куку организовать охотничью поездку в Гренландию. В этой книге Ф. Кук пишет: «...только в Анноатоке (эскимосское селение

* Райт Т. Большой гвоздь, с. 107—108.

** Там же, с. 152.

на севере Гренландии. - В. К.), убедившись, что складываются благоприятные обстоятельства, я окончательно решил идти к полюсу и сообщил о своем намерении мистеру Брэдли» (с. 43). В этих условиях принятие решения на месте по результатам рекогносцировки и оценки ситуации на местности представляется единственно верным, однако американское общество и пресса той поры восприняли решение Ф. Кука по-своему. Когда Брэдли вернулся в Америку, он привез секретарю Арктического клуба (организация, поддерживавшая и финансировавшая экспедиции Р. Пири) Г. Бриджмену следующее послание: «Дорогой Бриджмен! Я избрал новый маршрут к полюсу и остаюсь, чтобы попытаться пройти им. Этот маршрут через Бьюкенен-Бей и Землю Элсмира, на север проливом Нансен и далее по полярному морю представляется мне очень удобным. До 82е мне будут встречаться животные для отстрела; здесь есть эскимосы и собаки. Итак, к полюсу. Мистер Брэдли расскажет все остальное. Поклон всем. Ф. А. Кук»*.

Реакция Бриджмена была предельно четкой: «Тайные сборы экспедиции Брэдли вызвали удивление людей, уважающих честь и соблюдающих правила игры»**. Столь же недвусмысленной была и реакция самого Пири, опубликовавшего в мае 1908 г. в «Нью-Йорк тайме» статью, в которой он обвинил Кука в нарушении полярной этики и подверг его уничтожающей критике за то, что Кук осмелился воспользоваться услугами эскимосов, которых, судя по публикации, Пири считал своей собственностью. (Об этом подробнее Кук пишет в своей книге на с. 394.) Несомненно одно - истоки конфликта находились отнюдь не в Арктике. Арктика их только обнажила. По сути конфликт был социально-общественный, поскольку американское общество не могло решить, кому отдать предпочтение — представителю привилегированной государственной организации ВМС США или одиночке, романтику и даже не стопроцентному американцу. Есть основания считать, что социально-общественный характер конфликта определил ход столь беспрецедентной в истории исследования Арктики дискуссии о приоритете в достижении Северного полюса и ее развязку. Не вдаваясь в детали, отметим три обстоятельства, сыгравших особую роль в судьбе Ф. Кука. Во-первых, Ф. Кук не смог представить полевые записи астрономических наблюдений, которые он, отплывая из Анноатока в Европу, оставил Г. Уитни и которые позднее таинственно исчезли (подробнее см. в кн.). Во-вторых, его спутники эскимосы Этукишук и Авела свидетельствовали на учиненном людьми Р. Пири допросе, что в походе к полюсу они почти постоянно находились в пределах видимости суши. Это сделали своим основным аргументом противники Ф. Кука. Можно представить, что отвечали

* Райт Т. Большой гвоздь, с. 152.

** Там же, с. 112.

эскимосы людям Пири, если они воспринимали поход на полюс как причуду белого человека, странную, с их точки зрения, опасную, но хорошо оплачиваемую. (Об этом пишет П. Фрейхен * - ярый сторонник Р. Пири.)

В-третьих, обвинение Р. Пири своего потенциального соперника в фальсификации путешествия еще в телеграмме с Лабрадора («...не принимайте всерьез версию Кука. Сопровождавшие его эскимосы говорили, что он не ушел далеко на север от материка. Их соплеменники подтверждают это.») до знакомства с его отчетными материалами, что не имеет прецедента в истории географических открытий.

Русские издания той поры хорошо передают атмосферу конфликта на основе западных источников, и цена многим приведенным ниже суждениям, прямо скажем, невысока. Так, например, английская «Дейли кроникл» ставит под сомнение сообщение Кука о наблюдавшихся им температурах только потому, что Пири в том же районе, но в другое время приводит иные данные, отличающиеся всего на 9°С. «Дейли мейл» обращает внимание читателей на разницу во времени, которая наблюдается у претендентов в их маршрутах к полюсу, совершенно произвольно трактуя начало маршрута, и т. д. «Нью-Йорк Америкэн» прямо обвиняет Кука в краже собак и запасов Пири, повторяя аргументацию и стиль статьи Пири из «Нью-Йорк тайме». Некто Р. Келли, участник экспедиции Пири 1891-1892 гг., заявляет: «То, что я знаю об экспедиции Пири и о полярных областях, заставляет меня думать, что Кук - жертва галлюцинации»**. Здесь приведена только частица из словесной лавины, обрушившейся на неискушенных читателей после возвращения Кука и Пири в цивилизованный мир. Отметим только, что характер публикаций в американской прессе заставил русских издателей той поры насторожиться. В русских изданиях того времени*** происходящее комментировалось в следующих выражениях :

«События принимают характер уголовного романа, где истина теряется во всевозможных интригах» (с. 18). «Американские ученые находят, что тон, в котором ведется «спор о полюсе», не соответствует научному достоинству. И грустно смотреть на этих двух людей, которые вернулись в цивилизованный мир, чтобы с таким озлоблением наброситься друг на друга» (с. 76). «Было бы лучше, если бы американцы подождали доказательств, представленных каждым противником, и мнения на этот счет ученых, которые сумеют лучше, чем кто-нибудь, разобраться, на чьей стороне правда» (с. 81).

* Фрейхен П. Зверобои залива Мелвилла. М., 1961, с. 119.

** Тайна полюса. Пири и Кук. Кто открыл Северный полюс. Книгоиздательство «Титан», 1910.

*** Там же.

Простим же русским издателям их наивное заблуждение, потому что ученые ни в какой степени не контролировали разгул циничного и необузданного газетного джинна, выпущенного из бутылки и с равной силой обрушившегося и на проблески истины, и на общественную совесть, и просто на остатки здравого смысла. В создавшейся обстановке ученые не могли ни повлиять на прессу, ни защитить репутацию и достоинство полярных исследователей, так как их голоса потонули в реве газетной бури.

Ничего не изменила позиция и Ф. Нансена, заявившего, что следует дождаться более веских доказательств. Р. Амундсен, отправляясь в 1910 г. к берегам Антарктиды, не стал связывать себя какими-либо обязательствами и просто констатировал, что полюс достигнут. Французские географы объявили о своем нейтралитете, предупредив, что если кто-нибудь из претендентов появится в Париже, то приема в Географическом обществе не будет. Весьма своеобразно поступил в Англии Р. Скотт, посчитавший, что «Пири следует поздравить с утверждением своего первенства в достижении Северного полюса»*.

Выжидательная позиция ученых была вызвана тем, что этот конфликт затронул слишком многое, и в первую очередь репутацию полярных исследователей в глазах общества, их способность предпочесть истину успеху. Для того чтобы ученые смогли установить истину, им нужны были факты о природе Центральной Арктики, но их тогда было еще крайне мало. По этим причинам конфликт, возникший, казалось бы, на почве отвлеченных научных споров, с каждой неделей все больше перерастал в грандиозный общественный скандал.

Решающим могло оказаться мнение специалистов по отдельным проблемам навигации, океаническим течениям, дрейфу льдов, а также знатоков местных условий. Как раз в этой сфере Пири имел мало сторонников (У. Г. Хоббс, Д. Макмиллан, позже В. Стефанссон), в то время как в поддержку Ф. Кука выступали датчанин Э. Миккельсон, норвежец О. Свердруп, швед О. Норденшельд, канадец Д. Бернье, американцы Э. Фиала, А. Грили, У. Шли и другие — в среде исследователей Пири явно недолюбливали, и, очевидно, не случайно.

Русские ученые, убедившись, что полемика о первенстве в достижении полюса все более утрачивает научный характер, не приняли в ней участия. Правда, на заседании Русского Географического общества Ю. М. Шокальский отметил, что эти путешественники собрали во время своих походов определенное количество физико-географических данных, однако в протоколе заседания было отмечено: «...относительно приветствия Кука или Пири как достигших Северного полюса, повременить»**.

* Ладлем Г. Капитан Скотт. Л., 1972, с. 129.

** Известия РГО, 1909, т. XV, вып. XI, с. 44.

Уже в 1910 г. на русском языке по материалам зарубежной прессы были опубликованы первые отчеты Ф. Кука*, снабженные достаточно детальными и объективными комментариями, в которых, в частности, отмечалось ослабление позиций Ф. Кука в разгоревшейся борьбе. Традиционный интерес русских ученых и мореплавателей к Северному морскому пути и активизация в ту пору русских исследований в Арктике (экспедиции Б. А. Вилькицкого, В. А. Русанова и Г. Я. Седова и др.) объясняют интерес русской общественности к исследованиям зарубежных полярников и стремление составить мнение в явно необычной ситуации, связанной с достижением Северного полюса.

Отметим лишь основные моменты дальнейшего развития «конфронтации Кук и Пири»**. Дискредитация Ф. Кука по всей его предшествующей деятельности началась фактически с известной телеграммы Р. Пири. Вскоре в прессе появились утверждения, что Кук солгал, когда сообщил о своем восхождении на Мак-Кинли в 1906 г. В начале декабря 1909 г. некие Данкл и Луз выступили в прессе с заявлением, что были наняты Ф. Куком для фабрикации фальшивого отчета. В мае 1910 г. его обвинили в присвоении авторства словаря одной из индейских народностей Огненной Земли, где Ф. Кук побывал проездом в Антарктику. Как и во всех других случаях, ничего определенного доказано не было, но репутация Ф. Кука, не говоря о его самолюбии, жестоко пострадала. Окончательно погубила репутацию Ф. Кука опубликованная им в 1910 г. статья в журнале «Хэмптоне», в которой он якобы признал свои заблуждения. В действительности Ф. Кук никогда подобных заявлений не делал. Они появились благодаря редактору, соответствующим образом выправившему статью и вставившему в нее текст, которого сам Ф. Кук никогда не писал.

В 1915 г. сторонники Ф. Кука добились рассмотрения его дела в конгрессе, но Кук, находившийся в зарубежной поездке, по условиям военного времени не смог в срок вернуться в США, и конгрессмены к его делу больше не возвращались.

Еще в 1911 г. была издана его книга «Мое обретение полюса», которую моментально раскупили. Ф. Кук много ездил по стране, выступал с лекциями. Но в 1923 г. его обвинили в том, что он продает обычные земельные участки под видом нефтеносных, и осудили на 14 лет каторжных работ. Позже наличие нефти на этих участках подтвердилось, и они принесли своим владельцам миллионные прибыли. В 1930 г., выпущенный досрочно из тюрьмы, Ф. Кук обосновался в Нью-Йорке.

В это время появилось много новой научной информации

* Тайна полюса. Пири и Кук. Кто открыл Северный полюс; Розов-Цветков В. Таинственный полюс—Приложение к жур. «Путеводный огонек», 1910. ** Райт Т. Большой гвоздь.

в связи с работами советских исследователей в Арктике, где активно шло дальнейшее освоение Северного морского пути. В 1936 г. Ф. Кук обратился в Национальное географическое общество с просьбой рассмотреть его материалы в свете новейших данных — последовал отказ со ссылкой на недостаток средств. В эти годы им была также написана книга «Возвращение с полюса», изданная уже посмертно, в 1951 г. Незадолго до смерти Ф. Кук, уже глубокий старик, был амнистирован президентом Ф. Рузвельтом по делу 1923 г. Умер Ф. Кук 5 августа 1940 г., пережив своего соперника Р. Пири на двадцать лет.

Исследователи, позже посетившие районы Арктики, где некогда пролегали маршруты Ф. Кука, не обходили молчанием ни его достоинств как исследователя, ни дискуссию о приоритете в достижении полюса. Так, У. Херберт отзывается о своем предшественнике как об «опытном и всеми уважаемом американском исследователе»*, особо отмечая его искусство в езде на собачьих упряжках. У. Херберт проливает свет на историю с показаниями Этукишука и Авела. Он пишет: «Эскимосы рассказали нам (как их отцы рассказывали Пири и Макмиллану) то. что, по их мнению, мы хотели бы услышать»**. П. Фрейхен, кстати, тоже писал о том, что эскимосы на поход к полюсу смотрели как на «тяжелейшее путешествие, которое не имело никакого смысла... ведь здесь не было ни зверя, на которого можно охотиться, ни вообще чего-нибудь такого, за чем следовало приезжать» ***. Важно, что такая оценка вместе с замечанием У. Херберта, приведенным выше, начисто отвергает значимость каких-либо ссылок на результаты допроса спутников Ф. Кука. Ж. Маллори после встреч с участниками событий 1908— 1909 гг. пришел к выводу: «Несмотря на тяжесть обвинений, выдвинутых против Кука, дискуссия еще не окончена»****.

Перелом в отношении к Ф. Куку отчетливо обозначился в 50-х годах в связи с появлением новых данных в результате советских и американских исследований в послевоенное время в местах, где проходили маршруты этого путешественника. Одним из первых о достоверности наблюдений Ф. Кука заявил Джозеф Флетчер, руководивший первой американской дрейфующей станцией Т-3 в 1952 г.: «Я считаю невозможным поверить, что доктор Кук лгал. Описание его путешествий является честным и точно обоснованным. Для него было бы невозможным сфабриковать свой рассказ на основе его знаний ледовых условий и движения льда в Арктическом бассейне» *****.

Как видим, автор этих строк обходит молчанием вопрос о при-

* Херберт У. Пешком через Ледовитый океан. М., 1972, с. 23.

** Там же, с. 64.

*** Фрейхен П. Зверобои залива Мелвилла, с. 119.

**** Маллори Ж. Загадочный Туле. М., 1973, с. 117.

***** Лактионов А. Ф. Северный полюс. М., 1960, с. 182.

оритете в достижении полюса. Аналогичную или близкую к ней позицию занимают и другие американские ученые, оценившие научное значение книги Ф. Кука. Так, видный канадский специалист по морским льдам Мойра Данбэр, оценившая информацию Ф. Кука о дрейфующих ледяных островах задолго до их признания официальной наукой, делает весьма странное заключение: «...был далеко от полюса, несомненно совершив продолжительный переход в Северном Ледовитом океане»*. Аналогичным образом поступил известный американский гляциолог Дж. Л. Дайсон: «Хотя доктор Фредерик Кук был склонен с большой легкостью относиться к правде, он никогда не достигал ни полюса, ни даже вершины горы Мак-Кинли (а он утверждал и то и другое), однако он дал описание «старого льда», через который он прошел на санях и который очень походит на ледяной остров»**. Скорее всего причина такой позиции заключается не в опасении задеть спустя десятилетия «священную корову» в лице Р. Пири, она гораздо реалистичнее — дискредитировав Ф. Кука, американцы тем самым дискредитировали и его научные наблюдения, которые могли дать начало новым научным направлениям. Так продолжалось почти сорок лет, и наблюдения Пири ни в какой степени не компенсировали образовавшийся информационный вакуум. Это очевидно и для специалиста-полярника, и просто для читателя, если он сравнит книги обоих путешественников.

Наблюдения Р. Пири с самого начала не принимались на веру русскими полярными исследователями, особенно в том, что касалось направления общего дрейфа у берегов Канадского Арктического архипелага. «Со времени русской полярной экспедиции Толля (1900—1903 гг.) появилась еще одна гипотеза. Она утверждает, что, кроме общего движения с востока на запад, существует еще один круговорот льдов, направленный по часовой стрелке, с центром около полюса недоступности»***. Эта гипотеза была подтверждена дрейфом советской дрейфующей станции СП-2, что противоречило представлениям и результатам наблюдений Пири. Так что использование американскими полярниками результатов советских исследований в Арктике для оценки деятельности своих полярников тем самым является признанием роли советской науки в полярных исследованиях, и есть основания утверждать, что наблюдения русских и советских ученых подготовили почву для научной реабилитации Кука еще при его жизни. Несомненно, с точки зрения научной эф-

* Koenig L. S., Greenway К. R. Moira Danbar and G. Hattersley - Smith Arctic Ice Islands. Arctic. 1952, N 2, v. 5, p. 89.

** Дайсон Дж. Л. В мире льда. Л., 1966, с. 109.

*** Зубков Н. Н., Бадигин К. С. Некоторые предварительные итоги научных работ, проведенных на ледокольном пароходе «Георгий Седов». — В кн.: На корабле «Георгий Седов» через Ледовитый океан. М.—Л., 1941, с. 599.

фективности оценка результатов деятельности Ф. Кука и Р. Пири в контексте дальнейших событий весьма поучительна.

В истории полярных исследований советские ученые отдавали должное Ф. Куку. Так, например, в книге «Северный полюс»* ему посвящен довольно обширный раздел. Обращалось внимание и на то, что «заслуги Ф. Кука как полярного исследователя представляются по-новому, а в связи с этим, видимо, должна быть уточнена история достижения Северного полюса» **. В 1972 г. известный советский полярник академик А. Ф. Трешников пришел к выводу: «Невозможно представить, чтобы человек, не побывавший в Центральной Арктике, мог выдумать и описать многие явления природы, характерные для нее»***. Но только в 1975 г. была впервые проанализирована информация Ф. Кука в сопоставлении с известными ныне природными взаимосвязями в посещенной им части Северного Ледовитого океана****. По нашему мнению, именно такой подход с уровня современных представлений — единственно правомерный критерий для оценки роли этого исследователя в изучении Арктики. Если природные характеристики Центральной Арктики, приведенные у Ф. Кука (см.: Копии полевых записей), сравнить с теми, что даны в современном атласе Северного Ледовитого океана*****, то получим довольно интересные результаты.

Ф. Кук, оставив на пути к полюсу сушу 18 марта 1908 г., отметил «тяжелый волнистый лед» — поверхность шельфового ледника, который в начале века окаймлял северное побережье островов Элсмир и Аксель-Хейберг. Описанная им поверхность характерна именно для шельфовых ледников, продуцирующих в океан обширные айсберги — дрейфующие ледяные острова. Выход на морской лед в записях Ф. Кука отмечен вполне отчетливо: 19 марта — «льдины становятся меньше, переправы труднее», на следующий день — «ледовая обстановка ухудшилась», и так продолжается, пока 22 марта он не вышел к Большой полынье, природу которой даже с уровня наших знаний Ф. Кук объяснил вполне правильно. На современных космических снимках эта полынья находится в тех же координатах, где была описана Ф. Куком. После перехода через полынью примечательны два события: во-первых, значительный снос к западу и, во-вторых, разрушение 25 и 28 марта снежной хижины — иглу, в котором ночевали путешественники. В это время Ф. Кук, следовавший со своими спутниками к полюсу, судя по атласу Северного Ледовитого океана, пересекал южный

* Лактионов А. Ф. Северный полюс.

** Пинхенсон Д. М. История открытия и освоения Северного морского пути. Л., 1962, т. II, с. 508.

** Трешников А. Ф. Послесловие к кн. Р. Пири «Северный полюс». М 1972 с. 248.

*** Корякин В. С. Был ли Кук на Северном полюсе? — Природа, 1975, № 7.

**** Атлас океанов. Северный Ледовитый океан. М., 1980.

участок обширной системы циркуляции с общим направлением дрейфа по часовой стрелке, т. е. с востока на запад.

Действительно, 24 марта отряд Ф. Кука оказался в 50 км к западу от исходного меридиана. Известно, что Ф. Кук полагался на опыт Р. Пири, «наблюдавшего» поблизости дрейф к востоку. Поэтому с учетом неверной поправки Ф. Кука на дрейф к востоку можно принять скорость дрейфа, равную примерно 25 км за 6 дней пути, или 4 км в сутки. Однако по атласу Северного Ледовитого океана суточный дрейф к западу составляет здесь только 1,2 км в сутки, а по современным американским данным — 1,8 км в сутки.

На наш запрос сотрудник отдела ледовых прогнозов Арктического и Антарктического научно-исследовательского института АН СССР в Ленинграде сообщил*, что в зависимости от конкретных условий скорость дрейфа может значительно меняться за короткие сроки. Так, в указанном районе в сентябре 1979 г. средняя скорость дрейфа на западе была равна 2,7 км в сутки, а в отдельные сутки даже достигала 19 км. Очевидно, оценки дрейфа, по данным Ф. Кука, остаются здесь в реальных пределах.

Необходимо отметить, что, судя по разрушению иглу 25, а затем 28 марта, Ф. Кук столкнулся с очень активными процессами в океане. Тот же эксперт особо отметил, что «повышенная скорость движения льда к западу могла быть вызвана выходом циклона откуда-то с юга». Действительно, в записях Ф. Кука 24 марта отмечено: «Разбили лагерь при надвигающемся шторме». Конечно, обстановка в океане на указанные даты была особой, поскольку позднее разрушений иглу в процессе подвижек льда не происходило. Таким образом, описанные события в отряде Ф. Кука на тот период, когда он шел к полюсу, вполне объяснимы с уровня знаний нашего времени.

С пересечением полосы активного дрейфа Ф. Кук и его спутники должны были оказаться в относительно спокойной застойной зоне антициклональной циркуляции со сравнительно малоактивным льдом. О том, что так в действительности и было, свидетельствуют записи из дневника исследователя от 2 апреля («гладкий лед»), 5 апреля («льдины крупнее»), 6 апреля («плоский лед»), 11 апреля («старые поля встречаются все более регулярно») и т. д. Несмотря на отдельные жалобы Ф. Кука на препятствия, изменения в формах и динамике дрейфующего льда на этом отрезке маршрута несомненны, и обусловлены они общей динамикой акватории в этой части океана. Очевидно, неприятности подстерегали отряд Ф. Кука при пересечении северного участка антициклональной циркуляции, но им повезло — 12 апреля в дневнике Ф. Кука отмечено: «Очень тяжелый лед. Сильно напоминает материковый». Сходные

* Указанную экспертизу провел кандидат географических наук Ю. А. Горбунов.

записи он делал и на следующий день: «Все тот же тяжелый, похожий на глетчерный, лед».

Примечательно, что Ф. Кук пересек дрейфующий ледяной остров примерно в тех же местах, где на ледяном острове спустя полвека дрейфовала первая американская дрейфующая станция Т-3. Такое не придумаешь! Именно огромный ледяной остров избавил его от подвижек льда, разрушений иглу и позволил по крайней мере два дня спокойно двигаться, что в условиях крайнего перенапряжения сил немало.

Пересечение северного участка зоны антициклонального дрейфа было примечательно для Ф. Кука еще одним событием — где-то здесь лед дрейфовал на восток, и поэтому принятая Куком поправка себя оправдывала. Пересечение ледяного острова по записям Ф. Кука фиксируется 14 апреля: «Рядом с большим полем лед мельче. Разводья. Слабые признаки сжатия». В его описании район ледораздела главных циркуляционных систем — американской (антициклональной, с движением льда по часовой стрелке) и евразийской (генеральный дрейф от Берингова пролива к проходу между Гренландией и Шпицбергеном) — по характеру льда напоминает центральную застойную зону американской циркуляционной системы, где участки ровного льда чередуются с разводьями, однако без значительных подвижек. И наконец, на полюсе Ф. Кук 21 апреля скупо отмечает проявления гораздо более активной евразийской циркуляции: «Лед более активен. Свежие трещины».

Если в объяснении увиденного Ф. Кук и не всегда бывает на уровне современных знаний, то его наблюдательность как исследователя остается всегда на высоте. Важно, что все увиденное им повторяется и на обратном пути. Вернемся и мы к проблеме дрейфующего ледяного острова на 87-й параллели. Судя по записи, сделанной 1 мая («очень тяжелый гладкий волнистый лед, но не заторошенный, как на юге»), Ф. Кук вновь вышел на него на обратном пути. Реально ли это, поскольку дрейфующий ледяной остров должен был бы сдрейфовать? Чтобы ответить на этот вопрос, надо знать величину самого дрейфующего ледяного острова и скорость его дрейфа, которую мы принимаем несколько выше современной, т. е. 4 км в сутки. Очевидно, с того времени, как Ф. Кук его оставил (по записи 14 апреля), по приближенным расчетам, остров должен был сместиться примерно на 60 км. При походе на полюс Ф. Кук пересекал его с 12 по 14 апреля на протяжении 35 миль, т. е. 65 км. На обратном пути протяженность острова не меньше, поскольку первые торосы (и то на горизонте) упомянуты лишь 4 мая. Хотя размеры острова больше, чем у встречающихся ныне, все полученные оценки остаются в рамках реального. По книге Ф. Кука можно и дальше проследить известные нам особенности природы Центральной Арктики, но для этого надо знать, с какой точностью определял Ф. Кук свое местоположение. Это заведомо сложная задача, поскольку не сохранились ни исходные материалы, ни сами инструменты.

Судя по книге, Ф. Кук многократно в различных атмосферных условиях определял свои координаты на пути к полюсу обычным секстаном, контролируя результаты своих обсерваций по курсам и пройденным расстояниям. Использование искусственного горизонта — прибора, позволяющего определять высоту солнца, когда линия горизонта либо совсем не видна, либо видна не четко, — существенно упрощало измерение высоты солнца даже в условиях дымки и тумана, но не устраняло влияния рефракции, которое сам Ф. Кук неоднократно описывал как своеобразные «гримасы солнца». Большинство современных специалистов по мореходной астрономии оценивают систематические ошибки в Арктике в отдельных измерениях с использованием секстана и хронометра в 7 — 8'. Разумеется, на результаты отдельных измерений рефракция могла значительно повлиять, однако нет оснований считать, что это влияние было систематическим. В целом же Ф. Кук определял свое местоположение в высоких широтах, по-видимому, не лучше, но и не хуже своих современников. Попытаемся оценить его штурманское искусство при возвращении с полюса на подходе к суше, когда Ф. Кук не имел обсерваций по солнцу на протяжении 500 км пути с 24 мая по 13 июня 1908 г.

13 июня, судя по приведенным в книге координатам, Ф. Кук находился в 50 км от острова Миен, о существовании которого не знал, поскольку остров был открыт лишь в 1916 г. В. Стефанссоном. Если на современной карте восстановить маршрут Кука в его наиболее сложной заключительной стадии, то хорошо видно, что 11 июня, за два дня до описанной Куком обсервации, он вместе со своими спутниками прошел всего в 15 км от острова, и хотя был туман, но все же отметил ровный припай. Это свидетельствует о том, что его маршрут хорошо согласуется с современной картой. Однако то, что Кук не обнаружил острова Миен, в то время было очень серьезным аргументом против Кука, так как В. Стефанссон утверждал, что Кук на своем пути обязательно должен был «упереться» в остров Миен. Однако это не могло произойти, так как В. Стефанссон, «привязывая» свое открытие к астропункту на мысе Изаксен (остров Эллеф-Рингнес), находящемуся всего в 120 км, ошибся на 30 км! Координаты острова, указанные на современной карте, показывают, что Ф. Кук, не имевший длительное время обсерваций при выходе к суше, определился значительно точнее.

То, что Ф. Кук не вышел, как планировал, к своему складу на мысе Свартенвог (Столлуэрти), нисколько не умаляет его штурманского искусства — ведь он, полагаясь на «наблюдения» Пири, не подозревал о существовании дрейфа к западу. В этой ситуации невозможно было бы выйти в намеченный пункт, и если бы он вышел, это дало бы нам основание подозревать его в фальсификации своего похода, а так описанные им обстоятельства полностью объясняются природными процессами этой части Арктики, доказывая его непредвзятость и честность. Все природные явления Арктики в их сложной взаимообусловленности полностью объясняют как успехи, так и просчеты американского исследователя, все основные события его похода к полюсу и возвращения. В описаниях Ф. Кука практически невозможно найти что-то такое, что противоречило бы современным представлениям о природе той части Северного Ледовитого океана, где он был.

Составить столь логически стройное описание без наблюдений в натуре, не обладая конкретными знаниями, практически невозможно. Единственное серьезное исключение — это пресловутая «Земля Брэдли». Однако в истории изучения Арктики известна целая «чертова дюжина» аналогичных «открытий» (Земли Санникова, Крокера, Петермана, Андреева и т. д.), сделанных исследователями, чья репутация никем никогда не ставилась под сомнение. В описаниях Ф. Кука есть неточности, некоторая доля субъективизма, но ко всему этому совершенно не подходит определение «преднамеренная ложь или фальсификация».

Невозможно понять другое: как в условиях природных процессов, протекающих в акватории Северного Ледовитого океана, особенно дрейфа, Р. Пири на обратном пути с полюса удалось выйти по собственным следам в исходную точку маршрута на мысе Колумбия, причем с невероятно высоким темпом передвижения (до 70 км в сутки!), на что неоднократно обращалось внимание в полярной литературе. Можно предположить интенсивный попутный дрейф, но в его описаниях нет никаких указаний на подвижки льда или вызванные ими трудности.

Однако вернемся к Ф. Куку. Итак, его описания природы Центральной Арктики нисколько не противоречат современным научным представлениям о ней, следовательно, они достоверны. А раз это так, то нет оснований не доверять заявлению Ф. Кука о достижении им Северного полюса с учетом сделанных им оговорок.

Может показаться непонятным: почему заявки Ф. Кука в свое время не были признаны американским обществом, почему было отдано предпочтение Р. Пири? Отметим лишь два обстоятельства.

Во-первых, в самом американском обществе по этому поводу никогда не было согласия. Нет ни одного документа, который бы официально закрепил приоритет Р. Пири в достижении Северного полюса. Не пытаясь даже перечислить все опубликованное по вопросу о первенстве в достижении Северного полюса, мы лишь отразили одну из возможных точек зрения на результаты похода Ф. Кука. В самих Соединенных Штатах Америки также по этому поводу нет единой точки зрения. Совсем не случайно с 1939 г. там существует Общество Кука со штаб-квартирой в Харлевилле (штат Нью-Йорк), которое добивается реабилитации доброго имени исследователя в глазах общественности. Правда, создается впечатление, что ученые-полярники США не сказали слова, которое могли бы сказать,—но это уже заботы самих американцев...

Во-вторых, как было отмечено выше, скандал по поводу достижения полюса с самого начала имел определенную социально-общественную окраску. И видимо, это определило многое, когда предпочтение в прессе было отдано представителю привилегированной государственной организации — ВМС США, каким был Р. Пири, а не частному лицу. Игнорировать это невозможно.

При чтении этой книги советский читатель должен иметь в виду, что сам Ф. Кук был сыном своего времени и своего общества, о нравах и морали которого мы можем судить по произведениям его современников — Джека Лондона, Теодора Драйзера, О`Тенри, Линкольна Стеффенса, поэтому многие суждения самого Ф. Кука, сам стиль его дискуссии с Р. Пири может показаться советскому читателю странным. Едва ли сам Ф. Кук выиграет в глазах нашего читателя, обнаружившего в газетах того времени, как покоритель полюса по возвращении в Штаты брал с желающих получить автограф по 10 долларов на будущие экспедиции. Но это уже относится не к путешествию на полюс, а к американскому образу жизни, его морали, о которых читатель должен помнить, читая эту книгу.

История открытия Северного полюса, хотя это событие XX в., весьма не проста, что и подтверждает содержание настоящей книги, которая публикуется с рядом сокращений, не представляющих интереса для нашего современника. Так, опущены две заключительные главы и Послесловие, где Ф. Кук полемизирует с Р. Пири по проблемам, не имеющим отношения к их деятельности в Арктике, повторяя факты, изложенные в гл. I и примечаниях и передающие дух контрверсии и ее методы. Книга Ф. Кука представляет собой не только одно из замечательных описаний полярного путешествия, но и документ социально-общественных отношений в США.

В. С. Корякин

Землепроходцам

Индейцам — изобретателям пеммикана и снегоступов, эскимосам, от которых пошло искусство езды на нартах, этим народам-близнецам, не имеющим своего флага, мой первый поклон. Забытым землепроходцам, чей опыт служил мне руководством, павшим бойцам-победителям, что усеяли своими выбеленными костями полярные широты, им, землепроходцам прошлого, настоящего и будущего, посвящается первая страница этой книги. Пусть разделят славу успешного покорения полюса и мертвые, и живые.

1. Полярная битва

21 апреля 1908 г. я достиг некоей точки в отливающей серебром северной ледяной пустыне, и радость переполнила мое сердце. Я отчетливо помню все это событие запечатлелось в моей памяти, подобно тем многим зримо ощутимым картинам, которые фотографируются зрением до мельчайших подробностей благодаря силе их эмоционального воздействия и в минуту сильного душевного волнения внезапно возникают перед глазами как молнии, напоминают о себе сновидениями, галлюцинациями, являются человеку на смертном одре.

Я отчетливо вижу солнце, низко висящее над горизонтом, сверкающее длинными серебрящимися, как лезвия, лучами. Это огнедышащий, словно подкрашенный кипящей бледно-лиловой краской шар, который время от времени завешивают багровые седые туманы. Над трещинами подвижных ледяных полей поднимаются пласты холодного воздуха, преломляющие солнечные лучи, искажающие форму громоздящихся льдин так же, как водная гладь — опущенное вглубь весло.

Гигантские ледяные глыбы вокруг меня обретали призрачные очертания, отливали пурпуром. Моему воображению рисовались движущиеся призраки воинов каких-то погибших армий. Их причудливые огромные головы вздымались по всему горизонту. Эти воины вставали над вершинами далеких неведомых гор. Они то наступали на меня, то отходили, уменьшаясь в размерах, пропадали и возникали снова, превращаясь в гигантов. Их окутывали багровые туманности и темные облака, а над ними, словно боевые знамена, разливались волны искрящегося сияния, оранжевого или малинового. Эти златотканые, обагренные кровью стяги трепетали на ветру. С изумлением, в ужасе всматривался я в эти видения, забыв о том, что наблюдаю обыкновенные миражи - игру преломленных солнечных лучей в морозном воздухе. Я чувствовал себя так, будто созерцал некие смутные откровения победоносного воинства из иного мира, которое в далеком прошлом, как говорят, было околдовано в Эндоре*. Казалось, нет ничего удивительного в том, что эти воины маршируют вокруг, а ветер доносит до меня звуки военной музыки. Я ощущал опьянение. Я стоял в стороне от двух моих спутников-эскимосов, а вокруг расстилались пустынные, но подвижные ледяные поля. Я чувствовал себя одиноким в этом мертвом царстве, в этих безжизненных владениях свирепых ветров и холода; я словно очутился на Земле, какой та была до сотворения человека.

* См. комментарии в конце книги.

Волнение охватило меня, то самое волнение, которое испытывает каждый, кому довелось достичь почти невозможного, нечто такого, о чем сильно мечталось. Это был восторг достижения совершенства, ощущение поэта, создавшего свой шедевр, ощущение скульптора, завершающего отделку неодушевленного мрамора, в котором он излил свое трепетное сердце. Наверное, подобное волнение испытывает полководец, разбивший огромную вражескую армию. Стоя в той точке, я сознавал, что я, человеческое существо с присущими ему недостатками, сумел победить холод и голод, выдержать почти неимоверные испытания в сражении с суровой, неистовой природой, вынести все это во время изматывающего душу, истощающего телесные силы путешествия, какого доныне, возможно, не приходилось совершать никому. Я доказал самому себе свое мужество, ни разу не подумав о награде. Только призраки, эти создания воображения, разделяли со мной радость победы, радость, которую я не мог разделить ни с кем больше. Снова и снова повторял я самому себе: я достиг Северного полюса! Эта мысль пронзала все мое существо подобно звону серебряных колокольчиков.

То был мой звездный час, апогей моей жизни. Несмотря на все то, что случилось со мной позже, эти видения и этот восторг останутся до конца дней моих свидетельством того, что я в самом деле честно достиг идеала!

Я никогда не утверждал и не утверждаю, что в тот час находился в той самой точке, где земная ось с абсолютной точностью пронзает поверхность Земли. Возможно, это было так, возможно, иначе. В подвижном ледяном царстве, в стране клубящихся туманов, где солнце висит низко над горизонтом, а его лучи преломляются, определить с абсолютной точностью местоположение навигационными инструментами даже при благоприятнейших условиях совершенно невозможно — с этим согласятся все ученые. Однако я со всей ответственностью заявляю, что достиг Северного полюса, достиг хотя бы приблизительно; я определил свое местоположение самыми точными инструментами и как можно тщательнее, с такой скрупулезностью, какая только была посильна при тогдашнем состоянии атмосферы и горизонта. Признаюсь — я задыхался от счастья, но тем не менее заявил о своем достижении на основании честно проделанных, тщательных научных определений и расчетов, какие только посильны человеку. Однако я отрицаю, что любой другой, достигший этого района Земли, смог бы математически более точно определить местоположение полюса и представленное им обилие цифр вряд ли продемонстрирует большую точность. Я до сих пор верю в то, о чем заявил всему миру по возвращении: я первый человек, который достиг точки на Земле, известной под названием Северный полюс, и я достиг полюса точностью, доступной для его отыскания в настоящем и, возможно, в будущем.

Склонен думать, что не многим людям, известным в истории, довелось подвергаться таким злобным нападкам, оскорблениям, с размахом организованной безжалостной травле в прессе, систематически выслушивать ложные, клятвопреступные обвинения. Я уверен, что лишь не многие страдали так жестоко; у меня даже не было возможности защищаться — и все оттого, что я посмел заявить о своем достижении. Настолько настойчивыми, вопиюще несправедливыми и ошеломляющими были эти нападки, что в течение некоторого времени мои душевные силы оказались сломленными, и я с болью в сердце желал только одного — уйти от людей, скрыться в укромном уголке Земли, чтобы меня забыли. Я понимал, что причиной моих несчастий была зависть. Именно она стала движущей силой злобных обвинений, павших на мою голову, но я верил, что настанет время и справедливость восторжествует, неопровержимая истина моих заявлений предстанет перед людьми правдой.

Вооружившись этой убежденностью, я устранился от жаркого, разжигаемого ради наживы спора и удалился в мирное лоно семьи. Разнузданная, позорная кампания отшумела, иссякла. Пресса активно участвовала в этом бесчестии — за взятки публиковались бюллетени фальшивых новостей, намеренно сфабрикованных моими врагами для того, чтобы разжигать в журналистах вечную жажду сенсаций. Когда я устранился от борьбы, доверив прессе свои мысли, то, по-видимому, поступил опрометчиво. Это обернулось для меня новыми обвинениями, на этот раз в том, что я предал свое дело. И снова враги использовали обстоятельства для того, чтобы очернить меня. На самом деле, придерживаясь рамок приличия, я просто пытался по-джентльменски продолжить дискуссию, однако нечестность противников оставалась ключевой нотой в споре; мои «мягкие методы» не послужили добру. И я предпочел удалиться, чтобы дождаться, когда прояснится душная атмосфера, нагнетаемая соперниками. Однако, держась в стороне, я наблюдал за противником — и вот я снова здесь, чтобы сорвать черный покров взяточничества и заговорничества, обманным путем наброшенный на меня когда-то. Я вернулся, чтобы отстоять свою честь.

Теперь, когда прошли разочарование и горечь и мои душевные раны немного залечены, я решил рассказать всю правду о себе и о ложных обвинениях, выдвинутых против меня, рассказать о тех людях, которые возвели на меня столько напраслины. В этой книге я впервые расскажу, почему я уверен в том, что достиг Северного полюса. Я представлю полные записи1, на основании которых зиждется моя убежденность. Только полный отчет о путешествии и научные наблюдения могут подтвердить мое заявление.

Несмотря на шумиху, вызванную так называемыми «доказательствами», представленными моими соперниками, я убежден, что беспристрастный читатель найдет в этой книге самый полный рассказ и самые весомые, убедительные расчеты, какие только может представить исследовательская экспедиция. В этой книге я впервые отвечу «ш гою»1 на все пункты выдвинутых против меня обвинений. Я сделаю это потому, что раньше мне не удавалось ответить на них, используя обычные средства печати. Благодаря могуществу тех, кто ополчился против меня, я оказался отрезанным от прессы и не мог сказать публике всего того, что хотел бы, а мои статьи подвергались такой редакторской правке2, что все невольно задевавшее моих противников попросту вычеркивалось.

Только прочитав от начала до конца мой рассказ об экспедиции, такой, каким он представлен на страницах этой книги, можно определить относительную ценность моих заявлений и притязаний моих противников. Только прочитав эту книгу, можно узнать всю правду о том заговоре, который был составлен ради моей дискредитации, — только тогда можно понять мотивы моего поведения, нежелания отвечать в свое время на обвинения, причины моего «исчезновения» в то самое время, когда против меня были предприняты нечестные действия, а я своим «уходом» словно подтвердил самую злобную клевету. Теперь я убедился, что в свое время обошелся слишком деликатно с теми, кто постарался лишить меня заслуженных почестей. Теперь, испытав на собственной шкуре жгучие удары бича общественного мнения, я сам прибегну к «хирургическим» средствам. Я расскажу правду, даже если она причиняет боль. Меня не щадили, и я не пощажу никого. Я расскажу без прикрас горькую правду о себе - о человеке, которому причинили столько зла, чью репутацию подорвали купленными, клятвопреступными свидетельскими показаниями, чья жизнь подвергалась опасности уже после возвращения из заледенелой страны холода и голода - объекта его победы, потому что другой человек, который осмелился впоследствии присвоить себе всю славу открытия, славу, которая дороже самой жизни, намеренно или нет, бесчестно присвоил себе запасы не принадлежащего ему продовольствия3.

Многим прославленным исследователям довелось испытать недоверие и унижение. Первооткрывателя нашего континента Христофора Колумба бросили в тюрьму, а Америго Веспуччи приписали честь его открытия. По сей день именем последнего называют землю, которая была найдена благодаря отваге и убежденности, гнездившимся в сердце человека, предвидению которого не верил Даже его народ.

И в наши дни немало исследователей подверглись резкой критике, например Стэнли, само имя которого долгое время было окутано облаком недоверия. Были и другие, а некоторые из них даже стали в ряды моих врагов. К несчастью, в подобных случаях доказательством открытия служило одно лишь заявление исследователя, то есть его слово. Иных, очевидных, несомненных доказательств просто не существует. В тех же случаях, когда человека клеветали, очернили его репутацию, окончательный приговор человечества выносится посредством выражения доверия либо к слову исследователя, либо к заявлениям его противников.

Вернувшись с Севера, будучи истощенным физически и морально после жестокой борьбы с холодом и голодом, одновременно сознавая всю значимость личного достижения, я оказался вознесенным волной энтузиазма людей на вершину мировой славы. Тогда все словно сошли с ума. Это смутило и насторожило меня. В неожиданном, стремительном, словно молния, восхождении к славе (я не ожидал этого и чувствовал себя беспомощной щепкой, подбрасываемой волнами в штормовом море) меня осыпали не испрашиваемыми мной наградами. В моих ушах звенели панегирики прессы, самые именитые личности называли меня столь же великим, как и они сами. В смущении принимал я знаки внимания принцев, но меня возвели еще выше — я удостоился чести пожать руку, милостиво протянутую мне самим королем.

Вернувшись на родину, я не переставал удивляться тем почестям, которыми меня осыпали только за то, что я завершил, как мне казалось и все еще кажется теперь, дело сугубо личное, то есть добился успеха, который значит что-либо только для одиночки. Меня встретили восторженными криками, одобрительным свистом, ружейными залпами, ревом духовых оркестров. Улицы, убранные триумфальными арками, были запружены толпами аплодирующих, поющих взрослых и детей. Словно слепящий вихрь нес меня по стране — сейчас это представляется мне бредовым сном, я выслушивал овации, о которых кто-то отозвался как о беспрецедентных в своем роде.

Когда я вернулся в лоно цивилизации и весь мир звенел от поздравлений, сквозь студеные воздушные пространства Севера жалящими электрическими импульсами телеграфа пришло сообщение мистера Пири о том, что он достиг Северного полюса. Он объявил также, что я лжец. Тогда я не сомневался в достижении Пири. Добравшись до полюса при исключительно благоприятных условиях, я верил, что и он в таких же условиях мог совершить подобное, но годом позже. Я сердечно откликнулся на это сообщение, заявив, что славы хватит на двоих. И все же я ощутил ядовитые уколы моего соперника. В критический момент любое человеческое существо может оказаться во власти неразумных инстинктов.

После возвращения мистера Пири я стал жертвой кампании, развернутой с целью моей дискредитации, и считаю, что оказался наиболее глубоко уязвленным исследователем за всю историю человечества. С самого начала вдохновляемая и направляемая мистером Пири еще с телеграфной станции на Лабрадоре эта запланированная кампания проводилась настойчиво и неустанно влиятельной организацией, располагающей неограниченными финансовыми средствами, заручившейся поддержкой псевдоученых, заинтересованных в успехе экспедиции Пири как с финансовой, так и с другихточек зрения. Пользуясь поддержкой ряда влиятельных газет, финансовые круги, которые стояли за спиной мистера Пири, развернули широкую кампанию с целью подорвать доверие публики ко мне. Прежде чем я ошутил всю силу закулисной игры, я оказался в затруднительном положении, был сбит с толку. За моей спиной не было никакой организации, я не располагал «веревочками», за которые можно было бы «тянуть», не имел денег для своей защиты; я понимал, что каждый человек на моем месте (обыкновенный смертный, а не супермен) почувствовал бы такую же беспомощность, испытал бы такое же отвращение к двуличности, понял бы, как мало значит все то, что им совершено, всю тщетность достигнутого в сравнении с той неумолимой угрозой, какую таила в себе паутина позора, которую мои враги пытались сплести для меня.

Один из характерных приемов нашей журналистики — это неустанное повторение одних и тех же данных, посредством чего в сознание общественности внедряется как факт нечто надуманное и нереальное. С самого начала американская пресса развернула широко разрекламированную погоню за «доказательствами», которые, как об этом намекалось в газетах, должны были представлять не что иное, как полные математические расчеты обсерваций. У мистера Пири были свои расчеты — ведь он «похоронил» часть моих'. Тогда я не представил тех доказательств, они казались мне слишком неубедительными, так как я, подобно ученым, считал, что голые цифры могут оказаться неадекватными; единственно убедительным доказательством может служить только повествовательный отчет об экспедиции. Я не отдавал себе отчета в том, что благодаря газетной шумихе в сознании публики росла потребность в этом смутном нечто. По этой причине я не счел необходимым объяснять всю абсурдность подобного положения дел.

Я недооценил и того относительного эффекта, который произвело «принятие» Национальным географическим обществом 2 так называемых доказательств Пири, в то время как мои так и не рассматривались. Тогда я не знал — это стало известно позднее, после опубликования письменного свидетельства, представленного Морскому комитету в Вашингтоне, — что вердикт Национального географического общества основывался на поверхностном изучении малоценных, второстепенных наблюдений Пири, беглом осмотре его инструментов некоторыми членами общества на Пенсильванском вокзале Вашингтона. Я был занят чтением многочисленных лекций и, как всякий исследователь, в том числе и Пири, считал, что поступал правильно — а именно собирался завершить цикл лекций, чтобы удовлетворить запросы текущего момента, то есть рассказать об экспедиции, пока общественность проявляет к ней интерес, а подробный отчет об экспедиции, дополненный полевыми наблюдениями, представить позже.

За этим преувеличенно назойливым домогательством «доказательств» последовала серия настойчивых, заранее запланированных нападок. Некоторые из них показались мне настолько мелкими, незначительными, что я не обратил на них внимания. Меня спрашивали, с какой максимальной скоростью я передвигался, однако оставили в покое, как только стало известно, что скорость Пири превышала мою. Газета, которая опубликовала мою статью об экспедиции, использовала фотографии, отснятые мной в Арктике во время предыдущих экспедиций (характер таких фотографий существенно не меняется). Это стали эксплуатировать в качестве очевидного доказательства моего обмана! Ошибки, которые вкрались в газетный материал оттого, что никто не считывал гранки из-за спешки при подготовке номера в печать, тоже были использованы. За них тоже крепко ухватились, и на этом материале были созданы длинные и малопонятные диссертации по математике, чтобы доказать, насколько недобросовестным и ненадежным человеком был я. Один из сторонников Пири использовал фотографию флага, водруженного мной на полюсе, как очевидную prima facie' — улику в том, что я совершил подлог. Из-за слабого освещения на Севере оригинальный негатив оказался расплывчатым, поэтому газетные фотографы подретушировали снимок, нарисовав на нем тени, отбрасываемые самим флагом и иглу 2. За эти тени с жадностью ухватились, и после долгих скрупулезных изысканий было объявлено, что фотография отснята в 500 милях от полюса.

Мистер Пири опубликовал чудовищное, подписанное различными членами его экспедиции заявление, авторское право на которое было закреплено за целой кликой не знакомых со словом «совесть» сообщников. В этом документе Пири привел показания двух моих спутников-эскимосов, якобы подтвердивших, что в течение всего путешествия я не покидал пределов видимости земли далее чем на два «ночлега». Я действительно поддерживал в эскимосах иллюзию, что миражи и низкие облака, которые наблюдались почти ежедневно, были признаками земли. Они страстно желали быть как можно ближе к земле и, будучи людьми невежественными, верили мне; с помощью этого невинного обмана я сумел предотвратить панику, которой может поддаться любой коренной житель Арктики, когда он теряет из виду землю. Я знал, как у Большой полыньи 3 во время последнего путешествия самого Пири впали в панику его эскимосы; только пригрозив эскимосам оставить их одних на льду (в лучшем случае они смогли бы добраться до земли, но скорее всего замерзли бы), он заставил их сопровождать его дальше.

Так или иначе я не придал большого значения свидетельским показаниям эскимосов 4, даже сознавая, в каком виде их мог процитировать мистер Пири - ведь постановкой прямых вопросов можно получить какие угодно желаемые ответы. Я знал также, что

якобы нарисованный моими эскимосами маршрут (каким мистер Пири представил его на своей карте) не представлял ценности — ведь, оказавшись вне пределов видимости земли, в незнакомой местности, эскимосы теряют чувство ориентации. Я догадывался, чем была эта карта — сфабрикованным документом; мои помощники-эскимосы, очевидно ни о чем не подозревая, бесхитростно заявили то, что с помощью иезуитской казуистики заранее запланировал выудить у них Пири. Итак, я не счел нужным отвечать на это.

Я оставил свои инструменты и часть полных расчетов определения местоположений мистеру Гарри Уитни' — факт, который по прибытии в Сидней 2 он подтвердил в опубликованном интервью в самый разгар полемики, когда я уже выехал из Копенгагена. Когда в печати появилось интервью Пири, в котором тот намекал на то, что я не оставил на Севере никаких документов, его слова обратились в своего рода обвинение, которое было подхвачено прессой и сопровождалось шумихой и прочими выпадами против меня. Я понял, что ложь, исходившая от мистера Пири, на этот раз была преднамеренной. Тогда же я узнал, что один из участников экспедиции Пири подверг моих эскимосов допросу: он показал им инструменты Пири и таким образом установил, какие именно инструменты были у меня. Демонстрируя Этукишуку и Авела 3, как пользуются этими инструментами, Бартлетт узнал также, что я действительно производил определения места. Эту информацию он сообщил мистеру Пири прежде, чем его экспедиция отправилась из Эта 5 в Америку. Эти сведения Пири и его товарищи скрыли с недобрыми намерениями. Однако в то время у меня не было средств для опровержения этих инсинуаций; было просто мое слово против слов Пири.

Я не располагал сверхъестественными доказательствами, но те, которые у меня имелись, в сравнении с данными, опубликованными мистером Пири, были не хуже других, которые когда-либо представлялись исследователями. Мне не повезло в том, что, подобно Пири, я не располагал поддержкой организации друзей-сообщников, заинтересованных в финансовой стороне дела, друзей, которые стояли бы у меня за спиной, подобно тому как Национальное географическое общество стояло за спиной Пири.

Не удовлетворившись несправедливыми нападками на мое заявление, мистер Пири и его сообщники взялись за мою карьеру в прошлом, и вскоре мне предъявили письменное показание под присягой моего проводника Барилла, в котором тот заявлял, что я так и не покорил вершину Мак-Кинли 6. Это показание, о чем я узнал позже из достоверных источников, было у него куплено. Группа «исследователей» во главе с Пири, сделавшимся президентом их общества, приступила к широко разрекламированному «расследованию». Один из «правдокопателей», полковник Манн, был секретарем общества, а душой этого сборища — пресс-офицер мистераПири, некто Герберт Л. Бриджмен. Стараясь изо всех сил помочь мистеру Пири, они протащили этот спорный побочный вопрос с помощью профессора Хершеля Паркера, который был со мной во время восхождения на Мак-Кинли, но повернул назад, поддавшись панике, когда мы переправлялись через горные потоки. Мистер Паркер выразил сомнение по поводу моего восхождения, потому что расходился со мной в мнении по поводу точности инструментов, которыми, как это делают большинство альпинистов, я пользовался для определения высоты. Я представил все возможные доказательства своего восхождения на вершину, доказательства, достаточно веские для любого альпиниста.

Я сопротивлялся настойчивым нападкам этой пропиристски настроенной группировки «кухонных» исследователей, ни один из которых не знаком даже с азами альпинизма. Нельзя было ожидать беспристрастных суждений от такого «расследования», начатого для того, чтобы помочь Пири в его неблаговидных попытках вонзить мне нож в спину. (Деньги облегчали совесть этих людей, это было совершенно очевидно.) Что касается широко разрекламированного свидетельского показания Барилла, то можно сказать, что вся эта история несла на своем челе клеймо заговора и взяточничества в пользу Пири. Позже я узнал, что за это показание было выплачено 1500 долларов и прочие вознаграждения. Барилл оказался лжецом и выдал себя с головой. Я не думал, что общественность воспримет серьезно это закулисное, пропиристское мнение относительно моего восхождения на вершину Мак-Кинли. Я действительно почти не обратил на это внимания, однако с помощью острого оружия прессы врагам удалось исподтишка нанести мне ощутимый удар.

Итак, я был сбит с толку хаосом суждений, высказываемых как моими друзьями, так и противниками, и в течение трех месяцев боролся с ураганом событий, пережить которые смог бы не всякий смертный. Перед возвращением на родину я чувствовал себя уставшим — сказались перенесенные лишения, когда в течение года я боролся с голодной смертью. Теперь же меня закружил вихрь событий: ежедневно я читал лекции перед многотысячными аудиториями, мне приходилось встречаться с толпами благожелательно настроенных людей, посещать обеды и приемы, число которых за два месяца перевалило за двести; одновременно в моих ушах засвистел ветер гнусных обвинений, который налетал на меня со всех сторон. Я оказался в одиночестве, лишенный помощи мудрого советчика, который стал бы рядом со мной под огнем прессы, служившей моим противникам. Словно заряженные грязью ружья стреляли в меня отовсюду. На жернова мельницы подкупа текли неограниченные средства.

Мне недоставало ни денег, ни духа для участия в подобном сражении — и я отступил. Сразу же омерзительные вопли ликования

раздались в стане моих врагов. Мой уход был с восторгом истолкован как признание в обмане. Моим отсутствием воспользовались - новые ложные обвинения были пущены в ход, чтобы очернить мое имя. Находясь вдали от родины, не имея возможности защищаться, я узнал, что Данкл и Луз i присягнули в том, что под моим руководством сфабриковали расчеты обсерваций. Несмотря на причиненную мне боль, я верил, что отчет, который я отослал в Копенгаген, каждой своей цифрой разоблачит ту фальшивку, которая была опубликована в «Нью-Йорк тайме». Однако вердикт, вынесенный Копенгагенским университетом (вердикт нейтральный)^ ни единым намеком не отрицавший, что я покорил Северный полюс, истолковали как отказ датчан признать мое достижение. Это также способствовало внедрению в сознание публики представления обо мне как о самом великом обманщике, когда-либо известном людям.

я целиком и полностью сознавал, что при сложившихся обстоятельствах только решение какой-либо беспристрастной организации, решение, основанное на приемлемых для меня доказательствах, может быть вынесено в мою пользу или оказаться нейтральным. Члены Копенгагенского университета, которые рассматривали мои документы, не были ни моими друзьями, ни лицами, заинтересованными с финансовой точки зрения в подобном дознании. Их решение было беспристрастным. Решение по делу мистера Пири, вынесенное в Вашингтоне, было нечестным, и годом позже, под давлением присяжных, два члена вашингтонского комитета были вынуждены признать, что данные Пири также не заключали в себе абсолютных доказательств.

К тому времени, когда я решил вернуться на родину, чтобы защищать свое дело, я попал в положение (я в этом уверен) беспрецедентной в истории, незаслуженной дискредитации. Ни один дурной эпитет не был плох, когда он ставился рядом с моим именем. Меня объявили бесстыдным мошенником, состряпавшим самую колоссальную ложь в истории человечества, при помощи которой ради материальной выгоды я пытался мистифицировать мир. Я сделался объектом дешевых шуток. Во враждебных газетах мое имя стало синонимом мелкого плута. Я был вынужден смотреть на самого себя как на мошенника, лжеца, пытавшегося украсть у другого человека славу, в собственных глазах я стал беспринципным негодяем, который для того, чтобы избежать разоблачения, скрылся в неизвестном направлении.

Проделанная мной научная работа, которую оценили ученые, перенесенные мной тяготы и лишения — все было забыто. Пресса ставила меня в один ряд со знаменитыми на весь мир чудаками, та самая пресса, которая потворствует проявлению самых низменных человеческих страстей и находит удовольствие в выставлении напоказ человеческого позора. Когда я окончательно понял, каким вопиющим безобразием все это было, — душа моя содрогнулась. Отчетливо увидев все это в перспективе, которую может прояснить только время, я понял, что сам, отступив по ошибке в сторону, способствовал своему падению. Только тогда я ощутил болезненные укусы позора, способного разбить куда более стойкое сердце.

Меня не слишком интересует та слава, которую мир приписывает человеку за такое достижение, как покорение Северного полюса, однако, когда результатом победы пользуются словно хлыстом, чтобы нанести неизгладимые шрамы, которые отметят судьбу человека, я вправе требовать прекращения безобразия. Я не домогался почестей у государства, не требовал ни орденов, ни денег. Я ступал по полярной пустыне, сжигаемый личным честолюбием, желая лишь преуспеть в деле, в котором проверке подверглись все физические возможности человека, а также его силы высшего порядка. Победа была честно завоевана мной. Все, что когда-либо значило для меня, — это достижение (оно неумолимо влекло меня, пока я не добился своего). Единственное удовлетворение, которое оно мне доставило, — это ощущение торжества сил человеческих, их победы над считавшимися до сих пор неодолимыми силами природы. Это наполняет меня ощущением гордости. Меня совершенно не тронули оглушительные овации, которыми я был встречен по возвращении к цивилизации. И все же мое сердце трепещет при воспоминании о рукопожатиях, которыми я обменивался с людьми сильными, великодушными. Я все еще способен испытывать волнение, когда мне протягивает руку мой соотечественник.

Что же касается славы земной и оваций, я был бы только рад разделить их, так же как и прочие материальные награды, с любым честным и мужественным соперником, существуй такой человек в прошлом или появись таковой в будущем. Я буду бороться с несправедливыми обвинениями, с клеветой, направленной против чистоты моей репутации, с бесчестьем, которым было испачкано мое имя, я буду бороться до тех пор, пока общественность не увидит объективную картину.

Я никого не мистифицировал своим якобы мифическим достижением. За все то, о чем я когда-либо заявлял, мной уплачено тяжким трудом, невероятными физическими усилиями, твердостью духа, выносливостью и терпением, такими жертвами в личной жизни, о которых знают только члены моей семьи.

По этой причине во второй половине 1910 г., после годичного отдыха, я, как и намеревался, вернулся на родину. Я предполагал, что к этому времени мои враги успеют высказать обо мне все, что только возможно, полемика уляжется и у меня появится возможность высказаться, то есть последнее слово останется за мной.

Ранее, в разгар полемики, когда я вернулся на родину после утомительного путешествия на Север, я оказался совершенно неподготовленным к неожиданному вихрю событий, и надо признать, что не справился с теми обвинениями, глупыми и преступными, которые были мне предъявлены. Что бы я ни сказал — каждое мое слово искажалось и извращалось жаждущей сенсации прессой, которая, подливая масла в огонь, извлекает из подобного выгоду. Иногда мне кажется, что ни одному человеку, родившемуся под Солнцем, еще не приходилось подвергаться такому изощренному, настойчивому преследованию, никого так не оболгали, превратно не истолковывали, не превращали в мишень для насмешек, ни о ком не распространяли такого количества небылиц, как обо мне. Когда я перечитываю ту ложь, малую и великую, которую в течение почти года печатали обо мне по всему свету, меня охватывает чувство безнадежности. Порой, когда я вспоминаю о том, как мне присвоили титул самого чудовищного в истории лжеца, мне хочется разразиться сардоническим смехом.

Вернувшись на родину, чтобы защищаться открыто и честно, я сказал, что любое заявление о достижении Северного полюса с абсолютной точностью, то есть математически точное определение того острия иголки, вокруг которой вращается земной шар, должно приниматься с некоторыми оговорками ввиду невозможности произвести безупречную обсервацию. (Пири тоже вынужден был признать это перед комиссией конгресса.) Я узнал, что мои слова были истолкованы и широко разрекламированы как «признание»; я узнал также, что в газетах и журналах печатались специально подобранные искаженные выдержки из моего рассказа. В сотнях газет меня изображали человеком, признавшимся в подлоге, либо безумцем, объяснившим свое поведение приступом сумасшествия. Полные ответы на предъявленные мне обвинения (поскольку некоторые мои полемические замечания затрагивали интересы мистера Пири) были запрещены для публикации согласно контракту, который я счел необходимым подписать ради того, чтобы представить на рассмотрение публики свое хотя бы сравнительно не искаженное заявление; публика к тому времени успела ознакомиться с отчетом Пири о его путешествии.

Я нашел страницы газет моей родины закрытыми для публикации своих заявлений, в которых упоминались бы имена моих врагов; все это происходило из-за предубеждения, сложившегося против меня во время моего отсутствия не без помощи влиятельных Друзей мистера Пири. В американской прессе вообще невозможно Добиться публикации опровержения на клевету. Я был почти в безнадежном положении, потому что вся пресса страны занималась печатанием неверных сведений обо мне. Однако справедливость, доброта и щедрость американского народа, присущий ему дух честного соревнования были готовы прийти мне на помощь. Я понял, что мой народ был бы только рад, я сказал бы, страстно желал узнать правду.

Именно этот дух честного соревнования ободрил меня после кампании посрамления, которая чуть было не сломила меня, это он подсказал мне поведать публике полную, непреложную правду о себе и о своем достижении, в которое я продолжаю верить, рассказать, глядя правде в глаза, чтобы истина об открытии Северного полюса стала известна всему народу, чтобы история вынесла свой приговор на основании полного, беспристрастного и честного изложения событий. Я вовсе не пытаюсь обратиться к какой-либо группе ученых-географов, я обращаюсь к людям всей планеты и впервые представляю самые неопровержимые доказательства своей победы, доказательства, какие могут только существовать. На этих записях зиждется моя убежденность.

Достиг ли я Северного полюса? Когда я вернулся в лоно цивилизации и объявил, что центр полярной области достигнут, я верил, что действительно побывал в точке, к которой в течение трех столетий стремились многие храбрецы. Я все еще верю, насколько позволительно человеку утверждать это, что стоял в самом центре полярной области. Если я ошибся, если находился лишь приблизительно в той точке (отчего и возникла полемика), я утверждаю: это была ошибка неизбежная, которую мог совершить каждый. Пребывание в той точке с абсолютной точностью было бы случайностью. Но я никогда не отрицал, что мистер Пири достиг полюса либо его окрестностей с достаточной точностью. Я отрицаю только то, чтобы кто-то другой мог определить местоположение полюса точнее. Я не согласен с тем, что мистер Пири был лучше меня экипирован для покорения полюса, лучше меня снабжен инструментами для того, чтобы определить местоположение этой магической точки. Ввиду того что по своей сути чисто научная проверка всегда объективна, я убежден, что у меня были более благоприятные, чем у Пири, шансы для более аккуратного, научного отыскания полюса. Я достиг цели, когда высота солнца над горизонтом была порядка 12°, и, следовательно, определил местоположение полюса математически точнее, чем мистер Пири, который мог наблюдать солнце при высоте менее 7°. Его заявление основано на трех обсервациях солнца, находившегося на весьма малой высоте. Однако такое доказательство точности неубедительно.

Поскольку астрономическое определение местоположения не может считаться адекватным (я поясню это в должном месте моей книги), я каждые сутки контролировал свое местоположение (как в самом центре полярной области, так и в пути), каждый час измеряя длину тени на протяжении всего долгого полярного дня. Тень от любого предмета удлиняется или укорачивается по мере того, как солнце восходит к меридиану или опускается к горизонту, но в центральной точке, где в течение суток солнце совершает полный оборот над горизонтом, практически находясь на одной высоте, длина тени от любого предмета остается неизменной. Пользуясь

обсервациями такого типа, настолько простыми, что их суть понятна даже ребенку, я располагал достаточно надежным средством для отыскания приблизительного местоположения полюса. Этот метод, который, кажется, до сих пор не приходил в голову другим исследователям Арктики, помог мне обрести уверенность.

В своей книге я предлагаю читателям подробное описание моего путешествия — я расскажу о том, как достиг своей цели и почему верю, что совершил это. На основании этого рассказа мой народ вынесет мне приговор. Я поведаю также историю недостойного заговора, направленного на то, чтобы подорвать репутацию невинного человека, заговора, сложившегося оттого, что приоритета в достижении полюса домогался по-животному эгоистичный, неразборчивый в средствах соперник. Я расскажу о своей душевной трагедии, перед которой бледнеет радость покорения полюса, меркнет на фоне трагедии надломленной души человека, чьи гордость и честь втоптали в грязь.

Только после того, как вы, дорогие читатели, прочтете эту книгу, я прошу вас, честно заглянув в душу мне и самим себе, вынести свое решение. Ведь только прочитав книгу, вы узнаете всю правду обо мне и о том, на что я претендую, о заговоре, направленном на мою дискредитацию, об обвинениях, выдвинутых против меня, о мотивах моего поведения. Настолько настойчивой, широко организованной была враждебная мне кампания прессы, кампания, развернутая моими врагами, настолько вопиюще несправедливыми были обвинения, выдвинутые против меня, настолько обильно распространялась ложь, сфабрикованные истории, фальшивые признания людей, настолько громкими были вопли лжецов, мошенников и обманщиков, что оправдаться, вывести истину на свет белого дня оказалось колоссально трудной задачей.

От меня потребовалось немало выдержки, чтобы вернуться на родину и смотреть людям в глаза после всего того, что было сказано обо мне. Когда неистовствовали враги, когда крайне враждебно настроенные репортеры травили меня словно редкого зверя, травили для того, чтобы сожрать, мне пришлось обуздывать самого себя, чтобы не ввергнуться в недостойную драку, хотя сама природа оправдывает применение тактики тигра в подобных случаях.

Я встретился со своим народом и нашел его честным и понимающим. Я обвинил врагов во лжи — и они замолчали. Какой бы титанической ни казалась задача предложить честную игру там, где так долго царили предубеждения, я уверен в успехе. Я верю в беспристрастность и справедливость своего народа, всегда склоняющегося в пользу здравого смысла, желающего распознать черты истинного намерения, достойного похвалы честолюбия и подлинного Достижения.

2. Вглубь полярной глуши

Яхта «Брэдли» покидает Глостер. Магические просторы арктических морей. Воспоминания о честолюбивых мечтаниях детства. За полярным кругом. В плену полярных чар

3 июля 1907 г., часов в семь-восемь вечера, яхта «Джон Р. Брэдли» тихо отошла от причала в Глостере1 и, развернувшись форштевнем в сторону океана, отправилась в историческое плавание по арктическим морям.

Распустив новенькие паруса, сверкая безупречной белизной корпуса, в коричневатом отсвете заката яхта казалась большой серебряной птицей, опустившейся на залитые солнцем воды гавани. На борту все было спокойно. Я стоял в одиночестве, пристально всматриваясь в даль, разглядывая рыбачью деревушку на берегу, и чувствовал, как сильно билось мое сердце. Это было последнее виденное мной селение родины, которую я покидал на долгие годы, а может быть, навсегда.

Вдоль берега, у самой воды, были беспорядочно разбросаны ветхие, побуревшие от непогоды сарайчики для лодок, коптильни и скромные, миниатюрные домишки рыбаков, в окнах которых зажигались огоньки. В бухте вокруг нас лениво покачивались на волнах рыбачьи лодки. Бородатые люди в широкополых шляпах, покуривая глиняные или кукурузные трубки, сушили снасти. Другие лодки, нагруженные трепещущей, отливающей серебром треской, проходили мимо. Повсюду на берегу разгружали рыбу. Сквозь розовые лучи заката оттуда доносились голоса людей, а с моря — какие-то крики, брань рыбаков. Готовясь к предстоящему празднику1, деревенские мальчишки опробывали петарды, и взрывы, сопровождаемые шипением, сотрясали воздух. Время от времени по небу проносилась бледная ракета. Однако наше отплытие не было отмечено ни единым свистком. Толпы любопытных не собрались на причале, чтобы проводить нас.

Наша арктическая экспедиция родилась без обычной шумихи. Она была подготовлена за один месяц и финансировалась спортсменом, которому хотелось всего-навсего поохотиться на Севере. Пресса безмолвствовала. Мы не обращались за помощью к правительству, даже не пытались собрать средства у частных лиц — средства, необходимые для того, чтобы в пульмановском вагоне с помпой отпраздновать наше отплытие. Хотя втайне я лелеял в душе честолюбивую надежду покорить Северный полюс, у нас не было какого-либо четко разработанного плана.

Господин Джон Р. Брэдли и я, встретившись в «Холанд-Хаузе» в Нью-Йорке, просто договорились организовать арктическую экспедицию. Полагаясь на мой опыт, мистер Брэдли поручил мне экипировку экспедиции и снабдил достаточными средствами на необходимые расходы. Я купил глостерскую рыболовную шхуну. Мы переоборудовали судно, перестелили палубу, подкрепили корпус для плавания во льдах. Чтобы уменьшить пространство, занимаемое обычно угольным бункером, и одновременно добиться преимуществ самоходного судна, я решил установить на судне бензиновый двигатель. Итак, на борту было собрано все, что могло оказаться полезным во время путешествия на Крайнем Севере. Поскольку для плавания в полярных водах, где вообще можно потерять судно, характерны всяческие отсрочки вплоть до года, здравый смысл подсказал мне приготовиться ко всяким неожиданностям.

Что касается нужд моей собственной экспедиции, то я имел на борту яхты большой запас древесины гикори2 для изготовления нарт, инструменты, одежду и прочее снаряжение, накопленное мной за годы участия в предыдущих экспедициях. Кроме всего прочего У меня была тысяча фунтов пеммикана3. Эти запасы, предусмотренные на случай кораблекрушения или зимовки, одновременно были необходимым снаряжением для моего путешествия на полюс. Когда позднее я все же решился на покорение полюса, с судна мне выделили дополнительные запасы, которые были выгружены в Анноатоке4. Запас пеммикана, доставленный на берег там же, позже пополнился мясом моржей и жиром, которые я приготовил во время Долгой зимовки вместе с Рудольфом Франке5 и эскимосами.

По мере того как яхта, словно паря в воздухе, уходила в океан и ночь опускалась над рыбачьей деревушкой с ее теплыми домашними огоньками, подобными мигающим звездам на небосклоне, я почувствовал, что наконец-то пустился в путь, указанный мне судьбой. Я еще не знал, сумею ли пройти по этому пути желания своего сердца; я не осмеливался ни о чем загадывать. Я покидал родину накануне празднования ее освобождения, я решился жить в мире, где хозяйничают голод и смерть, чьи владения лежали в тысяче миль к северу от меня.

Дни проходили однообразно, лишь изредка наблюдались смутные очертания земли к западу от нас, вокруг расстилалось море. Меня почти не волновало ощущение того, что я отправился в путешествие, которое может обернуться походом на Северный полюс. Эта главная цель, питавшая меня надеждой, казалось, существовала помимо меня. На переходе до Сиднея я был занят собственными мыслями. Мне вспомнились дни раннего детства, то странное честолюбие, которое снедало меня уже тогда, преодоленные трудности в жизни, все благоприятные обстоятельства, которые сопутствовали мне в этой экспедиции.

Из раннего детства — о нем у меня сохранились лишь смутные, легкие, словно всплески воды, воспоминания — я унес беспокойство, которое терзало мою неокрепшую душу, — стремление к чему-то неясному, неосознанному, к какой-то неведомой цели. Я полагаю, это было одним из проявлений мечтаний «туманной юности», что позднее преображается в стремление к достижению какой-нибудь эффектной цели. Мое детство не было счастливым. Еще ребенком я чувствовал какое-то неудовлетворение собой, и, как только во мне пробудилось сознание, я стал ощущать на себе давление словно удвоенного бремени: меня одолевали страсть к исследованиям (что позднее проявилось в странствиях) и нужда, необходимость сводить концы с концами. Я постоянно ощущал уколы жала бедности, которая мало того что мучает человека, словно перемалывая его своими неумолимыми жерновами, но может порой подстегнуть его — заставить поверить в собственные силы, толкнуть вперед, к достижению какой-нибудь удивительной цели.

Когда я был совсем маленьким, меня неумолимо манил к себе запретный для меня плавательный бассейн. Однажды, когда мне едва исполнилось пять лет, я почувствовал сильное искушение измерить глубину бассейна — и я бросился в воду, на самую середину, туда, где не мог уже достать дна, и чуть было не расстался с жизнью. Никогда не забуду этого. Я почти выбился из сил, зато научился плавать. С тех пор мне кажется, что я только тем и занимаюсь в жизни, что пытаюсь выплыть, борясь за свою жизнь.

Жалкая нищета и непосильный труд отметили мои школьные годы. После смерти отца я, совсем еще мальчишка, приехал в Нью-Йорк. Я торговал фруктами на рынке, копил деньги и не знал, что такое радости жизни. Те дни отчетливо встают в моей памяти.

Позднее я занялся бизнесом в Бруклине — продавал молочные продукты и на жалкие вырученные гроши изучал медицину.

В то время честолюбие, которое одолевало меня, не имело определенного направления. Только позднее, совершенно случайно, я нашел то, на чем оно сфокусировалось. В 1890 г. я закончил Нью-Йоркский университет и был уверен (кто в молодости чувствует себя иначе?), что обладаю незаурядными качествами и исключительными способностями. Кабинет-приемная был должным образом оборудован, и мое беспокойство, связанное с быстрым исчезновением денег, улетучилось: стоит лишь обзавестись вывеской — и толпы пациентов наводнят приемную. Прошло шесть месяцев — ко мне обратились только трое.

Я вспоминаю, как просиживал в одиночестве длинными зимними вечерами. И вдруг, развернув однажды газету, я прочитал, что Пири готовит свою экспедицию 1891 г. в Арктику. Не могу объяснить своих ощущений — передо мной словно распахнулась дверь тюремной камеры. Я почувствовал первый, неумолимый зов Севера. Победить неизведанное, бросить вызов ледяной твердыне — вот что предназначалось мне, вот когда по-настоящему взыграл во мне тот самый импульс честолюбия, родившийся во мне еще в детстве, а может быть, еще до моего появления на свет, импульс, который так долго подавлялся, когда я умирал с голоду. Теперь страсти вздымались в моей груди неудержимой волной.

Я вызвался добровольцем сопровождать Пири в экспедиции 1891 — 1892 гг. в качестве хирурга. Принес ли я какую-либо ощутимую пользу — об этом сказано другими1.

Только побывав в Арктике, можно понять ее очарование, то очарование, которое заставляет людей рисковать жизнью и, как я понимаю это сейчас, переносить неслыханные невзгоды вовсе не ради материальной выгоды. Арктика очаровала и меня. Когда «Брэдли» пробирался на север, я по-прежнему испытывал это чувство, а теперь, как это ни горько, расстался с ним.

В экспедиции Пири и последующих экспедициях, в которых мне довелось служить, я не получал ни цента.

Вернувшись из первой экспедиции, я все же умудрялся сводить концы с концами врачебной практикой, хотя нуждался всегда. Несколько раз я пытался организовать на компанейских началах экспедиции в Арктику. Эти попытки провалились. Тогда я постарался вызвать интерес общественности к исследованиям в Антарктиде; это также не увенчалось успехом. Затем у меня появилась возможность присоединиться к бельгийской антарктической экспедиции2, и снова я работал без денежного вознаграждения.

По возвращении из Антарктиды я вынашивал планы покорения Южного полюса и долгое время работал над созданием Устройства для достижения этой цели — автомобиля, способного передвигаться по льду. И снова меня поджидала финансовая неудача. Разочарование разжигало мое честолюбие, терзало душу, подталкивало к решительным действиям. Мне хотелось бы, дорогие читатели, чтобы вы не забывали о том психическом настрое, в котором я пребывал, который питал мою решимость: я должен, обязан был добиться успеха. К свершению подвига людей подводит внутренняя убежденность, однако она может привести и к поражению.

После антарктических приключений последовало лето в Арктике1, откуда я вернулся лишь для того, чтобы отправиться в глубину Аляски. Мне удалось покорить вершину Мак-Кинли. После возвращения из аляскинской экспедиции однообразные дни, проведенные мной в бруклинской конторе, показались мне тюремным заключением. Мысли мучали и терзали меня. Подвернись случай, думалось мне, и я добьюсь успеха. Эта мысль преследовала меня неотступно. Я убедил себя в том, что покорение полюса (предприятие, на выполнение которого я затратил шестнадцать лет2) вполне реально.

У меня не было средств. Работа в экспедициях не принесла ничего, а весь мой доход от врачебной практики был вскоре истрачен. Если вам не приходилось испытывать дьявольские объятия бедности, которая мучает человека, преследует его по пятам, то вы не поймете того состояния раздражения и озлобленности, в котором я пребывал.

Мне оставалось только ждать, и судьба была благосклонна ко мне — я познакомился с мистером Джоном Р. Брэдли. Мы задумали осуществить арктическую экспедицию, в которую я в должное время и отправился. Путешествие привлекало мистера Брэдли как заядлого спортсмена; он надеялся на большую охоту в Арктике. Моим желанием в то время было возвращение к морозным просторам Севера, и эта экспедиция предоставляла мне возможность завершить работу по изучению эскимосов, начатую еще в 1891 г.

Конечно, я и мистер Брэдли обсуждали проблему покорения Северного полюса, однако это не было решающей предпосылкой моего предстоящего тогда путешествия. Однако чисто подсознательно эта мысль словно витала над всеми остальными — я чувствовал, что это путешествие может привести меня к окончательному решению. Вот почему, словно не сознавая, для чего это делаю, я выложил из собственного кармана все до последнего цента, приобретая дополнительные запасы на случай, если решусь оставить судно *.

* Когда меня называют самым великим лжецом в истории, иногда я сознаю, что обо мне было сказано больше лжи, чем о ком-либо из смертных. Я совершил много ошибок. Те, кто не привык кривить душой, согласятся со мной. Мое заявление о том, что я первым достиг Северного полюса, может оспариваться вечно. Однако, когда я вспоминаю всю ложь, малую и великую, которая словно прилипла ко мне, мной овладевает безразличие ко всему на свете. В качестве иллюстрации к расхожим анекдотам обо мне позвольте сослаться на глупую историю с леденцами. Кто-то распустил слух о том, что я собирался достичь полюса, подкупая эскимосов этими сластями. После моего возвращения с Севера, во время лекционного турне по Соединенным Штатам, я с вящим раздражением замечал повсюду коробки с «леденцами Кука», выставленные напоказ в витринах кондитерских магазинов. На мое имя в отели доставлялись сотни фунтов этих конфет с благодарственными записками от их изготовителей. Повсюду мне приходилось выслушивать и читать почти в каждой газете, как я завлекал эскимосов к полюсу конфетами, подвешенными у тех на веревочке перед носом. Я никогда не реагировал на это, как и на многое другое, что печаталось обо мне. Насколько мне известно, мы не брали с собой никаких леденцов, ни одному из моих эскимосов не довелось отведать этих злополучных конфет.

В числе многого из того, во что заставили поверить публику, было мнение, будто мистер Брэдли и я — оба замыслили это путешествие с целью покорения Северного полюса. На самом деле только в Анноатоке, убедившись, что складываются благоприятные обстоятельства, я окончательно решил идти к полюсу и сообщил о своем намерении мистеру Брэдли. Общественность была введена в заблуждение, будто мое предприятие щедро финансировалось. Действительно, первоначально запланированная охотничья экспедиция стоила немало. Расходы мистера Брэдли составили 50 тысяч долларов, но мое путешествие дальше на север, которое стало продолжением похода на яхте, стоило сравнительно недорого.

На борту «Брэдли», уже идущего на север, мои планы все еще не сложились окончательно. Даже если бы я, прежде чем мы покинули Нью-Йорк, твердо намеревался достичь полюса, то и тогда я не стал бы испрашивать какого-то разрешения на это от каких-то неведомых мне властей, о которых имел весьма смутное представление. Хотя впоследствии нас сильно критиковали за такое незаметное отплытие, я всегда считал, что полюс взывал лишь к моему личному самолюбию. Этот зов был для меня тем голодом сумасшедшего, который я должен был удовлетворить.

Ясная погода сопровождала нас вплоть до Сиднея на мысе Бретон. От этой точки мы пересекли залив Святого Лаврентия, затем хорошим ходом вошли в пролив Белл-Айл. В середине июля, холодным безрадостным днем, мы прибыли в Батл-Харбор — городишко на юго-восточной оконечности Лабрадора, где к нам присоединился мистер Брэдли. Он опередил нас по железной дороге и на каботажных судах после того, как в Нью-Йорке принял кое-какое участие в подготовке шхуны к плаванию.

Утром 16 июля мы покинули скалистые берега Северной Америки и направились в Гренландию. В этом районе над морем почти постоянно висит густой туман. Взор застилает медленно колышущаяся серая масса, которая, словно вуалью, призрачным саваном скорби, покрывает все вокруг. В этом тумане слышны звуки сигнальных рожков рыболовных суденышек и очень часто — голоса самих невидимых рыбаков. Однако на этот раз пласты тумана время от времени медленно приподнимались над морем, и мы видели выступающие из серой пелены мрачные, иссеченные непогодой острова и полосы открытой воды, усеянные десятками ньюфаундлендских лодок, с которых ловили треску. Лодки прочно оккупировали эти воды.

Мы вошли в струю арктического течения, и, покуда судно встречало форштевнем этот поток, я подумал, что, может быть, это течение пришло сюда от некоего таинственного источника на самом полюсе.

Продолжая путь, мы вошли в Дэвисов пролив. Там мы встретили противные ветры, которые громоздили огромные волны. Это послужило хорошим испытанием мореходных качеств нашего «Брэдли». Судно в самом деле держалось молодцом.

Задолго до того как показались берега Гренландии, мы стали свидетелями тех красот, которые может предложить путешественнику только Север. Подобно огромным сапфирам, в золотом море плавали айсберги. Громоздящиеся массы льда величественно вздымались, ослепляя и радуя своим великолепием. Шхуна вошла в удивительно желтое море, поверхность которого вскоре словно покрылась расплавленным серебром. Поразительно яркие краски Севера не уступают цветовой гамме тропических морей, однако здесь они поражают неким стальным налетом, напоминая о суровом сердце своего края. Так или иначе иногда мне казалось, что все это великолепие — мерцающее в воде отражение еще не видимых нам ледяных гор Гренландии.

Мы перекладывали руль с борта на борт, обходя айсберги, огибали плоские массы плавающего льда, чтобы не напороться на предательские подводные «шпоры». Мы медленно продвигались по этой волшебной водной стране в районы, богатые животными. Это было поразительное зрелище: под лучами солнца в воде плескались тюлени, они дремали на ледяных полях, будто хотели показать нам, что на Севере тоже существуют контрасты холода и тепла. Часто взмахивая крыльями, чайки стрелами проносились во всех направлениях. Резвились дельфины, демонстрируя свои быстрые, плавные прыжки, а несколько китов дополнили эту магически притягательную, будто нереальную картину.

Наконец на горизонте смутно обозначился берег, окутанный сияющей пурпурно-золотистой пеленой. Посвежело, паруса наполнились ветром, скорость шхуны увеличилась. Мы постепенно приближались к Хольстейнсборгу и взяли на один румб ближе к берегу. Ярко освещенная, с четкими тенями земля вырисовывалась подобно барельефу, и нам казалось, что ее можно достичь за какой-то час. Но то был оптический обман, какой наблюдается в прозрачном воздухе в Скалистых горах. На самом деле земля, кажущаяся совсем близко, была от нас на расстоянии по меньшей мере 40 миль1. На фоне морозной синевы виднелись глубокие долины, покрытые медлительными, столетиями ползущими ледниками, обрывающимися в море, иссеченные ветрами мысы. Это была земля горделивого отчаяния.

Мы взяли еще на один румб ближе к берегу. Ветер оставался попутным и сильным. Шхуна, неся всю, до последнего квадратного дюйма', парусину, летела вперед.

Затем перед нами предстали скалистые острова, орошаемые облаками брызг, избитые дрейфующими ледяными полями. Там в изобилии гнездятся гаги, которые проводят короткое лето в Арктике. Мы увидели внушающие ужас утесы цвета терракоты и кор-довской кожи, где устроили себе жилища мириады птиц. Шумным облаком они вились над этими утесами, оглашая окрестности хриплыми криками. В бинокль нам удалось рассмотреть, сколь характерны для этой земли крошечные пятна растительности цвета тюленьей кожи и изумруда. Эти пятна были настолько крошечными, что пришлось только удивляться капризу Эрика Рыжего 2, заставившему его назвать это побережье Гренландией, что рисует воображению роскошные деревья и кустарники и вообще буйную растительность. Ни одна земля на свете, наверное, не была названа так неверно, конечно, если только этот Эрик не был любителем грубых шуток.

Промеж высоких мысов вглубь уходили фьорды - извилистые отроги, рукава моря, тянущиеся на многие мили. Эти спокойные, запертые берегами воды — излюбленные охотничьи и рыболовные угодья эскимосов. В наши дни они охотятся и ловят рыбу так же, как это делали столетия назад их предки. Эскимосы одеваются в шкуры животных, и лишь иногда на ком-либо мелькнет пестрая датская тряпка. Большинство эскимосов все еще пользуются копьями и острогами и, таким образом, хотя бы внешне, остаются в жизни такими же, какими их видел сам Эрик.

Это изрезанное фьордами побережье, низкие острова, айсберги, плавучие ледяные поля, избитые непогодой мысы и красочные картины животной жизни доставляют наблюдателю огромное удовольствие, но в то же время эти края сулят самые страшные опасности для мореплавания. Дело не только во множестве подводных камней и льдин — там нет маяков, которые отмечали бы эти опасности, а на горизонте всегда маячат признаки неумолимо надвигающихся штормов. Покуда мы шли вдоль берега, наши штурманы проводили ночи, полные тревог и волнений. Чем дальше на север мы продвигались, тем короче становились ночи, ярче дни, и это в сочетании с эпизодически возникающим сиянием несколько разряжало напряженную обстановку.

В должное время из глубины этой северной синевы вынырнул во всем великолепии остров Диско — мы пересекли Северный полярный круг. Теперь нечто вроде небесного маяка непрерывно освещало путь шхуне. Стоя на палубе далеко за полночь, мы наслаждались зрелищем увеличенного в несколько раз солнца, сияющего низко над кромкой студеного моря. С берега веял ветерок, море словно струилось золотистой зыбью, а небо прорезали топазовые и малиновые полосы. Купаясь в этом неописуемом сиянии, громоздящиеся высокими стенами бока одних айсбергов выставляли напоказ богатую палитру постоянно сменяющих друг друга радужных красок, остроконечные вершины иных казались минаретами из позолоченного алебастра. То тут то там, словно распущенные из-под зенита чьей-то невидимой рукой, в небе протянулись длинные ленты шелковистых малиновых и серебряных облаков.

Медленно, неуклонно солнце поднималось все выше, заливая небо и море глубоким, переходящим в малиновый, оранжевым сиянием; айсберги искрились яркими рубинами, халцедонами и хризопразами. Этот вихрь красок достиг еще большего эффекта, когда в самой его середине вздыбил к небу свои нахмуренные утесы остров Диско — огромное черное пятно на фоне ярких цветовых контрастов. Пелена жемчужного цвета, словно крадучись, застилала горизонт и, постепенно обволакивая эти воды, придавала окружающему мягкие, спокойные синие оттенки. Все завернулось в тени, приняло искаженные формы, великолепные краски растаяли. Мы ушли на покой с таким ощущением, будто плавание в сторону полюса было обыкновенным развлекательным путешествием по волшебным, магическим водам. Первое настоящее видение Арктики — полуночное солнце — сопровождало меня в сновидениях, словно предсказывая мне успех, по которому истосковалось мое сердце.

На следующее утро, когда мы вышли на палубу, то увидели, что шхуна стремительно мчится вперед по огромным волнам. Террасы утесов острова Диско, монотонность которых скрашивал только что выпавший снег, были всего в нескольких милях от нас. Крики чаек и кайр разносились эхом от скалы к скале. Картина были лишена того великолепия красок, что мы наблюдали накануне. .Солнце медленно выплывало из-за облаков мышиного цвета. Айсберги отливали ядовито-синим, а море катило гряды темных, цвета черного дерева, валов. Хотя почти не ощущалось ветра, разыгралось волнение. Мы почувствовали, что надвигается шторм, и поспешили укрыться в гавани Годхавна1. Это название красноречиво говорит о тех опасностях, которыми изобилует побережье, — настолько необходима эта гавань для моряков.

Когда мы вошли в узкий пролив, который извивается между низкими, словно полированными скалами, а затем вводит в гавань, двое эскимосов на каяках вышли навстречу, чтобы служить нам лоцманами. Приняв их на борт, мы вскоре отыскали удобную якорную стоянку, укрытую от ветра и волнения. Мы спустили на воду вельбот и отправились на берег, чтобы нанести визит губернатору.

Губернатор Фенкер сердечно приветствовал нас на небольшом

пирсе и пригласил к себе домой, где нас радушно встретила его жена — молодая, хорошо воспитанная датчанка.

Жизнь в городке била ключом. Все жители, включая собак, сбежались на прибрежные скалы и во все глаза смотрели на шхуну. Дома губернатора и его помощника — инспектора, самые примечательные в городе, были выстроены из дерева, привезенного из Дании, и покрыты толем. Хотя они и были скромных размеров, но казались слишком большими и как-то не гармонировали с отполированными льдом скалами. Рядом ютилось около двадцати эскимосских хибар, почти квадратных, построенных из дерева и камней, щели между которыми были туго законопачены.

Мы отложили визит в хижины аборигенов и пригласили губернатора вместе с супругой отобедать на шхуне. Мелодии, которые воспроизводил наш фонограф, стали сюрпризом для гостей и вызвали слезы ностальгии у кроткой женщины.

На всем побережье Гренландии прибытие судна — большое событие. Жизнь в этих отдаленных местах настолько бедна ими, что появление судна всегда вызывает оживление. Как только мы появились на берегу, девушки-эскимоски - эти крошки в странных штанишках — решили устроить танцы и всех пригласили принять в них участие. Моряки восприняли это известие с радостью и, получив разрешение капитана, вразвалку отправились на берег, оставив на борту только вахтенных. Это были не совсем обычные, полуночные танцы, ведь ярко светило солнце и ночь сверкала броскими красками.

Прежде чем выбрать якорь, мы выполнили необходимые ремонтные работы на шхуне и наполнили танки пресной водой. Подгоняемые беззаботным ветром, который словно торопился обогнать нас западнее Диско, на следующее утро мы прошли узкий пролив, известный под названием Вайгат. Когда я стоял на палубе, разглядывая проплывающие мимо айсберги, сверкающие подобно гигантским бриллиантам в прозрачном, серебристом свете утра, в моей душе стало расти некое чувство — оно пульсировало в такт движению судна, — подсказывавшее мне, что каждая отсчитанная минута, каждая пройденная миля приближает меня к таинственному центру Земли, к достижению которого я внутренне приготовился, но который все еще казался мне нереальным, недостижимым. Я содрогнулся от собственных мыслей.

К полудню мы дошли до устья Уманак-фьорда, испытывая сильное искушение зайти в его восхитительно спокойные воды. Зов Крайнего Севера не разрешил нам сделать это, и вскоре хорошо приметный Свартенхук (Черный крюк) - огромный скалистый утес замаячил на горизонте. За ним постепенно прорисовывалась длинная цепочка тех самых островов, в гуще которых затерялся Упернавик — место, где можно встретить последние следы цивилизации или хотя бы напоминание о ней. Ветер усилился, однако горизонт оставался чистым. Мы неслись на запад по крутым волнам в лабиринте островов, рассеянных вдоль южного побережья залива Мелвилл*. Далее нам предстояло окунуться в настоящее царство льдов, единственными обитателями которых были немногочисленные эскимосы.

На следующий день, сняв часть парусов и работая двигателем, мы зашли глубоко в залив Мелвилл и там столкнулись с полями пакового1 льда. Мы решили поохотиться. Для этого надо было прижаться ближе к земле. Там-то впервые нам и напомнили о себе великие силы Севера — молодой лед сцементировал плавающие вокруг нас поля, и на несколько дней мы оказались запертыми в замерзшем море.

Дни вынужденного бездействия все же доставили нам огромное удовольствие, потому что медведи и тюлени на льду позволили нам прекрасно на них поохотиться. Однако постоянно грозившая опасность заставила нас пристально наблюдать за поведением шхуны. Чертов Палец — высокая скала, похожая на палец человеческой руки, указывающий в небо, маячил перед нами, будто подзывая к себе. Пронизывающий ветер налетал с берега.

Лед стонал. Гаги, кайры и чайки издавали резкие, тревожные крики — по-видимому, они предчувствовали наступление шторма.

Трое суток паковый лед сжимал нас в своих объятиях. Затем мерцание льда на берегу'прекратилось, он стал безобразно серого цвета. Пак, окружавший судно, начал угрожающе потрескивать, небо на юго-западе потемнело.

* Северные берега залива Мелвилл были исследованы Айвиндом Аструпом, когда тот был членом экспедиции Пири 1894—1895 гг. Аструп был также и в первой экспедиции Пири в 1892 г. и служил бесплатно. Он зарекомендовал себя преданным делу человеком, поддерживал во всем Пири и помогал ему, когда тот в 1892 г. совершил переход через ледники внутренней Гренландии. В 1895 г. Аструп серьезно отравился пеммиканом двадцатилетней давности. Это произошло оттого, что Пири совершенно беззаботно поставил ему негодное для употребления продовольствие. Оправившись, Аструп в сопровождении надежного проводника-эскимоса двинулся на юг. В невероятно сложных условиях он исследовал и нанес на карту контуры ледяных барьеров, ледники, горы и прибрежные острова в заливе Мелвилл. Это была серьезная работа, настояшее исследование. Вернувшись, он обработал собранные материалы и опубликовал их, принеся известность и славу экспедиции, которая в остальном окончилась неудачей.

Эта публикация вызвала гнев Пири, и он публично оскорбил Аструпа. Тот, совсем еще молодой человек с чувствительным сердцем, сильно страдал от такой несправедливости и едва не лишился рассудка. Аналогичные оскорбления Пири обрушивал и на головы других, и в конечном счете на меня самого, например в своей клеветнической, «липовой» телеграмме. Неделями Аструп отказывался говорить о чем-либо, кроме как о низости Пири по отношению к нему и его спутникам, которых Пири обвинил в позорном дезертирстве. Затем совершенно неожиданно Аструп вернулся в Норвегию, и мы узнали о его самоубийстве. Так из-за узколобости, несносной жестокости Пири была загублена человеческая жизнь. Это не прямое убийство, однако случившееся ужасно, так как жизнь молодого, благородного человека была погублена по милости трусливого и ревнивого эгоиста.

Ветер зловеще замер. Воздух словно сделался гуще. Все мы ощутили какое-то непонятное беспокойство. Я, хорошо знакомый со штормами на Севере, мог предсказать, что крупного волнения не будет. Среди пакового льда это явление редкое, так как айсберги, плоские льдины и небольшие плавающие обломки их сглаживают волны. Даже когда пак вскрывается и на поверхности моря образуются водные прогалины, вода в них как бы густеет под воздействием низких температур и остается спокойной. Я знал наверняка, что свирепый ветер освободит шхуну, и тогда в открытом море придется уповать лишь на ее прочность.

Не успели мы отобедать, как услышали свист ветра в снастях. Выскочив на палубу, мы увидели, что на юге над морем клубится облако, напоминающее пар или дым, как при извержении вулкана. Сумрак на горизонте быстро сгущался. Ветер завыл угрожающе, зловеще: это завывание сопровождалось шипением. При сером, стального цвета освещении мы увидели, как вокруг на почерневшей воде вздымается и опускается лед. Это вселило в нас ужас. Подобные горам айсберги дрожали и раскачивались, а льдины издавали странные, неслыханные звуки.

Внезапно впереди начал открываться проход. Быстро поставив косой парус — остальные паруса были туго укатаны, мы под двигателем стали продвигаться к нему. Мы перевели дух, когда нам удалось продвинуться еще западнее, но настоящее облегчение почувствовали, оказавшись на открытой воде.

Стоило нам выбраться из ледяного плена, как вокруг с головокружительной быстротой стали вздыматься волны. Черные, как сама ночь, они казались нам опаснее льда, потому что бьши повсюду и злобно разбивались о ледяные стены. Ветер зашел по часовой стрелке и усилился до свирепого, неумолимого урагана. Словно резиновые мячики, раскачивались и подпрыгивали в море айсберги. Шторм грохотал так, что казалось, будто стреляли из орудий. К счастью, мы были в безопасности на борту судна и, взяв курс на запад, вскоре оказались далеко от ловушки, в которую нас заманил лед.

Шторм продолжал бушевать, но мы уже ничего не опасались, потому что верили в свое судно, которое выдерживало штормы даже на Большой Ньюфаундлендской банке.

Судно черпало носом воду, раскачивалось с борта на борт с такой силой, что реи едва не касались воды. Ледяная вода гуляла по палубе. Пошел дождь. Вскоре мачты и снасти покрылись ледяной коркой. Затем повалил снег, превратив скользкую, покрытую льдом палубу в поверхность, напоминающую наждачную бумагу. Температура воздуха была не слишком низкой, но ветер пронизывал до костей. Наши матросы вымокли до нитки, и их одежда покрылась ледяной коркой. Однако, несмотря на физические страдания, они держались молодцами и выглядели как-то неестественно бодро. Постепенно мы выходили в открытое море. Часа через четыре шторм начал сдавать, и под дважды зарифленным фоком мы с ликованием наконец-то вошли в безопасные воды.

3. Что подстегивало претендентов на покорение полюса

На тернистом пути мучеников Севера. Встреча с жителями Крайнего Севера. Жизнь в каменном веке. Совместная охота. Спартанское мужество эскимоски Мане

Последнее время я много размышлял о том, в чем же заключается очарование ослепительно белого, сурового Севера. Я не видел края более странного — восхитительного и печального одновременно. Когда мы шли по заливу Мелвилл, я чувствовал, как Север завлекает меня в свои магические объятия. Часами простаивал я на палубе в одиночестве, и солнце, этот чудовищный, вечный источник света, ослепительно сияло на горизонте, словно поджигая волны, озаряя своими лучами некое невидимое божество Севера с заледенелым сердцем. Краски и позолота словно обволакивали мой разум, и мне казалось, что я плыву по морю расплавленного солнечного света.

Часами меня снедало единственное желание — оно переполняло, пьянило меня — желание идти вперед и только вперед, туда, где не ступала нога человека. Возможно, только благодаря этому желанию человеческому существу присуще стремление превзойти других, доказать, что оно обладает физическими и умственными способностями, не имеющими себе равных, возможно, именно это желание заставляло людей отваживаться на самое трудное в мире предприятие, подвергать себя самым тяжким испытаниям. Этого не объяснить словами.

Во время моего бдения на палубе я часто думал о своих предшественниках, о тех героях, которые, сменяя друг друга на протяжении трех столетий, терпели холод и голод, пренебрегали комфортом цивилизованного мира, оставляли родных и близких, жертвовали собой ради достижения какой-то таинственной, бесплодной цели. Я с волнением перечитывал рассказы тех, кто вернулся, — рассказы, которые жгли мою душу огнем, пробуждая во мне прямо-таки сумасшедшее честолюбие. Я думал о неустанных усилиях этих благородных людей, об их разбивающих сердца неудачах, и неукротимая, стремительная волна решимости, присущая моим предшественникам, вздымалась в моей груди: я должен победить силы природы, преодолеть ледяные просторы — подобно Икару, покорившему небо, я обязан достичь той сверкающей серебром пустыни, которую люди назвали Северным полюсом.

Покуда мы резали форштевнем колышущиеся воды, я словно ощущал таинственное присутствие тех, кто остался здесь навсегда и умер страшной смертью, тех, чья плоть смерзлась в порывах леденящего ветра, иссохла от голода, тех, кто, возможно, лишь продлил агонию, питаясь плотью своих уже обреченных товарищей. Я думал и о тех, кого не стало в мгновение ока, о тех, кого внезапно поглотила пасть вечно голодного до человеческих жертв ледяного моря. Кто-то сказал, что души бессмертны благодаря энергии великих страстей, таких, как любовь или честолюбие, которая копится в течение всей человеческой жизни. В те пьянящие, проведенные на палубе часы мне показалось, что я ощутил в себе неукротимые, неисполнившиеся желания павших, их душ, которые некогда трепетали в груди и сейчас домогаются уже невозможного, чего не сумели достичь при жизни. Я словно горел в том же огне честолюбия, который пожрал тех людей; биение моего сердца, полного любви к тем людям, будто усиливалось биением их уже мертвых сердец. Я чувствовал, как во мне (я не осмеливался доверить эти мысли даже Брэдли) неумолимо растет решимость, невзирая на все преграды, попытаться покорить полюс!

С этого времени до той самой минуты, когда я повернулся спиной к той бесплотной, отливающей серебром точке отчаяния на вершине мира, я чувствовал опьянение, неосязаемый соблазн, который воодушевлял меня, наполняя радостью, отзывавшейся в моем сердце ритмичной мелодией. Сейчас я с удивлением вспоминаю тогдашнее патетическое состояние моей души. Несмотря на все пережитое, я не жалею о волнующих часах, наполненных вечным сиянием полуночного солнца.

Мы достигли северного берега залива Мелвилл утром, и в дымке перед нами предстали крутые утесы мыса Йорк. Сильные южные ветры прибили к побережью большие ледяные поля, крупная зыбь разбивалась о колышущуюся кромку льдов, и пробиваться к берегу было опасно. Нам очень хотелось повидаться с жителями мыса Йорк, однако ледовая обстановка вынудила следовать дальше, и мы проложили курс к поселению Норт-Стар-Бей. К полудню дымка растаяла, и мы увидели вздымавшиеся из воды крутые утесы теплого малинового оттенка. Берег здесь достигает двух тысяч футов высоты. По-видимому, это остаток древнего плато, которое простирается на значительное расстояние к северу. Повсюду были небольшие ледники, которые в своем стремлении к морю сгладили утесы. В воздухе было бессчетное количество чаек, кайр, гагарок и гаг. Наши взгляды скользили по гряде высоких малиновых утесов, а затем нам открылась высокая коническая скала — ориентир, хорошо известный всем штурманам. Далее мы увидели длинную стену ледника Петовик, а за ним — простирающиеся далеко на восток искрящиеся белые просторы материкового льда, который, словно одеялом, покрывает внутренние районы Гренландии.

Небольшие, разбросанные далеко друг от друга поселения эскимосов жмутся к ледяным стенам залива Мелвилл; они были к югу от нас; массивные утесы ледника Гумбольдта — к северу; морская ширь — к западу; безжизненные внутренние районы Гренландии — к востоку.

Что же препятствует эскимосам селиться в этих местах? Здесь словно царит само изобилие, как в море, так и в воздухе и на суше. Повсюду встречаются голубые и белые песцы, есть тюлени, моржи, нарвалы, белухи, царь ледяных просторов — полярный медведь. Основная причина малочисленности здешнего населения заключается в очень тяжелых условиях существования. Здесь дорожат детьми, и женщины, замужние или нет, у которых есть хотя бы один ребенок, ценятся выше, чем бездетные.

Береговая линия в этих местах необычайно сильно изрезана. С севера на юг по прямой она простирается миль на двести, не более, а ее полная протяженность с учетом береговой линии в проливе Вольстенхольм, заливе Инглфилд, в других бухтах, проливах и фьордах составляет четыре тысячи миль.

Мы осторожно огибали мыс Атолл. На поверхности воды лежал густой туман, почти напрочь скрывавший бесчисленные скалы и айсберги, что сильно затрудняло выбор курса. Обогнув мыс Атолл, мы вошли в Вольстенхольм-фьорд и взяли курс на поселение эскимосов в Норт-Стар-Бей.

Норт-Стар-Бей словно находился под охраной мыса, который довольно выразительно называется Столовой горой — Уманак. Когда мы подошли к этому мысу, эскимосы вышли навстречу на каяках. Я был лично знаком со многими из них, поэтому мне доставило большое удовольствие снова увидеть их лица. На борт судна поднялся и приплывший в одной из лодок Кнуд Расмуссен1, датский писатель, который жил среди эскимосов, по-видимому, для того, чтобы набраться местного колорита.

Поскольку возникла необходимость кое-что подремонтировать на шхуне, нам пришлось прибегнуть к примитивному способу доко-вания судна, и мы вытащили его на берег. Это было сделано с наступлением полной воды. У нас погнулась лопасть винта — это было основное повреждение, — и мы выправили ее. Мы осмотрели все судно и устранили также неисправность двигателя.

Тем временем наш вельбот не стоял без дела, и наши усилия увенчались успехом — мы пополнили запасы богатой добычей — гагами и прочей дичью. Поздно вечером мы нанесли визит в Умануи. Это поселение едва ли можно назвать деревней, так как там стоят семь самых обыкновенных палаток из тюленьих шкур, живописно раскинувшихся на прибрежных скалах. Около них, дрожа от полуночного холода, собрались все мужчины, женщины и дети.

Здешние эскимосы — странные образчики человечества. Средний рост мужчины — примерно пять футов i и два дюйма, женщины — четыре фута десять дюймов. У всех широкие, скуластые лица, неуклюжие туловища, кривые ноги, короткие и толстые руки. Кожа слегка отливает бронзой. Как у мужчин, так и у женщин угольного цвета волосы, карие глаза и короткие носы.

У каждой палатки стояла сияющая хозяйка, готовая как подобает встретить гостей, и мы ни одну из них не обошли коротким визитом. Темы разговоров были, естественно, ограниченны, как в таких случаях бывает и в цивилизованном мире. Мы справлялись друг у друга о здоровье, обменивались новостями, вспоминали умерших, говорили о родившихся детях, о заключенных браках. Затем — об удачной охоте, от которой зависело процветание или нужда. Если бы мы оказались в обществе цивилизованных людей, скорее всего завязался бы разговор о политике — здесь таких тем не касаются: эскимосам нет до этого дела и здесь не читают газет.

Самой важной новостью было то, что известный всем Миа освободился от лишних жен, чтобы добыть средства для покупки собак. Мне доверительно сообщили, что в настоящее время кроме него в поселке остался только один многоженец, у которого две жены.

Казалось бы, здесь могло процветать большое население, потому что в среднем трое пухлых смышленых ребятишек приходятся на каждую семью (младший, как правило, живописно выглядывает из кармана на спине матери). Однако условия существования в этом районе таковы, что несчастные случаи и высокая смертность снижают плотность населения.

В каждой палатке имеется приподнятая вроде платформы площадка, на которой все спят. На краю этого возвышения сидят, а по обе стороны от него располагаются каменные светильники, в которых сжигают ворвань, используя мох вместо фитиля. Над спальным местом устроено нечто вроде вешалки для просушки одежды, там также торчат несколько колышков — вот и вся мебель. Меховые одежды придают эскимосам свирепый вид, не вяжущийся с их добродушными физиономиями и сговорчивым нравом.

Пока мы наносили визиты, на борту яхты шла азартная меновая торговля. Там скопились груды мехов и моржовых бивней, которые предназначались в обмен на ружья, ножи и иголки. Все моряки, начиная с мальчишки-уборщика и кончая капитаном, внезапно разбогатели, сделавшись обладателями ценных песцовых шкур и бивней нарвала.

Эскимосы, получившие свою долю в этой игре, были тоже возбуждены. За великолепного песца, от которого эскимосу меньше пользы, чем от собачьей шкуры, он получал карманный нож, который прослужит ему полжизни! Какая-то женщина выменяла свои меховые штаны, стоившие не менее ста долларов, на красный носовой платок, которым она может повязать голову или украшать свое иглу еще долгие годы. Другая отдала свои рукавицы из медвежьей шкуры за несколько иголок и была чрезвычайно довольна такой сделкой. Толстый юноша радостно показывал всем две блестящие оловянные чашки — одну он приобрел для себя, другую — для своей будущей невесты. Он был в высшей степени счастлив оттого, что приобрел девятицентовую оловянную поделку всего за один бивень нарвала стоимостью девяносто долларов!

С наступлением полуночного прилива мы поставили шхуну на ровный киль в ее импровизированном доке на берегу. Затем с помощью вельбота и двух лодок-дори отбуксировали судно в бухту и там поставили его на якорь.

Первая встреча с моржами состоялась в Вольстенхольм-фьор-де. Стояли великолепные, светлые дни, какие бывают в середине августа. Окрестности выглядели очаровательно. Шхуна стояла на якоре в Норт-Стар-Бей. Бухта казалась сверкающим озером, по водной глади его стрелами летали кожаные каяки туземцев, гоняющихся за тюленями и гагами. На низких травянистых берегах вокруг палаток из тюленьих шкур толпились женщины и дети, одетые в меха. Они спорили с собаками за обладание более удобным местом, чтобы наблюдать за странными деяниями белых людей.

Мыс был отмечен приметным ориентиром — огромной скалой с плоской словно стол вершиной, вздымавшейся к небу на высоту примерно шестисот футов. Вокруг этого гиганта со страшным гомоном носились чайки, кайры и вороны. Эту скалу эскимосы с присущим им умением давать меткие названия окрестили Уманак, а свою деревушку — Умануи.

Вольстенхольм-фьорд — обширное замкнутое водное пространство, уходящее в глубь побережья узкими рукавами — ущельями, забитыми сползающим в море материковым льдом, от которого

постоянно откалываются айсберги. В искрящейся воде отражались окрестные берега; эти отражения переливались всевозможными синими и бурыми красками, контрастируя с черными и белыми тонами земли. На западе, на фоне неба, вырисовывались, словно сработанные резцом, стены Акпони и другие острова, еще дальше стелилась серая, как сталь, дымка, которая окутывала море — эту дорогу, ведущую к полюсу.

Целые флотилии айсбергов крейсировали в разных направлениях, волоча за собой словно хвосты кильватерные струи, сверкающие подобно голубому хрусталю.

Еще дальше, милях в десяти от нашего наблюдательного пункта, в море противоборствовали течения. Небольшие льдины медленно кружились там, как в водовороте. На них расположились стада моржей. Нам не было видно самих зверей, но их резкие голоса, звенящие в холодном воздухе, как радиотелеграфные сообщения, словно призывали нас к действию. Мистер Брэдли не выдержал, и началась подготовка к сражению.

Мы располагали моторной лодкой (самое важное оружие в охоте на моржей), специально построенной для этой цели. Ее выкрашенный в белое, чтобы имитировать льдину, складной тент в собранном виде напоминает спину кита. Под таким истинно арктическим камуфляжем мы надеялись поохотиться на моржей.

Взяв на буксир окрашенные белой краской две лодки-дори, мы посадили туда двух приглашенных на охоту эскимосов-гарпунеров. Эскимосы в каяках вскоре изумились, увидев, что их скорость не шла ни в какое сравнение с нашей. Впервые в жизни они потерпели поражение в родной стихии. Столетиями эскимосы верили в то, что каяк — самое быстроходное судно в мире. Конечно, их обгоняли большие суда белых людей, но у тех, по представлениям эскимосов, были неземные крылья, и поэтому они в расчет не принимались. Однако обычный вельбот с двигателем внутреннего сгорания заставил эскимосов вытаращить от удивления глаза, как это делают любопытствующие тюлени. Все просились на борт нашего суденышка, чтобы посмотреть, как мы заставляем его двигаться: они считали, что мы кормим его ружейными патронами.

Около часа мы мчались вперед, пока не заметили большой ледяной блин, усеянный черными бугорками. «Авек! Авек!» — закричали эскимосы. Такие же крики неслись над маслянистыми водами и с других лодок. Моржи расположились примерно в трех милях к юго-западу; малым ходом мы прошли еще две мили. Тем временем мистер Брэдли готовил суденышко к охоте. Руководство тактическими действиями было передано Миа. Помощник капитана сидел на руле. Я дергал за рычаги управления бензинового движка. Направление атаки было выбрано перпендикулярно к ветру; когда Мы приблизились к «дичи», движок остановили.

Мы разглядывали стадо в бинокль, и наши сердца учащенно забились. Животные оказались огромными самцами с блестящими бивнями, которыми они разили друг друга в борьбе за место поудобнее. Одни из них нежились на солнце, лениво поворачивая головы то в одну, то в другую сторону, другие спали, время от времени тихо похрюкивая во сне. Пока их туши колыхались в сытой дремоте, их органы пищеварения, словно откладывая счет в банке, вырабатывали тот самый жир, которым им предстояло расплатиться с нами в этой азартной игре.

Осторожными гребками мы бесшумно продвигались вперед, а каяки подкрадывались к моржам, чтобы гарпуны вовремя вступили в дело. Эскимосская тактика охоты основана на тщательном изучении повадок моржей. Засыпая, зверь обязательно ложится носом к ветру. Он держит уши настороже и готов уловить любой шум с любого направления; глаза моржей во время краткого пробуждения немедленно осматривают горизонт. Однако поле зрения у моржа весьма ограниченно. Только слух и обоняние позволяют ему обнаружить опасность на большом расстоянии. Мы осторожно приближались, берясь за весла только тогда, когда все моржовые головы были опущены. Наконец мы подошли на триста ярдов1. Изготовив свои смертоносные приспособления, эскимосы в каяках сблизились ярдов на пятьдесят. Настал самый ответственный момент. Совершенно неожиданно раздался какой-то неясный тревожный звук. Твари проснулись и в испуге попрыгали в воду. Повернув каяки, эскимосы поспешно отступили, ища спасения рядом с вельботом. Это стадо было уже не про нашу честь. Моржи как стрелы пронеслись под водой и осмелились всплыть только на безопасном расстоянии от нас.

Обшарив в бинокль окрестности, мы приметили в двух милях от нас еще одну группу животных. На этот раз Брэдли, словно сам Нимрод2, принял командование. Каяки и самих эскимосов мы подняли на борт. Тактику изменили. Вместо того чтобы подкрадываться к животным, мы решили взять их внезапным броском и больше не заботились ни о направлении ветра, ни о шуме. Мы дали полный газ и понеслись словно миноносец. Приблизившись к стаду, мы сбросили на воду каяки с эскимосами, и они, не получив от нас никаких инструкций, решили держаться поодаль.

Подобравшись к животным на 200 ярдов, мы сорвали брезентовый тент и начали мощную бомбардировку. Моржи не успели даже проснуться, внезапное нападение ошеломило их. Чуть дернувшись всем туловищем, они один за другим роняли тяжелые головы, так как были удобной мишенью для снайперов с вельбота, который курсировал на малом ходу вокруг ледяного блина. Спаслись немногие. На льдине остались бивни, мясо, шкуры в количестве, достаточном для того, чтобы надолго удовлетворить наши нужды. Дело оказалось совсем не трудным — все преимущества современных методов охоты проявились с блеском.

Умануи — одна из шести деревень, в которых этим летом проживало племя из 250 человек. Для того чтобы ближе познакомиться с этим интересным народом, продолжить меновую торговлю и хоть немного развлечься необычной охотой, мы решили посетить большую часть их поселений.

Утром мы выбрали якорь и с легким попутным ветром направились дальше на север. День был серый, но море оставалось спокойным. Скорость яхты не слишком воодушевляла, и мистер Брэдли предложил спустить вельбот, чтобы пострелять уток, погоняться за моржом, если представится случай, или за чем угодно, что только плескалось в волнах. Мы взяли с собой гарпунное ружье, так как надеялись, что рано или поздно покажется кит, однако оно так и не порадовало нас, оказавшись малоэффективным оружием. На вельботе мы умудрились обойти вокруг шхуны — настолько неторопливо ползла она по Вольстенхольм-фьорду.

Мы добыли огромное количество уток, пытались гоняться за тюленями, но те уходили от нас. Приблизившись к острову Сон-дерс, мы заметили вдали стадо моржей на дрейфующей льдине. Снова полный газ, и мы ринулись на ревущих животных. Нам удалось подстрелить двух моржей с великолепными бивнями, а две тонны мяса и жира были отданы нашим компаньонам-эскимосам.

Эти дни, занятые охотой, оказались настолько напряженными, что по вечерам мы были рады снова очутиться в своих уютных каютах и отдохнуть после сытного обеда из птичьих деликатесов.

Несколько эскимосов попросили разрешения сопровождать нас до какого-то дальнего стойбища. Среди них оказалась вдова с детьми, которым мы уступили большую постель с соломенным матрацем в межпалубном пространстве. Однако вдова отказалась пользоваться ею, заявив, что предпочитает ночевать под открытым небом. На палубе среди якорных цепей она устроила из тюленьих шкур нечто вроде берлоги.

Заливаясь слезами, она поведала нам историю своей жизни, историю, которая приоткрыла нам трагикомические стороны эскимосской жизни. Мы услышали ее рассказ в ответ на мой бесхитростный вопрос о житье-бытье, так как я знал ее уже несколько лет. Она закрыла лицо руками и некоторое время лишь быстро, бессвязно бормотала что-то, обращаясь к своим мальчуганам. Затем, в перерывах между рыданиями, поведала свою историю.

Мане — так звали женщину — была дочерью эскимоса с американского берега. Это была стройная, привлекательная красавица иностранка, если так можно сказать об эскимосской женщине, и ее руки рано стали добиваться горячие юноши племени. По правде говоря, эскимосов скорее привлекает в женщине умение работать, чем красота. Сердце Мане не устояло перед ухаживаниями некого Иква, юноши гибкого и храброго, с мускулами и жилами эластичными, как резина, и крепкими, словно сталь, красивого, темнолицего, со сверкающим взглядом, однако с сердцем таким же безжалостным и жестоким, как ветер и море Севера. Мане вышла замуж за Иква, у них родились дети. Дети дороже всего на Севере, они ценятся намного выше собак, бивней и шкур, и их появление означало, что эгоист Иква достиг своей цели. Мане была красива, но непривычной для эскимосов красотой - она не была пухлой и к тому же не искусна в обращении с иголкой.

Иква встретил трудолюбивую Ата, хорошую швею, вовсе не красавицу, но зато пухлую и круглую. Он взял Ата в жены, а Мане, подведя к двери, приказал идти на все четыре стороны. Как бы ни были порой жестоки эскимосы, им присущи постоянство и нежность, которые проявляются странным, драматическим образом. Мане, безутешная, но храбрая, ушла. Так как в то время в стойбище было мало незамужних женщин, она вскоре обратила на себя внимание другого мужчины — эскимоса преклонных лет с ослабевшими мускулами, глаза которого уже не сверкали так, как у Иква, однако наделенного добрым сердцем. Мане родила ему двух ребятишек, тех самых, которые были с ней на палубе. К несчастью, дети унаследовали физические недостатки отца. Один, которому было восемь, оказался единственным во всей эскимосской земле глухонемым, а младший, трех лет, с узеньким бледным личиком и худенькими ручонками — слабеньким. Муж Мане не был удачливым охотником, потому что возраст и холода Севера истощили его. Однако они жили мирно и, хотя не преуспевали в жизни, любили друг друга. Наверное, Мане привязалась к своим крошкам и необычайно сильно полюбила их из-за их физических недостатков.

Перед наступлением длинной зимней ночи престарелый отец, стремясь обеспечить семью пищей и шкурами, рискнул отправиться на охоту в одиночку к подножию гор внутри страны. День за днем сгущался мрак, но Мане, не проронив ни слезинки, ожидала мужа. Тот так и не вернулся домой. Охотники принесли весть, что он погиб один-одинешенек в заледенелой глуши в результате несчастного случая из-за неисправности собственного ружья. Когда погибшего отыскали, лишь его замерзшее, с трагическим выражением лицо выделялось поверх снежного одеяла. Мане рыдала, надрывая себе сердце.

Она с тоской вглядывалась в лица своих ребятишек, так как знала, что, согласно жестокому, непреложному закону эскимосов, ее любимцы приговорены к смерти. В этой земле, где любая пища — дар божий, где появление беспомощного, зависимого от других человека — ощутимый удар по всему племени, люди живут по спартанским законам, которые предоставляют право на выживание только сильнейшим. Оба — ребенок с плохо развитыми органа-

ми чувств и другой, совсем еще малыш, привязанный к спине матери, — были обречены. Как ни добродушны от природы эскимосы, порой, подчиняясь своему древнему обычаю, который распоряжается правом на существование, они способны на жестокость. Борьба за жизнь со стихиями выработала в них это свойство. Опасаясь заразных болезней (возможно, эскимосы были знакомы с ними в прошлом), они словно инстинктивно разрушают иглу, где умер их соплеменник. Иногда ради того, чтобы сохранить иглу, они безжалостно выволакивают через низкое узкое входное отверстие умирающего на снег под холодное, отнимающее жизнь небо.

Вооружившись спартанским мужеством, Мане решила нарушить этот вековой обычай. Друзья были добры к Мане, однако теперь, когда она бросила вызов, ей не приходилось рассчитывать на чью-либо помощь. Как бы жестоко ни поступил с ней Иква, каким бы безнадежным ни казалось ей такое предприятие, Мане вспомнила о первом муже и решила идти к нему со своими несчастными детьми — детьми от другого отца, идти, чтобы просить Иква принять их как своих собственных, а ее взять вспомогательной женой, то есть служанкой, что означало попасть в унизительное положение, связанное с непосильным трудом. В этой решимости, оценить которую могут только те, кто знает, сколь бессердечны и неумолимы могут быть в подобных ситуациях эскимосы, Мане проявила свои удивительные качества: неукротимое мужество, настойчивость и почти нечеловеческое, присущее разве что ездовым собакам Севера упорство, именно такое упорство, которое позднее позволило двум моим спутникам — Этукишуку и Авела — вместе со мной достичь Северного полюса.

Я восхищался мужеством Мане и обещал помочь ей, хотя миссия по воссоединению этой пары казалась мне едва ли выполнимой. Мане отправилась к Иква не с пустыми руками, у нее было кое-какое имущество — несколько собак, связки шкур и шесты — ее домашняя мебель. Мы вскоре достигли стойбища, где нам предстояло проститься с Мане. Героическая женщина и двое ее ребятишек униженно направились к жилищу Иква. Тот охотился, и его жена, которая выжила Мане, — толстая, необщительная личность — вышла нам навстречу. Рыдая, Мане рассказала о своем бегстве и попросила приюта. Женщина слушала с бесстрастным лицом, затем, не произнеся ни слова, повернулась к несчастной спиной и вошла в дом. А нас за то, что мы волей-неволей сыграли в появлении Мане какую-то роль, она смерила выразительным холодным взглядом.

Тогда Мане обратилась к другим жителям стойбища. Те выслушали ее, и их простодушные лица озарились огоньком сострадания. Вскоре я увидел, как в ее честь приготовили горшок дымящегося вареного мяса. Это был настоящий праздник, в котором нас тоже пригласили участвовать, но мы под благовидным предлогом отказались. Несмотря на то что Мане нарушила закон племени, эти люди, одновременно жестокосердные и нежные, признали величие материнской любви, которая заставила Мане ослушаться, и приняли ее. Несколько месяцев спустя, когда мы вернулись в то же стойбище, я встретился с самим Иква. Хотя он и не поблагодарил меня за то, что я невольно способствовал воссоединению его с Мане, но все же взял ее к себе, и по соседству с его иглу стояло новое, в котором жили мать и ее дети.

Мы продолжили свое путешествие. Вскоре шквал засыпал палубу шхуны снегом, и мы, спасаясь от мороза, поспешили завалиться на койки. Ночью шхуна увеличила ход, и, когда в четыре часа утра мы снова вышли на палубу, лучи августовского солнца показались нам по-настоящему теплыми.

Мы миновали потрепанные штормами и льдами утесы мыса Парри и вошли в пролив Вальсунн. На золотистой поверхности моря, усеянной ледяными островками алебастрового или ультрамаринового цвета, пускали фонтаны киты, плескались моржи. Мимо нас проносились большие стаи гагарок.

Ветра почти не было, но двигатель увлекал судно вперед со скоростью, как раз позволявшей нам полюбоваться великолепными видами. В полдень мы очутились в заливе Инглфилд, неподалеку от Итиблю, где встретили сильный противный ветер и лед, которые вынудили нас соблюдать осторожность.

Здесь мы намеревались заручиться помощью проводников-эскимосов, чтобы поохотиться на оленей-карибу в Ольрик-фьорде. Покуда шхуна маневрировала, выбирая удобную стоянку в струе течения мористее Канга, мы спустили вельбот и отправились в Итиблю, чтобы кое о чем порасспросить эскимосов. Мы вымокли до нитки, потому что невысокие, но беспорядочные волны раскачивали вельбот с борта на борт и окатывали нас ледяными брызгами.

В местечке отыскалась только одна женщина, несколько ребятишек и около десятка собак. Женщина оказалась порядочной болтушкой, которой не терпелось наговориться всласть. Она рассказала нам, что ее муж и другие мужчины отправились охотиться на оленей-карибу, а потом удивительной скороговоркой, не дожидаясь вопросов, продолжала выкладывать все новости племени, накопившиеся за год. Затем, переведя дыхание, словно вынырнувший тюлень, она перешла к новостям предыдущих лет, а там и к истории племени. Мы вернулись к вельботу, и женщина не смогла отказать себе в удовольствии сопровождать нас до берега.

Не успели мы сделать несколько шагов, как она внезапно вспомнила, что должна попросить нас кое о чем. Не дадим ли мы ей несколько коробков спичек в обмен на бивень нарвала? Мы были рады услужить ей, и пригоршня конфет завершила сделку. Ее сынишка приволок два бивня, каждый футов восемь длиной и стоимостью в полтораста долларов. Не найдется ли у нас ножа? Конечно! В придачу, в качестве доказательства нашей щедрости, пошла оловянная ложка.

Шхуна направилась на север через залив Инглфилд. Подгоняемая попутным ветром, она, как гоночная яхта, рассекала громоздящиеся валы цвета черного дерева. Хотя ветер был очень сильный, воздух оставался удивительно прозрачным.

Словно точеные, вздымались своими террасами в лучах полуночного солнца утесы мыса Окленд. До них было 12 миль, изобилующих подводными камнями и мелями.

Нужно было обойти Карнах на безопасном расстоянии. Вокруг было достаточно айсбергов, чтобы сглаживать волнение, однако время от времени на поверхности моря все же появлялась подобно гигантскому горбу устрашающая волна. В Карнахе мы сошли на берег. В поселке не оказалось ни одного мужчины — все ушли на охоту. Несмотря на отсутствие мужчин, местечко не выглядело опустевшим. Навстречу нам вышли пять женщин, пятнадцать ребятишек и сорок пять собак.

Там мы увидели пять покрытых тюленьими шкурами палаток, которые были разбиты среди огромных булыжников, навороченных талыми ледниковыми водами. На камнях было разложено для просушки мясо нарвала, на траве расстелены шкуры — словно сама рачительность витала над стойбищем. Связки тюленьих кож и мехов, кость были вынесены на продажу. Завязалась дружеская беседа. Мы дали эскимоскам сахару, табаку, патронов в количестве, которое, по их понятию, соответствовало ценности товаров.

Не согласимся ли мы передохнуть и задержаться на денек-другой, ведь мужья скоро вернутся? Нам пришлось отказаться от приглашения, потому что в море было неспокойно и мы не имели права лишать шхуну надежного укрытия в гавани. У эскимосов нет иных знаков приветствия, кроме улыбки при встрече и взгляда, выражающего сожаление, при прощании. Почти одновременно мы увидели и то и другое, шагнули в вельбот и прокричали слова прощания.

Капитан получил распоряжение следовать к мысу Робертсон. Ветер спал, и опустившийся туман вскоре словно стер из виду часть ландшафта, горизонта и неба. Серый покров повис в тысяче футов над нашими головами, но воздух под ним оставался ярким и удивительно прозрачным.

4. До крайних границ судоходства

Волнующие охотничьи экспедиции. Прибытие в Эта. Спешный переход в Анноаток. Обстоятельства благоприятны для броска к полюсу. Растущая решимость. Брэдли поставлен в известность. Я высаживаюсь с судна. Яхта возвращается на родину.

Рано утром 13 августа мы проснулись мористее мыса Ро-бертсон и перед завтраком съехали на берег.

Его живописные склоны резко поднимаются до высоты двух тысяч футов и увенчаны сверкающей серебром ледяной шапкой. Просторные бухты, голубые стены ледников и выдающиеся в море мысы придают местному ландшафту приятное разнообразие. Все здесь выглядит так, как и на всем побережье Гренландии. Там, где берег смотрит на юг, выветренные скалы из пород гуронского возраста1 дают приют миллионам гагарок, которые словно стрелы проносятся над головой, и в воздухе висит облако трепещущих крыльев. Здесь довольно богатая травяная растительность. Это настоящий оазис для арктического зайца; неплохо здесь и голубому песцу, так как он может заполнить свою нору на зиму упитанными пернатыми.

Эскимосам по сердцу подобное сочетание животной жизни, и они охотно селятся у подножия утесов, потому что охота на морского зверя здесь так же хороша, как и в других местах, и земные твари, так сказать, сами заполняют кладовые.

Когда мы подошли к берегу, нам навстречу вышли десять мужчин, девять женщин, тридцать один ребенок и сто шесть собак. Я намеренно сосчитал детей и собак, потому что они равно важны для процветания эскимосской экономики. Что касается собак, то в Арктике они имеют особую ценность для любого представителя белой расы.

Только мелкие животные перепадали здесь на долю эскимосам, и им очень хотелось пойти вместе с нами на крупного зверя. Мистер Брэдли собрал целый кортеж проводников, и обсуждение условий договора с ними отняло не слишком много времени.

Бесплатный проезд, искусство нашего кока и по ножу на брата в придачу были им платой за услуги. Собственно говоря, охота на оленя-карибу не настолько привлекала нас (сезон еще не был в самом разгаре), чтобы ради этого возвращаться в Ольрик-фьорд, где старания охотников неизменно щедро вознаграждаются. Мы

рассчитывали на хорошую добычу в Кукане неподалеку от бухты Робертсон *.

Хотя охота в бухте не увенчалась успехом, она доставила нам много удовольствия, а опасные воды бухты заставили основательно поволноваться. Даже когда мы предавались спорту, я был занят обсуждением с самим собой соблазнительных планов путешествия. Прицеливался ли я в храпящего моржа или в белокрылую арктическую птицу, меня неизменно охватывало волнение, и я думал о том, что от твердости моей руки, от моего умения пользоваться оружием, от сноровки эскимосов (позднее мы с ними объединились) зависит создание запасов продовольствия, которые позволят мне исполнить свою мечту. Что бы я ни делал в те дни, все стало иметь отношение к славной, пьянящей цели. Эта целеустремленность скрашивала мое существование и днем и ночью. Я понимал, что даже при благоприятных условиях меня может постичь неудача. Сомнения все же охлаждали мой пыл, и по этой причине я все еще не признавался Брэдли в своих честолюбивых намерениях.

Вернувшись в поселение, мы расплатились с проводниками-охотниками, одарили женщин и детей и отплыли в Эта. Бриз наполнил паруса, и они стали походить на большие крылья. Словно сидя на спине огромной белой птицы, мы неслись навстречу прозрачным просторам Севера. Из кают-компании доносились звуки музыки — это наш фонограф выкрикивал народные и классические мелодии в уши этой зловещей, золотистой земле славы и смерти.

Удивительно, насколько сильно честолюбие способно воспламенить мысли, заставить чаще биться сердце. По мере того как мы скользили по этим магическим водам и я дышал первозданным, золотистым, словно наэлектризованным воздухом, я чувствовал, как впадаю в экстаз, какой охватывает верующего, соблюдающего пост и творящего молитвы. Волна честолюбия стремительно поднималась в моей душе, и я чувствовал, что для нее нет преград, и много позднее (я верю в это) именно она несла меня на своих крыльях даже тогда, когда мне не подчинялись ноги.

Мы миновали мыс Александер и вошли в пролив Смит. Мы проносились мимо обточенных штормами утесов, на стенах которых природа начертала историю этого края, недоступную для

* Когда мы проходили бухту Робертсон, мне вспомнилась трагедия Вирхофа. Этот молодой человек был членом первой экспедиции Пири в 1891 г. Он внес 2 тысячи долларов в фонд экспедиции. Он был энтузиастом, который не пожалел ни времени, ни денег, ни самой жизни ради Пири. С ним обращались, словно с эскимосской собакой. Когда я видел его в последний раз в лагере, он, весь в слезах, рассказывал о несправедливости Пири. Миссис Пири 1 (я упоминаю ее весьма неохотно) тоже сделала многое, чтобы отравить ему жизнь, и об этом Вирхоф только и говорил. В конце беседы он произнес: «Я не хочу ехать домой на одном корабле с этим человеком и этой женщиной». Это последние слова, которые я от него услышал. Он так и не поехал домой на корабле Пири, а пошел через ледники, где и остался навеки, провалившись в синюю пасть трещины.

прочтения человеческим существам, — историю, словно высеченную сталью. Солнце висело низко над головой. Огромные айсберги маячили в сверкающей дали, отбрасывая дрожащие серебряные ореолы. Они казались мне призраками с серебряными крыльями — душами тех, кто погиб в этих краях и теперь странствовал в одиночестве по прихоти ветра.

Казалось, природа пела от ликования. Когда мы приблизились к возвышенности, покрытой изумрудно-зеленой и бурой растительностью, я услышал неистовые крики ястребов, доносившиеся с ее вершины, и пронзительные голоса миллионов гагарок, разговаривающих со своими птенцами. Еще ближе ко мне, с поверхности вод, кишащих жизнью, слышалось монотонное тихое воркование уток и кайр. Из глубины этой ледяной страны, заглушая гул сапфирового ледника, величаво сползающего к океану, звенел лай песцов, звучали резкие выкрики белых куропаток и по-волчьему хриплый вой эскимосских собак.

Время от времени впереди нас над водой поднимался брызжущий фонтан — и на поверхность всплывал кит. По соседству, на ледяном поле, что-то бормотала моржиха, успокаивая своих детей. Неизвестно откуда слышались голоса каких-то птиц, и по мере того, как мы продвигались вперед, на воде появлялись тюлени, белухи и единороги, которые, вероятно, беседовали друг с другом на языке телодвижений, присущем глухонемым обитателям глубин1.

Время от времени слышался грохот, подобный залпу сотни орудий, который перекатывался эхом от утеса к утесу. Это разрушался айсберг. Вслед за эхом немедленно пробуждался хор испуганных голосов всех обитателей здешних вод. Порой из ультрамариновых гротов слышались странные, таинственные звуки. Тон их то повышался, то понижался, замирая с содроганиями, подобно звону колоколов, и снова многократно повторяясь. Это звучали охотничьи рожки самой природы: призыв ветра, журчание тающих ледников, рокот стремительных ледяных рек и потрескивание разрушающихся айсбергов. Под этот колокольный звон, отдававшийся в наших ушах призывным зовом, мы, направляясь в гавань, прошли «Ворота Гадеса» — ворота в ту полярную область, куда проросла самая северная ветвь человечества.

Когда мы вошли в Фульке-фьорд, с моря налетел чуть ли не шторм. Мы держали курс на Эта — крошечное поселение из четырех палаток, разбитых этим летом у небольшого ручья, за первым же выступом земли, на северном берегу фьорда. Там же была хорошо укрытая стоянка для каяков и прекрасная гавань для шхуны. Иной раз летом через пролив Смит и бассейн Кейна можно пробиться в пролив Кеннеди, однако подобный эксперимент чреват потерей судна. У нас не было особых причин для того, чтобы рисковать жизнью, и мы решили подготовить шхуну к обратному плаванию здесь, в Эта. Приготовления должны были занять несколько суток, а поскольку в этом районе много всякой живности, мы решили большую часть времени посвятить охоте. По пути к берегу мы наблюдали, как эскимосы охотились с гарпуном на белуху.

Здесь на карте не осталось «белых пятен», так как еще в середине прошлого столетия доктор Кейн и доктор Хейс1 основательно прошлись по этой земле.

Гагарки задали нам работы на целый день, а зайцы, скачущие словно снежки по полированным архейским скалам2, дали нам возможность поразвлечься ружьями на другой день. Там, далеко у границ материкового льда, бродили карибу, однако мы предпочли охотиться на побережье. Воды бухты кишели гагами и кайрами, а мористее нам смело бросали вызов моржи.

Удовлетворив свой охотничий зуд, мы стали готовиться к переходу в Анноаток, расположенный в 25 милях севернее. Это самое северное поселение на земле, место, за пределы которого заходят разве что эскимосы, да и то на короткое время — поохотиться. Довольно примечательно, что деньги там не имеют никакой ценности, так как совершенно бесполезны.

Мы решили идти на моторной лодке, поэтому залили баки бензином и, погрузив продовольствие и лагерное снаряжение, утром 24 августа отправились в Анноаток.

Был прекрасный день. Солнце сияло в голубом небе так, словно дело было в Италии. Легкий ветерок веял над морем, которое отливало тусклым стеклом. Войдя в проливчик у острова Литлтон, мы занялись поисками следов кораблекрушения в бухточке Лайф-боат. В 1872 г. где-то здесь сел на мель тонущий «Поларис» с четырнадцатью членами экипажа на борту3. Пустынные утесы мыса Хазертон горели яркими летними красками, которые контрастировали с многочисленными темно-синими айсбергами. Когда мы проносились мимо обдуваемых ветрами мысов, волны и воздух словно оживали от обилия тюленей, моржей и птиц. Мы почти не стреляли, потому что спешили в Анноаток.

Поравнявшись с острыми скалами на мысе Кэрн, над бухточкой у мыса Инглфилд мы заметили девять палаток. «Смотрите! Смотрите! Вон он, Анноаток!» — закричал наш проводник-лоцман Тункве. Затем, глянув по курсу, мы увидели, что проход дальше забит льдом. К счастью, нам удалось продвинуться на лодке до места высадки. Отвесный камень послужил нам причалом. Там лодка была защищена от дрейфующего льда.

Обычно в Анноатоке проживают одно-два семейства, однако на этот раз поселок был заселен на удивление густо. Там собрались лучшие охотники, которые зимой ходили на медведя. Им повезло и летом. Огромное количество мяса сушилось на прибрежных камнях. Больше сотни собак, численность которых — критерий процветания эскимосов, лаем приветствовали нас, и двенадцать длинноволосых мужчин, словно лучшие друзья, вышли нам навстречу.

Я подумал о том, что именно в Анноатоке мне нужно создать базу для броска на север. Здесь под рукой были помощники-эскимосы — сильные, выносливые люди, из числа которых я мог бы отобрать себе в спутники самых лучших. Здесь благодаря счастливому стечению обстоятельств были собраны лучшие собачьи упряжки. Здесь было много мехов для пошива одежды. Здесь было с избытком продовольствия. Эти припасы вместе со снаряжением на шхуне могли бы обеспечить осуществление моей кампании.

Последние дни, когда я оценил обилие дичи и благоприятные погодные условия, я стал серьезно задумываться над осуществлением своих планов. Не удастся ли одним мощным броском достичь того, что словно призрак преследовало меня долгие годы? Воспоминания о прежних неудачах только подстегивали меня. Если я не решусь на это теперь, представится ли еще такая возможность?

Все благоприятствовало мне. Я признаюсь, что задача казалась мне дерзкой, стоящей на грани невозможного. Однако при всех преимуществах, которые словно сами пришли мне в руки, задача обретала для меня какое-то новое, поистине колдовское очарование. Все, чему я научился за долгие годы в северной и южной полярных областях и во время восхождения на вершины, будет подвергнуто теперь самому суровому испытанию. Да, я должен остаться — сказал я самому себе — я верю в успех. Тогда я сообщил Брэдли о своих намерениях. Он настроился не слишком оптимистично, однако пожал мне руку и пожелал удачи. Он согласился передать мне со шхуны часть продовольствия, топлива и кое-каких припасов, за что я ему был весьма благодарен.

Анноаток означает «место, где много ветра». Собственно говоря, здесь нет гавани как таковой, однако мы планировали привести шхуну именно сюда и разгрузить ее на скалистом берегу. Так или иначе базу надо было создавать где-то здесь, потому что в Эта подойти к берегу еще труднее, да и строить там базу неудобно.

К этому следует добавить, что в Анноатоке собрались лучшие эскимосы Гренландии*. Из их числа за такие дары цивилизации, как ножи, ружья, патроны, иглы и спички, я мог бы нанять надежных и выносливых людей, которые трудоспособнее белых.

Нельзя было даже придумать лучшего сочетания — обильные

* Прежде чем мистер Пири отправился в свою последнюю северную экспедицию, он, узнав о том, что я опередил его, еще тогда сделал первый шаг в кампании по моей дискредитации. Он заявил, что я поступил нечестно, с неблаговидной целью наняв на службу эскимосов, командование которыми было его исключительным правом. Претензии мистера Пири на то, что эскимосы, которых он снабжал огнестрельным оружием, порохом и иглами, якобы принадлежат ему, так же абсурдны, как и его притязания на единоличное обладание Северным полюсом. Несмотря на то что мистер Пири, пытаясь дойти до полюса, провел в своих роскошных экспедициях около четверти столетия, он сделал немногим больше, чем другие исследователи, и, по моему мнению, это не дает ему никаких прав на владение эскимосами и полюсом. Снабжая эскимосов ружьями и прочим, он также не сделал большего, чем другие исследователи и датчане. Благодеянием это никак не назовешь — что бы Пири ни давал эскимосам, он с лихвой возмещал мехами и костью. Эскимосы не принадлежат никому. Веками они вели суровое существование, обходясь без помощи белых людей. Претензии мистера Пири выглядят еще абсурднее, когда осознаешь, что после появления у берегов Гренландии кораблей белых эскимосы стали жертвами ужасных эпидемий, болезней самого специфического свойства и жалкие дары каких бы то ни было путешественников едва ли смогут отплатить им за эти страдания.

Запасы и отважные эскимосы — это было гарантией успеха во всем, что касалось предварительных приготовлений. Оставалось лишь пожелать, чтобы нам сопутствовали хорошее здоровье, сносная погода, рабочая ледовая обстановка. Даже миллионы долларов не смогли бы создать для экспедиции лучшие предпосылки. Итак, мы вернулись в Эта и стали готовиться к испытанию.

Во время стоянки в Эта все, что предполагалось оставить в Анноатоке, было выгружено на палубу. На всякий случай судно приготовили к штормовой погоде.

Поздно вечером 26 августа все население Эта было принято на борт, мы выбрали якорь, и вскоре «Брэдли» рассекал форштевнем воды пролива Смит. Холодную и ясную ночь скрашивала очаровательная цветовая гамма. Солнце уже ныряло за горизонт, что означало конец полярного дня и наступление штормов — предвестников долгой полярной ночи. Рано утром мы были в Анноатоке.

Вельбот и дори, все до единой, были спущены на воду и загружены. Каяки эскимосов были тоже, так сказать, завербованы на работу. Они доставлялись к берегу на буксире. Только немногие из них добрались до Анноатока самостоятельно. Ветер усилился, и волнение, вселяющее в душу тревогу, заставило нас торопиться, поэтому лодки разгружали там, куда только они могли подойти.

Великолепные мореходные качества вельбота вполне соответствовали сложившимся обстоятельствам, и примерно через тринадцать часов все было в безопасности на берегу, несмотря на усилившийся ветер. Не беда, что выгруженные припасы были разбросаны по берегу на несколько миль — эскимосы охотно и споро собрали все в нужном месте.

Подошло время возвращаться шхуне в Соединенные Штаты. Оставаться в Анноатоке при таком внезапном наступлении осени было небезопасно; кроме того, сложившиеся обстоятельства вынуждали капитана, никуда не заходя по пути, идти сразу домой. Отплытие судна означало для меня полнейший разрыв с цивилизованным миром. Однако это не вызвало во мне благоговейного страха перед природой Севера. Многим исследователям приходилось зимовать на Севере, и я сам испытал подобное в прошлом.

Я решил, что со мной должно остаться минимальное количество людей. Однако так было решено не из-за недостатка в добровольцах — совсем напротив: когда я объявил команде о своем

намерении, многие пожелали сопровождать меня. Сам капитан Бартлетт1 великодушно заявил, что он хотел бы пойти со мной, но поскольку ему необходимо возвращаться со шхуной, то готов идти в море с коком и механиком, а остальных членов экипажа предоставить в мое распоряжение.

Мне нужен был всего один спутник, так как я знал, что в этой стихии белый человек не идет ни в какое сравнение с эскимосом. Эскимосы помогали мне добровольно. Большего не стоило и желать. Я договорился с ними о том, что они помогут мне за зиму завершить все приготовления, а затем те, кого я выберу, отправятся со мной на Крайний Север. Из экипажа шхуны я выбрал себе в спутники Рудольфа Франке — одного из энтузиастов Арктики, которые были на борту судна. Он пошел с нами, чтобы испытать себя в арктическом путешествии. Это был образованный молодой немец с хорошей научной подготовкой, сильный, добродушный, всем сердцем стремившийся к настоящей работе. Такие качества были очень полезны для моего единственного спутника.

Рано утром 3 сентября я распрощался с мистером Брэдли. Вскоре шхуна медленно двинулась на юг и постепенно растаяла в дали. Я остался один на один с судьбой в семистах милях от полюса.

5. Подготовка к решительному броску

Арктическое одиночество. Размышления о прошлом и самоанализ. Решимость добиться цели. Планирование деталей кампании. Эскимосы за работой

Когда яхта скрылась из виду, я ощутил острую боль в сердце. Даже когда она утихла, я так и остался стоять на берегу, уставившись отсутствующим взором в небо. Я остро ощутил притягательное обаяние цивилизованного мира. Яхта уходила домой, туда, где были мои друзья и семья. Я остался один, и если не считать Франке, вокруг не было ни одного белого человека, с которым можно было бы общаться в течение долгой арктической ночи. Однако я был уверен, что не буду чувствовать себя одиноким, потому что мне самому предстояло слишком много работы, несмотря на многочисленных безотказных помощников. Впереди были шесть месяцев напряженного труда — охота, сушка мяса, изготовление и опробование нарт и одежды — во все это мне предстояло вникать самому. Спустившись со скалистой возвышенности, я ощутил глубокое волнение. Мой час пробил. После долгих лет несбывшихся надежд и тяжелых поражений мне наконец-то представилась блестящая возможность! Вся плоть моя затрепетала.

Почему я так страстно желал покорить Северный полюс? Чего я добивался? Какие плоды ожидал я пожать в ледяной пустыне? Многие задают мне эти вопросы. Я обшарил кладовые своей памяти и попытался ответить на них самому себе. В те дни покорение Северного полюса означало великолепный, беспрецедентный подвиг — подвиг человеческого ума и плоти, в свершении которого я должен буду превзойти других. Едва ли мое тщеславие и жажда успеха превосходили честолюбие тех, кто добивается известности в бейсболе, состязаниях по бегу или другим видам атлетики.

В то время я не думал об овациях, которыми мир наградил бы меня в случае успеха. Я понимал, что такое может случиться, но не придавал этому значения.

Многие годы я шел, повинуясь притягательному зову искрящегося серебром Севера, и я не могу объяснить это, так же как и поэт, который не знает, почему выражает себя в стихах, либо как ребенок, не сознающий, почему он проявляет недюжинные способности к математике или музыке. Некоторые наши желания рождаются и развиваются независимо от нашего сознания. Я, как и многие другие, которые были до меня, нашел свое жизненное призвание в покорении полюса и знал, что достижение его станет для меня минутой торжества.

Покорение полюса не означало для меня открытия каких-то научных тайн. Я никогда не придавал этому большого научного значения. Главное для меня заключалось в самом достижении цели, в преодолении преград на пути к ней. Я знал, что в этом сражении будет много волнений, опасностей, героических деяний, которые подвергнут испытанию мои мозг и мышцы. Главным побудительным началом было стремление испытать волнение от преодоления одной трудности за другой.

В первый день' после отплытия яхты из Анноатока я размышлял о том мире, куда она направлялась, о странах, которые были южнее, о городах, населенных миллионами людей, о самих людях, обуреваемых противоречивыми желаниями. Мысленно я обозревал весь гигантский земной шар, вращающийся в обернутом облаками голубом пространстве, и в необъятных белых просторах Севера, безразличного к людским искушениям, в тысячах миль от густонаселенных городов, за ревущими изумрудными морями я видел себя - одиночку, малютку, крошечный атом на обширной поверхности Земли, существо, страждущее, стремящееся пробиться к никем ранее не достижимой цели. Когда я думал обо всем этом, я ощущал ошеломляющую необъятность Земли, всю горечь одиночества, которое выпадает на долю каждого, кому предначертано судьбой следовать путем славы.

Мне неотступно мерещились слепящие ледяные просторы, над которыми, подобно увенчанному золотой короной стражу с пылающим лицом, несло караул полуночное солнце. В этой пустыне, вызывающей благоговение, не изменившейся со дня ее сотворения, я видел самого себя, состязающегося в самом эффектном и трудном марафоне, который подвергает испытанию все силы человека, его мужество и терпение. В своем воображении я вместе с моими спутниками вторгался в эти ревущие просторы, сражался с ледяными равнинами, в сумерках арктического утра отваживался ступать по безжизненной, обдуваемой ветрами поверхности полярного моря. Мне виделось, как я, крошечное существо, бросаю вызов жестоким штормам, беру приступом зеленые, твердые, как алмаз, ледяные барьеры, форсирую быстрые черные реки, пробитые в ледяных полях, настойчиво продвигаюсь вперед до тех пор, пока не добиваюсь своего — становлюсь в одиночестве на вершине мира!

Эти мысли вселяли в меня какую-то первозданную радость. Ощущение того, что я, одиночка, смогу пройти эти испытания, вселяло в меня уверенность. Я испытывал удовлетворение при мысли о том, что в своих усилиях я ни перед кем не остаюсь в долгу. Никто не ссужал меня деньгами, ни один белый человек не будет рисковать жизнью ради меня. Я разделю сам с собой радость победы или горечь поражения. Я не служил фетишем для какой-нибудь клики друзей, не был пешкой в руках ученых, которые могли бы впоследствии купаться в лучах моей славы. Это было моим личным делом; радость победы досталась бы только мне.

И все же мне хочется, дорогие читатели, чтобы вы поняли, что речь идет вовсе не об увеселительной прогулке. Вся моя жизнь, словно дверь на петлях, вращалась вокруг главной цели, и с этой целью были связаны все мои надежды, ее достижение было частицей меня самого. В моих действиях не было ничего случайного или построенного на песке. Я спланировал кампанию четко и ясно. Все было основано на собственном опыте, скрупулезно собранном по крупицам за годы разочарований и неудач.

В Анноатоке мы соорудили домик из упаковочных ящиков*.

* Прежде чем мистер Пири снова вернулся на Север в 1908 г., он выдвинул и распространил против меня обвинение в том, что якобы я нарушил полярную этику — не приобрел лицензию на право открытия полюса, не объявил о своем предполагаемом путешествии. В полярной этике нет таких правил. Вот что я сообщил в письме, отправленном из Эта 26 августа, пресс-агенту Пири мистеру Герберту Бриджмену:

«Дорогой Бриджмен, я избрал новый маршрут к полюсу и остаюсь, чтобы попытаться пройти им. Этот маршрут через Бьюкенен-Бей и Землю Элсмира, на север проливом Нансен и далее по полярному морю представляется мне очень удобным. До 82° мне будут встречаться животные для отстрела; здесь есть эскимосы и собаки. Итак, к полюсу. Мистер Брэдли расскажет все остальное. Поклон всем. Ф. А. Кук».

«Довожу до сведения, — пишет мистер Бриджмен в своем сообщении в прессе, — что доктор Кук, Джон Р. Брэдли, капитан Мозес Бартлетт и несколько эскимосов в начале июля прошлого года покинули Северный Сидней в Новой Шотландии на американской шхуне «Джон Брэдли» и выгрузились в пролив Смит. Мистер Брэдли вернулся в Северный Сидней на этой шхуне 1 октября.

Экспедиция снабжена двухгодичным запасом продовольствия, экипирована нартами и собаками для путешествия. Партия зимует в 30 милях севернее той точки, где два года назад зимовал Пири».

Все тот же Бриджмен, сообразуясь с действиями неутомимых помощников Пири, этих «толкачей», позднее пытался убедить общественность в том, что я не взял с собой ничего, кроме леденцов, с помощью которых и собирался предпринять свое путешествие. В газетенке, которую жители Бруклина называют «Стандарт Лжи», все тот же Бриджмен напечатал фальшивку, в которой утверждал, что я использовал, словно собственные, кое-какие фотографии, на самом деле принадлежащие газетному новичку Герберту Берри. Целых 15 лет Бриджмен пользовался моими фотографиями и материалами в своих лекциях об Арктике и.Антарктике, обычно забывая поблагодарить меня за это и даже не упоминая на лекциях моего имени. По-видимому, моя работа и ее результаты были достаточно хороши для того, чтобы брать взаймы мои материалы так же, как это делал мистер Пири. До тех пор пока я служил интересам Бриджмена — Пири, не вставало вопроса о доверии мне, однако когда мой успех стал на пути тех, кто добивался монополии на покорение полюса, тогда я был покрыт позором.

Самым забавным и примечательным из всей чепухи, состряпанной Бриджме-ном и Пири, была сфабрикованная телеграмма, которую в угоду Пири Бриджмен опубликовал в газете. Как известно, Пири сообщает, что он достиг полюса 6 апреля 1909 г. 14 апреля 1909 г. в «Стандарт Юнион» (Бруклин), через восемь дней' после достижения полюса мистером Пири, его друг Г. Л. Бриджмен, кстати один из владельцев газеты, опубликовывает следующее сообщение: "Пири прибывает на полюс полночь четверг" (15 апреля 1909 г.).

Уж не медиум ли мистер Бриджмен? Как сумел прознать он о свершении этого изумительного подвига, когда Пири находился в тысячах миль от него и в сотнях миль от самой северной телеграфной станции? Может быть, они осуществляли телепатическую связь? Более вероятно, что перед отплытием Пири между ними было заключено соглашение (примерно за год до начала самого путешествия) — в заранее намеченный день объявить о покорении полюса. Из других источников мы узнаем, что время прибытия корабля Пири на мыс Шеридан было, по-видимому, согласовано хорошо, но когда Пири пытается согласовать с Бриджменом очередную намеченную дату, он попадает впросак. Если бы Пири желал приурочить свое открытие к этой определенной Дате, он должен был бы совершить обратный переход с полюса за девять суток. При этом скорость его передвижения должна была возрасти на 50%, а поскольку она и без увеличения сомнительна, он, Пири, для того чтобы вправить дату покорения полюса в известный всем отрезок времени (между тем, когда он оставил Бартлетта, и своим возвращением на судно), был вынужден поломать договоренность с Бриджменом и вернуться к своему собственному календарному плану, то есть объявить о покорении полюса 6 апреля.

Выстроить дом, который должен был стать одновременно складом и мастерской, было несложно. Стены возвели из специально отобранных, одинаковых упаковочных ящиков. Эти ящики были быстро сложены один на другой и замкнули собой пространство 13 х 16 футов. Стены скрепили деревянными планками, а швы заткнули бумагой, покрыв их длинными досками. Настоящая, добротная крыша была застелена ящичными крышками на манер кровельной дранки. Дерн, уложенный сверху, словно одеяло, сохранял тепло в доме и в то же время способствовал полезной для здоровья циркуляции воздуха.

Уже первую ночь мы провели под собственной крышей. Наш новый дом обладал тем преимуществом, что вмещал все наши пожитки, и они всегда были под рукой. Когда нам нужно было достать что-нибудь из припасов, требовалось лишь открыть один из ящиков в стене.

Когда дом был построен, мы немедленно приступили к изготовлению нарт и к не менее важной работе — пошиву из мехов одежды. По моему разумению, каждый, кто пускается в полярное путешествие, должен иметь два комплекта меховой одежды. В Арктике, особенно в тех случаях, когда приходится идти пешком изо дня в день, изматывая себя до пределов человеческих возможностей, тепло, излучаемое телом, приводит одежду в такое состояние, что сохранить здоровье можно, лишь часто переодеваясь в сухое. Пропитанную потом одежду приходится немедленно раскладывать на просушку.

Эскимосам также предстояло приготовиться к приходу зимы. В палатках из тюленьих шкур можно жить только летом, поэтому они торопились соорудить иглу из камней и снега до наступления темноты и жестоких холодов.

Однако все были не прочь и отдохнуть. У меня был большой запас чая, и около четырех часов дня, по выработанной привычке, я и Франке выпивали по чашке. Заметив это, эскимосы начали появляться у нас примерно в это же время. К счастью, чай был тем припасом, который я намеренно привез для их угощения, так что ежедневно в самом северном поселении людей на Земле проходило шумное чаепитие.

Я лично следил за работами, которые имели отношение к нашему путешествию. Это давало мне возможность оценить качества людей, из числа которых я намеревался отобрать лучших себе в спутники. И самое главное, у меня было достаточно времени, чтобы окончательно продумать планы путешествия непосредственно со стартовой базы.

Я собирался достичь вершины мира в секторе между Аляской и Гренландией. Это был многообещающий маршрут через неизведанную пустынную область. Итак, я отказался от известного всем «американского пути»1 и решил взять западнее, а потом уже идти прямо на север, прокладывая новую трассу. Превратив Анноаток в свою оперативную базу, я планировал провезти достаточное количество продовольствия через Землю Шли2 и вдоль западного берега области, изобилующей животными. Я исходил из тех соображений, что охота там обеспечит меня продовольствием на пути к берегам полярного моря. Этот переход до самого края суши позволит также испытать каждый предмет снаряжения, необходимого в полевой работе, и поможет окончательно выбрать самых выносливых эскимосов для последнего этапа путешествия.

Я послал нескольких охотников по предполагаемому маршруту разведать диких животных, но ничуть не удивился, когда мое ночное предприятие окончилось неудачей. Это означало, что я должен полагаться прежде всего на собственное знание обстановки. Из разговоров с эскимосами, а также из отчетов экспедиции Свердрупа мне было известно, что в начале избранного мной маршрута животные встречаются в изобилии. Кое-что подсказывало мне также, что мы сможем добывать продовольствие и дальше. Уверенность, с какой эскимосы заявили о своей готовности положиться на охоту в неизвестной местности, тоже обнадежила меня.

Не менее важно было, чтобы люди и собаки вышли со старта в отличной спортивной форме, откормленные мясом, а не той лабораторной пищей, которой так часто злоупотребляют в Арктике. Еще важнее было, чтобы и в пути люди и собаки питались свежим мясом.

Если я располагаю правильной информацией и мои главные предположения правильны, думалось мне, тогда я получу преимущества, которыми до меня не располагал ни один из руководителей экспедиций. Новый маршрут позволит также избежать встречи у берегов Северной Гренландии с чрезвычайно коварными течениями. В общем шансы казались довольно высокими.

Я знал, что в окружении людей, занятых своим делом, долгая ночь пролетит быстро. Предстояло многое сделать, и с первыми проблесками утра следующего года мы должны быть готовы двинуться к полюсу.

6. Занавес ночи опускается

Двести пятьдесят эскимосов рьяно берутся за дело. Приготовления для броска на север. Волнующая охота на единорога. Каждое добытое животное — залог успеха. Общение эскимосских женщин с душами умерших

Приближалась очень долгая, темная, ужасная ночь. Она обещала стать для меня сезоном лихорадочного труда — и каждое деяние рук наших, каждый не пропавший даром час должен был стать залогом успеха моего предприятия. Когда все люди племени будут приставлены к делу, сам я займусь изготовлением нарт, охотой, заготовкой мяса; я буду жить своей мечтой, предвкушая встречу с трудностями, радость гонки по льду под громкий лай собак и щелкание бичей, когда новорожденное солнце устелет мне путь своими золотыми лучами. В трудах, которые будут сопутствовать мне в течение долгой ночи, я надеялся обрести воодушевление, которое необходимо во всем, и тогда каждый добытый песец станет очередным вкладом в мое предприятие, повысит мои шансы на успех. От каждой пары рук, целеустремленно занятых полезным трудом, от качества этого труда будут зависеть успех или провал предприятия. С этого времени все в моей жизни до мелочей будет посвящено достижению той главной цели, ради которой я жил.

С приближением зимы разыгрались свирепейшие штормы. При такой погоде не было вовсе никакой необходимости высовывать наружу нос и откапывать из глубоких сугробов большие запасы мяса и ворвани, сложенные вокруг лагеря. Во время штормов все работали в иглу. Хотя еще до нашего прибытия здесь было собрано много мехов и мяса, оказалось, что этого недостаточно. По моим планам весной большая партия специально отобранных эскимосов отправится со мной на край земли, чтобы сопровождать меня в полярном море. Весна — лучший охотничий сезон на Севере, и надо было позаботиться о том, чтобы эскимосы как бы авансом успели заготовить продовольствие для своих семей. Таким образом, начало зимы следовало посвятить неустанной охоте и продолжить ее при луне, когда наступит настоящая полярная ночь.

При смене времен года в полярных областях складываются любопытные условия, от которых зависят многие житейские обстоятельства. Если говорить о временах года вообще, в том смысле, в каком они понимаются нами, то в Арктике существуют только два времени года: зима и лето; первое длится девять месяцев, второе — три.

Однако для удобства повествования лучше ссылаться на обычные четыре цикла. Эскимосы называют зиму «ookiah», что также означает «год», а лето — «onsah». Дни величаются «снами», месяцы «лунами» и обозначаются названиями всевозможных промысловых животных.

В первых числах сентября в Анноатоке солнце ныряет за горизонт уже довольно глубоко. Однако ночи, как таковой, еще нет. При восходе и заходе солнца штормовые облака застилают горизонт, сводя на нет великолепие красок в небе, а характерное для этого времени суток прямо-таки электрическое освещение обычно блекнет, теряясь в серой пелене.

Сумрак надвигающейся ночи сгущался. Красочность летних дней словно канула в вечность. Обычно говорят, что в Заполярье полгода ночь и полгода — день, но это справедливо только для небольшого района вокруг полюса.

По мере удаления от полюса наблюдаешь, как солнце прячется за горизонт на все более продолжительные промежутки времени и наступает такое время, когда при соответствующем уменьшении широты день или ночь в зависимости от времени года становятся соответственно короче или длиннее.

Именно это обстоятельство позволяет сохранить название обычных времен года: лето, когда наступает словно удвоенный день, осень, когда начинает заходить солнце. Осень приходит, когда солнце впервые ныряет за ледяные поля всего на несколько мгновений. Продолжительность этих «исчезновений» солнца увеличивается с каждым днем, однако не осознаешь, что солнце в самом деле уходит, до тех пор пока день и ночь не сравняются, так как до сего времени ночи еще светлые, хотя и не радуют красками. Затем дни быстро укорачиваются, ночи становятся темнее, солнце все ниже опускается за горизонт, пока не наступит время, когда от великолепия угасшего дня остается лишь мерцание. Понятие «зима» связано с продолжительной ночью, «весна» — с восходящим солнцем, этот период противоположен дням с заходящим солнцем осенью.

В Анноатоке солнце перестает вообще покидать небо с 23 апреля, а окунаться в море начинает 19 августа. И все лето, все 118 дней, оно циркулирует по горизонту, и круглые сутки бывает светло. Заходит солнце 24 октября, и с этого момента отсутствует в небе в течение всей продолжительной ночи до тех пор, пока не взойдет снова 19 февраля. Арктический воздух, насыщенный из-за низких температур смерзшейся влагой, при небольшой высоте солнца настолько преломляет солнечные лучи, что очень часто солнце кажется выше, чем в действительности, на один-два своего диаметра. Вот почему время восхода или захода светила не соответствует расчетному. Затем наступают весенние дни.

Осенью, когда солнце, приводящее всю природу в гармонию, удаляется с небосклона, начинается битва стихий, которая продолжается до тех пор, пока все не окажется надежно скованным морозами.

Несмотря на то что зимой всякая полевая работа — настоящее мучение, необходимость заставляла нас настойчиво охотиться на моржей, тюленей, нарвалов и белух. Мы продолжали пожинать урожай продовольствия и топлива. Прежде чем зима успеет раскинуть свои крылья над морем, мы торопились настрелять как можно больше куропаток, зайцев и оленей, чтобы на всю длинную ночь обеспечить наш стол арктическими деликатесами. Что касается медведей и песцов, то их мясо удовлетворяло гурманские вкусы эскимосов, а шкуры одевали всех.

Мы предприняли длительные походы, чтобы обеспечить себя столь необходимыми здесь травой, идущей на прокладки в обувь и рукавицы, и мхом, из которого делают фитили для светильников.

В сентябре — октябре все эскимосы гренландского побережья лихорадочно пополняли запасы. Вскоре после моего прибытия эскимосы стали передавать из уст в уста, из одного поселения в другое, что я нахожусь в Анноатоке и намереваюсь совершить стремительное путешествие к «Большому гвоздю»1 и мне необходима для этого помощь всего племени. Вслед за этим все они, словно по команде, стали активно действовать. Прекрасно зная, что необходимо для пребывания белого человека на Севере, а также для того дела, которым я собирался заниматься, эскимосы, не получая от меня каких-то особых приказаний и лишь в общих чертах познакомившись с моими планами (это также передавалось из поселения в поселение), немедленно стали собирать все необходимое. Им было известно лучше меня, где искать дичь, где можно добыть многое другое. Для меня это было большим облегчением. Каждое эскимосское поселение выполняло какое-нибудь поручение в соответствии с условиями своей местности, собирая для меня -огромное количество материалов, необходимых для нашего путешествия.

В районах, где водилось особенно много зайцев и песцов, шкуры которых шли на изготовление курток и чулок, эскимосы должны были не только добыть как можно больше этих зверьков, но и выделать шкурки, а затем превратить их в одежды соответствующего размера. Там, где водились олени, из их шкур шили спальные мешки, а из жил изготавливали нитки. В каком-то ином поселении охотникам особенно везло в охоте на тюленей, а тюленьи шкуры — один из самых ценных материалов на Севере. Из них шили обувь, плели веревки и делали прочие крепежные приспособления.

Итак, каждый по-своему — все мужчины, женщины и даже дети племени из 250 человек — занялся обеспечением экспедиции. Все делалось добросовестно и добротно, с гораздо большим пониманием дела, чем этого можно было бы ожидать от любых чужестранцев — белых.

Поиск моржей и нарвалов стал нашей насущной задачей, хотя последние — китобои их обычно называют единорогами — не слишком часто попадаются на глаза белому человеку. Охота на этого зверя была одновременно и прекрасным спортивным развлечением, и промыслом, который обеспечивал нас превосходным топливом и продовольствием. Ворвань — гордость каждого владельца домашнего очага, потому что она горит высоким, ярким пламенем и не дает копоти. Кожа нарвала считается чуть ли не деликатесом. Порезанная на кусочки прямоугольной формы, она похожа по виду и вкусу на морской гребешок, чуть припахивающий машинным маслом. Мясо нарвала легко поддается сушке и ценится как закуска. Оно может идти на завтрак во время путешествия на нартах или на каяке. В сушеном виде мясо нарвала оказалось очень полезным для нас, так как заменяло пеммикан в наших менее ответственных поездках.

Нарвалы резвились целыми стадами далеко в море, обычно вдоль кромки больших ледяных полей. Их длинные, похожие на слоновую кость бивни мелькали в фонтанах брызг, которые поднимались от плеска животных в воде и их дыхания. Стоило нам заметить эту радостную картину, как все каяки и кожаные каноэ спускались на воду, а затем птицей неслись к зверям. Одни эскимосы высаживались на ледяные поля, чтобы метать гарпуны с твердой опоры, другие, в лодках, прятались за обломками тяжелого плавающего льда и внезапно нападали на животных, когда те проплывали мимо, третьи заходили с тыла, так как нарвалы плохо видят, что творится у них позади, и не слишком часто оборачиваются, чтобы следить за своими врагами, потому что, как правило, уходят от них на большой скорости.

Я с восторгом предавался этой волнующей охоте, а слушая рассказы других охотников, мысленно принимал участие в схватках со всеми животными. Эта, так сказать, дичь представляла для меня интерес как продовольствие, которым я собирался воспользоваться во время полярного путешествия, чтобы не ограничивать питание одним пеммиканом. Когда кожаные лодки эскимосов, подобно жучкам-водомерам, стремительно скользили по воде, я был вместе с ними умом и сердцем. Когда искусная рука эскимоса поднималась для того, чтобы метнуть гарпун, я чувствовал, как трепетало мое сердце. Я переживал каждую неудачу — каждое добытое животное приближало меня к цели.

Помимо того что охота на нарвала представляет чисто практический интерес, она изобилует острыми ощущениями. Гарпун всегда мечут с близкого расстояния. Когда испуганное животное буксирует по воде поплавок, которым заканчивается гарпунный линь, за ним неизменно следует целая вереница кожаных эскимосских лодок. Робкий от природы, нарвал опасается всплывать на поверхность, чтобы вдохнуть свежего воздуха, и держится под водой до тех пор, пока не почувствует удушье. Когда зверь все же выходит на поверхность, рядом тут же оказываются несколько эскимосов с копьями на изготовку, чтобы нанести ему ощутимые, глубокие раны. Успев сделать только один вдох, нарвал снова ныряет и снова несется вперед. Постепенно он теряет скорость, и малиновая полоса на воде отмечает его скрытую от глаз человека тропу в глубине. Потеря крови и недостаток воздуха не оставляют ему никаких шансов выжить. Выбросив фонтан, животное выходит на поверхность — и снова в него летят копья.

Сражение может продолжаться несколько часов, но в конце концов нарвал оказывается побежденным, и победители получают несколько тысяч фунтов мяса и ворвани. Как правило, победа приходит тогда, когда охотники оказываются далеко от дома и от берега. Однако эскимосы — отважные люди и хорошие мореходы.

Хрупкие каяки выстраиваются цепочкой и берут огромную тушу на буксир. Буксировка проходит медленно, а волны осложняют и без того трудную операцию. Со стороны нарвала вообще не видно, различимы лишь чуть выступающие из воды борта каяков, но и их стремительно накатывающиеся валы то и дело скрывают из виду. Однако двухлопастные весла опускаются и поднимаются с регулярностью маятника. Возвращение домой, на что уходят часы,— тяжелейшая работа, однако добыча стоит всех этих усилий, потому что обилие мяса и жира — мечта каждого эскимоса.

За пять дней мы поймали семь массивных животных, которые обеспечили нас сорокатысячефунтовым запасом мяса и топлива. Вид их трепещущей, упитанной плоти наполнил мое сердце радостью. Успех был весьма кстати, потому что вскоре нарвалы внезапно исчезли, и мы больше не видели их. Примерно в то же самое время тем же способом и в Эта добыли трех белух.

С приходом настоящей зимы штормы проносились над сушей и морем с такой яростью, что выходить в море на каяках стало далеко не безопасно. После того как с лодок удалось добыть нескольких моржей, морской промысел ограничили охотой на тюленей в полыньях. Так как подобной охотой вскоре можно будет заниматься только вблизи выдающихся в море мысов, где сохранится немного открытой воды, жители каждого поселения от Анноатока до мыса Йорк неустанно выслеживали этих животных, и час за часом, день за днем до той поры, пока охота в силу необходимости вообще не переместится с моря на сушу, эскимосы продолжали добывать тюленей. Однако мы все еще не запаслись мясом карибу, а крошечные гагарки, которых мы летом отлавливали сетями, так же как и гаги — постоянные блюда в нашем меню, вскоре исчезли. Теперь мы добывали то, что имелось под рукой: зайцев, куропаток и северных оленей. Мы все еще не привыкли лакомиться подозрительным на вид, напоминающим печень мясом морских млекопитающих.

Мы распределили ружья и патроны среди эскимосов, и когда не было сильного ветра, не позволявшего высунуть нос из иглу, все они охотились на окрестных холмах. Франке тоже разминался с ружьем в руках. Совместные усилия принесли нам целую связку куропаток, двух оленей и шестнадцать зайцев. Когда снег покрыл вершины холмов, добытчикам пришлось отступить к берегу моря, где еще можно было охотиться при слабом освещении надвигающейся ночи. С полной кладовой, с хорошими перспективами добыть еще больше вкусных припасов мы уже не опасались зимы. Франке был идеальным поваром и умело превращал наши нехитрые припасы в великолепные блюда.

К середине октября, когда песцовый мех обретает свои лучшие качества, мы роздали эскимосам стальные капканы, которые они расставили около наших складов с провиантом. К тому времени эскимосы уже переселились из своих палаток в уютные зимние иглу. Земля сплошь покрылась снегом, а море почти целиком замерзло.

Все готовились к полярной зиме. Температура была приблизительно 20° ниже нуля1. Свирепые штормы налетали теперь не так часто, а воздух, утратив в значительной степени влажность, стал более приятным. Вдоль берега образовался припай, по которому охотники разъезжали теперь на нартах, расставляя капканы и собирая пойманных песцов.

Наша жизнь превратилась в рутину, практически не прерывавшуюся в течение всей долгой ночи. Вокруг нашего домика, сложенного из ящиков, стояли иглу, в которых проживало около двенадцати эскимосских семейств. 250 членов племени распределились вдоль всего побережья по поселкам в среднем по четыре семьи в каждом.

Рано поутру Кулутингва обычно колотил в мою дверь, затем входил. Пока я лениво пробуждался, он «освежал» огонь. Часам к семи по нашему местному времени к нам заглядывали человек пять-шесть эскимосов. Напившись вдоволь кофе, мы все принимались за работу. Некоторых эскимосов я научил пользоваться плотницкими инструментами, и они помогали мне изготавливать нарты из дерева гикори. Другие учились сгибать упругое, податливое, но прочное дерево. (Кусок дерева обертывался старой одеждой и погружался в горячую воду.) Эскимосы делали также упряжь для собак, шили одежду, сушили мясо. Мы не теряли времени даром. В полдень мы прерывались, чтобы закусить мороженым мясом и выпить чашку горячего чаю. Затем снова брались за дело и работали уже без перерыва до пяти или шести часов.

Тем временем, также рано поутру, остальные мужчины племени выходили на охоту. Некоторые переезжали от поселения к поселению, собирая меха и мясо добытых животных. В каждом тускло освещенном иглу не менее усердно трудились женщины. Они помогали сушить шкуры, приготавливать мясо и шить одежду. В своих снежных и каменных жилищах им приходилось просиживать целыми днями перед грудой дурно пахнущих мехов, раскраивая шкуры и затем сшивая из них удобные одеяния. Я с интересом, а подчас и с глубоким волнением наблюдал за работами, переходя из одного иглу в другое. От прочности, доброкачественности этой одежды зависели жизнь моя и моих товарищей, которых я выберу в спутники. Однако эти широколицые, терпеливые женщины знали свое дело. Их умение весьма примечательно. Например, они сняли с меня мерку, окинув меня лишь взглядом и бегло осмотрев мою старую одежду. Они подгоняли новую одежду по фигуре, вставляя в нужные места кусочки меха.

Игла у эскимосов — настоящая драгоценность. Ею настолько дорожат, что если у иглы ломается, например, ушко, то сломанный конец терпеливо, искусно нагревают, расплющивают и с помощью импровизированного устройства просверливают новое ушко. Сломанное острие с равным искусством оттачивают на камнях. С поразительным терпением они изготовляют нитки из высушенных жил оленя или нарвала.

Зрение у эскимосов развито чрезвычайно. Они способны рассмотреть в темноте предметы, совершенно неразличимые для глаза белого человека. Поистине совиное зрение позволяет им охотиться почти в полнейшей темноте и выполнять кропотливую, тонкую работу при столь слабом освещении, при котором любой чужеземец неминуемо бы все испортил. Мне показалось интересным, что всякий раз, когда я давал эскимосам какую-нибудь фотографию или незнакомый для них предмет, они рассматривали их, перевернув вверх ногами. Хорошо известно, что все предметы отражаются на сетчатке глаз и наше представление об их размерах и взаимосвязях с окружающим миром формируется, когда мы видим их под соответствующим углом зрения. Изучение странной манеры эскимосов рассматривать предметы может стать разделом в оптике.

Тем временем великий ледяной покров в море, словно относящийся с участием к нашим разнообразным починам, сомкнулся и сделался толще.

В последние дни солнце на короткое время все еще появлялось, прояснилась погода, и в полдень 24 октября все мы вышли из домов, чтобы в последний раз взглянуть на умирающий день. И хотя вокруг еще сверкали чарующие краски Севера, но когда солнце скрылось за южной кромкой льдов на долгие 118 суток, все повесили носы.

Перед наступлением темноты эскимосы, одержимые радостным возбуждением, с каким они инстинктивно стараются отвести неумолимо надвигающуюся беду, устроили традиционные спортивные состязания в честь заходящего светила. Весьма любопытно наблюдать за возбужденными, хохочущими эскимосами, которые сомкнулись тесным кружком вокруг двух псов-чемпионов, готовых сразиться между собой. Хотя эскимосам не известны азартные игры белых, они стравливают псов с не меньшей страстью, чем завсегдатаи петушиных боев. Иногда собаки дерутся «нечестно» — сбиваются в стаю и нападают на одного. Конечно, для боя отбирают лучших в упряжке. Пес, который сумел отстоять свое превосходство, становится королем — вожаком всех собак, а побежденный в решающем поединке — первым лейтенантом своего короля.

После этого краткого, словно искусственно вызванного периода возбуждения эскимосы неизбежно вместе с природой впадают в меланхолию. Солнце, источник жизни, скрывается, и на землю опускается темнота. Такой же сумрак обуревает души людей, и все разражаются рыданиями. В это время года темнота сгущается час за часом, крепчают морозы и выхолаживают иглу. Ветер, ликовавший при солнце, теперь воет и стонет словно сирены от боли. В этой его неземной печали есть нечто отвратительное, таинственное и жуткое. Падает снег, смыкается лед в море. Смолкает шум волн. Морские животные исчезают, сухопутные становятся редкостью. Когда пропадают источники к существованию, эскимосы начинают подсознательно ощущать, как сжимается темная длань нужды и голода, которая несет смерть. Несомненно, это психическое состояние — результат инстинктивного страха перед голодной смертью в период душевной депрессии, спровоцированной постоянной темнотой. Более того, чувство страха служит источником душевной горечи, порожденной суевериями, в основе которых лежит убеждение в том, что, когда замерзает море, души погибших в волнах страдают на протяжении всей полярной ночи. Однако борьба этих людей со стихиями слишком жестока для того, чтобы они, подобно другим народам, могли позволить себе чрезмерно предаваться суевериям. Религиозные воззрения эскимосов во многом примитивны и родились на их собственной земле, так что только в начале ночи эскимосы ощущают, так сказать, воздействие сверхъестественных сил. Вслед за солнцем, опустившимся за кромку льда на юге, эскимосы погружаются в состояние ритуальной меланхолии. В каждой семье вспоминают тяжкие утраты, все беды и несчастья прошедшего года.

Я никогда не забуду долгий, печальный вечер, который длился несколько суток. Солнце зашло. Траурная, серовато-зеленая завеса мрака нависла над словно окостеневшей землей. В мутной мгле едва заметно вырисовывались силуэты иглу, очертания заснеженного ландшафта и черные, змееподобные прогалины полыней. Сидя в своем ящичном домике, я внезапно услыхал какие-то звуки, которые на мгновение заставили меня содрогнуться. Я подошел к двери и отворил ее. На синеватую, покрытую снегом землю, на ее зазубрины и впадины опустились темно-багровые тени, траурные и зловещие, похожие на титанов с закутанными головами, которые простерли над землей свои призрачные руки. Отвратительные лоскуты синего тумана словно духи поднялись над морем. В этом печальном, тяжелом воздухе и рождались те звуки. Похоже, плакали женщины. Откуда-то издали до меня доносились стоны, монотонное бормотание. Иногда раздавался пронзительный истерический вой, словно кто-то мучился от боли, а время от времени неистовый хор голосов выкрикивал щемящие сердце вопли отчаяния. Мне показалось, будто я внезапно перенесся в страну скорби, в страну мертвых, где в зеленоватых сумерках то тут то гам маячили какие-то бесформенные фигуры.

Я верю, что в сердце каждого человека гнездится инстинктивное чувство уважения к скорби. Стараясь не шуметь, я покинул дом и, ступая как можно осторожнее, чтобы не угодить в полынью, спустился на лед. Передо мной открылось странное, жуткое зрелище. На берегу и чуть дальше, у чернильно-черных разводьев, склонившись над плещущейся водой, собрались женщины. Некоторые, подобно изваяниям, олицетворяющим отчаяние, стояли по двое, по трое. Через каждую сотню шагов мне попадалась на глаза мать, рыдающая вместе со своими детьми. Они раскачивались всем телом, словно терзаемые страшной болью.

По всему горизонту, там, где село солнце, в морозной дымке, подсвеченной странным фосфоресцирующим зеленоватым сиянием, которое наводило на мысли о местах обитания умерших, как огромные траурные светильники играли в небе малиновые сполохи, напоминавшие подчас кровоточащие раны.

В одной из фигур слева от меня я узнал Тунгвингва с ребенком на спине и с мешком мха в руке. Она стояла совершенно неподвижно у голой скалы, повернувшись лицом к красноватым отблескам заката. Крупные слезы катились у нее из глаз, но сама она не произносила ни звука. Я тихо окликнул ее, но она не ответила. Я пригласил ее на чашку чая, подумав, что смогу успокоить ее, дав ей выговориться, но она так и не оторвала глаз от черневшей вдалеке полосы открытой воды.

Позднее я узнал от другой женщины, что в апреле прошлого года пятилетняя дочь Тунгвингва, играя у кромки припая, поскользнулась и упала в море. И теперь мать рыдала оттого, что лед скрыл от нее душу маленькой дочки.

Немного поодаль, обняв двоих детей, стояла Аллика, женщина средних лет. Ее била истерика, она то неестественно хихикала, то вдруг заливалась слезами, стеная словно от сильной боли, то пускалась в сумасшедшую пляску. Я узнал ее историю из потока слов, которыми сопровождались ее причитания. Двадцать лет назад ее первого мужа Тована затянуло под лед гарпунным линем. Несмотря на то что с тех пор эта женщина побывала трижды замужем, она все еще хранила в памяти свою первую любовь. Я отправился дальше, дивясь такой первозданной преданности.

Поблизости от крутого берега я увидел Авинет, стоявшую в одиночестве в тени мрачного, большого утеса. Ее муж и все ее дети были сметены в штормовое море снежным обвалом. В ее песне, повествующей о тяжелой утрате, было нечто дикое и в то же время поэтичное.

У меня навернулись слезы на глаза. Стремительное движение снежной лавины, свист ветра, мощные удары волн — все это слышалось в ее песне. Я даже сумел разобрать надрывающие душу слова: «...кровь ее крови, плоть ее плоти под замерзшей водой». Потом последовало нечто такое, чего я не сумел понять из-за приглушенных рыданий.

Мурашки побежали у меня по спине, и я повернул к лагерю. Это была сцена, достойная пера Данте, мое же — просто бессильно описать ее. Я почувствовал себя чужестранцем, вторгшимся в царство странной, мистической скорби. Я ощутил пульсацию мрачного мира, лежащего на грани всего неземного. Эти женщины общались с душами умерших. Прежде чем сомкнётся лед, они спешили рассказать им все новости прошедшего года — интересные, интимные. Они говорили обо всем, что могли вспомнить. Почти ежегодно каждая семья теряет кого-нибудь из родных в море, и поэтому почти каждая семья была представлена здесь этими стенающими, обремененными наивной скорбью женщинами, которые так своеобразно пытались успокоить безутешные, одинокие души мертвых.

Пока женщины рыдали, посылая прощальные приветы в иной мир, мужчины племени песнопением и танцами воспроизводили в своих иглу все важные события прошедшего года.

Внутри иглу тускло горели каменные светильники с ворванью. Эти светильники в течение всей долгой зимы освещают жилище и обогревают его. Светильник состоит из камня в форме полумесяца, в углубление которого наливают жир, а в качестве фитиля используют пряди размятого мха. Такие источники света отбрасывают слабое, мерцающее сияние. На сферических стенах иглу прыгают гротескные тени. Неприятный запах горящего жира распространяется по всему иглу. В сверхъестественном желто-буром сиянии мужчины предавались своим фантастическим танцам. Двигая верхней частью торса из стороны в сторону, они издавали таинственные, монотонные звуки. В своей необычной отрывистой песне они рассказывали о происшедших событиях: об успешной охоте, памятных штормах, обо всем, что имело значение в их жизни. Мужчины танцуют, и тон их голосов постепенно повышается, выдавая крайнюю степень возбуждения. Их глаза сверкают подобно тлеющим углям, руки неистово машут по воздуху. Одни из танцующих, потеряв контроль над собой, разражаются рыданиями. Другие впадают в истерику, хохочут. Но вот танец завершается; изможденные люди на короткое время впадают словно в летаргический сон, от которого медленно пробуждаются по мере того, как их покидает скорбь. Женщины возвращаются с берега моря, они утирают слезы и, с присущей им непосредственностью быстро забыв о своем горе, начинают улыбаться.

Заход солнца 1907 г. вдохновил меня на то, чтобы поскорее завершить подготовку снаряжения, с которым предстояло начать покорение полюса на восходе солнца в 1908 г. К счастью, мне не служили помехой неизбежно попадающие в полярные экспедиции новички. Нас, белых, было двое, а в полярных делах белые люди по сравнению с эскимосами в лучшем случае — обыкновенные дилетанты.

Наш запас продовольствия состоял только из традиционной для Севера примитивной пищи. Приготовленные промышленным способом смеси и консервированные деликатесы не занимали много места в наших кладовых. У нас не было ни воздушных шаров, ни автомобилей, ни аэросаней, ни каких-либо других причудливых механизмов. Однако, как я уже говорил, мы имели самое главное — достаточное количество прочной древесины гикори и металла для изготовления нарт, которым мы собирались вверить наши судьбы.

7. Первая неделя долгой ночи

Охота в арктических сумерках. Преседование медведя, карибу и мелких животных

Солнце погрузилось за горизонт. Мрак продолжал неумолимо сгущаться. Каждые двадцать четыре часа, приблизительно в то самое время, когда наступает полдень и солнце, как было недавно, висит над горизонтом, южная часть небосклона окрашивалась чудесными, но сдержанными тонами, столь характерными для обычного заката. Наша работа заметно продвинулась, однако нам нужно было еще больше припасов, и мы рассчитывали, что, пока часть эскимосов занимается своими привычными делами, остальные смогут при свете сумерек продолжить охоту на медведей, карибу, песцов, зайцев и других животных даже за пределами своих традиционных промысловых угодий. Утром 26 октября, задолго до наступления так называемого рассвета, когда в небе появляется слабый отсвет солнца, семь нарт, запряженных шестьюдесятью собаками, уже стояли на полосе припая неподалеку от нашего лагеря, готовые стартовать к леднику Гумбольдта, расположенному в сотне миль севернее*.

Пока участники охоты ожидали последних напутствий, собаки яростно дрались между собой. Было настолько темно, что я с трудом различал силуэты моих товарищей и искал опору для ног на неровном снежном покрове и вздыбленном приливом льду.

Наконец послышалась команда к выступлению. Каюры подняли шум. «Хук! Хук! Хук!» (Пошел! Пошел!)-кричали они.

Собаки ответили радостным лаем и рванули с места. «Хауа! Хауа!» (Право! Право!), «Э! Э!» (Стоп! Стоп!), «Орети!» (Не балуй!) — эхом неслось по цепочке упряжек. Неистовый порыв собак быстро иссяк, они перешли на размеренный бег, потрусили рысцой, и мы заскользили по дороге, настланной морозами. Каюры умело объезжали камни и большие ледяные глыбы, направляя нарты вдоль опасных расселин, в глубине которых шумно плескалась вода. Эскимосы суетились вокруг нарт, подталкивая их вперед и тормозя, щелкали бичами. Они выбирали дорогу с искусством, доступным только им — местным жителям. Удивительно ловко они обращались с собаками, которые всего несколько поколений назад отделились от своих прародителей — волков.

Поземка мела по береговым склонам, температура упала до — 35°. Слева от нас расстилался бассейн Кейна, словно напоминая о попытках людей пробиться на север. Он был блокирован сомкнутыми грядами мелкобитого льда, кое-где виднелись айсберги. Над бассейном разливался багрово-синий свет воспламеняющегося неба. Далеко на западе виднелись очертания Земли Элсмира — земли обетованной, через которую я намеревался проложить новый маршрут к полюсу. По ее засыпанным снегом возвышенностям разливался мягкий кремовый свет полярного утра. Справа от нас тянулись изрезанные берега Гренландии. Ее огромные, отшлифованные льдами утесы выступали из мрака, словно угрожая нам. Возбужденные гонкой, мы покрыли 20 миль и достигли бухты Ренселер, где, вконец отчаявшись, проводил бессонные ночи доктор Кейн1.

Вблизи нашего лагеря, разбитого на припае бухты, мы напали на следы песцов и зайцев, однако было слишком темно для того, чтобы пытаться отыскать самих зверьков. Мороз достигал 40°, ветер пронизывал до костей, словно колол острым жалом. Для себя я разбил палатку собственного изобретения, надежность которой хотел проверить. Использовав нарты в качестве основания, я закрепил сверху складной тент из прочной парусины, растянув его между

* Вот какие животные были добыты начиная с 15 августа и кончая 15 мая 1909 г.: птицы — 2422, арктические зайцы —311, голубые песцы — 320, олени — 36, полярные медведи — 22, тюлени - 52, моржи — 73, нарвалы — 21, белухи — 3, мускусные быки — 206.

двумя шестами из дерева гикори с обоих концов. Вход был спереди. Внутри образовалось пространство 8 футов в длину и 3,5 в ширину, с округлой, словно спина кита, крышей. Изнутри я соорудил дополнительную стену из легких одеял; между внутренней и внешней стенами образовался зазор в дюйм толщиной, нечто вроде изолирующего слоя, который помогал сохранять накопленное в палатке тепло. Там было достаточно свободно только для двоих, и я пригласил разделить со мной ночлег своего главного помощника, проводника Кулутингва. Эскимосы не взяли с собой никаких приспособлений для ночлега, рассчитывая построить иглу или укрыться в снегу, как это делают дикие животные.

Прямо в палатке на маленькой спиртовке я приготовил еду для всех. Обед состоял из полного ведра вареной кукурузы, поджаренного бекона и неограниченного количества дымящегося чая. На все это ушло около двух часов, потому что нужно было сначала растопить снег и подогреть воду. Так как обед на открытом воздухе никак не вязался с моим представлением о комфорте, я пригласил всех в палатку. Испарения от нашего дыхания и приготавливаемой пищи конденсировались в виде инея, и вскоре у нас начался миниатюрный снегопад. Пришлось вымести снег и иней и снова пригласить всех войти. Гости набросились на еду с волчьим аппетитом. После трапезы мы отправились на разведку окрестностей. Мы продвигались во мраке, подобно совам осматривая все вокруг, а вороны1 приветствовали нас криком.

Затем мы вернулись отдохнуть. Поблизости не нашлось достаточно твердого снега, из которого можно было бы нарезать блоки для иглу, поэтому эскимосы в полулежачем положении заснули в одежде прямо на нартах. Через несколько часов они проснулись, чтобы отведать рубленого мороженого мяса и жира. Два часа спустя мы развели огонь в жестяной банке, используя ворвань в качестве топлива, и с помощью этого приспособления приготовили котелок слегка проваренного мяса. Для защиты от ветра эскимосы возвели полукруглую стену из снега. Укрывшись за ней, они, счастливо улыбаясь и громко причмокивая, с какой-то дикой свирепостью расправлялись с дымящимся варевом. Я наблюдал за ними с искренним интересом. В этой поездке мне хотелось не только испытать мою палатку, но и глубже изучить повадки эскимосов, для того чтобы во время моего полярного путешествия я мог успешно пользоваться их приемами.

Это был мой первый опыт пребывания в открытом лагере полярной ночью, и после грубой кукурузной муки и бекона мне было отчаянно холодно. Кроме того, я и мои спутники впервые испытывали новую зимнюю одежду. Наши нижние рубахи были сшиты из птичьих шкурок. Сверху мы надевали куртки из голубого песца или из шкуры оленя-карибу. Брюки шились из медвежьей шкуры, обувь — из тюленьей, а чулки — из заячьей. Таким был традиционный зимний наряд эскимосов, и все же я надевал его поверх европейского нижнего белья.

Прежде чем предаться отдыху, я приказал разбудить меня пораньше. Казалось, не успел я устроиться поудобнее и заснуть, как прозвучал сигнал к выступлению. Мы торопливо проглотили чай и галеты, запрягли собак и стартовали в полнейшей темноте. Эскимосы наелись жира и мороженого мяса, к которым мне еще предстояло привыкнуть, и чувствовали себя вполне удовлетворенными. Мне же было неуютно от пронизывающего холодного ветра. Я побежал рядом с нартами и вскоре, согревшись, почувствовал себя увереннее. Мое лицо ужасно страдало от режущего косого ветра. На рассвете мы миновали совершенно отвесные склоны мыса Сейпер. Часов шесть мы ехали в сумерках вдоль ровного берега бухты Банкрофт, затем повернули к бухте Даллас и, преодолев форсированным маршем 50 миль, сделали привал.

То, что открывалось нашим глазам, представляло собой редкую, величественную картину сумерек. Снег в этих местах был глубже. Заметно похолодало. Ветер неумолимо усиливался и зашел на север. Мы несколько раз попытались пересечь залив, однако широкие трещины, огромные, торчащие вертикально льдины и глубокий снег заставили нас вернуться на припай, который походил на великолепное шоссе. По берегу передвигаться на нартах было невозможно. В волнистых долинах и на склонах низких холмов мы обнаружили прекрасные, густо поросшие травой пастбища — излюбленные места оленей-карибу и зайцев. Слабого мерцания нарождающейся луны, которой предстояло взойти только через несколько дней, было достаточно для поиска «дичи».

Накормив собак впервые после выхода из Анноатока и утолив жажду растопленным снегом, мы отправились попытать счастья в охоте. Через час мои спутники вернулись с четырьмя зайцами, которые в разделанном виде весили около 48 фунтов. Двух зайцев мы оставили про запас, а двух съели чуть позже.

Незадолго до наступления так называемых дневных сумерек ветер усилился до настоящего урагана. Небо на севере, покрытое дымкой всю ночь, почернело будто от сажи. В вое ветра слышались чьи-то отчаянные крики, и воображение рисовало страдания умирающих путешественников, которые усеяли своими высохшими костями это побережье. Некоторое время мы еще видели смутные очертания берегов, но вскоре все потемнело, повалил снег, образуя огромные сугробы.

Прихватив с собой несколько самых любимых собак, эскимосы укрылись с подветренной стороны моей палатки, где их завалило снегом. Им то и дело приходилось проделывать отверстия для дыхания. Они пролежали погребенными в снежных сугробах целых 28 часов. Однако нарты, накрытые палаткой, хорошо защищали меня и Кулутингва. Когда шторм ослабел, мы стали откапывать наших товарищей. Это напоминало сбор урожая картофеля. Небо на севере побледнело, на юге прояснилось. Вокруг каждого тороса скопился паковый лед. Снег покрылся настом. Полосу припая завалило такими глубокими сугробами, что ехать по нему стало невозможно.

Пот градом катил по нашим лицам, когда мы сбивали снег с собачьих боков и откапывали нарты. Капли пота скатывались на одежду, примерзая к меху ледяными дорожками. Наше самочувствие после шторма ничуть не ухудшилось, и хотя мы проголодались как волки, время было для нас слишком дорого, чтобы тратить его на еду.

Мы покинули пределы бухты, выйдя на морской лед. В этот момент собаки почуяли медведя и вскоре напали на его след. Отдохнувшие, но голодные, они были готовы к драке. Их острые морды истово уткнулись в отпечатки гигантских лап зверя, их уши вздрагивали — и вот с диким воем они ринулись вперед.

Ни окрики, ни удары бича не действовали - собаки неслись дальше. Мы перескакивали через гребни наносов и в клубах снежной пыли скатывались по снежным склонам, отчаянно цепляясь руками за нарты. Нас швыряло из стороны в сторону, порой выбрасывало из них и волокло рядом. Вскакивая на ноги, мы сами, все более свирепея, только крепче хватались за нарты.

Как мы не поломали кости, а наши нарты остались целы — остается для меня загадкой. Примерно через час такой гонки мы заметили медведя. Очевидно, он тоже увидел нас, так как галопом мчался к полынье, что лежала к северу. Мы отстегнули самых быстрых собак. Оказавшись на свободе, те кинулись вперед сквозь снега словно скаковые лошади. Однако у медведя было преимущество. Как только подоспевшая собака вцепилась ему в ляжку, он плюхнулся в черную воду. Мы подошли и стали ждать, когда он появится на поверхности. Однако у мишки нашлось достаточно «здравого смысла», чтобы выбраться из воды уже на противоположном берегу, где он энергично отряхнулся, а затем уселся на льду, словно подсмеиваясь над нами.

Я понимал, что подобное ныряние фатально для собаки или человека, равно как и для лодки, потому что при погружении в воду любого тела оно настолько быстро обледеневает, что уже не может двигаться.

Собаки тоже уселись на лед и жалобным воем начали выражать свое разочарование. Мы попытались было найти переправу, пройдя по нескольку миль в обе стороны от этого места, однако зверь перехитрил нас, и нам пришлось продолжить путь на север.

Показалась бухта Эдванс. Там, среди островов, мы собирались устроить главный лагерь. Свет быстро таял, и с ледника Гумбольдта, выглядевшего более темным, чем небо, пятном, подул холодный ветер. Вокруг было много айсбергов, сидящих на мели, и всевозможных ледовых образований. Торосы и снег больше не препятствовали нашему продвижению.

Нас преследовали два ворона. Их пронзительные крики эхом отдавались среди айсбергов. Присутствие этих птиц подсказало эскимосам, что поблизости бродят медведи, однако мы не видели даже следов. Крики воронов действовали на собак возбуждающе, они вели себя так, будто напали на след, и мы быстро двинулись в сторону острова Брука. Этот остров представляет собой довольно высокое плато с острыми утесами. Расположенный по соседству остров Бонсал сильно сглажен ледником. Между этими островами мы нашли место для лагеря, кое-как защищенное от ветра.

Покуда мы расправлялись с кукурузой и беконом, собаки взвинтили вой до жуткого свирепого крещендо. Я подумал, что они по своему обыкновению приветствуют появление луны, однако тон их голосов выражал чрезмерное возбуждение. Мы вышли наружу, чтобы узнать, в чем дело. Было так темно, что в двадцати футах я ничего не мог разглядеть, холодный ветер затруднял дыхание.

- Nan nook (Медведь), - зашептали эскимосы. Я огляделся, чтобы отыскать позицию, удобную для обороны. Однако помешала непроницаемая ночная мгла, поэтому мы с ружьями на изготовку встали за палаткой. Медведь, по-видимому страдавший чрезмерной любознательностью, неумолимо надвигался на нас.

- Taokoo! Taokoo! Igboo did oo-ah-tonie! (Смотри, смотри! Позади айсберга!) — говорили мне эскимосы. Однако я не видел ни айсберга, ни медведя. Мы с волнением ждали на морозе. Медведь повернул в сторону и спрятался за другим айсбергом. Мы отстегнули лучших собак. Одним прыжком они растворились в темноте.

Мы запрягли остальных собак и двинулись вперед. Я сидел на нартах Тотио, так как у него была самая многочисленная упряжка. Мы перепрыгивали через разводья, иногда окунаясь в воду. Следы медведя вились вокруг огромных айсбергов, которые казались в темноте привидениями. Собаки сами шли вдоль невидимой цепочки следов и вскоре хором известили нас о начале сражения. Мы словно по воздуху летели напрямик в таинственную тьму, откуда доносились звуки. Тотио шел впереди. Приблизившись, мы спустили собак, оставив в упряжке только двоих. Нарты перевернулись и накрыли меня. Подоспел Кулутингва и тоже спустил собак. Я отдал ему свой новенький винчестер. Торопясь вслед за Тотио, он успел сделать несколько шагов, когда тот выстрелил. Заметив, что зверь пытается подняться, Кулутингва тоже выстрелил из нового ружья. Огненная вспышка пронзила темноту. Кулутингва кинулся ко мне и попросил фонарь. Бездымный порох разорвал новое ружье. У Тотио не было больше патронов. Однако медведь лежал смирно. Мы приблизились с копьями в руках.

Собаки исполняли вокруг поверженного зверя дикую пляску, однако у того было еще достаточно сил. Он выбрасывал вперед лапы, да с такой силой, что держал в полном бездействии собачью свору. Подоспели другие эскимосы, впереди них тоже мчались собаки. Тотио выступил вперед и погрузил копье медведю под лопатку. Зверь принадлежал ему.

Молодой эскимос не только подарил экспедиции медведя, но и приумножил свои победы, завершив тем самым перечень деяний, закреплявших за ним право считаться настоящим мужчиной. Эта победа позволяла ему жениться. Он уже успел обзавестись двенадцатилетней невестой, однако без убитого медведя помолвка не могла считаться нерушимой. Он принялся танцевать от радости, переполнявшей его молодое любящее сердце. Бичами мы отогнали собак и принялись свежевать тушу. Каждая собака получила лакомый кусочек. Остаток мы погрузили на нарты и вскоре отправились в лагерь.

На следующий день мы охотились на оленей-карибу. Небо было удивительно чистым, и стоило нам покинуть лед, как ветер с ледника словно куда-то исчез. Охотничья партия рассеялась по многочисленным горам ледника. Меня сопровождал Кулутингва. Мы хотели подняться на небольшое плато, откуда я мог бы изучить окрестности.

Но не прошли мы и полмили в глубь побережья, как обнаружили свежие следы карибу. По ним мы двинулись вдоль крутого склона в сторону плато, находящегося на высоте примерно тысячи футов. Мы заглянули за гребень. Прямо под нами пара оленей разгребала снег в поисках корма. Было достаточно светло, и они находились в пределах досягаемости ружейного выстрела. Однако прежде чем решиться выстрелить, эскимос обязательно подбирается к добыче как можно ближе - поэтому, обойдя оленей под прикрытием гребня утеса (или это была покрытая снегом полка скалы), мы подобрались на угодную эскимосу дистанцию и выстрелили.

Животные упали. Их почти белые, с длинным мехом, прочные шкуры пришлись нам весьма кстати для изготовления спальных мешков. Пока эскимосы свежевали складными ножами туши и делили мясо на три части, я исследовал окрестности.

Передняя часть ледника Гумбольдта, который простирается на 60 миль к северу, была отчетливо видна в обрамлении темно-синих утесов. Ближе к середине его совершенно чистый от снега, с многочисленными трещинами лед струился волнами словно по поверхности штормового моря. Из-за странного пурпурно-синего отблеска, шедшего от ледника ввысь, небо чем-то напоминало водяное1. Снег, засыпавший льды на море, отливал нежно-лиловым. В остальном небо и земля были залиты характерным для арктических сумерек багровым отблеском.

Этот ледник, самый крупный в американской Арктике, некогда простирался значительно южнее, и в его власти находились все окрестные острова, включая остров Брука. Ледник предстал перед нами как очаровательный этюд, написанный в пурпурных и синеватых тонах, однако было слишком холодно, чтобы решиться его исследовать.

Эскимосы подготовили для меня самый легкий тюк. Удобно разместив его у меня на спине, а ремень, помогающий удерживать его, на лбу, эскимосы взвалили на себя свои тяжелые тюки, и мы направились в лагерь. Останавливаясь передохнуть, мы всякий раз отрезали кусочки оленьего сала, и я с удивлением обнаружил, что пристрастился к этому новому для меня лакомству. В лагере мы нашли остальных эскимосов, пребывавших в благодушном состоянии, так как каждому посчастливилось добыть одного-двух оленей. Большего не удалось сделать, и мы решили отложить охоту до утра в надежде встретить медведя.

Устав от долгой охоты и обильной трапезы с оленятиной, мы проснулись поздно. Выпив по чашке чая, упаковали и погрузили мясо. Собаки радостно тянули тяжелые нарты. Сумеречное сияние заливало небо, словно обдавая его жаром. К юго-востоку, на фоне розоватого неба, мощные языки ледника Гумбольдта маячили в фиолетовых стенах скал, а море выставляло напоказ многочисленные оттенки розоватых и лиловых красок в зависимости от направления отраженных лучей на склонах снежных сугробов.

Собаки, будто сознавая, что их носы обращены к стране моржей, бежали бодро. Не ощущалось ни малейшего дуновения ветерка. Температура была -42°. Намереваясь достичь Анноатока за два перехода, мы, помогая собакам, бежали позади нарт. Мороз заставлял нас совершать энергичные телодвижения. Однако, отягощенные мехами, мы то и дело искали повод, чтобы с удобством развалиться на нартах и избежать пытки, которую причинял пот. Источник света медленно смещался вдоль покрытых тенями гор, нависавших над замерзшим морем. Наша тропа, будто наэлектризованная, источала многоцветное сияние.

Небо постепенно приобретало оттенок старого золота, и фиолетовая вышивка на облаках сменилась багряной. Золото, которое растекалось по небу широкими полосами, потемнело, и багровое одеяние небес поблекло. Вскоре другие небесные факелы озарили переменчивый лик сияющих снегов. Теперь на небесном своде плавали звезды, горевшие настолько ярко, что каждая из них, сама по себе миниатюрное солнце, соперничала с главным светилом. При этой новой иллюминации сумеречные краски утратили свое цветение. Словно белый электрический свет залил холодное небо.

Я шагал по белому, пламенеющему воздуху. Красота окружающего очаровывала. Я чувствовал себя так, будто ступал по холодному пламени в призрачном королевстве, где когда-то очень давно боги правили древним народом. Я чувствовал себя древним норвежцем, осеняемым славой Валгаллы1, горевшей на его челе. На какое-то время я даже забыл об усталости. И наконец, утомленный долгим переходом, повалился на нарты. Эскимосы, которые принялись распевать песни, маячили где-то впереди. В этом неземном освещении их туловища словно выросли. На горизонте произошли едва заметные изменения. Безмолвно, с благоговением наблюдал я за переменой декорации и зажигающимися огнями, будто все это происходило на сооруженной богами сцене, на которой разыгрывалась божественная, вызывающая трепет героическая драма.

Помолодевший, словно питаемый теплом колышущихся разноцветных небесных вуалей, золоченый лик луны в сопровождении четырех сателлитов1 величественно поплыл по небу над сверкающими языками ледника Гумбольдта. Радужные, волнистые полосы в небе, похожие на рубиновые ожерелья, обвивались вокруг невидимой глазу шеи луны. По мере того как луна поднималась в небе, розовые тона поблекли, а белое мерцание звезд сменилось мягким кремовым сиянием.

Мы продолжали путь. Эскимосы пели, собаки изредка лаяли. Затем все мы внезапно смолкли, потому что само великое сияние Севера заполыхало над землей и замерзающим морем. Неосязаемые творения из его пламени, божественные пальцы его, когда оно словно сходит со своего таинственного трона, чтобы улыбнуться осененному ночью миру, прошлись по небу сверкающими серебром лучами. Они зажгли небо жидким пламенем, закрыли его мерцающей панорамой ослепительной красоты. Языки его то пламенели причудливым орнаментом, то исчезали. От горизонта до зенита каскады молочного пламени вздымались магическими фонтанами*.

Созерцая величественную картину этого дошедшего до нас из другого мира свечения, я ощутил самого себя песчинкой во Вселенной и еще глубже осознал благотворное влияние того возвышенного идеала, служению которому посвятил себя. Я чувствовал себя словно в экстазе от неукротимой решимости, присущей человеку, когда он творит великие дела, достигает цели, венчающей его великими свершениями, создает величайшие произведения искусства, возвышающие его над остальным человечеством. В таком состоянии духовного опьянения я продвигался вперед. И хотя северное сияние поблекло, оно еще долго играло в моей душе. Мы прибыли в Анноаток поздно вечером 1 ноября.

* Северное сияние в Арктике чаще наблюдается южнее. Описанное на этих страницах было самым ярким за все время моего путешествия. На следующий год я наблюдал подобное не более трех-четырех раз. Однако ранее мне приходилось видеть удивительную игру света.

Самое примечательное изображение красочного северного сияния принадлежит кисти мистера Фрэнка Уилберта Стоукса. Репродукции его картин печатались в «Сенчури магазин» в феврале 1903 г. После появления этих иллюстраций мистер Пири обошелся с мистером Стоуксом (членом его экспедиции) так же, как с мистером Аструпом и другими. В письме к ныне покойному мистеру Ричарду Уолтсону Голдеру, редактору «Сенчури», Пири сделал все возможное, чтобы опорочить мистера Стоукса, настаивая на том, что северное сияние не настолько красочно. Защищая мистера Стоукса, мистер Голдер привел цитату из собственной книги Пири «К северу» (т. II, с. 194, 195, 198 и 199), где описаны более интенсивные цветовые эффекты.

8. В поисках моржей при свете луны

Отчаянная охота. Гонка с приключениями. По замерзшему морю и ледяным горам к лежбищам моржей. Лед взрывается под самым носом у охотников. Полюс приближается — семь нарт, груженных ворванью. Арктическая трагедия

Первые числа ноября мы занимались рутинной работой в окрестностях Анноатока. Франке собирал у эскимосов и сушил нарезанное узкими полосками мясо. Энергия многих людей была направлена на изобретение нового снаряжения. Женщины выделывали шкуры и шили одежду. Затем была организована партия для поездки на юг, чтобы собрать там дополнительный «урожай» мяса, шкур и мехов. Для этого мы думали воспользоваться преимуществом, которое дает лунное освещение в ноябре.

Итак, всю первую неделю ноября мы готовились к 500-мильному путешествию в южные эскимосские поселения, в места, богатые моржами.

Бичи словно рвали щелчками упругий, морозный воздух. Хриплый, похожий на волчий вой собак, вторя бичам, разносился над льдами. «У-у-у! Хук, хук!» - покрикивали каюры. Упряжные ремни всех семи нарт натянулись, как струны, пятьдесят гибких, сильных животных бросились вперед, и мы, ухватившись за задние, перпендикулярно торчащие рамы эскимосских нарт, тронулись в путь. В мгновение ока иглу с их мерцающими оконцами, затянутыми пузырями вместо стекол, пронеслись мимо. Прощальные крики оставшихся в поселении эскимосов замерли позади, и вскоре мы слышали только скрип полозьев и радостный лай рвущихся вперед, не знающих усталости собак.

К югу от нас туманная оранжевая вспышка озарила бурое небо. Солнце, которого мы не видели уже целый месяц, ушло далеко за горизонт и, словно прощальную улыбку, посылало нам тусклое сияние. Закатившись окончательно, оно каждый день, примерно в полдень, слегка окрашивало небо слабым сиянием, но это сияние с каждым днем ослабевало, пока совсем не растаяло в лунном свете. Подвешенная над самым горизонтом луна, эта лампа морозного жемчужного стекла, каждый месяц в течение десяти суток ходила кругами вокруг нас, порой скрываясь за покрытыми снегом горами и посылая нам оттуда свое ослабленное морозными облаками сияние, а порой оживляла ночь, словно освобождая мир от полнейшего мрака. Когда ветер не слишком досаждал нам, луна пробуждала в нас активность, и мы развивали бурную деятельность за пределами наших жилищ.

«Китовая лошадь» или «морская лошадь» — так исландцы и датчане называют моржа — удивительное животное. Лето он проводит в праздности, коротая дни в непрерывной дреме под лучами солнца, однако трудно вообразить более тяжкое существование, чем жизнь этого зверя зимой. Отыскивая себе пропитание на мелководьях арктических морей, морж, который дышит атмосферным воздухом, стремится к открытым водным пространствам либо к разводьям в активном паковом льду. Он позволяет себе всего несколько минут отдыха на поверхности штормового моря, а затем снова ныряет. Неделями морж исследует не изведанные человеком глубины замерзшего моря. Когда зверь устает и не в состоянии больше шевелить своими огромными ластами-ногами, он всплывает, выбирается на лед либо отдыхает, плавая на поверхности разводьев. Толстая, словно одеяло, жировая прослойка не позволяет застыть моржиной крови. Мощными ударами своей огромной головы морж разбивает корку молодого льда, не давая ему смыкаться. Вот тогда предоставляется возможность запастись мясом и топливом, однако это влечет за собой такие трудности, что белому человеку без помощи эскимосов такая задача просто не по плечу. Ночная охота на моржей — эскимосский вид спорта, захватывающее, волнующее состязание.

При свете луны я упорно готовился к решительному броску на север. Я все еще не наблюдал достаточной стабильности в атмосфере и в ледовой обстановке, которые гарантировали бы нам хотя бы относительную безопасность в пути. Мое сердце радостно забилось в груди, когда я услышал наконец щелканье бичей в наэлектризованном воздухе и увидел, как земля с головокружительной быстротой неслась мне навстречу, в то время как сам я скачками бежал за мчащейся упряжкой. Меня колотило как в лихорадке от ощущения опасности, кровь моя бурлила — теперь успешная охота значила для меня гораздо больше, чем когда-либо для кого-либо другого.

Вскоре после старта стало совсем темно. Медлительная луна была скрыта непроницаемой завесой чернильно-черных облаков; оранжевый отблеск солнца словно увял; нас обнимала настолько густая тьма, что казалась почти осязаемой.

Теперь, когда я вспоминаю сумасшедшую гонку, я не перестаю удивляться тому, что мы не сломали нарты, не искалечили себе руки и ноги и не размозжили головы. Натыкаясь на препятствия, мы неслись по изломанному паковому льду, протянувшемуся от Анноатока до мыса Александер (расстояние около 30 миль по прямой, но миль 40 на нартах). Паковый лед стал тоньше, и мы почувствовали, как холодный туман поднимается от открытой воды, а время от времени, когда становилось светлее, мы различали вьющиеся змеями разводья.

Теперь, чтобы добраться до открытой воды на юге, туда, где можно найти моржей, нужно было двигаться посуху, то есть избрать путь через скованные морозом гренландские горы, сквозь сумрачные облака, путь извилистый, окольный, по глубоко изрезанным ледникам, барьерам скал и льда, обдуваемым слепящим ветром. Этот путь, не отмеченный тропами, словно корчась от боли, петлял перед нами целые 40 миль.

Достигнув границы проходимого пака, мы остановились перед ледником, на который нам предстояло взобраться. Представьте себе его огромную отвесную стену, вздымающуюся на 1000 футов над головой, потом мучительное восхождение по его стекловидному, отливающему пурпуром челу, если так можно назвать его поверхность. Эта извивающаяся, словно отступающая перед вами дорога — зазубренные пласты льда, земли и камней — перегорожена то тут то там непроходимыми препятствиями. Задержки происходят то и дело у подножия не поддающихся измерению, смерзшихся утесов, сжимающих нашу дорогу до ширины всего нескольких ярдов. Вообразите, как мы преодолеваем подобный полный опасностей подъем — единственный доступный нам путь, мерцающий в сиянии бледной луны. Представьте наше отчаяние, страх и надежду. Подгоняемые пронизывающим ветром рваные облака, заслоняя лик луны, отбрасывали огромные, колыхающиеся тени на мерцающую поверхность лежащей перед нами ледяной Гибралтарской скалы. Эти таинственные тени, казалось, угрожали нам. Они потрясали своими словно ватными или лоскутными руками, заманивая нас дальше. Башнеобразная отвесная ледяная стена была усеяна огромными ледяными наростами, подобными шишковатым сочленениям старого дерева.

Я сознавал, что мы обязаны преодолеть этот ужасный подъем. Мысль о цели моей жизни словно отодвинула все ужасы восхождения на второй план. Я опустил бич. Шесть других бичей щелкали в воздухе. Кулутингва сказал: «Ка-ка!» (Пойдем, пойдем!), на что Сотиа ответил: «Иодариа!» (Невозможно!) Собаки пронзительно завыли. Подталкивая нарты сзади, мы помогали им пробиваться вперед.

Собаки, будто кошки, карабкались вверх по узким ледяным расщелинам или длинными прыжками преодолевали зубчатые барьеры, преграждавшие нам путь. Мы шли, спотыкаясь, следом за ними. То и дело приходилось поднимать перевернувшиеся нарты.

Свирепый ветер, дувший с вершины ледника, силился столкнуть нас вниз. Мы дышали облаком пара, выдыхаемым нашими собаками, как и мы, выбивающимися из сил. Сердце вырывалось у меня из груди. Время от времени, когда скрывалась луна, мы полагались на безошибочное чутье собак. Я понимал, что стоило оступиться — и меня ждет ужасная смерть в ледяном ущелье. Но вот каюры издали радостный вопль — собаки наконец-то запрыгнули на вершину обдуваемого всеми семью ветрами ледника. Мы поспешили следом, на ходу переводя дух. Однако самая трудная часть пути была впереди. Темные, как соболий мех, облака, подобно занавесу некой циклопической сцены, казалось, внезапно были раздвинуты с неба чьей-то невидимой рукой, и луна залила расплавленным серебром безграничные просторы ледника, вздымающегося перед нами стеклянной горой. Только во сне можно увидеть такое — в сновидениях об очаровании Севера.

Поверх голов запряженных веером собак мне была видна осененная ночной синью ледниковая равнина, как ранами рассеченная бездонными каньонами, которые извивались во всех направлениях по ее поверхности, подобно багровым змеям. Обширные, совершенно гладкие пространства, отполированные неутомимыми ветрами, отражали лунный свет, поблескивая островками серебра, рассыпанными в неподвижном, глубоком сапфировом море. В лунном сиянии зазубренные контуры изломов льда подергивались горящей позолотой. Вокруг нас словно переливалась ртуть.

Ледяные вершины терялись в огромных, подобных морским валам облаках. Раздуваемые ветром, они напоминали тяжелые черные пряди волос какой-то женщины-гиганта. Меня сильно взволновал вид этой магической красоты, однако опасная дорога все же внушала ужас.

К действительности меня вернули крики эскимосов: «Хук! Хук! А-га! А-га!» Крепко ухватившись за нарты, мы прыжками понеслись в это прорезанное пурпурными лентами море, подернутое пятнами ослепительного серебра. Мне казалось, что я пребываю в мире, воспетом в норвежских сагах.

Луна, словно ее потушили, неожиданно погасла. Огромные тени одним прыжком опустились на льды впереди нас, как сумасшедшие замахали руками, а потом растворились в окутавшей нас темноте. Когда-то я читал сказки о странствиях по загробному царству, но только теперь до моего сознания дошел отзвук пьянящего, неумолимого, торжествующего ужаса, который, должно быть, испытывают заблудшие души, когда они бредут в кромешной тьме бесконечной ночи.

Мы ринулись в эту темень по льду, изрезанному бесчисленными глубокими расселинами и разломами. Ветер со стоном бросался на нас с отчаянной высоты задернутых облаками небес. С голодным ревом неистовствовал он в бездонных провалах по обе стороны от нас. Пот градом катился по моему лицу, примерзая бусинками к подбородку и одежде. Температура была 48° ниже нуля.

Время от времени мы останавливались, чтобы перевести дух. Я слышал тяжелое дыхание моих спутников и собак. Даже несколько секунд бездействия неизменно вызывали в теле конвульсивную дрожь, которая была мучительнее тех страданий, что мы испытывали при подъеме. Крики невидимых эскимосов звучали воплями таинственных бестелесных существ. Каждое мгновение я ощущал дыхание смерти. Однако собаки, повинуясь своей поистине удивительной интуиции, распознавали во мраке невидимые нам опасности и, рыская то в одну, то в другую сторону, иногда вообще поворачивая назад, благополучно везли нас вперед.

Порой я ощущал дыхание разверзшегося зева каньона у себя под ногами, и тогда один только неверный шаг мог привести к падению в бездну. В отчаянии я приникал к нартам, и меня влекло дальше. У любого самого опытного альпиниста волосы встали бы дыбом на голове, столкнись он с такими трудностями, однако мне было некогда думать только об опасностях, и я проделал путь, который был намного сложнее того, каким мне пришлось пройти во время путешествия по морскому льду к полюсу.

Временами луна все же выглядывала из-за облаков и пронзала своими лучами этот непроглядный мрак. Вызывая головокружение, ледяные поля словно проплывали рядом с нами подобно ландшафту, проносящемуся за окном вагона в поезде. Открытые, словно глубокие раны, ущелья извивались змеями, горные вершины сверкали как серебряные наконечники копий. То садясь на нарты, то поспевая за ними бегом, мы спасались попеременно то от мороза, то от струившегося пота. Наконец мы достигли вершины ледника, поднимавшейся на высоту 2000 футов над уровнем моря. Серебряный туман клубился у нас под ногами. Мы были в мире облаков.

Мы преодолели 12 миль за очень короткое время. В отсвете словно обожженных луной облаков я различал силуэты моих спутников. Собаки были скрыты от глаз дрожащей вуалью горящего тумана, лед стремительно уходил из-под ног. Мне казалось, что я ступаю не по земле, а по воздуху.

Мы начали спускаться. Неожиданно собаки словно запрыгали по воздуху. Нарты одним рывком ворвались в облако режущего глаза снега. Мы упирались ногами в сугробы, чтобы погасить сумасшедшую скорость. Затем мы увидели огромную гору, по-видимому в несколько тысяч футов высотой, которая нависала над нами то справа то слева. Впереди был лишь вакуум. Нарты обогнали собак. Мы выбросились из них, чтобы погасить инерцию. Разумно полагаясь на чутье и дикую выносливость собак, мы спустились до уровня моря, одним прыжком перемахнув через опасные склоны, и мягко, по-кошачьи, приземлились «на все четыре лапы» в бухте Зонтаг.

Мы разбили лагерь под сводом снежных блоков и, совершенно изможденные сумасшедшим переходом, позволили себе проспать ровно сутки.

Теперь наша задача несколько облегчилась. Мы шли на юг по равнине, посещая каждое поселение. Там мы обсуждали все новости, одаривали каждое семейство, а наши нарты заполнялись мехами и прочим полезным скарбом. Так под ноябрьской луной мы нанесли всем взаимовыгодные визиты. С приходом декабрьской луны мы вернулись на север, в Серватингва.

Затем мы возобновили попытки пробиться к моржам. Благодаря полярному течению в заливе Смит примерно в десяти милях от мыса Александер сохранилась обширная полынья. Этот район с неустойчивой ледовой обстановкой и был местом нашего назначения. Его отмечало темное облако — «водяное небо», мерцавшее на фоне жемчужного сияния южной части небосклона. Поверхность льда была гладкой. Мы не встретили здесь следов торошения, как в северной части маршрута, однако часто попадались трещины, которые, хотя и были сцементированы молодым льдом, все же доставляли нам много хлопот. Мы торопились, так как я сообразил, что, если внезапно налетит северо-западный ветер и разразится шторм, мы можем оказаться на плаву.

Однако нам было необходимо срочно обеспечить собак кормом, и это не оставляло для нас иной альтернативы. Лучше бросить вызов смерти сейчас, думалось мне, чем погибнуть наверняка из-за скудости запасов во время путешествия к полюсу. Не успели мы отъехать на значительное расстояние, как вечно ищущие собачьи носы почуяли следы медведя. Мы понеслись по ним в предвкушении сражения. Медведи, по-видимому, направлялись на те же охотничьи угодья, и этот курс устраивал нас. Несмотря на то что это был кружной путь, он помог нам избежать торосов. Мы ехали допоздна. Луна висела низко над горизонтом, и темно-багровые блики чернили снег.

Внезапно мы остановились. Издалека до нас донеслись низкие огоньки арктического моря то вспыхивали, то внезапно гасли. Через мгновение я догадался, что они возникали в результате столкновения айсбергов. На поверхности этих ледяных гор, так же как и на поверхности моря, кишели микроорганизмы, те самые, что вызывают свечение моря в кильватерной струе корабля. Зрелище было неописуемо жуткое.

Внезапно я отпрянул от кромки воды, испуганный шумом, который исходил от поверхности льдины, на которой я стоял. Лед дрожал словно при землетрясении. Я поспешно отступил, но Кулутингва, лежавший у самого края воды, даже не пошевелился. Даже мертвый не мог бы оказаться более неподвижным. Пока я приходил в себя от изумления, лед в нескольких футах от эскимоса неожиданно треснул и разлетелся на куски словно от подводного взрыва. Эскимоса подбросило в воздух, и он приземлился еще ближе к кромке открытой возмущенной воды. Я видел, как он поднял руку и с необычайным проворством метнул гарпун. В то же мгновение я увидел белый бивень моржа и его фосфоресцирующие глаза. Они тут же исчезли.

Гарпун попал в цель. Линь, закрепленный свободным концом на древке пики, воткнутый в лед, быстро вытравливался. Мы знали, что раненый зверь обязательно вынырнет, чтобы глотнуть воздуха. Держа копье и ружье наготове, мы ждали, намереваясь, как только появится зверь, продырявить его кожаный панцирь. Потрогав линь, я понял, как боролось животное за свою жизнь там, глубоко под водой. Линь все же ослабевал, струйка пара поднималась над поверхностью воды, и тогда Кулутингва метал копье, а я стрелял из ружья. Воздух дрожал от мычания испуганного моржа. Затем наступило молчание.

Мы продолжали сражение часа два. Затем линь дал сильную слабину, и Кулутингва позвал остальных эскимосов. Все вместе мы вытянули на лед огромную тушу, покрытую дымящейся кровью. Собаки завыли от возбуждения.

Эскимосы, привычно работая ножами, срезали толстый слой жира, отделили мясо от костей и привязали окровавленную массу к нартам. Весьма быстро покончив с этим, они снова разделились; каждый бросился к своему месту у кромки воды и стал метать гарпун всякий раз, когда на поверхности воды появлялись маленькие гейзеры. Удача сопутствовала нам. Моржи один за другим извлекались из пучины на лед, и в течение нескольких часов все семь нарт были тяжело нагружены драгоценными припасами, которые теперь позволяли мне отправиться к полюсу. Мы устроили собакам легкое угощение и направились к берегу, оставив на льду груды моржового мяса, которое не могли увезти.

Добравшись до земли, мы, несмотря на усталость, приступили к строительству иглу для ночлегов. Неподалеку было эскимосское поселение. Мы попросили эскимосов этого поселения помочь нам доставить на берег добычу, которую оставили на льду, однако, прежде чем приступить к делу, мы позволили себе полакомиться сырым мясом, то есть устроили праздник обжорства, в котором с энтузиазмом приняли участие и собаки.

Едва мы доставили на берег все мясо и жир и сложили их на берегу, как со стороны зловещих, покрытых ледниками холмов внезапно налетели порывы ветра, крепчавшие с ужасающей силой.

Слепящая глаза метель хлестала замерзшую землю. Ветер дьявольски завывал. Не прошло и трех часов после нашей последней поездки на льду, как, заглушая рев ветра, послышался резонирующий треск. Бросая вызов порывам ветра, я вышел из иглу и сквозь темень смог разглядеть белые изломанные линии громоздящегося морского льда. Я слышал, как двигаются и ломаются огромные плавучие поля и куски ледника уносятся в открытое море. Если бы мы не поторопились и задержались в море еще на сутки, выслеживая моржей, нас унесло бы порывами этого внезапного ревущего урагана и, без всякого сомнения, мы погибли бы в пучине.

Ночью, точнее говоря, в течение того времени, что мы отводили для отдыха, шум льда не прекращался. Мне так и не удалось заснуть. Время от времени страшный треск пронизывал шторм. Иглу в соседнем поселении было сметено в море. Многие эскимосы, которые легли спать, сняв с себя одежду для просушки, обнаружили, что ветер ограбил их, унеся драгоценные меха.

Всю ночь до меня доносились возбужденные голоса эскимосов. В них звучал ужас. Одевшись, я ринулся в зубы шторму. Неподалеку я обнаружил группу эскимосов, которые метались по берегу; футах в двадцати под ними волны облизывали припай своими злобными языками. Люди швыряли в море веревки и что-то кричали. Как мне показалось, они кричали кому-то, кто в безнадежно холодных волнах боролся за жизнь.

Вскоре я узнал, что случилось ужасное несчастье. Незадолго до этого Кууна, пожилой осмотрительный эскимос, разбуженный штормом, отважился высунуть нос из своего каменного дома, чтобы подобрать оставленные снаружи вещи. Не успел он привязать нарты к скале, как порыв ветра неумолимо рванул в сторону моря, оторвал ноги старика от земли и швырнул его в волны. Крики несчастного услыхали его товарищи. Некоторые из тех, что тянули сейчас веревки, едва успели наспех прикрыться мехами, которые перед сном разбросали по иглу вокруг себя, и теперь были почти голыми. Время от времени слепящий смерзшимися снежными кристалликами порыв ветра почти отрывал наши ноги от земли. Волны лизали своими языками берег под нами, вызывая тошноту.

Наконец вымокшего эскимоса, покрытого ледяной коркой и все еще цепляющегося онемевшими пальцами за веревку, вытащили на лед. Он был без сознания; его перенесли в его собственный дом, находившийся футах в пятистах от места катастрофы. Там, стараясь спасти ему жизнь, товарищи разрезали на нем одежду. Мех, за короткое время смерзшийся под порывами холодного ветра в камень, не хотел расставаться с телом страдальца и отходил вместе с кусками кожи, обнажая трепетную плоть как после сильного ожога. Старик умирал три дня в страшных мучениях. Он стал жертвой обыкновенного несчастного случая, который может произойти в любое время с каждым из этих спартанцев. Никогда не забуду терзающие душу стоны страдальца, заглушавшие даже завывания шторма. Возможно, было бы более милосердно оставить его на погибель в море. Старый дом Кууна стоял в 40 милях отсюда. Он хотел умереть там, и на четвертые сутки после случившегося его положили на импровизированные носилки, накрыли мехами и понесли по гладким ледяным полям. Никогда не забуду эту печальную процессию. Милосердное спокойствие воцарилось над землей и морем. Оранжевое сияние роскошной луны залило землю золотым пламенем. Длинные тени, подобно призрачным плакальщикам, одетым в пурпур, маячили впереди немногочисленного шествия. Время от времени, по мере того как люди превращались в черные точки на горизонте, полированная поверхность льда, который они пересекали, вспыхивала подобно зеркалу серебристого озера. До меня донеслись затихающие крики умирающего, затем наступила тишина. В который раз я изумился притягательной силе этой мрачной, сверхъестественно прекрасной земли, где неумолимая смерть может оказаться такой жестокой.

9. Полночь в середине зимы

Проблемы снаряжения. Изготовление облегченных нарт. Приготовления продвигаются. Радостные итоги под рождество — залог успеха в достижении полюса

Продумывая поход к полюсу, я отводил особую роль нартам. Насколько я понимал, мои нарты должны были обладать крепостью стали, легкостью и эластичностью самого прочного дерева. Они не могли быть слишком громоздкими или слишком хрупкими, так же как тяжелыми и жесткими. Тщательно изучив искусство передвижения на нартах начиная с времен незапамятных и кончая нашими днями и обобщив собственный многолетний опыт обращения с нартами в Гренландии, Антарктиде и на Аляске, я пришел к выводу, что успех путешествия зависит прежде всего от того, насколько избранный тип нарт будет пригоден для конкретных условий путешествия.

Коренные жители каждой заполярной области изобрели нарты, снаряжение для передвижения и лагерное оборудование, соответствующие их местным условиям. Как происходит обобщение векового практического опыта человечества, четко прослеживается при изучении примитивного искусства передвижения на нартах. Если жителей Севера снабдить материалами, с помощью которых можно было бы эффективнее разрешать проблемы их тяжелого существования, то и тогда едва ли удалось бы улучшить методы создания различных предметов их быта. Однако ни индейцы, ни эскимосы никогда не имели в своем распоряжении ни инструментов, ни материалов, которые направили бы их изобретательский гений на изготовление самого эффективного оборудования. Поэтому я прежде всего изучил весь опыт, накопленный эскимосами при изготовлении нарт, и только после этого попытался сконструировать нарты и прочие принадлежности к ним, которые сочетали бы достижения современной механики и преимущества самых прочных материалов. Поиском таких материалов я занимался по всему земному шару во время своих странствий*.

Нарты Мак-Клинтока, изготовленные из гнутого дерева и с широкими полозьями, были почти у всех исследователей, хотя назывались они по-разному и за пятьдесят лет использования подвергались конструктивным изменениям. Эти нарты лучше всего подходят для передвижения по глубокому рыхлому снегу, для чего они и предназначались с самого начала. Однако на ледяной поверхности полярного моря такие условия встречаются не часто. Эскимосские нарты, которые скопировал мистер Пири, хотя и хороши для езды по припайному льду и прибитому к берегу паку, но не слишком пригодны для трансполярного пробега, поскольку очень тяжелы и часто ломаются так, что их невозможно отремонтировать.

Для езды по паковому льду нарты должны быть умеренной длины и значительно шире. Узкие полозья приводят к уменьшению трения и имеют достаточную площадь опоры. Другие качества нарт, жизненно важные для быстрого перемещения и обеспечения надежности: легкость, гибкость и взаимозаменяемость составных частей. Все это я хотел учесть при создании нарт нового образца, которые сочетали бы прочность эскимосских нарт и легкость аляскинских юконских.

* Так называемые нарты «Джезап», которые мистер Пири использовал в своем последнем полярном путешествии, — копия эскимосских нарт. Это громоздкое, неуклюжее сооружение весом свыше 100 фунтов, так же похоже на нарты из изящно изогнутого дерева гикори, как мусорная телега — на изысканную коляску. Нарты «Джезап» имеют свыше 50 фунтов лишнего веса. Этот избыточный вес в нартах улучшенной конструкции может быть преобразован в фунты погруженного продовольствия, а 50 фунтов продовольствия достаточно для того, чтобы прокормить одного человека на пути к полюсу. Мистер Пири заявляет, что полюс недосягаем без этих нарт, однако Борупп1 пишет в своей книге, что большинство нарт типа «Джезап» сломались при первом же испытании.

Успех полярного путешествия зависит от количества перевозимого продовольствия, поэтому следует избавляться от лишнего веса самих нарт. Кроме того, жесткие полозья у нарт так же неуместны, как и жесткое деревянное колесо у автомобиля.

Изготовление подходящих нарт меня сильно озаботило. До отъезда из Нью-Йорка я сделал все, чтобы запастись в достаточном количестве древесиной гикори (заготовками необходимых размеров для постройки нарт), а также необходимыми инструментами. Теперь, когда долгая зима с ее темнотой приковала нас к ящичному домику, тот был превращен в некое подобие мастерской. По восемь часов ежедневно до десятка эскимосов сидели там на скамьях, занимаясь сгибанием дерева, изготовлением и креплением поперечин и стоек, клепкой железных полозьев. Детали всех нарт изготовлялись с таким расчетом, чтобы при необходимости их можно было заменить деталями нарт, пришедших в негодность.

Общие черты конструкции таких нарт видны на различных фотографиях. Для придания эластичности в местах сочленения детали крепились ремнями из тюленьей кожи. Нарты имели 12 футов в длину и 12 дюймов в ширину. Полозья были шириной в один и одну восьмую дюйма. Прежде чем окончательно загрузить нарты для продолжительного маршрута, их испытали.

Что касается собачьей упряжи, за образец ее взяли упряжь, которая в ходу у гренландских эскимосов. В пути, при сокращении рациона питания до минимума, собаки могут съесть кожаные ремни. Чтобы избежать такой неприятности, плечевые ремни упряжи были изготовлены из сложенной в несколько раз парусины, а постромки—из хлопчатобумажного морского лаглиня1.

Лодка — важное подспорье в каждой санной экспедиции, которая отрывается далеко от своей базы. Она необходима даже тогда, когда следуешь вдоль побережья, как показывает опыт неудачной экспедиции Мьюлиуса Эриксона2. Если бы у него была лодка, он сумел бы вернуться домой, чтобы самому рассказать историю датской экспедиции в Восточную Гренландию.

Лодка необходима в периоды смены времен года. Вообще некоторое снаряжение приходится перевозить с собой месяцами только для того, чтобы лишь эпизодически его использовать. Когда кончаются запасы продовольствия, каждая задержка в пути может оказаться роковой, и тогда, если открытое водное пространство мешает продвижению вперед, лодка оказывается жизненно необходимой, она становится чем-то вроде спасательного средства. Действительно, недальновиден тот исследователь, который не придает значения этой важной проблеме.

Однако транспортировка лодки вызывает серьезные трудности. Нансен использовал эскимосский каяк, и многие исследователи восприняли его опыт. Это эскимосское каноэ очень хорошо служит целям экспедиции, однако перевозить каяк так, чтобы в течение, скажем, трех месяцев не повредить его, настолько трудно, что требует огромных усилий, и решить эту задачу практически невозможно.

Сборные лодки, лодки из алюминия, кожаные буи и прочие приспособления — все они прошли испытания в Арктике, однако в полярном путешествии против них выдвигается одно роковое для них возражение — их невозможно транспортировать. Поэтому тем более странно, что обыкновенную складную парусиновую лодку так ни разу и не испытали для службы в Заполярье.

Мы установили, что такое каноэ отлично подходит нам, и выбрали двенадцатифутовую лодку типа «Эврика» с деревянным каркасом. Шпангоуты, распорки и настил были использованы в качестве деталей для нарт. Парусиновую обшивку лодки мы стелили под наши спальные мешки. Таким образом эта лодка хорошо прослужила нам сто дней и не казалась громоздкой и ненужной вещью. В конце концов мы собрали ее и использовали по прямому назначению: переправляли на ней нарты через разводья, охотились за дичью, чтобы прокормиться, укрывались под ней на ночлег. Без этой лодки мы не смогли бы вернуться.

Однако еще более важным делом, чем выбор нарт и все прочее, была забота о собственных желудках. Основываясь на опубликованных описаниях арктических экспедиций, практически невозможно подобрать подходящий рацион, и я спешу добавить от себя лично — сам я это прекрасно понимаю, — что и наш собственный опыт также не разрешит проблему питания будущим экспедициям. Гастрономические вкусы у людей разные, это наблюдается в каждой экспедиции. Вкусы нередко зависят от национальности исследователей. Когда де Жерлаш, руководствуясь самыми добрыми намерениями, внедрил во французские желудки норвежскую пищу, он узнал, что такое пристрастие к национальной кухне. Далеко не безопасно прислушиваться и к советам ученых, потому что желудок человека — его единственный судья в этом деле и, как автократ, стремится подняться выше человеческой сознательности и страстей и с большим трудом поддается диктату.

В этом, как и в других делах, мне очень помогли эскимосы. Эскимос голоден всегда, однако его вкусы умеренны. Продукты сомнительного питательного свойства не составляют ни крупицы в его рационе. Животная пища — мясо и жир — полностью удовлетворяют эскимоса в качестве основной пищи и не требуют других дополнений. Не нужны ни соль, ни сахар. Не столь уж необходимо и приготовление пищи.

Количество пищи — вот что важно, а слово «качество» применимо лишь к пропорции жира. Подходя с этой меркой к продовольствию, мы в качестве главного продукта избрали пеммикан — концентрат, изобретенный американскими индейцами. Одно из его многочисленных достоинств — то, что он годится и для собак.

Мы имели большой запас пеммикана, приготовленного из нетолченой сушеной говядины, перемешанной с небольшим количеством изюма и коринки (смородины), слегка подслащенной сахаром и залитой разогретым говяжьим салом.

Для нашей экспедиции он был изготовлен фирмой «Аомор Чикаго» по рецепту капитана Эвелина Б. Болдуина и расфасован в шестифунтовые оловянные банки. Пеммикан и раньше брали с собой во многие арктические экспедиции, однако в нашей он должен был служить почти единственным меню, когда мы будем находиться вдали от мест, богатых дичью. Прочие ублажители нёба составляли ничтожную часть нашего рациона.

У меня появились причины встретить рождество в хорошем настроении. Хотя сами рождественские праздники сулили мне немногое по части каникул, подарков и увеселений, само рождество явилось предвестником успеха в делах, к которым стремилась моя душа и в сравнении с которыми иные земные радости не казались мне столь соблазнительными.

Наше снаряжение было почти готово. В ящичном домике ярусами высились новые нарты, ящики и мешки, забитые одеждой, консервами, сухим мясом и прочной собачьей упряжью. Продовольствие, топливо и лагерное снаряжение для броска на север были готовы. Все тщательно испытано и отобрано для окончательной проверки. Воодушевленный успехом, исполненный чувства благодарности к эскимосам, я объявил недельные каникулы с многочисленными увеселениями. Развлечься было просто необходимо, к тому же нам следовало поднакопить жирку для предстоящей гонки.

Рождество в Арктике не начинается с яркого солнечного утра, как у нас на родине, когда дети, проснувшись пораньше, спешат к наряженной елке. День и ночь на рождество здесь равно черны. Только звезды несут свою бесконечную вахту в холодном небе.

В ту счастливую для меня ночь я вышел из своего иглу и стал всматриваться в Полярную звезду — хранительницу той цели, к которой я стремился, и с волнением вспомнил рассказы об этой таинственной звезде, которая всегда влекла к себе мудрецов, о чудесных свершениях, к которым она привела их. Я почувствовал благоговейное почтение к той силе, которая зажгла неугасимые маяки над Землей и словно горящим пером начертала на золотистых небесных дорогах нераспознаваемые судьбы людские, к разгадке которых веками стремились люди.

Я отошел ко сну с мыслями о доме. Я вспоминал своих детей, видел, как они укладываются спать в предвкушении завтрашнего утра, как радуются подаркам, к которым я не мог ничего добавить. Мне кажется, что в ту ночь слезы увлажнили мое меховое изголовье. Но я подарю им, думалось мне, если мне будет сопутствовать удача, свое достижение, которым (я ощутил это словно вспышку света) они будут гордиться.

На следующее утро эскимосы пришли к ящичному домику пораньше. В домике уже не было ни швей, ни работников, которые сидели там накануне. Он был приведен в относительный порядок. Я уже предупредил эскимосов, что в течение всей недели они смогут насыщаться до предела, и напоминать им об этом снова было излишне.

Ранним рождественским утром мужчины и женщины трудились не покладая рук над приготовлением праздничных пиршеств, которым предстояло состояться в тот день и продолжиться целую

неделю.

Примерно в это самое время наша рабочая бригада должна была отыскать склады продовольствия и откопать из-под снега груды замороженного мяса и ворвани. Ворвань отличается острым ароматом лимбургского сыра, а также свойством опьянять эскимосов, за что те обожают ее. Покуда женщины освещают место работы факелом из насаженного на палку мха, пропитанного жиром, мужчины с помощью железных палок и пик откапывают, словно уголь в шахте, смерзшиеся мясные валуны. Странное это зрелище — мягкие отсветы пламени от факела, пляшущие на безупречно белом снегу и чумазых улыбающихся лицах эскимосов. Ворвань и мясо перетаскивали поближе к селению и, чтобы их не достали собаки, раскладывали на возвышенных платформах из снега. Тем же мясом и ворванью, сырыми, частично оттаявшими, вареными или просто морожеными, угощались сами эскимосы. Они от этих кушаний получают такое же удовольствие, как мои соотечественники — от жареной индейки.

Более того, эскимосы наслаждались таким деликатесом собственного приготовления, как мороженое. Оно, конечно, не понравилось бы любителям этого лакомства в Америке, но для эскимосских девушек обладает всеми соблазнами крема, шербета и содового пломбира. В организме человека сахар в процессе пищеварения превращается в жиры, а те в свою очередь служат чем-то вроде топлива для нашего тела. Эскимосы, не знающие сахара, жаждут жира, и тот обладает для них притягательной силой сладостей.

Приготовление эскимосского мороженого — дело сложное. Я с интересом наблюдал за этим процессом. Для этого эскимосская женщина должна иметь под рукой смесь жиров тюленя, моржа и нарвала. Моржовый и тюлений жир замораживают, нарезают узкими полосками и толкут, чтобы разрушить жировые клетки. Затем массу помещают в каменный горшок и подогревают до температуры воздуха в иглу. Масло медленно отделяется от волокнистой, похожей на свиной фарш массы. Затем добрая, уважающая себя домашняя хозяйка берет нутряное сало оленя или мускусного быка, нарезает кусками и отдает своей дочери, которая, сидя в углу иглу, добросовестно пережевывает эти куски, пока не разрушатся жировые клетки. Пережеванная масса кладется в длинный каменный горшок и помещается над огнем. Вытопленное сало по капле смешивается с похожим на рыбий жир приготовленным ранее маслом моржа и тюленя. Это основа эскимосского мороженого. Для придания изделию аромата хозяйки добавляют приправы. Обычно это кусочки вареного мяса, цветки мха и травы. Предвидя нужду во мхе и траве зимой, эскимосы во время охотничьего сезона извлекают из желудков оленей и мускусных быков частично переваренную траву и сберегают ее на зиму. Итак, мороженую траву мелко режут, дают ей оттаять, а затем вместе с кусочками вареного мяса добавляют к жировой смеси. Все вместе образует пасту цвета фисташки с пятнышками, напоминающими давленые фрукты.

Смесь опускают на пол, где в зимнее время температура держится ниже 0°, и там в эту смесь примешивают подтаявший снег. Массу взбивают, и она, постепенно замораживаясь, делается прозрачной. В готовом виде она очень похожа на обыкновенное мороженое, но с привкусом рыбьего жира. Оно намного питательнее нашего мороженого и редко вызывает колики в желудке при переедании.

Эскимосы завершили свое рождественское пиршество этим так называемым деликатесом с большим воодушевлением. Моя обильная трапеза была приготовлена из продуктов, оставленных яхтой. В дело пошли также самые лакомые куски мяса из наших складов. Мое меню состояло из зеленого черепахового супа, сваренных сухих овощей, икры с поджаренными хлебцами, маслин, аляскинского лосося, засахаренного картофеля, бифштекса из оленины, приправленного маслом риса, французского горошка, абрикосов, изюма, кукурузного хлеба, бисквитов «Хантли и Палмер», сыра и кофе.

За едой я с юмором размышлял о таких противоестественных сочетаниях, как икра с бифштексом из оленины или зеленый черепаховый суп в Арктике. Я ел с большим аппетитом, даже с большим, чем когда мне доводилось гурманствовать за столом в «Астории» Вольдорфа в моем родном городе. После обеда я совершил длительную прогулку на снегоступах. Рассматривая висящие в небе лампы-звезды, я подумал о Бродвее, о его бледно-пурпурных гирляндах огней, его праздничных толпах. Однако я не чувствовал себя одиноким. Мне показалось, что я обретаю нечто более цельное, неподдельное от этих обширных снежных просторов и ничем не загороженного неба, которое в Нью-Йорке видишь так редко. Вернувшись в ящичный домик, я завершил рождественский вечер чтением Эдгара По и Шекспира, так сказать призвав их в свои спутники.

Ящичный домик был достаточно комфортабельным. Он не блистал роскошью цивилизованного жилища, однако здесь, в Арктике, мог сойти за дворец. Время от времени интерьер менялся, однако теперь все вещи заняли свои постоянные места. Печурка стояла у входа. Пол был шестнадцати футов в длину и двенадцати в ширину. В одной стене пустые ящики служили кладовой и буфетом, в другой — хранилищем инструментов, недостроенных нарт и лагерного оборудования.

Сделав всего один шаг, можно было очутиться на следующем полуэтаже. Там располагалась койка, опиравшаяся на скамью, которую несложно было приспособить и под спальное место и под рабочий верстак. Длинную скамью у задней стены швеи использовали как портновский стол. В центре вокруг столба, подпиравшего крышу, устроили стол. Сидеть за ним можно было на полках, выдвигающихся из кровати. Судовой фонарь, подвешенный к столбу-подпорке, давал достаточно света. Другой мебели не было. Все предметы первой необходимости удобно размещались в открытых ящиках стены, и комната-чулан не производила впечатления загроможденной. В ящиках у самого пола, где все быстро замерзало, хранились скоропортящиеся продукты. На следующем ярусе, где мороз то и дело чередовался с оттепелью, мы разместили ремни и шкуры, которые должны были храниться во влажном состоянии. Сухие и теплые ящики под самым потолком обычно использовались по-разному. Там за трое суток высыхало свежее мясо, нарезанное узкими полосками. Воспользовавшись этим обстоятельством, мы приготовили для собак 1200 фунтов пеммикана из мяса моржа. Под самой крышей мы хранили меха и инструменты.

Вертикальный перепад температуры в наших помещениях был довольно значительным. На полу и на уровне нижних ящиков она падала до -20°, а под скамьями, стоящими на полу, обычно держалась в пределах -10°. На полу посреди комнаты температура была выше точки замерзания; на одном уровне со скамьями было уже + 48°, а на уровне головы стоящего человека +70°, под крышей +105°.

Мы умудрялись приспосабливаться к столь своеобразному комфорту. Ниже пояса мы одевались так, чтобы переносить низкие температуры, а выше — весьма легко. Стены отпотевали лишь на уровне нижнего ряда ящиков, но там скопление влаги способствовало укреплению постройки и не причиняло нам хлопот. С теми материалами, которыми мы располагали, едва ли можно было создать более приемлемые санитарные условия. Для вентиляции в углах дома были оставлены маленькие отверстия, и тепло распространялось в самые отдаленные закоулки помещения. Мы оценили преимущества длинной печной трубы. Она оказалась прекрасным отопительным средством, так как проходила по вестибюлю-прихожей и обогревала его. В мастерской было тоже относительно тепло. Два эскимосских светильника, которые мы зажигали, когда в доме мастерили нарты, давали дополнительное тепло и свет.

С рождества до Нового года для эскимосов устраивались ежедневные праздники. Я наслаждался продолжительным отдыхом, проводя время в прогулках и чтении. Я с удовольствием наблюдал за тем, как эскимосы насыщаются пищей, которая кажется нам, белым, ужасно неаппетитной, но никогда не вызывает расстройства желудка. Во многих иглу эти дни стали настоящим рождеством и по своему настроению — хотя эскимосы никогда не слыхали о младенце Христе — намного больше соответствовали истинному духу праздника, чем в цивилизованных странах, где формальное отправление обряда убивает его настоящий смысл.

Переходя из одного иглу в другое, я благодарил людей за их самоотверженный труд, и нередко в этих примитивных домах меня задевали за живое слабые плаксивые голоса, раздававшиеся в темноте. Боль сжимала мое сердце, и я вспоминал тот день, когда впервые услышал слабый крик моей дочери. В эскимосских иглу стали рождаться дети. Перелетая из одного иглу в другое, эскимосский аист оставлял там свои рождественские подарки.

Накануне рождества наша лучшая швея Клаю перестала выполнять свои обязанности. Ей была поручена весьма тонкая работа — изготовление чулок из заячьих шкурок. Однако она утратила интерес к делу и жаловалась на плохое самочувствие. Теперь Эве-лю (миссис Синю) заканчивала за нее работу. Акподисо (Большая птица), муж Клаю, которого мы прозвали Бисмарком, тоже дезертировал и оставил скамью, на которой делал нарты. Его отсутствию не было объяснения, потому что ни он сам, ни его жена до сих пор не увиливали от работы. Для того чтобы раскрыть эту тайну, я отправился в их иглу на рождественской неделе. Там я впервые узнал аистиные новости. Арктический аист прилетает в свое время, обычно через несколько недель после полярной полуночи, и тогда мало что иное интересует людей. Эта пора наступает через девять месяцев после того, как минуют апрельские страсти, страсти первого арктического весеннего месяца, когда все в мире ликуют от счастья. В маленьком подземном жилище к появлению аиста тщательно готовятся. Будущая мать трудится словно пчела, мастеря очаровательные вещицы для будущего малыша. По возможности все должно быть абсолютно новым. Даже дом должен быть новым. Эти заботы ложатся на плечи матери и отца. Их действия — великолепный урок примитивной гигиены.

Для начала исследуем общую атмосферу в доме. К примеру, там живет четырехлетняя девочка, которая все еще пользуется природным заменителем бутылочки с молоком. Озираясь по сторонам, она старается понять значение происходящих перемен и ничего не понимает. Вы входите в новый дом на четвереньках через лаз 12—15 футов длиной, далее протискиваетесь через всегда открытую дверь, достаточно широкую лишь для того, чтобы в нее прошли плечи. Вы выпрямляетесь, встаете во весь рост и оказываетесь в продолговатой подземной камере. Две трети этого помещения напротив двери приподняты примерно на 15 дюймов и вымощены плоскими камнями. Там расстелены меха, которые служат постелью. Край платформы служит сиденьем; площадка перед ней достаточно просторна для того, чтобы там могли стоять трое. По обе стороны устроены полукруглые выпуклости-полки, на которых стоят каменные тарелки серповидной формы для сжигания ворвани. Над пламенем светильников помещают продолговатые каменные горшки, в которых растапливают снег и иногда варят мясо. Выше закреплено нечто вроде сушилки для обуви и мехов. Другой мебели нет. Вот как выглядит эскимосское жилище. Даже самая старательная домашняя хозяйка не в состоянии очистить его от сажи и жирной копоти. Разумеется, такое помещение — неподходящее место для безукоризненно опрятного аиста.

Месяцами отбираются лучшие меха, из которых шьют новый костюм для матери. Одно за другим шьются все принадлежности туалета и откладываются до поры до времени. Обувь — «камики» — шьют из тюленьей шкуры, отбеленной до безупречного кремового цвета. Камики закрывают ноги до середины бедра. Внутреннюю обувь, которая называется «атеша», шьют из мягкого меха оленя-карибу; атеша той же длины, что и камики; вдоль ее верхней кромки проходит опушка из медвежьего меха. Шелковистые меховые подкладки защищают от холода нежную кожу ступни и голени. Поверх обуви надевают изящные штаны из белого и голубого песца, а верхнюю часть туловища защищают рубашкой из птичьих шкурок, называемой «атти». Это самый изящный туалет. Для его изготовления собирают сотни крохотных шкурок гагарок; их, пережевывая, размягчают, а затем с наступлением ночи из них сшивают нечто вроде блузы с капюшоном. Эта рубашка сидит на теле довольно свободно. На ней нет ни вырезов, ни пуговиц, ни застежек. Капюшон, в котором носят малыша словно в кармане, спускается вниз по спине. Верхняя одежда из великолепных шкур голубого песца, называемая «амойт», — того же покроя, что и нижняя рубашка. Она свободно набрасывается поверх всего одеяния.

Слова «амойт» и «амойт доксоа» обозначают и другие понятия, связанные с беременностью, которые считаются у эскимосов понятиями высшего порядка, вторичными только по отношению к понятиям, связанным с искусством охоты. Когда все для матери готово (для младенца предназначен только капюшон рубашки), начинают собирать птичьи шкурки и траву, которые заменяют вату. В течение первого года жизни ребенка капюшон — его единственное убежище.

Эскимосы обожают детей. Если аист не прилетает в положенное время, очень вероятно, что эскимос позаботится о том, чтобы поменять свою партнершу по жизни. Итак, он с нетерпением ожидает наступления рождества. Скитаясь по окрестностям и вдали от дома, этот обветренный, закаленный морозами добытчик переносит всякого рода тяготы и невзгоды ради ожидаемого ребенка. Храбрый, словно выкованный из железа, мужчина-эскимос не ведает страха.

Из ближайшего затвердевшего снежного сугроба он нарезает блоки для постройки нового иглу. В темноте, на ветру он перевозит эти блоки поближе к своему дому. Когда достаточное количество блоков собрано, эскимос сооружает куполообразную постройку, похожую на пчелиный улей. Интерьер оформляется как в зимнем подземном доме. Сначала внутри разводится огонь — так обнаруживаются щели между снежными блоками. Их заделывают для того, чтобы внутрь не проникли ветер и снег. Когда со щелями покончено, прорезают дверь-вход, затем выравнивают стены и пол.

Эскимос проходит много миль в поисках травы, для того чтобы застелить ледяной пол. Траву приходится откапывать из-под слоев спрессовавшегося снега, однако эти усилия не всегда вознаграждаются. Мороженую траву подвозят к снежному куполу, заносят внутрь, тщательно раскладывают поверх выровненного снежного покрова пола. Поверх расстилают новые оленьи шкуры. Дом из снежных блоков, куда должен прилететь аист, готов.

О появлении аиста извещают слезы будущей матери. Она одна идет в новый снежный дом. Будущий отец выглядит испуганным и серьезным. Однако выплакаться женщина должна в одиночестве. Одетая во все новое, она входит в темную камеру снежного дома, разводит огонь, зажигает светильник. Безупречно белые стены дома вселяют радость, новые вещи, расположенные вокруг, — наполняют ее гордостью. Однако ее доля нелегка. В этой ледяной берлоге вскоре разворачиваются волнующие события.

Слышится слабый крик. Однако вокруг нет ни врачей, ни нянек, никого, кто мог бы оказать матери помощь. Осколком стекла пользуются вместо хирургического ножа. В домике нет ни воды, ни мыла. Мать прибегает к тем же методам, что и обыкновенная кошка. Затем в холодной, безрадостной ледяной комнате она любуется младенцем. У того голубые глаза, но стоит ему по-настоящему открыть их, как они становятся карими. Ребенка переворачивают снова и снова в поисках родинок и меток. Взгляд матери устремляется вдоль крохотного хребетика. На самом его конце имеется голубое, в форме щита, пятнышко, подобное татуировке. Для эскимосов это указатель хорошей породы. Если пятнышко на месте — мать счастлива, если же его нет — у нее возникают сомнения относительно будущего своей крошки и происхождения самих родителей. Входят отец и бабушка. Все предаются радости.

Если во время родов происходит несчастье, что случается не так уж редко, снежный домик становится могилой матери. Иглу не вскрывают долгое время.

Очнувшись от долгого сна, в который впадает мать после того, как проходит первая радость, она поворачивается, выпивает немного ледяной воды, съедает немного наполовину сваренного мяса, а затем, стряхнув иней с покрывал, поуютнее заворачивается вместе с ребенком в меха. Она снова засыпает, совершенно безмятежно, возможно, на двадцать четыре часа, а зимний ветер — губитель всего живого стучится в хрупкие снежные стены, которые защищают мать от холодной смерти, разгуливающей за стенами дома.

Однажды на рождественской неделе в нашу дверь постучали. С гордым видом вошел Акподисо, а за ним показалась его улыбающаяся жена со спящим подарком аиста на спине. Ему не было и пяти дней. Мы стали восхищаться малышом. Неожиданно он открыл свои карие глазки, сморщил крохотный, приплюснутый носик и наморщил подбородок, приготовившись разразиться плачем. Мать ринулась с ребенком за дверь и там, на ветру и морозе, помогла ему справить все его крохотные нужды.

День Нового года выдался звездным и холодным. Забрезжил рассвет года, в котором меня ожидали успех или неудача. Прошедший год был для меня щедрым на милости, поэтому в ознаменование этого Франке приготовил пир, и мы наелись до отвала. Это пиршество состояло из супа, сваренного из бычьих хвостов, филе трески, пикулей, яичницы-болтуньи с грудинкой, жареной гаги, свежих бисквитов, засахаренного картофеля, отборного лука, бобов с беконом, бланманже1, пирога с изюмом и горячего шоколада.

Целый день мы ходили по гостям, а вечером устроили пир для нескольких эскимосских семейств. Он сопровождался пением и танцами; веселье продолжалось до раннего утра и закончилось взрывом массовой истерики. Так называемые жертвы танцев и песнопения впадают в нечто вроде транса — это комбинация симптомов, напоминающих сумасшествие.

Подсчитав наши припасы, мы обнаружили, что мука на исходе. Печальная новость, потому что свежие бисквиты или булочки с маслом на завтрак были одним из немногих удовольствий, доступных нам в этой жизни. У нас была сода, но не осталось дрожжей. Я задумался: а нельзя ли заменить их какой-либо иной субстанцией? Последовали любопытные эксперименты. Сок кислой капусты дал хорошие результаты. Однако его привкус нас не устраивал. Франке заквашивал изюм для приготовления вина. Вино не получилось, однако как фруктовая кислота эта жидкость позволила нам выпекать содовые бисквиты с необычным деликатесным привкусом. Мы обнаружили, что молоко тоже способствует брожению. Итак, на сгущенном молоке без сахара выпекались бисквиты, которые удовлетворили бы вкус любого эпикурейца. Таким образом мои удовольствия во время завтрака были гарантированы еще на многие дни вперед.

10. На пути к полюсу

Начало кампании. Последние недели полярной ночи. Партии обеспечения выходят вперед. В ожидании рассвета

После Нового года оставалось две недели для окончательной проверки одежды, нарт и прочего снаряжения. 14 января, в середине дня, почти в течение часа наблюдалось нечто вроде слабых сумерек. Луна излучала достаточно света для того, чтобы можно было путешествовать. Вот теперь все было по-настоящему готово для того, чтобы прогремели первые залпы нашей полярной битвы. Ожидался сигнал к выступлению, были высланы разведчики. Они отправились не только для того, чтобы исследовать состояние ледяных полей, но также и для того, чтобы оказать помощь потерпевшим кораблекрушение, которое, по предположениям эскимосов, произошло у мыса Сэбин.

Еще поздней осенью эскимосы заметили дым парохода, а потом нашли множество деревянных обломков с потерпевшего аварию судна. Поэтому разведчики захватили с собой тюк с экспедиционным снаряжением и получили указание оказать помощь каждому встречному, кто в этом нуждался.

Я написал письмо, которе эскимосы должны были оставить на мысе Сэбин. В нем говорилось о нашем лагере, местах складирования запасов и нашей готовности прийти на помощь. Я вручил письмо Кулутингва, когда тот стоял с бичом в руке рядом со своими рвущимися вперед собаками, так же как и трое других эскимосов, которые вызвались отправиться на разведку. Затем они прыгнули на нарты, и собаки рванулись вперед, к паковым льдам пролива Смит.

Был прекрасный день. На краткий миг складки ночной завесы раздвинулись. Интенсивный рассеянный свет лег на снег. Он менялся по насыщенности и цвету по мере того, как раскрывалась тайна утренней зари. Этот свет можно было назвать голубым или пурпурным, фиолетовым или совершенно бесцветным — восприятие зависело от цветоощущения наблюдателя.

На юге небеса мерцали в предвестии приближающегося солнца. Сила света увеличивалась свечением льдов, от которых этот свет отражался, так как яркость неба была непропорционально мала по сравнению с освещенностью поверхности снега. Половинка луны рассеяла привычную черную завесу, за которой скрывался полюс, а в зените небо иллюминировалось звездами первой и второй величины.

Температура была -41°. Стояла удивительно тихая погода, лучше которой едва ли можно желать для начала нашей кампании.

За несколько часов радостный свет утра угас, снега обрели землистый оттенок, а с севера надвинулся клубящийся шторм. Вскоре намело огромные сугробы, и выйти из дома можно было, лишь карабкаясь по снежным горам. Собаки, привязанные неподалеку от дома, оказались погребенными под снегом. Только свет, едва пробивавшийся сквозь затянутые пленками кишечника животных окнами, чуть скрашивал ужасную тьму.

До мыса Сэбин всего около сорока миль, но преодолеть их за одни сутки можно лишь при благоприятных условиях. Однако пролив Смит редко предоставляет такой шанс. Недостаточное освещение, ветры и ледовая обстановка обращают переход через пролив в опасное предприятие. Эскимосы, каждый год охотясь на медведей, пересекают пролив довольно часто, и они хорошо знают ледовую обстановку в этом районе. Эскимосы всегда, прежде чем пуститься в путь на другой берег, разведывают ледовую обстановку.

Холодный северный ветер с зарядами мятущегося снега, как думалось мне, вскоре не только остановит наших разведчиков, но и двинет лед на юг, образовав обширные разводья. Тогда разрушение пакового льда может значительно задержать наше выступление с тяжелогружеными нартами.

Риск был. Если бы партия разведчиков состояла из белых людей, то их наверняка охватила бы паника и случилась бы беда. Однако эскимосы стойко встречают сюрпризы природы. Они вооружены необходимыми знаниями, и погода редко застигает их врасплох.

Через сутки, в полночь, партия вернулась, но вовсе не из-за шторма. Им не удалось достичь основной цели. Шторм намел огромные сугробы снега, и прежде чем он иссяк, появился медведь, который стал слоняться вокруг запасов продовольствия. Собак засыпало снегом, и зверь беспрепятственно уничтожил значительное количество припасов. Эскимосы забили тревогу слишком поздно.

Когда они выбрались из-под снега, то увидели, как медведь, вцепившись зубами в огромный ласт моржа, поволок его в сторону, на манер человека поддерживая передними лапами. В спешке, пытаясь скорее освободить собак, которых сковал лед, эскимосы разрезали упряжь. Ута, забежав впереди медведя, даже не пытался его атаковать, а просто намеревался отрезать ему путь к отступлению. Зверь бросил мясо и ухватил Ута за штаны чуть ниже спины. К счастью, подоспели собаки, и жизнь Ута была спасена, однако он получил серьезное ранение, и потребовалась немедленная хирургическая помощь.

Медведя убили, и отягощенные грузом медвежатины и раненым, разведчики поспешили вернуться. Они заметили, что лед во многих местах взломан.

Арктический шторм приносит не только беды, но и кое-какую пользу. Снег покрывается твердой коркой наста, что облегчает езду на нартах. Взламывание льда, создав большие помехи для нашего продвижения, способствовало образованию больших разводьев, что позволило охотиться на моржей и медведей. Мы отправились в Серватингва, некоторые эскимосы взяли с собой семьи, поэтому на время Анноаток обезлюдел. Однако когда мы вернулись в поселок, туда понаехало много гостей, которые только мешали нам.

Эскимосы, доставившие в поселок собак и шкуры, которые мы заказали ранее, требовали нашего внимания, ведь они проделали для экспедиции огромную работу. Мы устраивали в их честь обеды и приглашали посидеть у нашей печурки, показывая книжки с картинками.

Через неделю грянул другой шторм, еще свирепее. Он причинил нам много вреда, разметав многих наших людей по всему побережью мыса Александер. Во время таких штормов лед обычно отрывается от берега и уносится в море. Нам оставалось только ждать известий. Сразу же после шторма в лагере не замедлили появиться посыльные с дурными вестями. Никого не унесло в море, однако ураган разрушил лагерь. Многие эскимосы в соседних поселениях лишились одежды и спальных мешков. Под ударами шторма припай оторвался от берега, и снежные дома унесло в море. Почти раздетые мужчины и женщины едва успели унести ноги. Двое новеньких нарт, несколько собак и три полных комплекта меховой одежды из нашего снаряжения были тоже утрачены. Пришлось посылать спасательную партию с мехами, чтобы выручить попавших в беду людей. К счастью, наши люди были хорошо снабжены мехами, из которых и сшили новую одежду для потерпевших.

Итак, нарты, груженные мехами, направлялись на север. Сопровождавшим их эскимосам было дано указание использовать эти меха для нужд пострадавших.

Другие необходимые вещи привезли из Анноатока возвращающиеся домой гонцы, и в течение недели все потери были возмещены. Однако это был ощутимый удар по экспедиции, мы лишались необходимого для нашего похода к полюсу количества мехов. После шторма появились моржи, и эскимосы уже не опасались голода.

К концу января большинство эскимосов вернулись. Мы стали готовиться к тому, чтобы снова попытаться пересечь пролив Смит. На сей раз Франке пожелал присоединиться к экспедиции — он готовился к своему первому путешествию. Мы погрузили на каждые из четырех нарт по 200 фунтов экспедиционных запасов и выслали их вперед. Четверо надежных каюров взялись переправить эти нарты на американский берег.

Постепенно светлело. Пора штормов миновала. Воздух стал свежим, влажным, холодным, прозрачным, словно хрусталь. Тем не менее освещение было еще слабым, и мы могли воспользоваться им только в течение четырех часов в сутки. Однако в ясные ночи при лунном и звездном освещении путешествовать можно было круглые сутки. Когда в южной части небосклона наблюдалось слабое свечение и снега подергивались бледным пурпуром, наши нарты со стонами продвигались вперед по ледяной равнине.

Вторая партия, так же как и первая, стартовала при благоприятных условиях, и мы с нетерпением ожидали от нее добрых вестей.

Партия достигла мыса Сэбин после утомительного 24-часового перехода, значительно отклонившись к северу. Ледовая обстановка благоприятствовала путешествию, однако при температуре —52° Даже легкие, но очень влажные ветры пронизывали до костей.

По берегам бухт лежал глубокий снег, с запада дул пронизывающий ветер. Двое эскимосов отказались идти дальше, но Франке с двумя другими спутниками продолжали пробиваться вдоль берега к мысу Вейл целые сутки. Дальше снег оказался слишком глубоким. На мысе Вейл запасы сложили в снежном доме, а на мысе Сэбин оставили в старом лагере. Выполнив свою задачу, партия вернулась к концу четвертых суток, не обнаружив никаких следов кораблекрушения, о котором ходили слухи.

Следующая партия из восьми нарт во главе с Эссею, Кудла и Метеком стартовала 5 февраля. Ей предстояло доставить снаряжение в бухту Флеглер-Бей и там охотиться на мускусных быков, чтобы обеспечить кормом упряжки, которые пойдут дальше, вглубь земли. Мы должны были встретиться с этой партией в назначенном месте.

Дневной свет был все еще слишком слабым для того, чтобы мы рискнули выступить главными силами. С сотней собак любая задержка в пути даже на одни сутки означала бы для нас невосполнимые потери. Использование до поры тщательно сберегаемых запасов с промежуточных складов неминуемо повлекло бы их быстрое сокращение. Возместить такие потери было бы невозможно, даже если бы в дальнейшем нам повезло на охоте, поэтому лучше было дождаться восхода солнца.

Мы завершили последние приготовления и с нетерпением ожидали появления солнца в этом самом северном аванпосте человечества, в каких-то 700 милях от полюса. Теперь, после долгих месяцев всевозможных прикидок и подготовки, проблема - как преодолеть это расстояние? — настойчиво и определенно вставала перед нами. Нам предстоял переход в 700 миль по запланированному маршруту, но со всеми отклонениями (ведь наш путь проляжет не исключительно по прямой) он неминуемо должен был растянуться до тысячи миль. Да еще та же тысяча миль обратно. Итак, 2 тысячи миль трудного путешествия по неизведанной, необитаемой ледяной пустыне.

Утром 19 февраля 1908 г. я отправился к Северному полюсу. Спозаранку, как только забрезжил первый настоящий рассвет, 11 груженых нарт подъехали к нашему ящичному дому. На них было все необходимое для рывка на север — 4 тысячи фунтов запасов для перехода по льдам полярного моря и 2 тысячи фунтов моржовых шкур и жира, которыми мы собирались воспользоваться, прежде чем нам удастся обеспечить себя продуктами охоты, на которые мы рассчитывали. Одиннадцать нарт управлялись девятью эскимосами, мной и Франке. Их тащили 103 собаки, которые находились в отличной форме. В течение нескольких недель этих собак кормили до отвала кожей и мясом моржа. Теперь им предстояло питаться свежей пищей только через сутки.

Мое сердце билось от восторга. Вот-вот я должен был отправиться на поиски полюса, мечта о котором вдохновляла меня долгие годы! Эскимосы тоже были взволнованны. Собаки заразились нашим энтузиазмом и радостно лаяли. В 8 часов утра мы щелкнули бичами, собаки, запряженные парами, рванулись вперед — мы стартовали. Покорение Северного полюса началось.

Казалось, со мной хотели отправиться все эскимосы со всеми своими собаками. Однако отправились лишь специально отобранные, представлявшие собой, так сказать, «сливки» эскимосской земли. Все находились в превосходной спортивной форме, за которой я особенно тщательно следил все зимние месяцы. Я считаю своим большим достижением то, что сумел завоевать дружбу и доверие эскимосов. Это позволяло мне уверовать в их готовность следовать моим советам и указаниям. Одним из моих преимуществ было умение хорошо говорить по-эскимосски, так, чтобы поддерживать беседу.

Когда мы стартовали, сквозь прозрачные облака пробивался свет лишь от нескольких звезд, но видно было хорошо. С юга дул легкий ветер, температура была -36°. Ледяная шапка Гренландии вырисовывалась на фоне неба. Оранжевый пояс на юге предвещал восход солнца, хотя снег все еще сохранял пурпурную окраску сумерек. Лед, примерно на три дюйма запорошенный снегом, несколько сокращал нашу скорость. До полудня небо оставалось серым, однако было достаточно светло для того, чтобы мы могли продолжать свой путь до 4 часов. Мы держали примерно на норд-вест, потому что двигаться напрямик к северу было еще нецелесообразно.

Водяное небо на западе и на юге предупреждало об открытой воде. В 3 часа пополудни мы наткнулись на медвежьи следы, и нарты запрыгали по льду, словно на них не было груза. Следы служили нам прекрасными вехами, и собаки приободрились. Наступившая около 4 часов темнота сделала путешествие опасным. Двое охотников все же пошли по следам, в то время как остальные принялись за постройку иглу. Медведей так и не нашли.

Собак привязали к отверстиям, просверленным во льду, и мы заползли в наши снежные курганы — усталые, голодные, изнемогающие от желания заснуть. Ночь провели с большими неудобствами. Первые ночи вдали от базы всегда таковы.

Следующий день принес тихую погоду с температурой -42°. В 8 часов стало ослепительно светло. Проделав 20 миль по прямой от Анноатока, мы настолько отклонились на север, что до мыса Сэбин нам оставалось еще 30 миль. Однако собаки были в лучшей форме, чем мы сами, и мы не сомневались, что следующий лагерь разобьем на подходах к берегу. Мы продвигались вдоль кромки морского льда, сформировавшегося еще в декабре. Его поверхность была довольно ровной, однако впереди вырисовывались высоченные горы и ледяные хребты. Мы делали около трех миль в час и время от времени разрешали себе отдохнуть на нартах.

В полдень 20 февраля мы остановились и выпили горячего кофе из нашего термоса — жестяной банки, помещенной внутрь ящика и так плотно укутанной в шкуры оленей, что содержимое оставалось горячим часов двенадцать даже в самую суровую погоду. Это оказалось большим удобством.

В то время как мы, сидя на нартах, восстанавливали силы, огромный огненный шар поднялся над горизонтом. Наши сердца радостно забились. Стояла ужасно холодная погода, температура была -51°, но солнце уже взошло. Долгая ночь подходила к концу. Вокруг нас мало что изменилось — вовсе не стало светлее, чем за предыдущие два часа, небо оставалось пурпурно-голубым, чуть серым на юге и темнее у горизонта. Снег отливал пурпуром, несколько красных пятен виднелись впереди на нашем пути. Этот довольно скромный прорыв солнца окрылил нас, открыв доступ радости к нашим сердцам. Даже собаки как-то по-особому грациозно расселись рядами и хором приветствовали наступление дня.

Хотя 20 февраля мы находились у мыса Сэбин, но продолжали двигаться к полуострову. Ба-Бэш. Непроходимый лед и открытая вода заставляли нас отклоняться все дальше и дальше на север. В 3 часа мыс замаячил поверх собачьих хвостов. Вскоре после четырех свет ослаб, земля до самого горизонта окрасилась в пурпур и золото, и нам оставалось только гадать, куда двигаться дальше. Однако в подобных ситуациях эскимосы — более умелые гадалки, чем янки, и мы не знали хлопот до 9 часов вечера, пока не попытались преодолеть нагромождение льда у мыса Сэбин. Волоча за собой груженые нарты, собаки то карабкались вверх, то спускались вниз среди черных ледяных холмов, а мы шли за ними как овцы в горах за пастухом.

В этих местах находился лагерь злополучной экспедиции Грили1. Мне пришло в голову, что не иначе как по прихоти судьбы этот отмеченный несчастьем лагерь голода и смерти стал словно отправной точкой нашего путешествия к полюсу. Однако позднее нам пришлось убедиться в том, что при схожих условиях нашу экспедицию может ждать та же участь, что и экспедицию леди Франклин2.

Мы повернули, собрали запасы и взяли курс через пролив Райе для того, чтобы избежать встречи с тяжелыми льдами, которые были севернее. Здесь поверхность льда была ровной, однако легкий ветер при температуре -52° пронизывал до костей. Собаки отказались бежать против ветра, и одному из нас надо было идти впереди, прокладывая дорогу. Люди закрыли физиономии меховыми рукавицами, уперлись в задние стойки нарт и побежали следом.

22 февраля мы проходили вдоль берегов мыса Резерфорд. Ветер дул справа, хватал за кончик носа, отбеливая его словно хлорная известь. Позднее, в лагере, нос становился черным. У мыса Вейл мы заметили иглу-тайник и там разбили наш очередной лагерь.

Утром зарегистрировал минимум температуры -58°. Очевидно, мы выходили из области штормов пролива Смит с ее теплым влажным воздухом и полыньями в область сухого климата с очень низкой температурой, где было спокойнее. День начался чудесным розовым сиянием на юге, которое окрасило снега в теплые тона. Когда в полдень солнце только наполовину показало свой лик над утесами, мы, пересекая бухту, искали более прочный лед вдоль берега полуострова Ба-Бэш. В ту ночь мы ночевали вблизи острова Вейпрехт. День, хотя и ясный, выдался морозным, и большинство эскимосов обморозили лица. Там мы увидели зайцев, которые прибегали посмотреть на нас. Четверо из них пошли нам на ужин. Температура упала до -64е, и охотники обморозили руки. От прикосновения к металлу кожа у них на руках покрывалась волдырями, напоминавшими ожоги.

Нужно было покормить собак, но мы, пытаясь разрубить на куски шкуру моржа, сломали два топора. Эскимосская собака очень неприхотливое животное, но даже от нее нельзя ожидать, чтобы она насыщалась кормом, о который ломается топор. Мы не пожалели бензина и спирта и за ночь так размягчили шкуру, что ее можно было разрубить на куски. Шкура моржа, по-видимому, превосходный корм для собак. Она примерно в один дюйм толщиной, содержит небольшое количество влаги и по питательности не уступает концентрированным кормам, так что даже малое количество ее вполне удовлетворяет собак. Она медленно переваривается и потому надолго утоляет голод.

Лампы, которые горели вовсю, превратили иглу в довольно комфортабельное помещение. Снаружи температура упала до —68°. Для меня это был первый удовлетворительный ночлег с начала путешествия. Экономичность примусов выше всяких похвал. За всю ночь было сожжено всего три фунта бензина — и кажущийся жидким воздух был доведен почти до нормальной температуры точки замерзания воды.

Франке для приготовления пищи использовал спиртовку, но употребил на это вдвое большее количество топлива. Эскимосы в своих иглу зажгли медные лампы, устроенные по образцу каменных, но еду готовить не стали.

Утром 23-го с юга до нас долетели какие-то звуки, которые сначала мы приняли за крики моржей. Однако через некоторое время поняли, что это лай собак вспомогательной партии. Ее лагерь был в нескольких милях от нас, и покуда мы завтракали, наши товарищи подошли к нашим иглу. Они добыли мускусного быка и 11 зайцев. Охотники тщательно прочесали долину, но больше дичи не нашли.

Земля здесь оказалась почти голой, и ехать дальше на нартах было невозможно. Вспомогательная партия отправлялась обратно в Анноаток. Для нас это было печальной новостью. Мы рассчитывали на мясо животных, которое пошло бы на корм собакам во время путешествия по полярному морю. Я понимал, что, если мы не добудем мяса, наш проект провалится в самом зародыше, потому что идти этим маршрутом будет невозможно. Наш единственный шанс — это быстро продвинуться по суше к западным берегам, но сообщение о том, что на суше недостаточно снега, сделало и этот маршрут невозможным. Однако мы должны были что-то предпринять. Мы не могли сдаться, не оказав упорного сопротивления. Вероятность того, что нам не удастся найти мускусных быков и из-за этого придется отложить экспедицию на год, чтобы идти уже другим маршрутом, требовала отослать Франке на базу охранять наши запасы. Никто не возражал, когда мы забрали у возвращающихся лучших собак и лучшие нарты, а также обменялись с ними несколькими каюрами.

Со всеми этими переменами, имея запасы-склады продовольствия на мысе Сэбин и на мысе Вейл, мы погрузили теперь на каждые нарты по 800 фунтов груза. К счастью, лед в бухте Фле-глер-Бей сделался ровным, почти без снежного покрова, и с увеличенным количеством собак в упряжках мы, несмотря на неуклонно понижающуюся температуру, совершили удовлетворительный переход.

Бухты Флеглер-Бей мы достигли поздно вечером после утомительного 25-мильного перехода. При температуре воздуха -60° крепкий ветер почти парализовал собак, а люди поддерживали в себе жизнь только благодаря бегу рядом с нартами. Мы выстроили себе удобные иглу, с тем чтобы за сутки хорошо отдохнуть. Утром мы намеревались исследовать землю, чтобы выбрать благоприятный маршрут. В лагере обнаружилось, что многие из нас поморозились, а одна из собак замерзла до смерти.

Однако это никого не обескуражило. Мы были воодушевлены, словно солдаты накануне давно желанной битвы. Благодаря возвращающейся партии у нас появлялись дополнительные запасы продовольствия на случай крайней необходимости. Земля не казалась такой уж безнадежной, как это обрисовали возвращающиеся эскимосы. На случай возвращения этим путем мы устроили склад необходимых вещей. Здесь же мы оставили и те, что сочли бесполезными.

11. Исследуя новый проход через Акпохон

От атлантических вод бухты Флеглер-Бей до тихоокеанских вод бухты Бей-фьорд. Мекка мускусных быков. Битвы с монстрами Арктики. Восход солнца и великолепие заката

Рано утром 25 февраля мы запрягли собак в тяжело груженные нарты и стали пробиваться в таинственную долину, что лежала перед нами. Мы намеревались пересечь материковый лед, а затем спуститься в бухту Кенон. Потоки талых ледниковых вод летом вымыли нечто вроде канавы на широкой центральной равнине, теперь беспорядочно загроможденной льдом и снегами. По ней мы и прокладывали свой путь.

По обе стороны от нас вверх уходили склоны этого каньона, переходящие в утесы, над которыми синели стены материкового льда, лежащего на высоте примерно 2 тысячи футов. Нигде не было видно безопасного пути. Мы изучили проходы в этой долине, так как я понимал, что нашей единственной надеждой было продвинуться к бухте по суше. На пологих склонах равнины то и дело появлялись зайцы. Одни сидели неподвижно, навострив уши, словно упиваясь золоченым воздухом на закате дня, и наблюдали за пробуждением жизни. Другие просто резвились.

По мере того как мы продвигались вперед, склоны постепенно становились круче. Нам то и дело приходилось перебираться с одной стороны долины на другую в поисках подходящего снежного или ледяного покрова. Это удлиняло путь. Участки обнаженной земли доставляли нам много хлопот. Температура была -62°, зато царило безветрие. Наверху склоны долины сияли от яркого солнца. Петляя вслед за каньоном, мы продвинулись на 20 миль. Дальше простирался такой же ландшафт. Долина походила на горный перевал. Меж горных вершин виднелись всевозможной формы облака. Иногда мы натыкались на старые тропы мускусных быков. Я знал, что там, где на горных склонах проложены звериные тропы, наверняка можно отыскать удобный проход. Это справедливо как для Арктики, так и для любой горной местности на Земле. Во всяком случае у нас не было иного выбора. Совершая мучительное восхождение, мы должны были рисковать, однако свежих следов не обнаружили. Однажды мы видели медвежьи следы, а один белый песец следовал за нами до самого лагеря. Мы застрелили 16 зайцев, и такое обилие обеспечило нас аппетитным бульоном.

На следующий день мы перетащили к лагерю те вещи, которые оставили позади. Мы упорно искали мускусных быков, однако безрезультатно.

Утром 27-го мы полностью загрузили нарты. Медленно поднимаясь по руслу ледникового потока, в одном из его ответвлений мы обнаружили лед, двигаться по которому было удобнее. Нам стали чаще попадаться песцовые и заячьи следы. Склоны теперь были покрыты травой, которую обнажили сильные зимние ветры. Вокруг громоздились песчаные дюны и борозды гравия, а огромные скопления спрессованного снега напоминали об опасных возмущениях в атмосфере. Я догадался, что здесь находятся отличные пастбища мускусных быков и оленей-карибу. Однако даже самые тщательные поиски долгое время не приносили результатов.

Мускусные быки имели для нас жизненно важное значение. Более короткий путь через Землю Шли и далее на север был возможен только в том случае, если по дороге мы сможем обеспечить себя свежим мясом. Если охота не вознаградит наши усилия, то наше полярное предприятие будет обречено на провал в самом начале.

Однажды при температуре воздуха -100° и легком, но резком ветре, словно вгоняющем морозные иглы в нашу плоть до самых костей, мы тщетно бродили по вздымающимся, увенчанным льдами склонам в надежде обнаружить хоть какие-нибудь признаки жизни.

Уже трое суток, как мы не кормили собак. Те нюхали воздух, оглядывали горизонт и рыскали по этой дикой глуши с неутомимостью и настойчивостью своих предков — волков. Они поднимали из зимних укрытий песцов и зайцев, но такая дичь вовсе не устраивала нас. Только горы мяса и жира могли бы заполнить свыше сотни пустых желудков.

Волоча за собой тяжелые нарты, взбираясь на миниатюрные обледеневшие холмы, огибая огромные отполированные камни, мы оказались там, где напоминающая ущелье долина сделалась шире. Под воздействием талых ледниковых вод и некогда бывших здесь льдов силурийские1 скалы разрушились, и между утесами образовались большие всхолмленные, покрытые травой пространства. Зимние штормы оголили землю. Мы присели отдохнуть. Собаки последовали нашему примеру.

Мы пристально осматривали незнакомую местность. Собачьи носы повернулись на север, в сторону крутых холмов. Они что-то чуяли, но слишком устали для того, чтобы проявлять обычное в таких случаях возбуждение. Вскоре мы заметили три темных предмета, которые двигались на залитом солнцем снежном склоне под огромным утесом примерно в тысяче футов над нами. «Амингма!» — закричал Этукишук. Собаки вскочили, мы схватились за бинокль - через мгновение нартовый поезд пришел в беспорядок. Пятьдесят собак были впряжены в трое нарт. Рванувшись вперед по трем разным узким проходам, нарты, на которых теперь вместо груза сидели мы, стали приближаться к месту битвы. Мускусные быки, повернувшись головами в сторону неприятеля, спокойно ожидали нападения.

Примерно через час три огромные упитанные туши были уже внизу, в русле потока. Мы разбили временный лагерь, и прежде чем мясо успело замерзнуть, большая его часть исчезла в глотках собак, которые в течение нескольких дней испытывали танталовы муки.

Несмотря на шторм, мы преодолели перевал. В каньоне ветер был еще более негостеприимным, чем на открытой местности. Необходимо было что-то предпринять. Мы не могли больше дышать доводящим до сумасшествия воздухом, словно утяжеленным морозом и снегом. Снежные сугробы не сулили нам убежища, потому что сухой снег был очень сыпучим и быстро погребал человека. Однако это было нашей единственной надеждой.

- Прокопай дыру, - сказал Кулутингва.

Попробуйте это сделать без лопаты, когда снег валит быстрее, чем его успевает сгрести рука человека, работающего во всю мочь. Казалось, что мы попусту расходуем жизненно необходимые физические силы. Однако я доверял опыту моих спутников и приказал всем работать. Они собрались у сугроба, что-то крича, а мне пришлось схорониться в каменном кармане утеса, чтобы не превратиться в сосульку. Время от времени кто-нибудь из эскимосов подходил ко мне, чтобы убедиться, что я еще жив.

Сооружение иглу продвигалось. Двое строителей уже находились внутри. Через час мне сообщили, что там уже четверо, еще через час внутрь заползли семеро, а другие продолжали громоздить блоки, нарезанные ножами внутри сугроба. Для того чтобы ветер не задувал внутрь, соорудили нечто вроде вестибюля. Находящиеся внутри иглу люди даже вспотели.

Вскоре мне сообщили, что иглу готово. Не теряя времени, я бросился в укрытие — квадратную смежную камеру, в которой мы все разместились как сельди в бочке. Мы сняли меховую одежду и сбили с нее лед камнями и палками. Вскоре лампы затянули радостную песню о дымящихся бифштексах. Собак отвели в каньон. Едва ли можно было провести эту ночь более комфортабельно. Мы спрятались под слоем снега толщиной в 50 футов. К нам не проникал даже шум ветра. От слепящей метели мы надежно отгородились снежным блоком, который заменял дверь. Через два сквозных отверстия благодаря огромной разнице температур воздуха внутри жилища и снаружи иглу хорошо проветривалось.

Когда утром мы выбрались на поверхность, небо было ясным. С запада дул легкий ветер при температуре воздуха -78°. Две собаки замерзли во время шторма, и мы похоронили их у кромки сугроба, наметенного до высоты 15 футов. Из-за крупных обрывов и огромных валунов каньон оказался непроходимым для нарт.

Теперь наш маршрут пролегал сбоку от него по холмам. День выдался суровым. Чудо, что мы не поломали ноги и нарты. Однако так или иначе всякий раз, когда нам приходилось очертя голову кидаться вниз по заснеженным откосам, мы неизменно приземлялись в рыхлый снег. Мы прошли с десяток миль, спустившись при этом на 500 футов, и разбили лагерь на поверхности ледникового озера.

Температура опустилась до -79°, и хотя теперь в нашем распоряжении было девять светлых часов, включая сумерки, мы запоздали и начали строить иглу уже при лунном свете. Мы по-настоящему возликовали, когда под снежным куполом свеча высветила щели, которые осталось заделать.

Когда зажегся фонарь холодного рассвета, я заметил, что путь нам преградил крупный ледник и нам придется прорубаться через ледниковые барьеры целую милю, а это потребует полнейшей отдачи наших физических сил. Я воспользовался задержкой для разведки местности. Долина была изрыта древними и более поздними ледниками, и русла ручьев отмечали границы двух четко различимых геологических формаций.

К северу простирались силурийские и кембро-силурийские породы, к югу вздымались архейские1 утесы.

С камерой, биноклем и другими инструментами в мешке я вскарабкался вверх по узкому ущелью. Земля здесь была лишена какой бы то ни было растительности, и только застарелые следы мускусных быков напоминали о живых существах. Весь снег был сметен отсюда вниз, в расселины долины. Взбираясь по заостренным морозами камням, я с трудом находил опору для ног.

Средняя высота гор оказалась равной 1900 футам. На несколько миль к северо-востоку пологими откосами простиралась обнаженная земля. Дальше синела кромка ледника. К северо-западу тянулись округлые холмы, за которыми материкового оледенения не наблюдалось. Утесы к югу были примерно той же высоты; они словно примерзли ледяным козырьком к гребню хребта. Избыток вечных снегов извергался в узкие ущелья долины пятью языками.

Первый, поставлявший летом потоки талых вод, стекавшие в Атлантику, занимал водораздел. Это была огромная река льда примерно в милю шириной, испещренная огромными глыбами и широкими провалами-трещинами, что указывало на неровность поверхности, по которой ледник толкал свои смерзшиеся массы льда.

Рожденный ледником поток, текущий на восток от водораздела, я назвал Шли-Ривер в честь контр-адмирала Шли.

Поток, текущий между живописными скалами на запад, ниспадает обрывами в огромный каньон и далее в бухту Бей-фьорд на берегу Тихого океана. Его я назвал Грили-Ривер в честь генерала А. В. Грили.

Второй и третий языки ледника примерно в полмили шириной нависали над долиной. Летом потоки их талых вод делают полноводной Грили-Ривер.

Четвертый, мощный язык шириной в три мили запирал долину и словно дамбой отгораживал озеро примерно в четыре мили длиной и в милю шириной. Озеро простиралось далеко за пределы самых крутых видимых мне обрывов. Все еще были видны вершины утесов в долине, которая ведет к бухте Флеглер-Бей, а к западу виднелись горы, окаймлявшие бухту Бей-фьорд, ледяные поля которой сковывали уже тихоокеанские воды, где вскоре будет решаться наша судьба. Спуск к морю — перепад высот составлял около 400 футов — был довольно проходимым по речному льду и снежным завалам. При благоприятном стечении обстоятельств это сулило дневной переход в 20 миль.

Вернувшись в лагерь, я узнал, что эскимосам не только удалось пробить путь, но и продвинуть нарты на ровный лед, лежащий за пределами препятствия. Однако двое нар были серьезно повреждены и нуждались в срочном ремонте.

День выдался великолепным. Впервые я ощутил тепло, излучаемое солнцем. Оно проникало сквозь густой мех одежды на плечах с нежностью человеческой руки. Простая мысль о неподдельных солнечных лучах вызвала прилив живительного тепла, хотя температура была очень низкой -78°. В нормальных условиях ощущение холода — достаточно точный «инструмент» для регулирования биологических функций организма, однако в качестве термометра оно весьма ненадежно. Если бы меня попросили угадать в тот день температуру воздуха, я бы сказал: -25°.

Ночной воздух был довольно сырым. Иглу так и не согрелось, поэтому мы щедро напитали огонь жизни горячим обедом, который подавался неторопливо, по мере приготовления, блюдо за блюдом. Мы напились сверх меры горячим кофе, подслащенным сахаром, с галетами, а позднее, словно сыр, съели нарезанное квадратиками масло вместе со строганиной из мяса мускусного быка. Вкусные заячьи филе и ножки, отваренные с гороховым супом, пошли на десерт.

Мы поглотили весьма много сахара и жира. К счастью, во время путешествия к полярному морю у нас не было необходимости ограничивать количество перевозимого груза, поэтому мы были в изобилии снабжены сахаром и прочей цивилизованной пищей, большую часть которой позднее нам пришлось бросить.

Из-за сильных морозов я с большим трудом делал краткие записи обо всем происшедшем за сутки. Бумага была такой холодной, что карандаш оставлял на ней едва приметные царапины. Приходилось затрачивать немало времени на то, чтобы согреть не только каждую страницу и карандаш, прежде чем приступить к письму, но и пальцы, чтобы они могли держать карандаш. Все это приходилось делать при свете свечи.

Прежде чем окончательно уснуть, ради экономии топлива мы потушили все огни. Утром нас в буквальном смысле завалило инеем, который образовался от нашего дыхания.

На рассвете пришлось трудиться в рукавицах, однако даже в них эскимосы способны сделать многое. Сломанные нарты были вскоре отремонтированы. После ухабов на леднике река воспринималась как великолепное шоссе, по которому собаки неслись галопом. Мы ехали до тех пор, пока мороз не вынудил нас заняться физическими упражнениями. Поток сбегал вниз меж живописных холмов, где даже при самом пристальном наблюдении нельзя было обнаружить признаков животных, за исключением то и дело встречающихся бычьих троп, протоптанных в прошлом сезоне. Ближе к побережью, к устью реки, стали появляться свежие следы зайцев и мускусных быков, а на южном берегу Бей-фьорда1 мы заметили следы медведя и волка. Глаза охотников и собак засверкали от возбуждения.

Солнце собиралось погрузиться за высокие пики гор и окрасило небо пламенеющими красками. Небо на западе горело золотом, лед вспыхивал малиновыми пятнами-островками, однако тепло почти не ощущалось. Температура была -72°. Мы успели проделать 25 миль и нетерпеливо посматривали вперед, туда, где милях в десяти отсюда наметили место для следующего привала, когда мои спутники, как-то все разом, заметили стадо мускусных быков на горе, выгнутой словно спина кита. До них было примерно три мили, однако орлиное зрение эскимосов помогло им разглядеть эти черные пятнышки на снегу, которые мне показались обыкновенными камнями. Один из эскимосов радостно закричал: «Амингма! Амингма!» Я повел биноклем по китообразной горе, на которую уставились эскимосы, и действительно увидел трех мускусных быков. Казалось, они добывали корм на крутом заснеженном склоне. Они находились не только на расстоянии трех миль от нас, но и на 1000 футов выше.

Мы быстро разгрузили трое нарт, запрягли их удвоенными упряжками по 20 собак каждую и, надежно закрепив ружья и ножи, расселись в них по двое. Через мгновение щелкнули длинные бичи, и мы помчались. Собаки неслись таким галопом, что нарты подпрыгивали словно резиновые мячики и на неровной скальной поверхности, и на скользком льду, и на снегу с настом. Нам оставалось только крепче держаться за нарты, чтобы усидеть в них. Собакам было безразлично, тащить ли нарты по камням или по снегу, полозьями вверх или вниз. Однако нам было не все равно. Мы не осмеливались расслабить руки даже на мгновение, потому что за этим немедленно последовали бы болезненные ушибы, порванная одежда, шанс остаться позади нарт и догонять их.

Этот трехмильный марш-бросок отнял у нас немного времени. Атаковать мы решили по трем расселинам. На некоторое время быки пропали из виду, но когда мы снова увидели их, они ничуть не обеспокоились, по крайней мере до тех пор, пока мы не напали на них сразу с трех сторон.

Все собаки, за исключением пяти на каждые нарты, были отвязаны. Они полетели на быков, словно стрелы, выпущенные из лука.

Быки попытались удрать, но было слишком поздно. Собаки нападали с двух сторон, и быкам оставалось только, грозно мыча, сбиться в кружок хвостами вместе и головами в сторону врагов. В стаде было семь быков, и они попытались держать собак на безопасном расстоянии.

Собаки, оскалив зубы и по-волчьи рыча, могли лишь наскоками приблизиться к ним на несколько футов. Время от времени один из быков, пытаясь поразить собак, выскакивал из круга с опущенной к земле головой, но те были достаточно увертливы и не давали захватить себя врасплох, и всякий раз бык отступал со следами собачьих клыков на ляжках.

После нескольких подобных попыток быки с опущенными рогами стали попросту удерживать позицию, а собаки, не осмеливаясь по-настоящему атаковать их, уселись в кружок и стали издавать завывания, от которых кровь стыла в жилах. Тем временем подоспели эскимосы и я.

Вскоре битва завершилась. Я сфотографировал старого быка, которому удалось в тот момент прорваться сквозь заслон собак. Преследуемый целой сворой — его погнали на утес, — он оступился и сорвался вниз, совершив полет в 5 тысяч футов.

Шестеро других быков были убиты охотниками.

Солнце село за горы, и пурпурные сумерки скоро поблекли. Было очень холодно. Дыхание вырывалось изо рта как струи пара из чайника. Температура опустилась до —81о. Нельзя было терять ни минуты, нужно было немедленно разделать добычу. Однако и эта задача оказалась по плечу эскимосам. Они проявили такое искусство, каким кроме них обладают только индейцы.

Пока эскимосы занимались мясом, я совершил нечто вроде прогулки, чтобы запечатлеть в памяти характерные признаки местности, где водятся мускусные быки. Вершины гор, словно выровненные ветром, были лишены снега. Здесь росла трава, мхи и в изобилии — ползучая ива; вся растительность сползала в глубокие овраги. Я нашел окаменелые пеньки больших деревьев и кусочки лигнита (бурого угля). В доледниковый период эта земля, очевидно, вскармливала богатую растительность, однако теперь являла собой вымороженную безнадежность. Тем не менее в этой снежной пустыне отчаяния природа ухитрялась снабжать свои создания пищей.

Повсюду были видны следы песцов и волков, а на каждом приметном бугорке сидел, навострив уши, полярный заяц, как бы выражая удивление по поводу нашего появления в этих краях. Я заметил в бинокль три других стада мускусных быков на соседних холмах, но не сказал об этом эскимосам, потому что они — азартные охотники и не успокоились бы до тех пор, пока не добыли бы их всех. У нас появилось столько мяса, что его хватило бы на несколько дней. Гораздо проще пополнить его запасы позднее, когда мы будем нуждаться в них по-настоящему, чем тащить почти нетранспортабельный груз. В удивительно короткое время с животных содрали шкуры, мясо отделили от костей и нарезали полосами, так, чтобы его можно было удобно разделывать топором даже в замороженном виде. Аккуратно завернутые в шкуры, груды мяса уже не казались слишком большими.

Выбрав самые лакомые кусочки, мы отложили их для предстоящего обеда. Я смотрел на груды мяса и удивлялся, как нам удалось доставить их в лагерь, однако такие мысли не приходили в голову эскимосам. Кусок за куском мясо исчезало в собачьих глотках. Щелчок челюстей, поворот шеи — так разрешалась задача поглощения пищи. Собачьи желудки стали снова расширяться. Собаки еще не насытились до предела, а масса разделанного мяса словно растаяла, и началась свалка за обладание необглоданными костями.

Оставив лишь немного мяса на нартах, мы стали спускаться, но без того воодушевления, с каким неслись вверх по склону. Насытившиеся собаки уже не бежали, а предпочитали скатываться вниз по склону, и нам пришлось толкать нарты самим. Мы подобрали быка, совершившего смертельный прыжок, и оставили его про запас. Прежде чем мы разбили лагерь, наступила полночь. Луна сияла бодрящим светом, воздух казался заполненным жидким морозом, однако не было ветра, и мы не страдали от холода.

Мы выстроили два удобных иглу, и там наш праздник соперничал по изобилию с собачьим. Так в полярной глуши мы познали великие радости первобытной жизни — охоту на мускусного быка с применением всех хитростей, накопленных забытыми поколениями. Мясо, оставшееся после пиршества, мы зарыли в снегу, завернув его в шкуры. Раскопав мясо на следующее утро, мы обнаружили, что оно было еще теплым, хотя в течение ночи термометр отметил -80°.

Во время очередного маршрута за несколько минут до наступления полдня нартовый поезд остановился. Мы уселись на тюки и, повернувшись лицами на юг, стали ждать. Эскимосы не хуже нашего знают толк в красоте. Сначала словно специально для нас в небе заиграли полосы неяркого света, небо расцветилось блеклыми красками, словно созвучными аккордам музыки, что вызвало у моих спутников крики радости.

Медленно и величественно всплыл золотой шар. Собаки приветствовали его низким, улетающим вдаль воем. Эскимосы запели свои песни. Солнце, этот сияющий малиновый шар, коснулось краем холодных контуров гор, озарив их пурпурным сиянием. Все это неожиданно скрылось за подвижной, многоцветной пеленой, в которой самые разнообразные оттенки пурпура и золота смешивались со всеми другими цветами радуги.

Вскоре небесные краски стали голубыми, а затем небо зажглось алым пламенем. Затем все так же неторопливо огромный пылающий шар погрузился в море сияющего льда. Снежные горы сверкали, они словно пели от радости. Лед сделался пурпурным, затем — голубым, а уже потом чернота отлучила наши очи от красок, а души — от радости.

12. По следам животных на край земли

Страна чудес Свердрупа. Чревоугодие на пути к Свар-тенвогу. Первые замеры длины теней. Схватки с волками и медведями. «Прелести» самых низких температур. На пороге неизведанного

День 2 марта выдался ярким, ясным и тихим. Лед был гладок и запорошен снегом так, что собаки не ранили лапы. Тяжелые нарты, слегка подпрыгивая, легко скользили вперед. Объевшиеся мясом собаки бежали легкой трусцой. Температура была -79°. Идти позади нарт, держась за задние стойки, было легко. Несколько раз мы пересекали цепочки медвежьих следов. Это означало, что медведи выходили к побережью на разведку точно так же, как это делали теперь мы. Почуяв следы, собаки забыли о своих полных желудках и налегли на ремни упряжи. Мы поспевали за нартами бегом, однако не потели. Миновав последний мыс, мы заметили четыре стада мускусных быков. Эскимосы загорелись желанием броситься в погоню. Я разубедил их, но если бы не медвежьи следы, никакие слова не удержали бы охотников.

Через несколько часов после захода солнца мы, собираясь разбить лагерь, заметили медведя, приближающегося к нам из-за гряды торосов. Сумерки уже сгущались. Сбросить нашу поклажу на лед и спустить собак было минутным делом. Однако этот медведь оказался тощим и голодным. Он задал нам жару. Заметив погоню, он приостановился, а затем так заработал своими огромными лапами, что дистанция между ним и собаками стала быстро увеличиваться. Преследование продолжалось по льду целых три мили. Затем сообразительный мишка направился к суше, заставив нас двигаться по каменистым крутым склонам, лишь местами прикрытым рыхлым снегом. Зверь успел добраться до вершины высоких утесов, а мы все еще нащупывали путь на тысячу футов ниже, в темноте у подножия скал.

Мы оставили нарты и освободили собак. Они взлетели вверх по узкой расселине, где медвежьи следы указали им доступную тропу. Вскоре удовлетворенный вой собак подсказал нам, что они настигли медведя. Он занял позицию на скале, с плоской вершины которой уходили крутые снежные откосы. Собакам было трудно забраться на эти склоны, и они одна за другой скатывались вниз. С этих головокружительных высот медведь легкими ударами лапы мог сбросить всех нападающих собак, но он был отличной мишенью для снайпера Этукишука. Этот храбрец поднял ружье, раздался выстрел — и медведь скатился вниз по тому же склону, по которому летели собаки. Вскоре его тушу привязали к упряжке сильных собак, и те сволокли ее вниз до уреза воды. Медведя ловко освежевали и разделили между собаками, но на каждую вышло по куску, лишь дразнящему аппетит.

Была почти полночь, когда мы вернулись к нашим тюкам. Строительство иглу затрудняли тьма — луна не взошла — и холод. В ту ночь была зарегистрирована самая низкая для этого времени года температура -83°.

Утром 3 марта встало солнце, окрасив окружавший нас мир яркими розовыми и золотистыми красками. Казалось странным, что в этом захватывающем дух сиянии нам пришлось выдерживать такую низкую температуру.

С возвращением солнца в Арктике наступает самое холодное время года. Лучи солнца окрашивают все в пурпур, и невольно связываешь с этим представление о солнечном тепле, однако из-за небольшого угла падения лучей холод остается прежним. Большие затененные площади не позволяют новорожденным солнечным лучам рассеять какое-либо значительное количество тепла, и неизменно падающая температура указывает на то, что земная кора продолжает выхолаживаться. Именно во время восхода солнца наблюдается самая холодная погода.

К счастью, природа принимает свои меры предосторожности, и эти леденящие дни, когда солнце набирает высоту, обычно сопровождаются штилем. С ветром и штормом температура быстро повышается. Вряд ли есть какая-либо форма жизни, способная противостоять шторму при температуре -80о. Очаровательное умиротворение природы наступает в период, так сказать, пробуждения солнца. Человек испытывает тогда радостное волнение, и хотя еще холодно — замерзает даже ртуть, — человек, если он одет подобающе, чувствует себя хорошо. В то время как мягкий пурпурно-золотистый свет, который кажется лиловым или розовым на снежных склонах, рассеивает хронический мрак долгой ночи, бодрящий, чистый морозный воздух возвращает румянец на бледные щеки. Тишина добавляет многое к картине очарования природы, способствует игре воображения. Это вовсе не та музыкальная тишина, которая присуща золотому лету, не безмолвие черной, невозмутимой ночи, родственное бездыханности смерти. Это тишина морозного воздуха, тишина, наделенная особой, собственной красотой.

Остроконечные вершины окаймлены, словно инеем, переливающейся всеми цветами радугой. Поступь приглушается пуховым снежным покровом. Горы, которые кажутся приподнятыми в этом сиянии, расцвечены яркими тенями, они с величием скульптурных сооружений вырисовываются на фоне яркого неба.

В это время года медведь как бы любуется собственной тенью, песец посматривает из-под укрытия собственного хвоста на солнце — новый культ почитания, потому что искусство жить ночью вскоре станет чем-то ушедшим в прошлое. Благоговейно скрестив передние лапки, сидит заяц, он словно возносит благодарственную молитву солнцу. Овцебык в великолепном черно-голубом одеянии греется под лучами яркого солнца — он принимает первую, ниспосланную свыше солнечную ванну. Человек мечтает о счастье.

Тени всегда привлекают внимание коренных жителей Арктики. В том мире, куда мы вторглись, где так мало того, на чем можно остановить взгляд, чтобы отдохнуть душой от вечного сверкания снегов, тени стали вызывать у нас удвоенный интерес. Когда 3 марта мы впервые обратили внимание на собственные тени, я еще не думал о том, что такое простое явление, как тень, станет для меня доказательством покорения полюса. Однако я давно пришел к выводу, что если вообще можно доказать столь спорную проблему, то только благодаря такой простой «улике», как длина теней.

Конечно, я изучил все доступные записи и впечатления исследователей о явлениях природы, которые встречаются в этих местах. Во время переходов от бухты Бей-фьорд тени превратились для нас в нечто весьма значительное и примечательное.

Душа эскимоса существует вне его тела. Он верит, что его душа следует за ним в виде тени. Вот почему пасмурные, штормовые дни — мрачное время для эскимосов. В такие дни душа не выдает своего присутствия. Ночь производит тот же эффект, хотя в лунном свете предметы нередко отбрасывают четко очерченные тени. Эскимосы верят, что порой душа бродит вдали от тела. Когда она покидает тело, многие противоборствующие духи, которые, по их убеждениям, также живут в теле человека, претерпевают всякие несчастья. Каждый человек и животное имеет не только душу — хранительницу его судьбы. Рука, нога, нос, глаз, ухо, то есть каждая анатомическая часть тела, обладающая индивидуальностью, также имеет собственного духа. Однако обособленная блуждающая душа, обитающая в тени, главнее их всех.

У эскимосов не существует концепции об абсолютно неодушевленных вещах. Суша, море, воздух, лед, снег — все они имеют своего великого духа, и эти духи то и дело вступают в противоборство друг с другом. Даже горы, долины, скалы, айсберги, лес, железо, огонь имеют собственных духов. Все это вызывает у эскимосов острый интерес к теням, имеющим, по их понятиям, прямое отношение к миру мрака и смерти.

Разобраться в системе религиозных воззрений эскимосов довольно трудно, это отняло бы слишком много времени. Даже та часть их верований, которая связана с тенью, совершенно вне моего понимания. Как я заметил во время наших последующих переходов к Свартенвогу, зоркие глаза эскимосов распознавали по теням всевозможные происшествия в жизни, знамения, целые истории, которые могли бы составить тома. Тень бывает длинной или короткой, резко очерченной или размытой, темной или светлой, голубой или пурпурной, фиолетовой или черной. Каждая фаза имеет особое значение. Она предсказывает удачу либо неудачу в охоте, болезнь или смерть, которые случатся в будущем, состояние душ умерших близких. Души живущих иногда смешиваются. Тогда приходит любовь или возникают интриги. Все перипетии жизни могут быть прочитаны по теням. Самые патетические тени — это смутные, слабо очерченные темные пятна, которые в октябре следуют за человеком примерно за неделю до захода солнца. В это время года весь мир Арктики исполнен печалью, и слезы сами собой навертываются на глаза.

Тень не спешит появиться с возвращением солнца. Постоянные штормы так часто скрывают светило, что лишь мутный, рассеянный свет достигает осененных ночью снегов. Когда радость от свидания с первой, внезапно появившейся тенью охватила моих спутников, я не понял сначала, отчего нечто вроде опьянения охватило весь лагерь. Наполнив желудки филе только что добытых овцебыков, мы уснули. Неожиданно солнце прорвалось сквозь лабиринт пылающих облаков и словно наэлектризованными стрелами зажгло наш ледяной дворец. Температура воздуха оставалась очень низкой. Полуодетые люди выскочили наружу и стали танцевать от радости.

Их тени были длинными, резко очерченными, глубокого пурпурно-голубого оттенка. Тени и люди плясали вместе. Эскимосы вернулись к нормальному для них психическому состоянию — присущей им жизнерадостности. Затем последовали солнечные дни, пробудившие в нас радостное волнение, дни с кристально чистым воздухом и ослепительным сиянием; однако эти незабываемые дни с самой низкой температурой -83° отнимали у нас физические силы все без остатка.

При продвижении на север я заметил, что в течение долгого времени тени, на мой взгляд, не укорачивались и не становились ярче. Однако эскимосы черпали в них всевозможнейшие темы для разговоров. Они предсказывали штормы, местонахождение добычи, читали по теням сообщения о домашних затруднениях в Эдеме, покинутом Адамом, то есть в Анноатоке, оставшемся далеко позади на берегах Гренландии.

Встречи с медведями подсказали нам более удобные маршруты, и мы продвигались сравнительно легко. Все дальше и дальше, с каждой пройденной вперед милей высота снежного покрова увеличивалась — и вот уже пройдена первая миля с помощью снегоступов. Как-то раз в полдень, когда нас совершенно неожиданно атаковали пятеро волков, мы сделали привал и приготовились к обороне, однако стрелять не собирались до начала активных военных действий. Волки спустились с гор. Издали они казались белыми, но вблизи было видно, что шерсть у них светло-кремовая и только вдоль спины немного серая. От их голодного завывания кровь стыла в жилах, а по спине бежали мурашки. Собаки, казалось, проявили к зверям интерес, но не слишком рвались в бой.

Волки обошли передовые нарты на приличном расстоянии и собрались вокруг концевых, которые приотстали. Передовые каюры повернули упряжки и бросились на помощь. Когда нарты сблизились и упряжки остановились, волки уселись на снег и, выражая сожаление, запели сводящим с ума хором. Мы стояли неподвижно, взяв ружья на изготовку. Собаки вели себя беспокойно, но лишь крутили хвостами. Хор смолк. Так было объявлено об окончании еще не начатого сражения. Увидев, что противник добился численного превосходства, воющие твари развернулись и со скоростью штормового ветра бросились вверх по склонам, туда, откуда пришли. Нартовый поезд выстроился цепочкой, и мы снова стали перепахивать снега, следуя на запад.

За два трудных перехода мы достигли пролива Эврика. Все это время, пока мы ехали вдоль западного берега Акпохона и Северного Девона, волки шли по нашим следам.

На Крайнем Севере волк, подобно песцу, имеет чисто-белый окрас, только кончики ушей у него черные, и вокруг глаз темные пятна. Южнее мех у него слегка сереет. Волк немного крупнее эскимосской собаки — его туловище длиннее, более поджарое, и он держит хвост опущенным. Подобно медведю, волк — неутомимый бродяга во все времена года.

Зимой волки собираются в стаи по шесть — восемь особей и нападают на овцебыков и вообще на все без разбора, что встречается на пути. Однако летом они бродят парами и становятся как бы уборщиками мусора. Волк тщательно оценивает количество противников и их бойцовские качества. Он никогда не подходит на расстояние ружейного выстрела к большим группам людей с собаками, удовлетворяясь при этом лишь пронзительным воем, и решается приблизиться на опасное для себя расстояние лишь к отставшим нартам.

Встречались многочисленные следы медведей. Однако мы слишком устали, для того чтобы гнаться за ними. Неподалеку от безымянного мыса в проливе Эврика, когда мы остановились, чтобы нарезать снежные блоки для иглу, Этукишук заметил двух медведей, которые брели по суше неподалеку от нас. Наблюдая за ними в бинокль, мы заметили, что звери подкрадывались к спящему овцебыку. Нас не слишком привлекали медведи, но овцебыка мы сочли за собственную добычу и не собирались делиться ею с кем бы то ни было. Тюки были сброшены с нарт, собаки ринулись вперед по голубому снегу через ледяные торосы и скалы к ползущим медведям. Когда медведи обернулись, наша атака с тыла показалась им чем-то вроде игры, и они поднялись на задние лапы, чтобы встретить нас. Но как только звери увидели, что одна упряжка за другой перепрыгивает через ближайший к ним холмик, они кинулись наутек вверх по крутым склонам. Теперь мы насчитали около двадцати быков, которые спали рассеянными группами. Они интересовали нас гораздо больше, чем медведи. Собаки, казалось, разделяли наше мнение, поэтому нам не составляло большого труда заставить их развернуться в сторону быков.

Когда мы окружили холм, на котором отдыхали быки, они все разом поднялись, отряхнули с себя снег, потерлись рогами о колени, а затем построились в огромное звездообразное каре. Очень скоро все они стали нашей добычей. Мы разделали туши, завернули мясо в шкуры, слегка покормили собак и отволокли все в лагерь. Затем мы закончили строительство иглу. Медведи и волки бродили вокруг лагеря всю ночь, однако под охраной сотни собак, глаза которых были устремлены на наши наполненные кладовые, мы их не опасались.

Рано утром 4 марта нас разбудил сердитый лай собак. Кулутингва выглянул наружу и увидел медведя, пытавшегося украсть отборную филейную часть из наших запасов. Ловкий надрез ножом — и выпавший снежный блок оставил в стене иглу окно, в которое просунули ружье, нацеленное на зверя. Это был крупный упитанный зверь — он снабдил нас отличным жиром для светильников.

Были объявлены каникулы. Потребовалось время, чтобы скормить собакам 20 быков и медведя. Кроме того, мы пообносились. Обувь, рукавицы и чулки нужно было высушить и залатать. Вся наша одежда была порвана и пропускала ветер. Упряжные ремни тоже нуждались в починке. Некоторые эскимосские сани получили повреждения. Позднее в тот же день мы заметили другое стадо из 20 овцебыков. Вот теперь эскимосы наконец-то утолили свою «жажду крови». Горшки продолжали бурлить, а в иглу звенели песни, в которых звучала первозданная радость.

7 марта мы начали прямой пробег по полярному морю — расстояние в 170 миль. Погода стояла великолепная, и лед снова был свободен от глубокого вязкого снега. За шесть переходов мы достигли острова Шай, который оказался полуостровом. Мы остановились там, и был объявлен выходной день. Только за одну послеобеденную охоту добыли 27 овцебыков и 24 зайца. Этого мяса должно было хватить нам до берегов полярного моря. Гора свалилась с моих плеч. До сих пор я сомневался в том, что мы найдем добычу так далеко на Севере. Температура оставалась все еще низкой -50°, однако ночи прояснились, а днем было светло уже в течение двенадцати часов. Наши перспективы действительно выглядели обнадеживающими.

8 полярной кампании мы подсознательно считали медведя нашим лучшим другом, а сознательно - злейшим врагом. Нередко мы восхищались этим зверем, хотя он сам никогда не относился к нам по-дружески. Иногда медведь вызывал в нас дикую ярость. Он преследовал нас с необъяснимой настойчивостью, и только на Крайнем Севере мы избавились от его общества. Под покровом ночи и шторма он напал на первую партию, высланную на разведку маршрута. Тогда один эскимос был ранен, а другой отделался порванной одеждой и потерей кусочка своей анатомии.

В стране мускусного быка медведь стал нашим соперником и оспаривал наше право не только на охоту, но и на добычу. Однако у нас были собаки и ружья, и мы справлялись со зверем довольно легко. Мы ревновали медведя к овцебыку, который, как нам казалось, должен был целиком и полностью принадлежать человеку. Всякий раз задача была нам по плечу, и мы обходились без помощи медведя.

Медведи, видимо, умели хорошо считать и быстро сообразили, что наши силы превосходили их. Поэтому они как бы присоединились к нам, чтобы тоже принимать участие в дележе добычи. Однако эта благая миссия, которую взяли на себя медведи, всегда нас настораживала. Мы с удовольствием делились с ними костями, оставшимися от добычи, и они с радостью подбирали их. Мы были всегда готовы защитить нашу добычу с помощью собак, которые понимали, что гарантировать себе пропитание можно, только проявляя бдительность. Однако медведи не всегда относились к нашей политике с пониманием. Позднее мы узнавали, что и сами не всегда догадывались об их намерениях — ведь они загоняли для нас крупную дичь. Однако человек чаще плохой игрок, так как видит только свою сторону игры.

Во время перехода на север у нас с медведем выработались более дружественные взаимоотношения. Наши точки зрения на этику во многом сходились, и наши стычки, удачные или неудачные, были слишком многочисленными и неприятными для того, чтобы полностью полагаться на этикет. Только одна из таких стычек будет описана здесь для того, чтобы спасти репутацию человека как самого драчливого существа.

Мы совершили долгий переход приблизительно в 40 миль. Тусклый полярный отблеск сумерек тяжело ложился на потемневший снег. Температура была -81° при безветрии. Воздух казался почти жидким от рассеянных в нем кристаллов. Даже не двигаясь, мы чувствовали себя вполне комфортабельно, хотя струи пара из ноздрей образовывали полумесяцы инея вокруг наших лиц.

Вот уже более часа, как мы подкрадывались к стаду овцебыков. У нас выработалась привычка жить от охоты к охоте, пополняя запасы мяса после каждой успешной операции. Наши нарты и без того были тяжело нагружены, и мы не могли везти дополнительный груз. К тому же температура была слишком низкой для разделки мяса. Мы уже сломали несколько топоров, разрубая мясо для собак. Так что питаться еще теплым мясом сразу же после того, как с животных снята шкура, означало для нас экономию топоров и топлива.

Уже двое суток мы не пробовали аппетитного, горячего мяса. Ни единое живое существо не показывалось на горизонте, и поэтому, когда мы по облачку пара, поднимающемуся со склона холма, догадались, что там было стадо овцебыков, у нас потекли слюнки. Мы отыскали место для лагеря и соорудили два иглу.

В бинокль мы насчитали 21 быка. Одни животные разрывали снег в поисках травы, другие спали. Они ни о чем не подозревали. Мы накопили большой опыт в этом виде охоты и поэтому считали быков уже нашими. Следующий день был объявлен выходным для потребления излишков мяса. Предвкушая угощение, сотня собак, подгоняемая бичами, вприпрыжку помчалась вперед. Наши нарты стали издавать треск, напоминающий выстрелы охотничьего ружья. Когда мы проносились по невысоким холмам, собачьи носы уткнулись в медвежьи следы. Проехав чуть дальше, мы поняли, что у нас объявились соперники. Два медведя опередили нас и приближались к овцебыкам.

Собаки тоже почуяли соперников. Прыжки, которые совершали нарты, посрамили бы само сальто-мортале. Однако мы подоспели слишком поздно. Медведи ринулись в самую гущу овцебыков. Они испортили нам охоту, но и сами остались с носом. Медведи преследовали быков как-то нехотя, а затем залезли на снежный холмик, чтобы посмеяться над нами.

Бегство быков не умерило пыл собак. Медведи быстро оценили энергичность наших намерений. Они разделились и продолжали подъем. Медведь — прирожденный альпинист, ему не нужно ни ледоруба, ни фонаря. Появилась луна, и заснеженные склоны засверкали словно лампочки накаливания.

В этом жемчужном сиянии белый медведь кажется черным, и его легко обнаружить. Один медведь скользнул в расселину и потерялся из виду. Все наше внимание теперь обратилось на другого, который в это время поднимался по ледяному барьеру к обрыву. Мы отвязали собак. Они взлетели на белые склоны, как будто у них выросли крылья. Медведь добрался до гребня как раз вовремя — теперь он мог сбрасывать вниз лапой каждого приближающегося к нему врага. Собаки сбились в кучу, давя друг друга в нескольких сотнях футов ниже зверя, а потом покатились кубарем на несколько сот футов вниз, в застланную снегом лощину. Другие собаки продолжали подниматься на гребень, держа зверя настороже. Собаки, скатившиеся в яму, отыскали другой маршрут и напали с тыла. Мишка изумился этому и повернулся навстречу новым врагам. Оступившись, он шагнул в пропасть и кубарем покатился в усеянную собаками лощину. Битва была теперь в самом разгаре. Решив, что четыре лапы более эффективны, чем одна пасть, медведь опрокинулся на спину и довольно успешно заработал конечностями. Собаки, невзирая на это, не оставили поле битвы, но рассеялись, потому что бьющие по воздуху лапы зверя расстроили их тактику боя. Усевшись на свернутые хвосты, они огласили окрестности убийственным воем и подняли облака пара в морозном воздухе, и без того переполненном снежной пылью.

Мы присутствовали при этой сцене, держась на безопасном расстоянии, и каждый из нас крепко сжимал в руках винтовку, ожидая, когда медведь совершит неожиданный бросок. Однако он был стеснен в движении, и мы не могли стрелять в полную мечущимися собаками лощину без того, чтобы не ранить хотя бы одну из них. В этот момент подошел Авела — самый молодой эскимос в нашей партии. Оставив винтовку, он прорвался сквозь ряды собак в лощину, держа в руках гарпун. Медведь отбросил назад голову, приготовившись к новой встрече. Авела занес руку и неожиданным, неистовым по силе броском вонзил острый стальной наконечник медведю в грудь. Щелкая бичами, мы разогнали готовых броситься на добычу собак. Приз был вскоре освежеван и поделен между ними.

Приближаясь к полярному морю, я обнаружил, что для строительства иглу требуется значительное искусство. Случайный наблюдатель, вероятнее всего, подумает, что сложить друг на друга снежные блоки, придавая сооружению форму купола, довольно легко. Однако для того, чтобы сделать это правильно и добротно, чтобы иглу могло противостоять напору ветра, требуются особые навыки. Прекрасно сознавая, как важно уметь защитить себя на пути к полюсу, я стал учиться этому делу у моих спутников.

Прежде всего необходимо найти подходящий снег. Для этого приходится выбирать сугробы с достаточно твердым снегом. Если снег чрезмерно плотен, его трудно нарезать ножом. Если он слишком рыхлый, блоки могут рассыпаться и обвалить иглу.

Ножи с лезвием длиной 10—15 дюймов — самые подходящие инструменты. Для того чтобы выстроить дом площадью 10 х 10 футов, необходимо от 60 до 70 блоков. Размеры блоков зависят от качества снега, однако самый приемлемый размер — 15 х 24 х 8 дюймов.

Нижние ряды блоков устанавливаются в неглубоких пазах — канавках, прокопанных в снежной поверхности для того, чтобы предотвратить выскальзывание блоков. Придание легкого наклона начинается уже с первого ряда блоков; следующий ряд придает стене жилища еще больший наклон и так далее. Блоки устанавливаются таким образом, чтобы верхние накрывали стыки нижних. Блоки подгоняют, когда все они установлены на место. Тогда нож просовывается между блоками, и их начинают поворачивать то в одну, то в другую сторону, одновременно надавливая на них свободной рукой. Самое трудное — подогнать блоки так, чтобы не развалить верхние ярусы. Это достигается умелыми разрезами ножом и легким постукиванием по блокам.

Сложнее всего строить купол. При этом все блоки выравниваются и тщательно устанавливаются на место, чтобы образовалась арка крыши. Когда сооружение закончено, зажигается свеча, свет которой позволяет увидеть трещины. Затем трещины заделывают. Для этого надрезают края соответствующих блоков и с помощью рукавиц засовывают в трещины снежную стружку.

После этого занимаются устройством интерьера. Если, как это часто случается, иглу стоит на склоне, блоки, которые устилают поверхность, образуя пол, выравнивают — нижние приподнимают, а верхние подрезают.

Пол очень важен и для удобства сидящих в иглу, и для того, чтобы освобождаться от углекислого газа, который при низкой температуре быстро оседает и тушит пламя. Конечно, это имеет большое значение для нормального дыхания.

На вдыхание очень холодного воздуха тратится очень много энергии, хотя человек может и не подозревать об этом. О величине этого, так сказать, «налога» можно судить только по огромной разнице между температурой тела и температурой воздуха. Допустим, температура воздуха —72°, тогда разница составит 170°. Трудно подумать о нормальном дыхательном процессе при такой разнице. Когда человек подобающим образом одет и сыт, какие-либо неудобства или опасные симптомы нарушения дыхания не отмечаются. Однако ткани человеческого организма, находящиеся под воздействием холодного воздуха, требуют дополнительного притока крови. Кровь в грудной полости циркулирует на пределе, усиливается и учащается сердцебиение. Органы кровообращения и дыхания, выполняющие 90% работы всего организма, обретают дополнительные нагрузки, которые необходимо учитывать при оценке деятельности человека. Расход энергии при дыхании на крепком морозе неумолимо приводит к уменьшению общей работоспособности, что выражается в вынужденном сокращении рабочего времени и истощении сил.

Земля, вдоль берегов которой мы следовали к полярному морю, расположена в западном полушарии. Это один из крупнейших архипелагов в мире. Он простирается на 30° по долготе и на 7о по широте. Каково же его название? На этот вопрос ответа нет, потому что нет общепринятого названия не только у архипелага, но и у его многочисленных островов. Из-за капризов исследователей, побывавших здесь1, карты испещрены именами, которые отличаются друг от друга.

Южная часть архипелага называется Землей Линкольна, выше находится Земля Элсмира, затем идет Земля Шли, Земля Гринелла, Артура и прочие земли, которым позднее дали названия Свердруп и другие исследователи2.

Ни единое человеческое существо не обитает там. Ни одна нация не берет на себя ответственность за установление протектората над этими областями3. Из-за того что на юго-восточных берегах этой земли в изобилии водятся кайры, эскимосы называют эту страну целиком Акпохон — «земля кайр». Вот почему во избежание конфликта я употребляю Акпохон в качестве общего названия этих земель.

Мы уже покинули пределы распространения человеческой жизни. В этих краях ни единый человеческий голос не нарушает морозную тишину. Эскимосы лишь изредка забредают сюда по следам овцебыков. Свердруп нанес на карту проливы западного побережья. Однако и там нет следов человеческой жизни. Непонятно почему люди не занимаются охотой на мускусных быков в этих краях; ближайшие американские эскимосы обитают на берегах пролива Ланкастер.

Оказавшись в этом уголке земли, я воодушевился. Голые скалы, просторы снежных полей, горы, изрезанные молодыми ледниками, — каждая черта ландшафта вызывала во мне интерес. В природе зазвучала нотка полного запустения, безжизненности. Если у нас иссякнут запасы или нас постигнет несчастье, от наших могил не останется и следа, они будут навеки недоступны для наших близких.

Мои товарищи эскимосы были настоящими исследователями-энтузиастами. Следы животных вызывали у них воодушевление, что было очень важно для успеха всей экспедиции. Мы видели не только большие стада овцебыков, но и следы медведей и волков. На морском льду всюду чернели небольшие полыньи, проделанные тюленями для дыхания. Эскимосы уже поговаривали о том, что сюда стоит наведаться на следующий год, чтобы попытать охотничьего счастья в этой неизведанной глуши.

Живописный мыс острова Шай оказался огромной скалой триасового возраста, который указан на карте пролива Эврика. Западный берег мыса — это травянистые, оголенные постоянными ветрами склоны, где животные легко находят «заготовленный на зиму» корм.

Узкий перешеек соединял то, что казалось островом, с главным массивом земли. Здесь на случай возвращения были оставлены запасы мехов и топлива. Проходя Снегс-фьорд, мы заметили, что геологические породы изменились. Здесь на протяжении нескольких переходов мы редко встречали живность. По мере того как мы приближались к полярному морю, температура воздуха повышалась. Снег стал намного глубже, но плотнее благодаря более сильным ветрам и большей влажности воздуха. Высокие, разработанные ледниками долины с пологими склонами, нисходящими до самого уреза воды, придавали берегам Аксель-Хейберга в проливе Нансен иной вид, отличный от противоположного берега. Всюду мы находили куски лигнита, и по мере нашего приближения к Свартенвогу породы каменноугольного возраста появлялись все чаще.

Берега, казалось, указывали на то, что мыс Аксель-Хейберг — остров, однако мы не были абсолютно уверены в этом.

Расположившись лагерем в низине, южнее утеса Свартенвог, мы добыли 7 овцебыков и 85 зайцев. Постоянные зимние штормовые ветры обнажили здесь большие участки, поросшие травой и мхом.

Этот оазис, цветущий на берегах полярного моря, к вящей радости животных, оказался для нас большой неожиданностью. Наши охотничьи трофеи обеспечивали нас дополнительными запасами, которые мы оставляли по дороге на случай возвращения после выполнения нашей миссии.

13. Трансполярный бросок начинается

Через припайный лед с ледорубом. Самая трудная часть маршрута позади. Трогательное прощание с эскимосами

Самая северная точка Земли Аксель-Хейберга — огромный утес Свартенвог, который словно в прыжке обрывается к полярному морю. Его черное, как у негроида, лицо испещрено шрамами. Утес напоминает высеченного из камня, искалеченного, пришедшего в ярость Титана. Его лик словно выражает неописуемые страдания этого края с его ужасными холодами. Отсюда до полюса 520 миль.

Именно от этой точки планировал я совершить бросок напрямик к полюсу. Выступив из нашего лагеря в Анноатоке в последних числах февраля, когда занавес полярной ночи только поднимался, когда морозы свирепствовали всего сильнее, мы прокладывали путь сквозь глубокие снега по суше и по замерзшему морю, бросая вызов самым жестоким штормам, продвигаясь вперед, несмотря на ночную тьму, и менее чем за месяц покрыли около 400 миль, почти половину расстояния между нашим зимним лагерем в Анноатоке и полюсом.

Добравшись до края земли, я ощутил, как мое сердце преисполнилось благодарностью судьбе. Мы перенесли жесточайшие штормы. Долгая ночь подошла к концу. Дни стали длиннее и вытесняли своим сиянием укорачивающуюся ночь. С каждым днем солнце, излучая тепло, поднималось все выше и выше над горизонтом навстречу продолжительной вечерней заре, выдержанной в радостных голубых тонах, и погружалось в ярко расцвеченное море с каждым разом все позднее. Наши надежды, подобно надеждам людей на земле, воспряли навстречу солнцу. Мы успешно продвигались вперед по земле, которая давала нам пищу и одежду.

Наши запасы практически оставались нетронутыми. Питаясь в изобилии сырым свежим мясом, мы прекрасно выглядели и словно набирались сил от добытых нами животных. Решимость наделяла нас выносливостью. Наши мускулы сохраняли прекрасную форму, несмотря на непрерывное трудное путешествие.

Умственное развитие человека — результат многолетней учебы, а физическое состояние человека — результат его питания за предыдущую неделю. Снова воспылав честолюбием, которое формировалось во мне в течение двадцати лет, и сохраняя великолепное самочувствие, я думал теперь, что полюс совсем близко.

Когда огромные утесы Свартенвога выросли перед нами, мое сердце запрыгало от радости. Я почувствовал, что первая ступень на лестнице успеха пройдена. Стоя у подножия черных утесов этой самой северной земли, я ощутил, что смотрю на них глазами немало повидавшего человека. Преодолев пролив Нансен, имея слева Свартенвог и высокие нахмуренные утесы Лендз-Локк справа, я впервые в жизни смотрел на неровные тяжелые льды полярного моря, по которому, как подсказывала ледовая обстановка, нам придется проделать самую трудную часть путешествия. Вообразите поля битого льда, искрящегося в лучах восходящего солнца как сапфиры. Эти поля вытеснялись медленно к югу сильным течением с севера. Наползая друг на друга, они громоздились зазубренными горами на целые мили вдоль побережья. Как мне было известно, за пределами этого труднопроходимого льда лежали более ровные поля, путешествие по которым, за исключением задержек из-за штормов и разводьев, будет сравнительно легким. Таким образом, очередным шагом к достижению цели станет преодоление этих лежащих передо мной ледяных глыб. Я чувствовал, что нельзя терять ни минуты. Мне предстояло ступить на лед полярного моря. Гонка ради удовлетворения моих честолюбивых намерений начиналась здесь. Однако прежде всего было необходимо еще раз продумать все детали кампании.

Я решил сократить численность партии до минимума и упростить все снаряжение. Запасные нарты были оставлены на этом мысе в убежище на случай, если по возвращении двое нарт, которые мы брали с собой, придут в негодность. Я решил взять с собой только двоих эскимосов. Внимательно присмотревшись к каждому человеку, я наконец остановил свой выбор на Этукишуке и Авела — двоих двадцатилетних эскимосах, которые больше других подходили мне в спутники.

Мы отобрали 26 лучших собак, а на двое нарт погрузили все самое необходимое для похода, который, по предварительным расчетам, должен был длиться 80 суток.

При увеличении численности партии наших запасов могло хватить на меньшее число дней. Нарты можно было нагрузить еще тяжелее, однако это сократило бы скорость передвижения в первые дни пути.

Ледовая обстановка делала невозможным создание опорных станций впереди. Многочисленная экспедиция с громоздким снаряжением была нерациональна. Мы могли победить либо потерпеть поражение, но так или иначе действовать нужно было с ходу. В силу этого самыми ценными качествами в нас становились абсолютное самообладание и способность приспосабливаться к изменяющейся обстановке.

По прошлому опыту я знал, насколько трудно в Арктике руководить белыми людьми с их сложными характерами. А в этих двоих эскимосских парнях я был уверен — они последуют за мной до пределов моих собственных возможностей. Итак, на наши нарты были погружены только предметы самой первой необходимости.

Сознавая всю важность легкости и надежности снаряжения, мы проявили немало изобретательности для того, чтобы сократить его вес. Нарты были сделаны из дерева гикори, самого легкого и весьма прочного, поэтому всю ненужную древесину в нартах, там, где было возможно, выдолбили. Очень тонкие железные полозья, пройдя половину арктического пути, до настоящего времени выдерживали испытания.

Исключив все лишнее и оставив самое подходящее продовольствие, я завершил последние приготовления.

Наше лагерное оборудование включало следующие предметы: один примус, три алюминиевых ведра, три алюминиевых кружки, три алюминиевых чайных ложки, одна столовая ложка, три оловянных тарелки, шесть карманных ножей, два кухонных ножа (с лезвием длиной 10 дюймов), один нож-пила (с лезвием 13 дюймов), один длинный нож (с лезвием длиной 15 дюймов), одна винтовка (шарпа), одна винтовка (винчестер), 110 патронов, один топорик, один альпинистский ледоруб, дополнительное количество морского линя и ремней, три вещевых мешка.

Оборудование для передвижения состояло из двух нарт весом по 50 фунтов каждые; одна двенадцатифутовая складная парусиновая лодка, деревянный набор которой входил в составные части нарт; одна шелковая палатка, два парусиновых чехла для нарт, два спальных мешка из оленьих шкур, меха для подстилки, дерево для ремонта нарт, винты, гвозди и заклепки.

Я взял с собой следующие инструменты: один полевой бинокль, один карманный компас, один жидкостный компас, одну алюминиевую астролябию с накладным азимутальным кругом, один французский секстант с посеребренным 7,5-дюймовым лимбом с разбивкой по 10', с отсчетом по верньеру 10" (из дополнительных приспособлений к секстанту были взяты трубы для ночных и дневных измерений в алюминиевой оправе, линзы, термометры и так далее. Все инструменты были изготовлены фирмой Херлемана и закуплены у «Кейфаль и Эссера»), один стеклянный искусственный горизонт, три карманных хронометра Говарда, одни часы фирмы «Тиффани»; один шагомер; материал и инструменты для топографической съемки; три термометра; один барометр-анероид; одна фотокамера и пленки, записная книжка и карандаши.

В каждом мешке были: четыре запасные пары камиков с меховыми чулками, шерстяная рубашка, три пары рукавиц из тюленьей шкуры, две пары меховых рукавиц, одеяло, куртка из тюленьей шкуры (нетша), запасные песцовые хвосты и собачья упряжь, набор инструментов для починки одежды и другой необходимый материал.

Во время перехода мы надевали защитные очки, куртки из голубого песца (капитас), рубашки из птичьих шкурок (ате), штаны из медвежьей шкуры (наннука), сапоги из тюленьей кожи (камик), заячьи чулки (атеша) и перевязь из песцовых хвостов под коленями и выше пояса.

Запас продовольствия состоял главным образом из пеммикана: 805 фунтов говяжьего и 130 фунтов моржового. Кроме того, в него входили: 50 фунтов филея овцебыка, 25 фунтов сахара, 40 фунтов сгущенного молока, 60 фунтов молочных галет, 10 фунтов концентрата горохового супа, 50 фунтов «сюрпризов», 40 фунтов бензина, 2 фунта древесного спирта, 3 фунта свечей и фунт спичек.

Мы составили запас продовольствия так, что пеммикан стал практически нашим единственным продуктом питания, а все остальное служило гурманству. Запасы, рассчитанные на 80 суток, распределялись следующим образом: по одному фунту пеммикана на человека в день в течение 80 суток — итого 240 фунтов, на шестерых собак по одному фунту пеммикана в сутки в течение 80 суток — 480 фунтов. В целом это составляло 720 фунтов пеммикана.

Из 26 собак, которых мы брали с собой, 16 предполагалось использовать на всем переходе до полюса и обратно, однако при окончательном подсчете оказалось, что мы могли рассчитывать только на шестерых. Двадцать менее выносливых собак мы собирались использовать одну за другой в качестве корма для их же собратьев на переходе1, как только уменьшится вес нарт и позволит ледовая обстановка. Мы рассчитывали, что это даст нам лишнюю тысячу фунтов свежего мяса. Мы везли примерно 200 фунтов сверх расчетного количества, и в итоге, как оказалось, мы использовали собак для тяги дольше, чем предполагали. Однако проблема питания собак была решена более экономично, чем мы рассчитывали.

Каждый предмет снаряжения по возможности нес двойную службу, у нас не было ни одной унции мертвого груза.

Мы совершили несколько исследовательских поездок по Свартенвогу, во время которых устраивали склады и изучали состояние льда и суши. Наконец я назначил старт на 18 марта 1908 г.

Наступило время расстаться с нашими преданными эскимосскими друзьями. Взяв по обыкновению на прощание их руки в свои, я поблагодарил их как только мог за преданную службу. «Тигиши айаунг улук!» (Большой гвоздь) — повторяли они, желая мне удачи.

Затем почти при ураганном норд-весте со снегом они повернулись ко мне спиной и двинулись в обратный путь. Кроме снаряжения они взяли с собой немного продовольствия, потому что знали, что на обратном пути можно будет успешно охотиться.

Даже тогда, когда они скрылись из виду, сквозь шторм и метель до меня все еще доносились их приветливые голоса. Эти преданные люди сопровождали меня до тех пор, пока я не сказал им, что их услуги мне больше не нужны. Они помогали не только ради скромной оплаты — ножей и ружей, они по-настоящему хотели быть полезными мне. Прощание с ними вызвало щемящее чувство тоски*.

Снежные заряды хлестали нам прямо в лицо, и стартовать сразу же после ухода эскимосов было невозможно. Вернувшись в иглу, мы влезли в наши спальные мешки и проспали еще несколько часов. В полдень горизонт очистился. Ветер зашел на зюйд-вест и подул с умеренной силой. Поскольку прошлой ночью мы выдали собакам двойной рацион, теперь их можно было не кормить два дня. Наступило время старта. Мы быстро погрузили нарты. Пристегнув упряжки, мы опустили бичи на спины собак, и они понеслись прыжками, огибая глубокие ледяные расселины в больших палеокристических ледяных полях2.

Наше путешествие началось. Грубый лед, снег с которого был сметен в предыдущий сильный шторм, звучно хрустел под полозьями быстро скользящих нарт. Даже на этой неровной поверхности собаки тянули нарты достаточно быстро, и мне было трудно шагать впереди. Лай звенел вокруг нас и отдавался эхом от утесов, которые остались позади. Проносясь прозрачными ультрамариновыми узкими ущельями, огибая миниатюрные ледяные горы, мы вскоре затерялись в волнистых торосах. Неровный твердый лед временами угрожал сломать нарты. Мы карабкались на ледяные горы, стоявшие стеной, перепрыгивали через опасные провалы, держа на один румб от норда к весту. Вскоре земля позади нас словно растаяла в плывущих по небу облаках и насыпанных ветром заносах. Оглянувшись, я увидел нечто похожее на декорацию — кружащую, как в водовороте, туманную серую пелену. По обе стороны от нас ледяные торосы выгибали к небу свои горбы, как бы корчась от боли. За мной следовали четверо плотно упакованных нарт, влекомых 44 собаками, которых подгоняли четыре опытных каюра. Собаки гарцевали на льду, раздавались возбужденные крики эскимосов. Мое сердце колотилось в груди, душа пела. Я ощущал, как в такт прыгающей собачьей упряжке пульсирует моя кровь. Легкий топот собачьих лап, вид их косматых, устремленных вперед тел наполняли меня радостью. С каждым пройденным футом, с каждой минутой, проведенной в действии, я приближался к своей цели.

Наш первый переход, за который мы продвинулись на 26 миль, был удовлетворительным. Казалось, это предвещало успех.

Мы разбили лагерь на необычно высоко приподнятом ледяном

* Мы тщательно обшарили окрестности Свартенвога, потому что Пири заявлял, что оставил здесь склад. Это заявление Пири использовал для того, чтобы убрать с карт название Свартенвог, которое было дано Свердрупом. Когда Пири достиг этой точки, он поставил на карте иное название — «мыс Томаса Хаббарда» — в честь того, кто с легким сердцем вложил деньги в его руки. Однако указанный склад Пири не был найден, и я сильно сомневаюсь в том, что Пири когда-либо достигал этой точки, а если и достигал, то только с помощью бинокля, да и то с большого расстояния1.

поле. Вокруг нас высилось много больших торосов, с подветренной стороны которых образовались сугробы из плотного снега. Вообще на морском льду трудно найти снег, пригодный для нарезания снежных блоков. Здесь же такого снега было в изобилии. Мы прилежно трудились в течение часа и соорудили комфортабельное иглу. Мы заползли в него, благодарные за то, что оно укрыло нас от пронизывающего ветра.

Собаки, зная, что не получат корма до утра, свернулись в клубки и погрузились в сон. Мои спутники прикрыли лица своими длинными волосами и спокойно уснули. Мне же заснуть так и не удалось. Следовало снова продумать все касающееся нашей кампании, чтобы принять окончательное решение, и не только ради достижения места нашего назначения. Приходилось думать о судьбе двух эскимосов, которым вскоре предстояло самостоятельно возвращаться в Анноаток, о запасах, оставленных на случай нашего возвращения. Их следовало хорошенько защитить от волков и медведей.

Я снова задумался о нашем возвращении к земле. Мне было трудно предугадать, каким курсом мы это проделаем. Многое будет зависеть от того, с чем мы столкнемся на пути к полюсу и обратно. Хотя мы и оставили склады с запасами для возвращения по маршруту вдоль пролива Нансен через Кенон-фьорд и по Земле Артура, но я сильно сомневался в возможности возвращения именно этим путем. Я знал, что в случае сильной подвижки льдов на восток мы лишимся возможности выбирать маршрут возвращения. Вполне возможно, что нас неумолимо отнесет к Гренландии, и тогда придется искать дорогу вдоль ее восточного или западного берега.

На мой взгляд, этот дрейф совсем не угрожал нам какой-то неминуемой бедой. На западном берегу Гренландии нам помогут сохранить жизнь овцебыки, а что касается восточного берега, то там мы сможем добраться до острова Шаннон, где экспедиции Болдуина и Циглера1 оставили большие запасы. Казалось вполне вероятным, что большая протяженность берегов Америки на севере предоставит нам возможность избрать безопасный маршрут с отклонениями на запад. Я уснул, размышляя обо всем этом. К утру воздух очистился от морозных кристаллов. Было очень холодно, но не только потому, что температура была -56°, а из-за сырости, которая пронизывала до костей. С запада дул легкий бриз. Солнце сияло в морозном голубом небе.

Пристегнув собак, мы стартовали. В течение нескольких часов нам казалось, что мы парим в каком-то белесом пространстве. Затем лед изменился. Обширные поля мощного, похожего на глетчерный, льда уступили место полям, меньшим по площади и с менее мощными льдами. Они были отделены друг от друга полосами битого льда, который имел вид гребней сжатия. Это были труднопроходимые барьеры, причинявшие нам много хлопот. Нам удалось значительно продвинуться вперед, прорубая дорогу ледорубом. Во время нашего второго пробега по полярному морю мы покрыли 21 милю. Сначала я намеревался как можно скорее отослать назад эскимосов Кулутингва и Инугито, которые остались помочь нам преодолеть тяжелый паковый лед, однако продвигались мы не так успешно, как я рассчитывал. Итак, хотя мы едва могли поделиться с ними кормом для их собак, эти двое вызвались идти с нами еще сутки.

Воспользовавшись преимуществом многочисленных сильных упряжек и взрывом энтузиазма, мы приготовились преодолеть большое расстояние по крайне тяжелому льду, который скопился здесь, уперевшись в далекую землю. Запасы, предназначенные для финального броска, были распределены по четырем нартам. С ледорубом и компасом в руке я шел впереди и с невероятными усилиями прорубал проходы в одном барьере за другим. Пока мои спутники проводили нарты через препятствия, я сам прокладывал дорогу. Так мы одолели всего 16 миль и, встретив еще более труднопроходимый лед, разбили лагерь. Несмотря на усталость, мы построили небольшое иглу. Я приготовил на печурке котелок дымящегося мяса овцебыка, бульон и чай двойной крепости. Разделив с нами трапезу, двое наших помощников приготовились к возвращению. Их дальнейшее пребывание с нами означало бы серьезное сокращение наших запасов и сильно затруднило их возвращение к земле.

С этими людьми я отослал инструкции Рудольфу Франке. В них я просил его остаться присмотреть за моими запасами в Анноатоке до 5 июня 1908 г., затем, если мы не вернемся к этой дате, оставить вместо себя Кулутингва и возвращаться домой на китобойце или на любом датском судне. Я знал, что, если мы попадем в беду, он не сможет ни помочь нам, ни хотя бы облегчить нашу участь, поэтому его ожидание в течение неопределенного времени в одиночестве станет для него неоправданно тяжелым испытанием.

Путь, предстоящий Кулутингва и Инугито, которые с такой радостью оставались помочь нам, был далеко не из легких. К тому времени их друзья, торопясь в Анноаток, ушли далеко вперед, и им приходилось стартовать с пустыми нартами, без провизии и с голодными собаками.

Они надеялись преодолеть льды полярного моря и вернуться на сушу одним длинным суточным переходом. Даже если это удастся, их собаки будут оставаться без пищи еще четверо суток. В случае шторма или подвижки льда на их долю вполне может выпасть и более продолжительный голод. Однако они скорее предпочитали смотреть в лицо опасности, чем просить у меня что-нибудь из наших запасов, предназначенных для дальнейшего пути к полюсу и обратно. Меня глубоко тронула такая сознательная преданность. Они уверили меня (и были правы), что имеют достаточно продовольствия - 18 собак и в случае необходимости в любое время могут пожертвовать несколькими ради благополучия остальных, как это часто делается в Арктике.

Расставаясь на пустынном льду, мы обошлись без формальностей. И все же, когда мы, трое оставшихся, смотрели вслед уходящим товарищам, мы ощутили боль в сердце. Вокруг нас была безрадостная пустыня изломанного сжатого льда. Колючий ветер кусал нам лица. Солнце было завешено облаками, которые тяжело громоздились по всему горизонту. Краски холодного, словно покрытого драгоценными камнями моря поблекли, затерявшись в отвратительной белесой пелене. Свартенвог, куда держали теперь путь наши товарищи, обозначался лишь черным пятнышком на горизонте. В той стороне, где лежала цель нашего путешествия, нас ждала неизвестность. Может случиться так, что мы никогда не увидим своих ушедших товарищей. Эта мысль и воспоминание о любимых мной существах, которых я покинул на родине, больно сдавили мне сердце. До сих пор мы продвигались успешно и преодолели половину расстояния до полюса, но что нас ждало впереди - предсказать было невозможно. Мои эскимосы начали выказывать признаки беспокойства, которое невольно испытывает каждый абориген в Арктике, когда земля скрывается за горизонтом. Эскимосы, как правило, не отваживаются заходить далеко во льды полярного моря. Когда они теряют из виду землю, паника охватывает их. Прежде чем покинуть нас, один из уходивших эскимосов указал на низкое облако, которое было на севере. «Нууна» (Земля), — сказал он, кивнув другим. Я подумал, что во время путешествия мне придется использовать миражи и низкие облака у самого горизонта, выдавая их за землю, чтобы подбодрить моих спутников, вселить в них спокойствие и радость*.

Однако страхи и раскаяние недолго одолевали меня, потому что путешествие поглощало все мое внимание. С неимоверными усилиями мы продвигались по льду более 16 миль, и невозможно себе представить что-либо труднее этого перехода. Из девяти градусов широты, которые отделяли нас от полюса, мы преодолели один. Мы сделали это, не израсходовав ни фунта продовольствия из запаса, предназначенного для 80-дневного пути.

*Когда в Эта (я уже отправился в Упернавик) мистер Пири, озабоченный сбором любых сведений, которые могли бы послужить для моей дискредитации, расспрашивал моих эскимосов, те ответили с самым невинным видом, что во время пути они находились всего в нескольких «снах» от земли. Это невольное и наивное признание было опубликовано в претенциозном заявлении, целью которого было бросить тень сомнения на мое заявление. Другие ответы моих эскимосов на вопросы - имел ли я с собой инструменты и проводил ли регулярные наблюдения, как ни странно, не были упомянуты мистером Пири и членами его экспедиции по возвращении в Америку. Однако изо всех сил намекалось на то, что я не имел инструментов, соответственно не проводил наблюдений и не имел средств для определения местоположения полюса, даже если бы захотел это сделать.

14. Через полярное море к Большой полынье

Гонка к полюсу продолжается. С двумя спутниками-эскимосами по труднопроходимому льду. Земля исчезает из виду. Очарование миражей. Головокружительные эффекты подвижек льда. Черная извилистая полоса далеко впереди. Большая полынья. Ночь, полная волнений. Пройдено 500 миль. До полюса 400 миль

Наша партия из трех человек продвигалась вперед. Хотя чувство одиночества стало более гнетущим, мы получили и некоторые преимущества: наше продвижение стало более безопасным, быстрым и оперативным — это результат сокращения численности участников перехода. В многочисленной экспедиции всегда больше трудностей и проблем. В начале полярного предприятия эти трудности исключаются необходимостью пополнять запасы попутной охотой и вступлением в силу закона «выживает сильнейший». Однако позже, когда возвращается домой последняя партия поддержки, оставшиеся люди должны сплотиться для того, чтобы выжить. Они больше не имеют права существовать обособленно. Раненую либо ослабевшую собаку можно скормить ее собратьям, однако нельзя съесть или бросить раненого или слабого человека. Возможности любой экспедиции прямо зависят от состояния слабейшего участника, и поэтому увеличение ее численности, подобно увеличению звеньев в цепи, уменьшает, если можно так сказать, ее прочность.

Более того, всевозможные идиосинкразии отдельных личностей, скажем прямо, капризы неминуемо сокращают дневной переход. Но самое страшное — в многочисленной экспедиции люди быстро делятся на группировки, враждующие между собой. У них возникают разногласия с начальником экспедиции, что вредит общему делу. Однако с двумя спутниками, для которых наше путешествие было лишь привычным эпизодом в жизни, я не знал трудностей личностного характера, тех самых, которые немало способствовали провалу многих арктических экспедиций. По моему мнению, когда численность полярной экспедиции удваивается, ее шансы на успех сокращаются наполовину, когда же вы сокращаете число людей — ваши возможности и безопасность увеличиваются.

Мы продвигались со скоростью две с половиной мили в час. С учетом обходов и задержек у гребней сжатия количество часов на ходу давало нам довольно точную оценку пройденного расстояния по прямой за день. В этом мне помогали и шагомер, и компас, так что я мог прокладывать курс на карте-сетке.

Итак, по счислению наши координаты на 20 марта — 82°23' с.ш., 95° 14' з. д. Наше местоположение, казалось, указывало на то, что мы прошли прибрежную зону сжатия льда. Огромные торосы и мелкие ледяные поля остались позади; впереди расстилались радующие сердца просторы крупных ровных полей, обещающих служить нам хорошей дорогой.

Место нашего назначения находилось теперь в 416 милях от нас. Наша жизнь на паковом льду изменилась. До сих пор мы позволяли себе некоторую роскошь: ежедневно сжигали фунт бензина и порядочное количество сала овцебыка для того, чтобы согреть иглу и приготовить обильную пищу. Иной раз мы приготовляли дополнительное питание, и каждый получал все, что желал. Если промокали чулки и рукавицы, мы не жалели топлива, чтобы высушить их. Теперь все должно быть по-другому. Мы будем расходовать запасы строго по норме: фунт пеммикана в день для собак, примерно столько же — для людей и лишь немного всего прочего. К счастью, благодаря удачной охоте мы обеспечили себя свежим мясом в начале путешествия. Экономя топливо, мы стали разрубать пеммикан топором. Позднее топор сломался об пеммикан.

Сначала мы не испытывали особых трудностей. Мы были сыты каждый день, видимо, и за счет накоплений организма. Однако мы уже не могли позволить себе такую роскошь, как отдых на нартах, чтобы хоть немного перевести дыхание.

Теперь наше путешествие стало длительным, тяжким, изнурительным испытанием. Каждый день давали себя знать ледовая обстановка и погода. Немало усилий мы прилагали к тому, чтобы защититься от сильного холода, но это придавало нашему предприятию дополнительный спортивный интерес.

Так мы преодолевали трудности одну за другой, всегда предвидя борьбу с ними и в последующем. Это волнует, и такого рода волнение словно пришпоривает исследователя во имя свершения великих подвигов, которые в сущности являются истинной победой над силами природы. Теперь каюры должны были толкать или тянуть нарты, чтобы помочь собакам. Мне было поручено искать удобные проходы в тяжелом льду и время от времени прорубать дорогу.

Отдавая походу все силы, человек и собака должны были идти бок о бок сквозь штормы и мороз к достижению цели. Успех и неудача теперь зависели главным образом от нашей способности в течение долгого времени транспортировать продовольствие и поддерживать в себе физические силы.

Когда утром 21 марта мы проснулись и выглянули из окошечка иглу, солнце на северо-востоке касалось своим краем горизонта. Теплое оранжевое сияние румянило льды и согревало наши сердца. Температура была 63° ниже нуля. Стрелка барометра устойчиво держалась на высоких отметках. Ветра почти не было. Ни единое облако не обрамляло бледного пурпурно-синего купола небес. Однако полоска, похожая на дым, закрывала горизонт на западе, предвещая открытую воду.

Наш завтрак состоял из двух чашек чая, галет размером с ручные часы, полоски мороженого мяса и куска пеммикана. Выползая из спальных мешков, мы просовывали наши дрожащие ноги в цилиндры из медвежьей шкуры, которые служили нам брюками, впихивали ступни в промерзшую обувь и, облачась в меховую одежду, начинали колотить в стену нашего снежного дома и плясать вокруг него, чтобы стимулировать сердечную деятельность. Затем мы быстро швыряли на нарты лагерное снаряжение и надежно закрепляли его. Энергичное щелканье длинных бичей — и послушные создания — собаки нажимали на плечевые ремни. Нарты стонали. Неподатливый снег издавал металлический звон. Весь поезд трогался скорым шагом.

«Am-my noona tertonga dozangwah» (Наверное, земля скроется из виду сегодня), — сказали мы друг другу*. Однако за этими словами не крылось ничего серьезного. По правде сказать, каждый по-своему чувствовал, что мы покидали мир, полный жизни и связанных с ней привычек, и вступали в мир страданий. Земля Аксель-Хейберга к югу была теперь всего лишь мутной голубой дымкой, а Земля Гранта, к востоку, обозначалась какими-то фантастическими фигурами, формами, составленными из пиков и ледяных стен. Лед расстилался перед нами голубыми волнами1, залитыми потоками золотого света. Позади нас последние видимые зубцы земли падали и вздымались как в прощальном танце марионеток. Сердцем мы тянулись назад, к земле, воля подталкивала нас вперед.

Странный белый мир стал для нас мрачной действительностью. Но вот некий невидимый маг взмахнул своей волшебной палочкой — и этот мир внезапно преобразился в страну чудес. Явившись из какого-то сказочного королевства, спрятанного за горизонтом, огромные миражи соткали паутину чудесных иллюзорных картин по всему горизонту. Снежные пики преобразились и стали вулканами, исторгавшими дым. Из жемчужной дымки родились волшебные города со сказочными замками. Среди красочных облаков затрепетали золотые, розовые и малиновые стяги, которые развевались на великолепных мозаичных шпилях и куполах. Огромные, бесформенные, гротескные существа то корчились в муках по всему горизонту, то гримасничали с забавными ужимками. Эти призраки, населяющие Север, сопровождали нас в течение всего путешествия, а много позже, когда я, утомленный умственно и истощенный физически, чувствовал, что куда-то плыву по морю беспамятства, миражи приводили меня в ужас, производя впечатление монстров из кошмарных снов.

Теперь при каждой передышке (краткой, на миг, чтобы только перевести дыхание) в этой сумасшедшей гонке мы то и дело оборачивались и смотрели назад, в сторону земли. И каждый раз вознаграждались новым зрелищем. Извергающиеся вулканы, города, окутанные клубами дыма, бурлящие современными суматошными толпами, — все эти миражи наполняли меня благоговением и восторгом.

* Мои противники отдают должное моему путешествию в 2 тысячи миль, что вдвое больше любого расстояния, когда-либо пройденного Пири; вместе с тем, отрицая мое достижение полюса, они, так сказать, удерживают меня в стерильной ледяной пустыне в течение трех месяцев. Станет кто-либо прогуливаться там, дрожа от холода и изнывая от безделья, когда, с одной стороны, у него достижимая слава полярной победы, а с другой - идущие в руки гастрономические радости суши с ее охотой? Только сумасшедший способен на это, а в то время мы были слишком далеки от того, чтобы стараться нарушить собственное психическое равновесие. Когда судьба человека зависит от его собственных ног и полупустой желудок очищает мозг для умственной деятельности, то такая вещь, как безумие, маловероятна. Мои эскимосские парни показали, что мы шли по паковому льду семь лун и наконец достигли места, где солнце не опускается ночью за горизонт, а тени днем и ночью имеют одинаковую длину. Достиг ли мистер Пири такого места? Если так, то почему ни он сам, ни его эскимосы не заметили этого?

Трудно было себе представить более пустынное прибрежье. Вдоль его кромки стояли обдуваемые и отполированные ветром горы. Их разделяли долины, наполненные глубокими снегами и ледниками.

Линия горизонта на севере была свободна от привычных вершин айсбергов. Однако поблизости от нас их было предостаточно, но небольших размеров. Некоторые из них сидели на мели; таким образом, поставленный на якорь паковый лед был весь загроможден гигантскими торосами. Это означало, что море здесь, на большом удалении от суши, очень мелкое.

Снега, скопившиеся внутри материка, медленно движутся к морю, где образуют низкую ледяную стену — ледник типа Маляспина1. Его льды скорее напоминают тяжелый морской лед, отсюда название — «палеокристический». Это осколки ледника, айсберги, которые плавают в море Линкольна, где их принимают за старые ледяные поля, продукты древнего льдообразования в Северном полярном море.

Подгоняя собак щелканьем бичей, мы продвигались вперед до позднего вечера. Миражи постоянно то появлялись вокруг нас, то исчезали. Земля, которая маячила позади, неожиданно будто провалилась в результате землетрясения. Жемчужное сияние, которое увенчивало ее, потемнело. Словно пурпурная ткань затянула горизонт, и краски незаметно слились со светлыми пурпурно-голубыми тонами верхней части небосклона. Однако еще несколько дней временами мы видели землю. Это случалось всякий раз при тихой погоде, когда благодаря рефракции контуры земли приподнимались над горизонтом.

Все благоприятствовало нам. Ветер был не слишком силен и налетал сбоку, что позволяло нам защищать носы с помощью рукавицы, подсунутой под капюшон, или попросту одетой в мех рукой.

Мы пробыли «в поле» сравнительно недолго, когда ветер, этот непременный демон-хранитель владений невидимого полярного монарха, начал высасывать из нас силы. Вскоре, прежде чем Земля Гранта окончательно растаяла у нас за спиной, монстр ветер, словно подлизываясь, стал нежно ласкать нас. Снег был плотный, а лед, лежавший довольно большими полями, разделенными гребнями сжатия, почти не препятствовал нашему продвижению. 21 марта, после четырнадцати часовых усилий, шагомер отсчитал 29 миль.

Мы слишком устали для того, чтобы строить иглу, и завалились спать прямо на нарты. Из полуобморочной дремы меня вывело удушье. Будто чья-то жесткая рука сжимала мне горло. Это был ветер. Дышалось с трудом. Я едва поднялся на ноги. Вокруг слышалось шипение и отвратительные завывания. Это было серьезным предупреждением — ночевка вне укрытия грозит гибелью.

На тяжелом поле, где мы отдыхали, было несколько больших торосов. С подветренной стороны одного из них мы нашли подходящий снег для сооружения иглу.

Мела поземка. Ветер давил все сильнее. Настрадавшись, мы соорудили иглу и, укрывшись в нем, как в гнезде, от шторма, завернулись в теплые меха.

Ветер свирепствовал всю ночь, но утром 22 марта он превратился в легкий устойчивый бриз. Температура была -59°. Мы выбрались из иглу в полдень. Хотя безрадостная серая вуаль исчезла с замерзшего купола неба, к северу, поверх жемчужного облака, показалась низкая черная полоса, что нас обеспокоило. Это был узкий пояс «водяного неба», указывающий, что совсем недалеко открытая вода или очень тонкий лед.

Земля Гранта превратилась теперь в тонкую, словно проведенную пером, черточку на горизонте. Однако изгибы облаков, громоздившихся над ней, - эти последние признаки земли - притягивали к себе наши взоры. Теперь мы с особой остротой ощутили пронизывающий холод полярного моря. В полдень температура постепенно поднялась до -46°, однако было все так же смертельно холодно, когда мы оказывались на длинных полосах тени, которые удлинялись по мере опускания солнца.

Изматывающий наши силы сквозняк, который словно запечатывал глаза и отбеливал носы, по-прежнему хозяйничал над замерзшим морем. Мы надеялись, что ветер смилостивится к полудню. Вместо этого он ударил с еще большей, какой-то режущей силой. Мы настойчиво прокладывали курс в зубы ветру, слегка отклоняясь от северного направления к западу, тогда как ветер дул с запада, слегка отклоняясь к северу. Под таким углом атаки мы были весьма уязвимы. Слезы навертывались на глаза. Влажные ресницы быстро смерзались, а когда мы протирали глаза, разъединяя веки, крохотные кусочки льда ранили нежную ткань роговицы. Дыхание одело наши лица в иней. Мы часто останавливались, сдергивали рукавицы и прикладывали теплые ладони к глазам — только так можно было заставить их хоть что-нибудь видеть. Каждая потерянная на это минута наполняла меня нетерпением и тревогой. Каждый шаг вперед был для меня так же дорог, как золотые слитки — скряге.

Вскоре наши носы побелели и тоже потребовали к себе внимания. Все мое лицо было обрамлено льдом, однако с этим приходилось мириться. Раз уж мы решились продолжать путешествие, то волей-неволей придется подставлять лица укусам стихии. Итак, нам предстояло страдать. Мы продолжали путь, понукая собак, сражаясь с ветром на манер утопающего в штормовом море.

Примерно в 6 часов, когда солнце было на западе, мы достигли гребней очень сильного сжатия. Дальше лед был словно аккуратно нарезан на большие участки или безобразно нагроможден. По моим догадкам, активный пак и морские волны были не так уж далеко от нас. Водяное небо стало шире.

Мы медленно, с трудом прокладывали путь среди торосов и гребней сжатия, которые издали казались непроходимыми. Собаки тяжело дышали от напряжения, все мои мышцы ныли от усталости. Через несколько часов мы оказались на вершине необычно высоких ледяных глыб. Посмотрев вперед, я почувствовал, как мое сердце сжалось, словно его схватили железной рукой. Все мои надежды рухнули. Извиваясь змеей между белыми полями паковых льдов, впереди виднелась темная полоса свободной воды в несколько миль шириной, которая, как показалось мне в то мгновение, надежно преграждала нам путь. Это была Большая полынья -огромная река, отделяющая береговой припай от обширных перемолотых сжатием паковых полей центрального бассейна, лежащего за ее пределами. Здесь терпели неудачу многие герои. Я ощутил ужас и сердечную слабость, я словно очутился на месте всех этих людей. Ветер дул с мстительной злонамеренностью и сардонически хохотал мне в лицо.

Конечно, у нас была складная парусиновая лодка. Однако при 48° ниже нуля ни одно судно нельзя спустить на воду без роковых последствий. Льдины вокруг нас были сцементированы, и мы направились к кромке воды. Миновав торосы и мелкие поля, которые причинили нам много хлопот, мы достигли Большой полыньи.

За два бодрых перехода мы преодолели 50 миль. Первая сотня миль нашего путешествия по полярному паковому льду была пройдена. Полюс находился в 400 милях от нас.

Мы разбили лагерь на надежном старом поле. Темнея среди огромных ледяных утесов, трещина казалась длинной рекой, извивающейся между частоколом из голубых кристаллов. Тонкая корка льда успела покрыть таинственные глубины. На ее отполированной словно зеркало поверхности фантастические морозные кристаллы собрались кустами, напоминающими белые и кремовые цветы.

Над отверстиями в молодом льду курились испарения, проникающие сквозь плотную ткань. Они снежными хлопьями оседали на сверкающие берега. Проглотив по куску пеммикана, Этукишук отправился на восток, а я — на запад изыскать возможности для переправы. Мы обнаружили несколько узких мест. Авела остался в лагере строить иглу.

Долгое время эта огромная линия раздела пакового льда оставалась для меня загадкой. С первого взгляда казалось, что не существует причин для ее образования. Пири обнаружил подобное разделение севернее пролива Робсон. Мне показалось весьма вероятным, что виденная нами полынья являлась продолжением того разлома во льдах, который окаймлял северную оконечность земли на некотором расстоянии от нее1.

Это явление воспроизводится в миниатюре, когда два паковых поля сходятся вместе. То же происходит и здесь - паковый лед центрального бассейна полярного моря встречает береговой припай, который обычно движется неравномерно вдоль побережья. Севшие на мель льды и выступающие мысы земли нарушают устойчивый дрейф. Движение пака центрального бассейна всегда постоянно в любом направлении. Приливы, течения и ветер приводят массы льда в движение. Таким образом, полынья — линия раздела двух масс льда. Полынья расширяется или сужается при западном или восточном дрейфе в зависимости от силы давления паковых полей центрального бассейна. В начале зимы, когда пак испещрен расселинами и не эластичен, полынья достигает, по-видимому, максимальной ширины; позднее, когда все море льда становится активным, полынья может исчезнуть.

При низких температурах молодой лед формируется быстро. Это препятствует дрейфу старого льда. Когда тяжелый пак центрального бассейна прижимается к неподатливому береговому паку, небольшие поля крошатся на куски, но иногда это же происходит и с тяжелыми полями. Уменьшенные в массе ледяные поля словно склеиваются, а затем цементируются вдоль берегов Большой полыньи, оставляя свободной широкую полосу воды, которая служит серьезным препятствием для путешествия на нартах. Вполне вероятно, что полынья тянется вокруг всего полярного моря, как буферная зона между паком береговым и центрального бассейна.

Исследуя полынью, мы нашли место примерно в миле от лагеря, где ее берега частично соединялись молодым льдом. Все же он был слишком тонким для безопасной переправы. Однако после захода солнца температура быстро падала, и ветер был достаточно силен для того, чтобы разогнать теплые испарения. Я понимал, что едва ли можно ожидать более благоприятного состояния атмосферы для быстрого утолщения молодого льда.

Вернувшись в лагерь в ту ночь, мы доставили себе удовольствие, наполнив свои желудки филеем и салом овцебыка — единственным деликатесом, имевшимся в нашем распоряжении. Затем мы улеглись спать. Лед служил нам постелью. Снежный купол над нами сдерживал опускающийся, словно жидкость, морозный воздух. Снаружи стонал ветер. Бередя душу, надо льдами катился низкий собачий вой. Лежа над покрытой льдом бездной, я слышал шум движущегося, перемалывающегося, трескающегося пака. Это звучало так же грозно, как и отдаленный грохот орудий. Я не мог уснуть. Болезненное беспокойство овладело мной. Сможем ли мы пересечь ужасную реку завтра? Станет ли лед? Не вздумает ли черное пространство расшириться за ночь? Я бодрствовал и дрожал от холода. Я ощущал всю неумолимость одиночества и тысячи пустынных миль вокруг. Было преодолено 700 миль неизвестности. Впереди нас ждали еще 400 миль неизвестности. Ни одно из заветных мечтаний человечества не казалось мне таким далеким.

15. Переход через море по дрейфующим льдам

Форсирование полыньи. Две мили ползком по тонкому льду. Быстрое продвижение по прочному льду. Первый ураган. Замерзшие собаки, погребенные снежными заносами. Лед расступается под иглу. Пробуждение в ледяной воде

Мне явно не по себе, я весь дрожу. 23 марта мы поднялись с наших ледяных постелей и выглянули наружу через пробитый шестом иллюминатор. Отовсюду исходило слабое, чуть ли не мистическое сияние. Из огромных кипящих котлов полыньи к небу поднимались мутные пурпурные колонны парообразного тумана. Стуча зубами, мы снова погрузились в наши безрадостные постели, трепеща перед этой призрачной, почти нереальной неизведанностью.

Задолго до того как сдержанный сумрак ночи, словно освещаемый лампой накаливания, сменился неровным сиянием дня, мы были уже на ногах, выискивая дорогу на ненадежном молодом льду, отделявшем нас от пака центрального бассейна. Осторожно ступая на снегоступах, широко расставив ноги, привязавшись друг к другу длинными страховочными веревками, мы отважились направиться к противоположному берегу. Впереди за молодым льдом, словно ртуть, переливаясь всеми цветами радуги, сверкал паковый лед.

Большая полынья казалась крапчатой и походила на огромного удава. Покуда мы стояли на месте и глядели через ее широкий простор на поля крепкого льда, которые были всего в двух милях от нас, мной овладело предчувствие надвигавшейся опасности. Выдержит ли нас лед? Если не выдержит и не помогут страховочные веревки, нас ожидает неминуемая смерть. Зонтаг, астроном экспедиции доктора Хейса, расстался с жизнью при таких же обстоятельствах. Многие отправились в бездонные глубины точно так же. Дважды я проваливался сам, но веревка спасала меня. Что ждет нас теперь? Однако была ни была — так или иначе придется переправляться. Я знал, что задержка может оказаться роковой: даже при слабом ветре или изменении направления дрейфа молодой лед будет смят, что надолго задержит нас, и тень неудачи ляжет на все наше предприятие.

Мы прибегли ко всем предосторожностям. Надо было так распределить вес, чтобы по мере возможности создать равномерное давление на лед. Мы распрягли собак и двинулись вперед, держась за длинные веревки, которыми каждый из нас обвязался вокруг туловища, а также привязал их к связанным длинной веревкой нартам.

Затаив дыхание, с бьющимся сердцем, я удалился от передовых нарт на длину страховочного линя и стал нащупывать дорогу в битом, труднопроходимом льду, скопившемся вдоль нашего берега полыньи. Обвязавшись веревками, проявляя сверхосмотрительность, мы застраховались от возможной опасности. Страховочный конец тянулся от нарт к нартам, от собаки к собаке, от человека к человеку и давал нам шанс вытянуть провалившегося под лед. Казалось маловероятным, что лед внезапно провалится под всей нашей цепочкой разом, однако вполне мог треснуть, провалиться под каждым из нас. Осторожно ощупывая лед рукояткой ледоруба, широко расставив ноги в снегоступах, я медленно продвигался вперед длинным скользящим шагом.

Сознание опасности, которое сопровождается ощущением трепетного возбуждения, наполняло мое сердце восторгом.

Тревожное потрескивание льда распространялось из-под моих ног во всех направлениях. Эскимосы следовали за мной. С каждым шагом тонкая простыня льда заметно прогибалась под моими ногами, бугрилась волнами, словно была из резины. Так, по-воровски, будто пытаясь украсть у кого-то победу, мы ползли вперед. Мы покачивались на вздымающемся льду, как лодки на волнах. Время от времени нам попадался более толстый лед, и тогда мы торопились вперед уверенным шагом. Во время этой опасной переправы никто не проронил ни слова. Я отчетливо слышал прерывистое дыхание собак, постукивание их когтей о лед. Мы благополучно преодолели две мили, однако ощущение было такое, что этот зигзагообразный путь длился годы, полные тревог и волнений.

Не могу описать охватившую меня радость, когда мы завершили переправу. Я испытывал такое чувство, будто цель моей жизни сама протягивала руки навстречу мне. Ощущая безграничное удовлетворение, я был готов петь от счастья. Словно пьяные, мы бросились вперед — радостные восклицания ускоряли наши шаги. Опасности, с которыми нам еще предстояло встретиться, не казались столь уж страшными, и сознание того, что мы взяли такой барьер, как Большая полынья, придавало нам новые душевные и физические силы для преодоления еще более серьезных преград.

В этом и заключается истинная радость победы, единственная радость и волнение от покорения Северного полюса. Сам по себе факт достижения этой мифической точки на Земле ничего не значит. Я никогда не считал полюс сокровищницей научных тайн1. Побывав на полюсе, можно было достичь только одного — триумфа победы, выполнения урока преодолевания трудностей, продемонстрировать, что человек способен подчинить себе самые ужасные силы слепой природы, если он достаточно решителен, мужествен, неустрашим и настойчив перед лицом неудачи.

Во время путешествия на Север я неизменно ощущал присутствие моих предшественников, тех, кто погиб, не дойдя до цели. Это сродни ощущению, которое испытываешь от присутствия людей в соседней комнате. Я ощущал в себе побудительные мотивы их надежд. Куда бы ни ступала моя нога, я ощущал поступь их ног. Всякий раз, когда я, испытывая нечеловеческие муки, готов был поддаться искушению повернуть назад, я чувствовал, как неукротимая решимость моих погибших предшественников давала мне новые силы. Я чувствовал себя в этом ряду покорителей полюса замыкающим, на долю которого выпало достижение цели, обязанным оправдать погибших перед лицом всего человечества. Я должен был увенчать успехом их усилия, которые в общей сложности длились уже три столетия.

Оставив позади все опасности Большой полыньи, мы проложили курс так, чтобы достичь точки пересечения 85-й параллели с 97-м меридианом. Небольшие подвижки льда, которые мы замечали, происходили в восточном направлении2. Чтобы учесть дрейф, мы нацелились несколько западнее полюса. Мы быстро продвигались на север. Наши торопливые шаги по льду порождали эхо, похожее на грохот далеких разломов.

Солнце погрузилось в перламутровую дымку. Наш путь сиял пурпурными и оранжевыми красками. Мы остановились только тогда, когда ночь окрасила пак бледной багровой синевой.

Продвигаясь вперед 24 марта, мы пересекли множество небольших полей со следами торошения, разделенных узкими поясами молодого льда. Наша скорость возросла. Порой мы едва поспевали за собаками. Температура поднялась до —41°. Небо на западе слегка прояснилось. Вдоль горизонта стелились туманные образования, напоминающие о земле. Этот низкий туман так и не рассеялся за все время, пока мы преодолевали первые 200 миль по льду Полярного бассейна. Мы то и дело ожидали увидеть новую землю.

Однако очень долго природа не хотела удовлетворить наше любопытство. Авела и Этукишук оба были уверены в том, что земля постоянно находится поблизости. Зная, что эскимосы, оказавшись вне пределов видимости земли, впадают в панику, я вселял в них эту убежденность и поступал так всякий раз, когда наблюдал кажущиеся признаки земли дальше на севере. Я знал, что лишь внушая моим друзьям иллюзии близости земли, я мог заставить их следовать за мной навстречу неизбежным трудностям.

Замер высоты солнца в полдень 24-го показал, что мы находимся на 83°31' широты. Расчетная долгота оказалась равной 96°27'. Облака над Землей Гранта все еще были видны. Низкая облачность на западе временами рассеивалась, но иногда я начинал верить, что это признаки Земли Крокера1.

До полудня я вел астрономические наблюдения и попытался изучать признаки появления земли. Собаки нюхали воздух, будто чувствуя близость диких животных. После старательных поисков мы обнаружили тюленью полынью, а позднее — старые следы медведя. Однако на поверхности воды, в трещинах, мы не увидели ни водорослей, ни других признаков жизни. В Большой полынье мы собрали немного водорослей. Однако здесь море оставалось стерильным. Тем не менее, следы тюленя и медведя, казалось, обещали нам в будущем пополнение запасов. Я рассчитывал, что на обратном пути весна будет в самом разгаре и животные, возможно, продвинутся дальше на север, позволив нам растянуть наши продовольственные запасы на более долгое время.

Хотя солнечное тепло едва ощущалось, лучи солнца весьма болезненно начали действовать на наши глаза. Даже эскимосы не могли выносить этот яркий свет, отражающийся от безукоризненно чистой поверхности наметенных штормами снегов. Наступило время испытать простейшее приспособление, которое я придумал в Анноатоке. Испытание защитных очков, закопченных стекол или обычных автомобильных очков принесло неутешительные результаты. Все эти средства не подходили то по одной то по другой причине, в основном из-за того, что сокращали поле зрения; из-за их неудачной конструкции такие очки можно было терпеть не более нескольких минут, после чего их приходилось снимать и протирать скопившуюся на стеклах влагу. В Анноатоке я изготовил очки янтарного цвета из стекла, найденного в моих фотопринадлежностях.

Вправив в очки эти стекла, я обнаружил, что это бесценное открытие. Такие очки надежно спасали нас от одной из самых мучительных арктических пыток. Эффективно защищая глаза от солнечных лучей, они в то же время обладали неоценимым преимуществом — не ограничивали угла зрения.

Избавленные от снежного сияния, глаза оказывались способными видеть отдаленные предметы даже лучше, чем в бинокль. Облачным днем очень трудно заметить неровности на поверхности льда. Янтарные стекла устраняют это неудобство, позволяя тщательно обследовать каждый закоулок, каждую впадину во льду, проникать взглядом сквозь рассеянное сияние, которое слепит даже в туманную погоду. Такие очки не сокращают количества света, как это делают закопченные стекла, но изменяют его качественно. Мы не только избавились от боли в глазах и утомления — холодные синие тона окружающего пространства обрели для глаз радостную, теплую окраску. Обычные «снежные» очки усиливают неприятный серо-голубой цвет замерзшей поверхности моря, который один способен вызвать ледяные импульсы в нервах.

Мы были так довольны этими очками, что позднее не снимали их даже во время сна в иглу, чем достигали двойной цели: защищали глаза от сильного освещения и сохраняли лоб в тепле.

Во время перехода 24 марта погода стояла хорошая. Состояние льда, хотя и покрытого свежими трещинами, улучшилось. Из-за позднего старта наш дневной маршрут затянулся до морозной полуночи. Ветер щадил нас. С легким сердцем, без задержек мы продвигались вперед. Я слышал приглушенное постукивание собачьих когтей по льду и громкий, режущий слух скрип нарт. Поля льда вращались вокруг меня, словно я сам мчался на карусели с головокружительной скоростью. Мы неудержимо продвигались вперед 23 мили, но поскольку старались следовать по гладкому льду, то по прямой я отсчитал только 18 миль.

Ночь была великолепной. Солнце погрузилось в пурпурную дымку. Вскоре на небе появились три солнца, сверкающие всеми цветами радуги. Затем они медленно погрузились в замерзшее море и скрылись за неумолимой дымчатой завесой, вечно висящей над паком при низком солнце. Узкая, похожая на ленту, полоса оранжевого цвета пронеслась по небу на севере. Поверхность пака сверкала всеми возможными оттенками фиолетового, лилового и бледно-пурпурного цвета. В Арктике постоянно наблюдаются подобные великолепные явления. Тогда я упивался этим зрелищем, но вскоре голод и усталость заморозили мою чувствительность, приведя ее в состояние безразличного оцепенения, при котором прекрасное уже не замечалось.

Не успели мы стать лагерем, как на западе обнаружились признаки урагана1. Небольшие, черные как сажа облака с рваными краями неожиданно стали заволакивать небо. Огромные дымчатые облака с устрашающей скоростью зачернили его жемчужное сияние. Мы стали искать подходящую площадку для лагеря и в течение часа построили иглу крепче обычного. Возвели двойные ярусы снежных блоков с наветренной стороны и, чтобы сцементировать блоки, слегка полили их сверху водой. Мы закрепили собак с подветренной стороны торосов и крепко привязали ко льду нарты.

Мы приготовились встретить ураган, и нам не пришлось долго ждать, чтобы испытать его свирепость. Не успели мы заползти в спальные мешки, как ветер начал мести снег с неимоверной силой. Воздух потемнел от пурги. В течение нескольких минут собаки и сани оказались похороненными под снежными сугробами, огромные заносы окружили иглу. Сцементировавшиеся блоки купола хорошо выдерживали порывы ветра. Однако время от времени ветру все же удавалось просверлить небольшие отверстия в стене нашего иглу, и тогда врывавшийся снег засыпал нас. Я провел без сна долгие часы, ощущая ужасный гнет этой бешеной, подобно вампиру, высасывающей тепло жизни силы, свирепствовавшей над отчаявшимся миром. Мне казалось, что какие-то бестелесные существа, возможно души погибших в этих местах, неистово взывали ко мне в порывах ветра. Я ощутил под собой волнения мятущегося ужасного моря. Чувство было такое, будто пустота этого штормового мира гнездилась в моей трепещущей душе, и в то же время я преисполнился решимости утвердить превосходство человека над этими слепыми, неодушевленными силами, доказать, что ограниченное в своих возможностях, но думающее существо может противостоять враждебной природе, которая восстала, чтобы убить. Я лелеял мечту оправдать тех, кто погиб здесь, исполнить их надежды, ниспослать мир на их взывающие ко мне души. Шторм пробудил во мне злую, вызывающую решимость.

Рано утром 25 марта шторм прекратился так же внезапно, как и начался. Воцарилась тревожная тишина. Казалось, будто шторм, уловив мои мысли, лишь приостановился для того, чтобы придумать еще более ужасное злодеяние. Отчаянно завыли собаки, будто на них напал медведь. Схватив ружья, мы выбежали из иглу. Зверя поблизости не оказалось, однако собаки совершенно несчастными голосами подавали сигнал серьезной опасности. Наметенные снегом сугробы засыпали их, приковав к неподатливому льду. Правда, им удалось частично откопать себя. Связанные постромками и упряжью, собаки вмерзли в массу снега. Не многие сумели выбраться и размяться. Они испытывали страшные мучения.

Мы поспешно освободили собак от постромков и выбили палками смерзшийся в их шкурах снег. Освободившись, собаки радостно запрыгали, их лай, загнутые кольцом хвосты и вздернутые кверху носы выражали благодарность. Покуда мы танцевали на льду, разминая мышцы и потирая руки, чтобы восстановить кровообращение, над голубыми северными просторами поднялось солнце, окрасив недавно наметенные сугробы в теплые тона. Во время шторма температура воздуха поднялась только до -26°, но вскоре снова упала ниже —40°. На западе все еще стоял туман, и погода казалась неустойчивой. Трогаться в путь было еще слишком рано; мы снова заползли в наши мешки, ища успокоения во сне.

Ужасная бессонница, которая преследовала меня во время путешествия, на этот раз не пришла, и я уснул с блаженством невинного ребенка. Должно быть, я пребывал в забытьи несколько часов, но когда неожиданно открыл глаза, ужас охватил мое сердце. Громкие взрывы отдавались эхом у меня под головой. Казалось, будто в глубинах моря подо мной разлетались на куски бомбы. Я лежал неподвижно, размышляя, уж не приснилось ли мне это. Звуки, отдаваясь эхом, замерли вдали. Осмотревшись, я не заметил в иглу ничего необычного. Я увидел, что Авела и Этукишук смотрят на меня испуганными, широко открытыми глазами. Я поднялся на ноги и выглянул наружу через глазок в двери. Ледяные поля отражали теплый свет восходящего солнца, который растекался волнами коричневатого цвета. Ничто, казалось, не тревожило лед. Вокруг царило неземное спокойствие. Решив, что лед, как обычно, трескался от внезапной перемены температуры, я вернулся к своим товарищам, ободрил их и быстро заснул.

Неожиданно я пробудился снова. Ошеломленный, я услышал под собой серию отдающих эхом громоподобных звуков, почувствовал, как лед заходил ходуном, и ощутил внезапное головокружение, которое испытываешь на раскачивающемся корабле в море. Через какую-то долю секунды я увидел, как Авела вскочил на ноги. В то же самое мгновение купол снежного дома раскрылся над моей головой, и я успел разглядеть подернутое золотом небо. Инстинкт подсказал мне вскочить на ноги, но я успел лишь приподняться, когда совершенно неожиданно все, что находилось подо мной, куда-то ушло, поехало. Я ощутил захватывающее дух падение, а затем, к моему неописуемому ужасу, мне все тело что-то сдавило, словно я оказался внутри холодной стальной раковины, которая' сжимаясь, перекрыла мое дыхание, чтобы выгнать из меня саму жизнь.

Еще мгновение, и стало ясно, что трещина прошла как раз там, где лежал я, и я, совершенно беспомощное создание, в своем спальном мешке при температуре —48° барахтался в морской воде, а сверху на меня валились снежные блоки иглу, лед и снег1.

16. Открытие неведомой земли

С боем сквозь пронизывающий холод и штормы. Жизнь — монотонное чередование трудностей. Неумолимое влечение полюса. Открытие новой земли за 84-й параллелью. Более двухсот миль от Свартенвога. Первые шестьсот миль позади

Видимо, я был на грани потери сознания, когда почувствовал, как чьи-то руки подхватили меня под мышками, затем я услышал смех. С ловкостью, присущей эскимосам, мои спутники вытащили меня из воды и, покуда я, распростершись на льду и тяжело отдуваясь, оправлялся от испуга, бросились спасать снаряжение.

Все произошло настолько быстро, что я пробыл в воде какое-то мгновение. Мои спутники усмотрели что-то забавное в случившемся и смеялись от всей души. Хотя я пробыл в воде совсем немного времени, мой спальный мешок1 мгновенно покрылся коркой льда. К счастью, оленья кожа оказалась совсем сухой, когда с нее сбили лед. Происшествие, так сильно испугавшее меня, явилось очень поучительным опытом, потому что продемонстрировало, какую опасность таит лед во время затишья после шторма.

Чувство благодарности судьбе наполнило мое сердце. Я целиком и полностью сознавал, что наши жизни висели на волоске. Проспи мы несколько мгновений дольше — и все мы исчезли бы в разверзшейся трещине. Вечно голодный Север вновь принял бы человеческие жертвы.

Лед вокруг нас был изломан. Многочисленные черные трещины с открытой водой окружали нас, источая струйки морозных, похожих на дым испарений. Разница между температурами воды и воздуха составляла 76°. При таком контрасте вода казалась кипятком.

Мы торопились как можно скорее уйти из этого опасного места и поэтому упростили завтрак. Растопив снег, мы выпили немного этой ледяной жидкости в качестве возбудительного средства и приступили к поглощению рациона, состоявшего из полуфунта смерзшегося пеммикана. Наши пальцы окоченели от холода, губы посинели, у нас не было укрытия, и поэтому процедура оказалась для нас слишком тяжелой. Чтобы согреться, мы принялись готовить нарты. Понукаемые бичами, собаки, казалось, сами впрыгнули в упряжь. Пеммикан, который в самом деле оказался слишком твердым, пришлось крошить на кусочки топором, и мы медленно перемалывали его зубами, уже тронувшись в путь. Наши зубы еще стучали от холода, а в желудках постепенно разливалось тепло от этого потребленного топлива.

Состояние льда заметно улучшилось. После недолгих поисков нам удавалось находить безопасные места для переправы через трещины. Сильный западный ветер дул с неумолимой настойчивостью.

Мы заметно продвинулись вперед, но ни на минуту не забывали, что вступили в область, доселе не изведанную человеком. Дни стали походить один на другой. Выше 83-й параллели жизнь лишена какой-либо привлекательности. Холод и голод лишают человека каких-либо волнующих, радостных ощущений. Даже солнечный день и слабый ветер не излечивают душу подобно бальзаму.

Пробудившийся ото сна сначала осознает, что ветер стих, и замечает, как по стене ледяного убежища скользят лучи безрадостного солнца. Потом он расталкивает пинками жертву, которой в это утро предстоит подняться первой (мы пытались соблюдать равенство в разделении тягот жизни). Тому, на чью долю выпадает выполнение утренних обязанностей, приходится потерять два часа отдыха. Он колет лед, наполняет им чайник, разжигает огонь и нередко отмораживает себе пальцы. Затем он торопится снова забраться в мешок, где отогревает закоченевшие руки на собственном животе. Иногда, если это двухспальный мешок и его товарищ тоже проснулся, арктический этикет позволяет положить закоченевшие руки на живот сожителя по мешку.

Через должное время кровь снова приливает к рукам, и бедняга принимается за уборку в лагере, но в первую очередь — за капюшон собственного спального мешка. Тот весь в сосульках и инее — результат дыхания во время сна. Дежурный сбивает с мешка сосульки и снег. Тем временем лед успевает осесть в чайнике. Нужно наколоть еще немного льда и положить его в чайник. Вероятно, при этом дежурный нарушает одну из заповедей и крадет то, что считается у нас большой роскошью, — добрый глоток воды, чтобы освежить свое пересохшее горло. Из-за необходимости экономить топливо мы установили лимит на питьевую воду.

Затем наступает время обратить внимание на огонь. Пламя не разгорается — необходимо прочистить газовое отверстие. Дежурный беззаботно хватается рукой за небольшой кусочек металла, к концу которого прикрепляется игла примуса. Металл обжигает ладонь, и бедняге приходится расстаться с кусочком собственной кожи. Затем надо разделить на порции пеммикан. Он тверд как гранит, но не замерзает, потому что в нем нет влаги. Конечно, его можно размягчить на огне, однако у нас нет для этого топлива. Затем оба сони получают пинок и открывают очи, для того чтобы лицезреть камнеподобный кусок пеммикана. В перерыве между зевками зубы принимаются дробить пеммикан. Закипает вода, туда бросают чай, затем чайник снимают с огня.

По-прежнему оставаясь в мешках, мы приподнимаемся на локтях для того, чтобы насладиться единственным небесным даром в нашей жизни — чашкой чая, которая согревает одновременно наши руки и желудки. Затем мы одеваемся. Удивительно, насколько мороз способен ускорить этот процесс.

Теперь вышибается наружу дверь нашего дома, — и все начинают скакать, чтобы согреться и умерить дробь, которую отбивают зубы. Разборка лагеря — дело одной минуты, потому что предметы словно сами собой, почти автоматически попадают в нужные тюки. Проходят несколько минут, и нарты загружены, тюки закреплены. Затем собаки пристегиваются в упряжку, и мы отправляемся в путь бегом. Скорость для собак и для людей одинакова — две с половиной мили в час, при этом неважно, какой лед — плохой или хороший, снег рыхлый или плотный, неважно, что приходится переваливать через неровности, рискуя сломать себе шею. Мы не останавливаемся ради ленча, не сбавляем хода, не отдыхаем и лишь погоняем, погоняем, погоняем.

Временами наши тела совершенно не выделяли пота и токсина, словно генерируя в мышцах прямо-таки неземную усталость, наполняя и мозг утомлением. Когда мы с усилиями шаг за шагом пробиваемся вперед и пот все же выделяется у нас из пор, он замерзает на складках одежды, и тогда разгоряченные части тела покрываются инеем. Такие муки терпели мы ежедневно.

Стартовав в то время года, когда к концу подходила полярная ночь, останавливаясь на ночлег под открытым небом, нам пришлось приспосабливать наше зрение сначала к полной темноте, а затем к постоянному солнечному свету. Весна оказалась самым холодным временем года, и мы, по-видимому, уже испытали все возможные пытки, которым может подвергнуть человека Арктика. Однако все до конца человек испытывает в Арктике лишь тогда, когда почти перестает биться его сердце.

В упорных маршах на Север, следовавших один за другим, вдали от земли, от цивилизации мы не встречали ничего, что могло бы согреть наши души. У берегов земли были ураганы, штили, и контраст между ними, даже в непроглядной ночи, был чем-то вроде вдохновляющего начала, однако здесь, в этих местах, закоченевший мир представал перед нами во всех своих худших проявлениях. Ветер, который настойчиво дул с запада, то сильный, то слабый, но всегда пронизывающий, причинял нам страдания, привыкнуть к которым мы так и не смогли.

Самая страшная пытка, которой нас подвергали ветер и влажный арктический воздух, — это ледяная маска вокруг лица. Такая маска была до абсурдности живописной, но причиняла сильную боль. Каждая капля выдыхаемой влаги конденсировалась и примерзала либо к волоскам на лице, либо к меху песца, окаймляющему капюшон. Это превращало нас в карикатуры.

Часто изменяя курс, мы обращались к ветру то одной, то другой щекой, и в результате сосульками покрывался каждый волосок, предоставлявший удобное место для них. Эти ледяные обрамления отбрасывали ослепительные разноцветные лучи, однако они не представляли никакого удобства своему владельцу. Сначала сосульками покрывались усы и бороды, затем движение воздуха переносило влагу на наши длинные волосы, которыми мы защищали от холода лбы, — образовывалась масса инея. Влага, аккумулированная от глаз, оседала на бровях и ресницах, покрывая их инеем. Ледышки скапливались вокруг лба, образуя сверху нечто вроде снежного полумесяца, а влага, накапливающаяся под подбородком, в сочетании с дыханием образовывала и там полукруглое ледяное обрамление. Однако самыми неудобными сосульками оказывались те, что формировались на грубых волосках внутри ноздрей. Для того чтобы предохранить лицо, эскимосы удаляют волосы на лице с корнем — видимо, поэтому среди них так редко встречаются усачи и бородачи. Таким образом, при низких температурах и постоянных ветрах наше существование во время переходов превратилось в непрерывную пытку. Однако, забившись в иглу, словно в курятник, наевшись сушеной телятины с салом и напившись горячего чая, мы иногда наслаждались «животным» комфортом.

В течение двух дней, невзирая на бушевавшую пургу, нам удалось, подгоняя собак, добиться ободряющих результатов. Временами мы бежали перед упряжками, призывая животных двигаться вперед. Вечером 26 марта, учитывая показания шагомера и прибегнув к другим методам счисления, я определил, что мы находимся на широте 84°24' и долготе 96°53'.

Горизонт на западе был неизменно окутан мраком. Надвигался шторм, который медленно перемещался на восток. Поздно вечером мы приготовились встретить ожидаемый шквал. Мы возвели иглу крепче обычного, надеясь на то, что свежий ветер очистит горизонт к утру и таким образом предоставит нам день отдыха.. Длинные утомительные переходы без остановок, необходимых для восстановления сил, неизбежно подрывали наш энтузиазм и время от времени вызывали в нас физическую депрессию, которая, как правило, продолжалась недолго.

Изо дня в день мы все больше и больше радовались нашим спальным мешкам. Только «животный» комфорт давал нам передышку, облегчал нашу полную забот и холода жизнь. Как часто во время длинного перехода при мысли о комфорте мы старались внушить усталому телу предвкушение радости отдыха.

Вечерами, когда снежные блоки купола смыкались над нашими головами и мы могли беспрепятственно дышать недвижным воздухом, лампа, источавшая голубое пламя, пела песни о гастрономических радостях. Прежде всего мы не могли отказать себе в удовольствии напиться ниспосланной небом ледяной воды, чтобы утолить страшную жажду, которая наступает после многих часов физического напряжения и потения. Затем приходило время раздевания — по очереди, потому что теснота в иглу не позволяла проделывать это всем сразу.

С ног стаскивались подбитые изнутри мехом унты, стягивались брюки из медвежьей шкуры. Затем нижняя половина туловища быстро запихивалась в спальный мешок. Тут же появлялась глыба пеммикана, и зубы приступали к перемалыванию этой твердой, как кирпич, субстанции. Мы не страдали отсутствием волчьего аппетита, однако полфунта холодного, засушенного мяса с жиром до удивления эффективно меняет направление мыслей голодного человека.

Чай, приготовление которого занимало целый час, всегда был желанным даром, и мы приподнимались на локти, чтобы принять его. Под влиянием согревающего напитка мы приступали к сниманию меховой куртки вместе с примерзшим к ней льдом. Затем наступала очередь рубашки, опоясанной на талии кольцом льда. Тело в последний раз вздрагивало от холода, затем, протолкнув его поглубже в мешок, мы стягивали капюшон и... оказывались потерянными для ледового мира.

Ощущение физического тепла, общее расслабление, удовольствие, которое испытываешь от этого, — интересная тема для изучения. Общество товарищей, бодрящий холодный воздух, вой мучителя-ветра, слепящие, но лишенные тепла лучи солнца, боль, причиняемая метелью, и прочие проявления жестоких стихий — все куда-то пропадало. Сознание человека, освободившегося от волнений и страданий, направляет мысли к родному дому, навевая воспоминания о лучших временах. Испытываешь приятное ощущение от собственных рук и ног, освобожденных от бремени неуклюжих мехов, от прикосновения к собственной теплой коже.

Рано утром 27 марта задул ураганный ветер, однако к полудню он утих. Яркое солнце и повышение температуры были слишком привлекательны, и мы не смогли пребывать в бездействии. Хотя на западе из-за множества грозных облаков было по-прежнему темно, мы пристегнули собак к нартам и впряглись сами. Раздалось «Хук! Хук!», и мы, подпрыгивая, понеслись между обдуваемыми ветром торосами. Трещины во льду извивались словно корчащиеся в муках змеи. Вскоре ударил первый порыв ледяного ветра. Бросившись ничком на нарты, мы переждали его. Поблизости не было подходящего снега для того, чтобы соорудить убежище. Однако в нескольких милях впереди нам привиделось удобное место для лагеря. Мы надеялись достигнуть его после краткого отдыха. Неожиданно шквал утратил свою силу. При установившемся ветре нам без особых усилий удалось значительно продвинуться вперед. Температура была —41°, показание барометра — 2905 1. Обретя походное настроение, каюры уже не нуждались в понукании для того, чтобы совершить переход, соответствующий хорошей погоде. Когда солнце погрузилось на западе в сумрак, ветер рассвирепел и вынудил нас заняться устройством лагеря. Прежде чем строительство иглу завершилось, скрежещущий ветер прочесал торосы и намел сугробы величиной с песчаные дюны, что у меня на родине.

На этот раз мы не сцементировали иглу водой как обычно. Тон ветра, казалось, не предвещал опасности. Кроме того, поблизости не было открытой воды. Когда нас не мучила жажда, мы считали неблагоразумным расходовать бензин на приготовление воды.

Не испытывая особого беспокойства по поводу шторма, с притупившимися от усталости чувствами, окоченевшие от холода, мы поспешили залезть в свои спальные мешки. Проснувшись через несколько часов от тяжести наваленного на ноги снега, я заметил, что ветер просверлил дыры в стене иглу. Однако мы не собирались лишаться еще нескольких часов сна, поэтому, приоткрыв глаза, мы перевернулись на другой бок. Однако вскоре я был разбужен падающими на меня снежными блоками.

С трудом высунув голову из своего облепленного снегом капюшона, я увидел серое, подернутое облаками небо. Купол иглу куда-то смело. Нас быстро заваливало снегом. Во сне я часто ворочался с боку на бок и поэтому оказался наверху накапливающейся массы снега, но мои спутники исчезли из виду. Вокруг меня на многие мили расстилались пустынные снежные белые просторы. Мое сердце дрогнуло от страха, я испустил вопль отчаяния — громкий призыв, но не услышал ответа.

После отчаянного поиска я обнаружил дыру в снегу. В ответ на следующий зов до меня донеслись приглушенные крики эскимосов, идущие словно из-под земли. Расшвыривая и разбивая на куски снежные блоки, я приложил отчаянные усилия, чтобы освободить товарищей, заживо погребенных в спальных мешках. Однако, к моему ужасу, рыхлый снег все плотнее сжимался над нами.

Когда я, проделывая над их головами отверстия для дыхания, почувствовал, что они сами пытаются откопаться, то немало изумился. Дело в том, что они залезли в свои мешки не раздеваясь. Полуодетые, в одних только рубашках и штанах, но с босыми ногами, они корчились и извивались в мешках, чтобы пробиться вверх к дыхательным отверстиям.

Еще немного — и была найдена их обувь, а затем, когда ноги были защищены, мешки я освободил от снега и разложил у стены иглу. В них и заползли ребята полностью одетые, скинув только верхнюю куртку. Я закатался в свой мешок рядом с ними. Так совершенно неподвижно мы пролежали на свирепом ветру целых 29 часов, пока не ослабли его леденящие порывы. Ветер шипел словно струи пара в паровой машине.

29 марта, вскоре после полудня, прояснилось. Можно было свободно дышать, не глотая плавающих в воздухе ледышек. Нам удалось освободиться ото льда, покрывавшего меховые опушки вокруг наших лиц. На западе в небе показалось небольшое синее пятно. Освободив из снежного плена собак и покормив их, мы соорудили укрытие, где можно было растопить снег и вскипятить чай. Съев двойной рацион, мы запрягли собак и понеслись дальше. Монотонно белые снежные поля проносились под нартами. Вскоре солнце прорвало завесу облаков и приподняло ледяные шпили, маячившие перед нами. Ветер замер. Подметенные штормом снежные поля преобразились от величественной игры кристаллов льда. Казалось, что мы едем по россыпи алмазов, люминесцирующих подобно белому блестящему меху. Весьма любопытно наблюдать это интенсивное неистовое сияние (так бывает только на Севере), которое не создает даже иллюзии тепла. Даже пламя кажется здесь холодным. Сытые, воодушевленные отличной погодой, мы продвигались, предвкушая желанный отдых. Собаки рвались вперед, выпрямив хвосты и навострив уши. А мы радостно, как бегуны, побеждающие в соревновании, бежали позади упряжек. Мы в самом деле чувствовали себя бодрее, словно приняли освежающую ванну.

Однако мы потеряли много времени, объезжая препятствия. В полночь мы разбили лагерь. Оказалось, что, несмотря на все наши усилия, было пройдено всего девять миль. Условия, в которых мы прошли эту вторую сотню миль, оказались во всех отношениях самыми волнующими из всего 500-мильного пробега по льду полярного моря. Обыкновенное чувство удовлетворения вдохновляло нас, помогало нам ежедневно преодолевать преграды и решать ставившие нас в тупик проблемы. Погода и показания барометра были неустойчивыми. То и дело разражались штормы, температура колебалась в пределах 20 — 60° ниже нуля. На льду обнаружились признаки недавней подвижки1.

Новые разводья и недавно образовавшиеся пласты льда в сочетании с глубоким снегом затрудняли наше путешествие. Настойчиво пробиваясь только вперед, делая остановки лишь на короткое время, мы почти загнали собак. Одна за другой они отправлялись в желудки своих оставшихся в живых голодных собратьев. Штормы нередко сметали наши иглу. Лед часто трескался у нас под ногами, и нередко укрытием нам служила обыкновенная яма, вырытая в снежном сугробе. На наших телах появились болезненные язвы — следы обморожения. Вечная пустота в желудках вызывала в нас гастрономические вожделения, которые было невозможно удовлетворить. Тяжелая работа и сильные ветры иссушили наши глотки, нас мучила жажда; сумрак и вечно завешенное облаками небо доводили нас до крайней степени отчаяния.

Однако во всем этом не было однообразия. Мы страдали по разным причинам, мучения атаковали нас с разных направлений, но всякий раз в нас возникал бойцовский дух сопротивления. Подталкивая нарты или подтягивая их на веревке, мы помогали собакам, изнемогавшим от встречного ветра, заставляя их поворачивать носы навстречу метели, которая неумолимо, миля за милей, подметала лед. День за днем мы углублялись все дальше и дальше в мир ледяного отчаяния и штормового ветра.

В течение всего нашего перехода на север я считал, что имел некоторое преимущество в том, что мои спутники-эскимосы получили представление о цели моего путешествия. Несомненно, что благодаря информации, которая «просочилась» от исследователей многих поколений к эскимосам, в конце концов они поняли, что на вершине мира есть некая точка, в которой находится нечто, чего так долго домогаются белые люди и что сами эскимосы называли «Большой гвоздь». Конечно, я поддерживал в них это убеждение — надо же было мне как-то питать в них интерес к делу и мужество для преодоления столь долгих тягот и лишений. Естественно, я не рассчитывал возбудить в них особый интерес к самому полюсу. Их живо интересовало обещанное мной вознаграждение: по ружью и ножу на брата.

После казавшейся бесконечной войны на небесах, которая длилась семь суток, 30 марта небо на востоке покрылось синими полосами. Вскоре, словно подгоняемые бичом, облака рассыпались и унеслись прочь. Полные таинственности небеса на западе прояснились. К моему удивлению, под ними открылась новая земля. Кажется, я испытывал волнение самого Христофора Колумба, впервые заметившего зеленые берега Америки.

Обещанная моим добрым, доверчивым спутником земля невольно явилась им, и тот восторг, который был вызван представшими перед нами самыми северными скалами, рассеял все физические страдания, перенесенные нами во время затяжного периода штормов.

Насколько я мог заметить, земля представляла собой непрерывное побережье, которое простиралось примерно в 50 милях к западу параллельно нашему маршруту. Она была покрыта снегом, льдом и совершенно пустынна. Однако это была настоящая земля, которая внушала ощущение безопасности, какую только может предложить человеку земная твердь. Для нас это кое-что да значило, потому что по воле наших мучителей — ветров нас дрейфовало в море подвижного льда. У нас тут же возникло неодолимое желание ступить ногами на эту землю, но я понимал, что удовлетворить его — значит отклониться от прямого пути к цели. В любом случае задержка сулила новые опасности, да и запас продовольствия не позволял нам выкроить время для исследования новой земли*.

* После моего возвращения в Копенгаген в прессе часто приводились мои слова о том, что я якобы открыл новую землю площадью 30 тысяч квадратных миль и пересек ее. Но я сообщил лишь о том, что прошел район, в котором — это можно смело заявить — находятся 30 тысяч квадратных миль тверди земной, свободной от воды и плавучего льда, и таким образом покрывают собой часть пустоты на наших картах. Приводили якобы мои слова, что эта земля — «рай для охотников». Меня критиковали за это, утверждая, что животная жизнь не может распространяться так далеко на север. Существует ли там животная жизнь, мне неизвестно, так как мои устремления не оставляли мне времени для исследований. В последний раз я встречал животных на Земле Аксель-Хейберга. Я записал в дневнике только результаты наблюдений. Расчеты же производились на отдельных листах бумаги в другой записной книжке, где отмечались все отсчеты инструментов. Позднее все мои расчеты свелись к той форме, в какой они были окончательно представлены. «Полевые» бумаги с разнообразными заметками, так же как и инструменты, служили только своей цели, по этой причине большую часть научных материалов я передал Гарри Уитни. Несколько важных расчетов я оставил себе на память. Они будут представлены на страницах этой книги. Я полагал, что те записи, которые были оставлены, позднее окажутся полезными для контроля результатов, однако мне не приходило в голову, что Уитни по настоянию Пири закопает переданные мной материалы. Я не считаю пропавшие документы доказательством своего достижения, не думаю также, что они представляют особый научный интерес. Однако исчезновение этих документов доказывает лишь то, что Пири — одна из самых беспардонных и эгоистичных личностей, известных в истории.

Пребывая в состоянии крайнего возбуждения от того, что Пири при упоминании любого документа, связанного с моим именем, кричал о подделке, группа американских кабинетных исследователей вопреки исторической практике пришла к выводу, что доказательства достижения полюса могут быть найдены при повторном изучении математической части определений местоположения. Часть моих расчетов была похоронена. У Пири же они оставались. Целые колонки моих полевых расчетов, а также инструменты и таблицы поправок хронометра были потеряны, и вот с таким «гандикапом» я представил «свой случай» на рассмотрение в Копенгагене в докладе, в котором первоначальные заметки представляли таблицы расчетов полных и сокращенных наблюдений. Друзья критиковали меня за то, что я не отослал в Копенгаген данные, приведенные в этой книге, и подобные им наблюдения, для того чтобы доказать правомерность моих заявлений. Однако в то время я не считал нужным оперировать чем-то большим по той причине, что если в моих материалах нет достаточного количества фактов для объяснения моего продвижения шаг за шагом к полюсу, то никакое ученое разбирательство в моих глазах не может иметь какой-либо ценности. Как это представляется мне теперь, такая точка зрения была ошибочной. Теперь я представляю любой клочок бумаги, каждый факт, взятый в отдельности, но не в качестве доказательства, а как иллюстрацию записей, сделанных в экспедиции, и выводов, которые позволило

сделать время. Каждый исследователь делает то же самое. Основываясь на таких отчетах, история всегда выносила свой приговор исследователю. История поступает точно так же при оценке относительных заслуг исследователей при достижении полюса.

Расчет местоположения согласно первоначальным полевым записям на 30 марта 1908 г.

Долгота 95о36'. Давление - 3010 (поднялось с 2950 за два часа). Температура — 34°. Ветер — 2.МК 1 — Сев. Вост. Облачно, дымка на Весте. Полосы видны на Осте.

95 1\2 Полдень 0 18-46-10

_4_ 0

60 382 18-46-20

2-37-34-30

18-47-15

Инструментальная поправка __+2__

2-18-49-15

9-24-38

58 -16-2

6? час. 9-8-36

29 Радиус солнца и параллакс -9

348 8-59-36

60377 90

6-17 81-00-24

3-43-15 3-49-32

3-49-32 84-49-56

Тень — 39 футов (от тентового шеста высотой 6 футов над снежным покровом). Направления магнитные.

В силу невозможности внести правильные поправки на рефракцию я принимал поправку на рефракцию и параллакс равной 9' во всех моих расчетах. Тентовый шест — это планка из дерева гикори, снятая с одних из нарт. Она была 6 футов 6 дюймов высотой, 2 дюйма шириной и 1/2 дюйма толщиной. Шест был маркирован в футах и дюймах для использования в качестве измерительного средства. Он также служил гребным и рулевым веслом для лодки. Я втыкал шест на 6 дюймов в снег, 6 футов его служили для замеров длины тени. Такие измерения записывались в бланки наблюдений. Я не претендую на абсолютную точность измерений из-за трудностей, которые возникали при определении границ длинных, неясно очерченных теней; однако мои дальнейшие объяснения покажут, что измерения длины тени важны для контроля за всеми наблюдениями солнца, по которым я определял широту и долготу.

Эта новая земля никогда не обозначалась отчетливо. Низкий туман, исходивший, по-видимому, от открытой воды, скрывал очертания берегов. Мы видели только верхние склоны. Отчетливо наблюдались два массива земли. Самый южный мыс южного массива находился по пеленгу один румб от веста к зюйду, однако еще дальше к югу тоже угадывались неясные признаки существования земли. Самый северный мыс того же массива просматривался по пеленгу один румб от веста к норду. Севернее четко обозначался разрыв миль на 15—20, а за ним, за 85-й параллелью, на норд-весте простирался северный массив. Все это побережье, положенное на карту, тянулось вдоль 102-го меридиана приблизительно параллельно нашему маршруту. Временами некоторые признаки указывали на существование двух других островов. Тем не менее мы наблюдали эту землю настолько редко, что так и не смогли определить, состояла ли она из островов или же из обширного цельного массива. Это едва видимое побережье своими характерными горами и долинами напоминало остров Аксель-Хейберг. Я оценил высоту ближайшего побережья примерно в тысячу футов, и мне казалось, что оно покрыто льдами. Я записал на карте название: «Земля Брэдли» — в честь Джона Ар. Брэдли, благодаря щедрости которого стала возможной первая стадия экспедиции. Открытие этой земли в самый нужный момент сыграло роль положительного заряда, который ободрил нас в наших усилиях, сгладив отрицательный эффект, вызванный неделей, насыщенной штормами и всяческими трудностями.

Хотя я смотрел на эту землю с любопытством и вожделением, все же полюс оставался для меня вершиной моего честолюбия. Мои «мальчики» не были, как я, помешаны на полюсе, но я сказал им, что на обратном пути мы, возможно, наведаемся на эту землю. Больше мы ее никогда не видели. Эта земля послужила для нас удобной вехой, так как начиная с того времени мы отсчитывали от нее пройденное расстояние. Хорошее полуденное наблюдение показало, что мы находимся на широте 84°50' и долготе 95°36'. Мы преодолели вторую сотню миль от Свартенвога. До зовущей меня таинственной цели оставалось еще около 300 миль.

17. За пределами распространения жизни

Второе дыхание. Земля Брэдли остается позади. Каким был мир до сотворения человека. Гримасы полуночного солнца. Наши страдания. Невероятные усилия — и еще одна сотня миль позади

31 марта, днем, новая земля скрылась в тумане, и как мы ни пытались ее разглядеть на западе, так ничего и не увидели 1. День за днем, прилагая отчаянные усилия, мы пробивались на север. Сильные ветры, изломанный, неровный лед увеличивали наши трудности. Несколько дней мы продвигались медленно, но в промежутках между штормами, которые бушевали через каждые сутки, нам все же кое-что удалось. Когда на короткое время наступало леденящее душу безмолвие природы, в небе разворачивали свои фантастические картины миражи. Они словно развлекали нас. Утесы и горные вершины со странными очертаниями, опрокинутые ледяные стены представали перед нами в самой разнообразной расцветке. Нередко нам казалось, что мы снова открываем новую землю, однако при ясной погоде обнаруживали, что обманывались.

Мальчики верили, что «знамения» были признаками реальной земли. Я неутомимо поддерживал в них эту убежденность, так как она не позволяла им впадать в панику перед неизведанным.

3 апреля стрелка барометра оставалась неподвижной, а температура упала. Погода стала устойчивой и довольно ясной, горизонт очистился от дымящихся испарений, и паковый лед засверкал. Теперь в полдень нас окружало ослепительное сияние, а по ночам солнце целовало замерзшее море, спрятавшись за мышиного цвета экраном из облаков и тумана. Небо над нашими головами вспыхивало красками, характерными для приближающихся радостных «двойных» дней.

По мере нашего удаления от Земли Брэдли и продвижения на север подвижка пакового льда, вызванная близостью земли, прекратилась 1. Поля стали крупнее и причиняли меньше хлопот. Погода улучшилась, температура колебалась от —20° до —50°. Стрелка барометра поднялась и оставалась устойчивой. Днем небо прояснилось, играя красками с большей силой, однако по ночам низкий туман часто заслонял это великолепие, которое сопутствовало погружению солнца за горизонт. Собаки с лаем рвались вперед, и мы быстро продвигались, однако необходимость постоянно волочить нарты и монотонность работы снижали в нас интерес к жизни.

Ледяная пустыня, которая не давала пищи мыслям, выглядела устрашающей. Ничто не изменялось вокруг нас, отодвигался только горизонт. Твердый, надежный ледяной покров, по которому мы шли, постоянно дрейфовал на восток, а вместе с ним дрейфовали и мы.

В конце дневного перехода мы нередко так уставали, что даже не пытались строить иглу; мы попросту располагались с подветренной стороны тороса. Мое натруженное тело молило о сне, однако мозг запрещал смыкать глаза. Мои ребята обладали тем преимуществом, что имели право уснуть. Я завидовал им. Всякий, кому доводилось страдать от бессонницы, когда сон становится невозможным, сможет хоть в какой-то степени представить себе мое состояние. Достичь цели путешествия — эта мысль преследовала меня словно призрак во время моего вечного бдения.

Пока я лежал без сна, мучительно пытаясь уговорить себя вздремнуть, мой мозг работал словно шестерни какого-то механизма. Мои мысли в каком-то головокружительном коловращении возвращались к событиям прошедших дней. Я снова и снова форсировал Большую полынью, барахтался в ледяной воде. Какие только опасности ни обретали форму в моих мыслях, пугая меня. Вместо сна мной овладевал бред, полный страстей и волнений.

За 84-й параллелью мы оказались за пределами доступной для человеческого глаза жизни. В долгие часы бессонницы, пока мои товарищи спали, я думал о том, что едва ли горожанам знакомо ощущение трагической изоляции человека — состояние, постоянное размышление о котором может привести к сумасшествию. Думаю, что я постиг тоску и безысходность нашего мира, каким он был сразу после сотворения, прежде чем в нем появился человек.

В течение многих дней мы не наблюдали никаких признаков жизни, ни следа животных. На смерзшейся груди океана не было заметно ни единого облачка пара, возникающего от дыхания тюленя. Не обнаруживалась даже микроскопическая жизнь глубин. Мы были совсем одни в этом безжизненном мире. Мы добрались до этого пустынного пространства, медленно, но неуклонно продвигаясь вперед. Отплыв от берегов суровой земли, там, где на задворках цивилизации обитают только рыбаки, мы расстались со сложной жизнью метрополии. Далее, в полудикой датской Гренландии, мы столкнулись с образом жизни, полным примитивной простоты. Еще дальше, в Ултима-Туле1, населенной эскимосами, мы словно вернулись к доисторическому способу существования. Углубившись в области, лежащие за пределами посягательства человека, мы достигли полуденного мертвого мира, напрочь лишенного жизни.

По мере того как мы углублялись в эти стерильные просторы, наши ищущие глаза с жадностью обыскивали сумеречные морозные равнины, но не находили там ни крупицы жизни, которая могла бы скрасить пурпурную дорогу смерти*.

Во время этих отчаянных маршей, когда мои ноги ступали механически, мои глаза изо всех сил старались отыскать хоть что-нибудь, на чем можно было бы остановить мысли. Я пристально вглядывался в горизонт. Изо дня в день, час за часом я видел только ледяные холмы и обширные равнины, то мертвенно белые, то скучного серого цвета, то покрытые туманным пурпуром, то подернутые золотом, то сверкающие ультрамариновыми озерами, которые словно двигались мне навстречу или проплывали мимо. Это была вечно меняющаяся и в то же время однообразная панорама, которая утомляла глаза точно так же, как это происходит в поезде, когда глядишь из окна вагона на однообразный ландшафт. К счастью, я забыл о боли в ногах, ощущение было такое, будто они несли меня вперед помимо моей воли.

Преодоление расстояний приносило удовлетворение, но какое-то притуплённое. Только катастрофа, неожиданное, ошеломляющее препятствие, страх перед возможным поражением смогли бы пробудить меня к интенсивной умственной деятельности, к эмоциональному отчаянию.

Я становился бессознательной игрушкой собственного честолюбия. Какая-то неосознанная сила, направленная в сторону далекой цели, не требуя от меня волевых усилий, несла вперед мое тело.

* Пири заявляет, что наблюдал признаки жизни восточнее места, где мы находились. Это вполне возможно, потому что арктические исследователи часто отмечали, что иногда следы животных встречаются в изобилии там, где на следующий год их не видно вообще. Как отметил Болдуин, следы песцов и медведей — позитивное доказательство местоположения Земли Брэдли, так как эти животные появляются в море только вблизи земли.

Иногда в течение долгих минут мое внимание приковывал болтающийся собачий хвост. Это было увлекательной игрой для моего опустошенного воображения. Через час я уже забывал, о чем только что думал. Сегодня я уже не в состоянии вспомнить смутные, затейливые видения, которые вызывались удивительно незначительными явлениями, занимавшими тогда мой ум. Однако солнце все же скрашивало монотонность существования и рисовало в этом осененном самой смертью мире небесные райские цветы, которые не снились даже Аладдину.

Мои чувства временами странно притуплялись. Я слышал скрип нарт. Их острые стальные полозья резали лед, распластывая снег подобно большому разделочному ножу мясника. Я привык к их скрежету. Во время мертвых штилей я с большим вниманием прислушивался к мягкому постукиванию собачьих лап. Иногда мне казалось, что я слышу, как впивается в лед каждый отдельный их коготок, и — не странно ли? — я размышлял только об одном — о собственной амбиции, и это хрустящее твердое постукивание, напоминающее клепку, вызывало во мне восхитительное ощущение продвижения вперед, ощущение преодоления расстояния, приближающего меня к полюсу.

В этой части полярного бассейна лед не взламывается сам по себе. Вероятно, он находится в движении во все времена года. В процессе преобразования ледяных полей в них появляются полыньи, которые быстро покрываются новым, молодым льдом.

В этих неспокойных районах я часто имел возможность измерить толщину льда. На основании моих наблюдений я пришел к выводу, что за один год толщина такого льда достигает не более 12—15 футов. Иногда мы пересекали поля в 50 футов толщиной. Такие поля неизменно выказывали признаки многолетнего прироста льда на их поверхности.

Очень трудно оценить величину подводного промерзания, которое продолжается после образования годовалого льда, однако равномерность толщины морского льда, наблюдаемая в Антарктике, подсказывает, что предел «насыщения» достигается на второй год, когда лед со своим снежным покровом оказывается настолько толстым, что впоследствии снизу он не нарастает.

Дальнейшее утолщение льда — вероятнее всего результат его прироста. Частые снегопады в сочетании с периодическими оттепелями и заморозками летом вызывают процесс, сходный с наращиванием ледникового льда. Это основные причины роста толщины льда на полярном море1.

Очень тяжелые, волнистые поля, которые придают своеобразный характер полярному льду в центральной части арктического бассейна, спускаясь на юг, дрейфуют вдоль восточного и западного берегов Гренландии и увеличивают свою толщину с поверхности.

Во время нашего продвижения на север горизонт никогда не был абсолютно чистым. Однако погода была достаточно ясной, для того чтобы производить частые астрономические обсервации. Я прокладывал курс на чистых листах бумаги. Достаточно часто наблюдались едва уловимые признаки земли1, которые вызывали в нас энтузиазм первооткрывателей, что помогало мне также поддерживать бодрость духа в своих спутниках. Всякий раз мне удавалось убедить их в близости земной тверди. Когда мы останавливались для того, чтобы передохнуть и немного поболтать, Авела обычно указывал пальцем вытянутой руки в сторону какого-нибудь пятна на горизонте или низкого облака и вскрикивал: «Нууна?» (Земля?), на что я неизменно отвечал утвердительно, однако я тут же с помощью бинокля или позднее, определив местоположение, рассеивал для себя эту иллюзию.

Под давлением обстоятельств человек может приспособиться к крайне тяжелым условиям жизни. Для меня этот словно потусторонний мир полярного пака, не обладающего крепостью континентального льда, начал казаться совершенно естественным.

День за днем мы шли и шли вперед. Мы двигались до тех пор, пока собаки не выбивались из сил, а у нас не подкашивались ноги. Ледяные холмы вздымались и падали перед нами. Миражи, словно удивляясь, гримасничали при виде наших мчащихся упряжек. Я ежедневно записывал все события и определения местоположения, так как все, что происходило накануне, словно обесцвечивалось в памяти и быстро, буквально уже на следующий день, забывалось.

Ночью было теперь так же ясно, как и днем. Мы выползали из наших иглу с каждым разом все позднее и позднее. 5 и 6 апреля мы медлили со стартом до полудня, чтобы получить обсервацию, однако, как часто бывало, солнце неожиданно скрывалось за облаками. Из-за таких поздних стартов приходилось переносить время остановок чуть ли не за полночь, и поэтому я стал проявлять интерес к полуночному солнцу. Однако неумолимый черный туман, заслонявший горизонт, и низкое солнцестояние лишали нас возможности пользоваться для обсервации ночным светилом.

Ночь 7 апреля особенно запомнилась нам. В полночь солнце впервые описало дугу над обычно заслонявшей его дымкой, за которую оно погружалось в предыдущие сутки. Из ночи в ночь оно только и делало, что мрачно усмехалось нам при заходе. Дразнящая нас дымка, раскинувшись подобно занавесу поперек моря в полночь, придавала небесному спектаклю особое очарование. Мы не могли четко наблюдать полуночное солнце, однако расцвеченные облака и туман, куда светило быстро погружалось, представляли собой живописное зрелище.

Иногда великое светило сжималось, принимая форму яйца, испещренного разноцветными горизонтальными линиями. Моему воображению в этот момент оно рисовалось великолепным многоцветным фонарем, выставленным в окне Небес. И снова этот светильник опускался в ледяной бассейн, полыхающий магическим пламенем. Временами солнце становилось голубым и, являясь в виде огромной вазы из люминесцирующих кристаллов, казалось вызванным неким злым духом. Тогда не нужно было напрягать воображение для того, чтобы увидеть роскошные пурпурные, фиолетовые, малиновые цветы, рассыпающиеся в небе.

Эти перемены происходили очень быстро, словно по волшебству. Напоследок нам рисовались какие-то искаженные физиономии — животных или полулюдей — огромные, гротескные, подергивающие мышцами из облаков и пламени. Временами эти образы напоминали скрежещущих зубами отвратительных восточных дивов, которые, воздев к небу узловатые руки с огненными кинжалами, в клубах дыма вставали навстречу нам из-за горизонта.

Эти лица то вызывающе смеялись, то зловеще хмурились. Какова реальная сущность этих видений, я не знаю. Полагаю, что в этом перевернутом шиворот-навыворот мире двое людей, наблюдавших один и тот же мираж одновременно, увидят его каждый по-своему.

Порой в небе обретали формы какие-то воздушные красавицы. Они словно спешили куда-то, соблазняя нас остановиться и посмотреть на них. Облака пара, поднимающиеся с поверхности замерзшего моря, как гейзеры, обретали форму огромных фонтанов из радужного пламени. Когда вставало солнце, его лучи подобно ртути дрожали и прыгали на горизонте и, плавно кружа, смыкались вокруг нас на осененном самой смертью льду. Однако солнце, кружащееся посреди этого пурпурного танца, вместо того чтобы вдохнуть в наши дни радость, наполняло нас болезненным ощущением головокружения и тошноты. Какими бы великолепными ни были эти цветовые видения, очень часто наши чувства оставались глухи к ним.

Пожалуй, нигде в мире небесные спектакли не поражают таким великолепием. Сверхъестественная игра света в облаках и на поверхности льда производит впечатление пребывания в волшебном королевстве.

С первого робкого появления солнца в полдень в южных воротах Севера до того момента, когда оно ровно в полночь подмело своим краем горизонт на севере, мы двигались словно вослед светилу. Со дня окончания полярной ночи в феврале, до рождения первых полярных дней и появления полуночного солнца, мы прокладывали путь сквозь мрак и холод, от которых стыла кровь в жилах, мы двигались через неизведанный мир нагромождения льда, где было нетрудно свернуть себе шею, и мы прокладывали путь к точке, откуда до полюса оставалось ровно 200 миль! До сих пор судьба была благосклонна к нам. Казалось, удача совсем рядом, стоило только протянуть руку. Однако мы не закрывали глаза на длинную цепь отчаянных усилий, которые нам предстояло приложить, прежде чем мы преодолеем эти последние мили.

Теперь, когда мы окончательно уверовали в то, что солнце не заходит вовсе и остается над горизонтом в полночь, его великолепный диск, освещавший нам дорогу, стал нашим проводником. Однако когда солнце висит низко над горизонтом и влажность воздуха высока, то над паковым льдом из смерзшихся водяных кристаллов всегда образуется густое облако, которое стелется над поверхностью льда и завешивает горизонт. До сего времени солнце ныряло в эту морозную дымку и скрывалось из виду на несколько часов.

Определение места 8 апреля* показало, что наш лагерь находится на широте 86°36' и долготе 94°02'. Хотя мы проделывали длинные переходы на большой скорости, за девять дней нам удавалось продвинуться всего на 96 миль. Много сил ушло на огибание извилистых линий сжатия и высоких неровных полей очень старого льда. Дрейф льда незаметно отбрасывал нас к востоку2, что беспокоило. Однако если закрыть глаза на все опасности и трудности, можно сказать, что полярные дни быстро пролетали один за другим.

Все благоприятствовало нам, однако именно сейчас мы ощутили усталость — следствие длительных мучительных усилий, предпринятых нами в этом мире, где стихия была против нас. Человеческая выносливость имеет предел. Мышечное истощение может в течение долгого времени компенсироваться восстановительными

* Обсервация 8 апреля (из подлинных полевых записей). 8 апреля 1908 г. Долгота 94°02'. Давление - 2980 и продолжает подниматься. Температура -31°. Ветер - 2, магнитное направление Норд-Ост. Облачность - стратусы - 3 .

94° 0......21°-59'-30"

0......21-08-20

4' 243-7-50

60376' 21-33-55

6-16 +2

56" 221-35-50

* 61\4 10-47-55

14 -9

336 10-38-55

350 90

5-50 79-21-5

7-9-33 7-15-23

7-15-23 86-36-28

Тени - 32 фута (от шеста высотой 6 футов над снежной поверхностью).

процессами, однако рано или поздно наступает момент, когда измотанные вконец клетки требуют остановки.

Неделями мы сидели на неизменной диете: сушеной говядине и жире. Перемен не было, мы не пробовали горячего мяса и не съедали больше того, что было абсолютно необходимо для поддержания сил. Мы были глухи к постоянному зову наших пустых желудков. Мы подчинили каждый орган тела только одной цели — вырабатывать энергию для самого важного — движения наших ног. Истощение мышечной энергии, утомление перенапряженных мускулов сказывались все сильнее. Эскимосы вяло размахивали бичами и подгоняли собак с каким-то безразличием. Собаки вели себя точно так же. Это было видно по их опущенным хвостам, поникшим ушам и носам, когда они, нажимая на плечевые ремни, волокли нарты все дальше и дальше от земли обетованной.

Легкий, высасывающий жизненные силы ветер постоянно дул с запада1. Приходилось сражаться и с ним. Мы барахтались в его потоке, словно пловцы в воде. Иногда он чуть сдвигался по часовой стрелке и тогда поражал под углом цель — наши лица. От этого коченел нос. Он становился словно инородным телом на физиономии. Наши щеки тоже белели, и кожа на лице в конце концов покрывалась безобразными шрамами. Мы нередко слепли — наши глаза запечатывались смерзшимися ресницами. Слезные мешочки в уголке глаз производили крошечные ледышки. Каждая выдыхаемая частичка влаги тут же замерзала, не успевая вылететь из ноздрей, отчего лицо покрывалось ледяной маской.

Временами солнце как бы поджигало облака, и тогда снега под ними тоже горели, ослепляя глаза. Перед всеми этими явлениями мы ощущали холодок смерти. Вся природа словно впала в состояние экзальтированного восторга. Оптические обманы зрения обретали форму вокруг нас — на облаках и в море. Мы двигались в мире миражей. Солнце лишь притворялось добрым — его свет причинял страдания. Какой странный мир, думалось мне, когда мы толкали нарты и подстегивали собак, еле волочивших ноги. Мы ступали по твердой поверхности, но казалось, будто мы стоим на месте.

На горизонте громоздились горы, расстилались долины и равнины, текли реки, однако все это покоилось на вздымающихся водах моря. Хотя мы и не замечали никакого движения, тем не менее оно происходило. Твердая корка льда, которая покрывала здесь поверхность океана, все же незаметно для нас двигалась, подчиняясь каждому дуновению ветра. Мы перемещались вместе с ней, ни на минуту не расставаясь с призрачными ландшафтами миражей.

Я никогда не забывал об опасности, которую таило для нас это движение. Я понимал, что нас может унести от нашей цели безнадежно далеко. Я помнил также и о вероятности голодной смерти. Теперь, когда мы зашли так далеко и каким бы малым ни казалось

расстояние, оставшееся до полюса, эти последние 200 миль представлялись совершенно неодолимыми. Теперь наши онемевшие ноги начали болеть, едва мы начинали очередной переход, и мы тут же забывали о честолюбии. Однако мы шли вперед — и миля за милей убегали назад.

Иной раз мне кажется, что нас поддерживали какие-то неведомые силы, о существовании которых мы даже не подозревали. Я почти уверовал в присутствие каких-то существ-невидимок, голоса которых подбадривали меня, заставляя идти навстречу воющему ветру. Эти существа, которые содействовали моему успеху, сами искали душевного успокоения и, желая, чтобы я добрался до цели, помогали мне странным, мистическим образом.

18. Над морем полярных тайн

Сводящий с ума мир, в котором ледяная вода и сталь обжигают руки. Мучительное преодоление оставшихся двухсот миль. По поверхности материкового льда, сидящего на мели. Дни отчаяния. «Лучше умереть. Дальше идти невозможно»,— говорит Авела.

Мы продвигались вперед. Мы щелкали бичами, понукая уставших собак, принуждая собственные ноги двигаться шаг за шагом быстрее. Миля за милей лед оставался позади. Сводящая с ума, доводящая до отчаяния подвижная ледяная пустыня стала невыносимой. Подстегиваемые чувством долга, мы поддерживали в себе интерес к делу. Безжалостные морозы принуждали нас прилагать физические усилия. Нас одолевало отчаяние — результат хронического переутомления.

И все же у нас появилась причина для ликования. Небо прояснилось, погода улучшилась, над этим странным, словно потусторонним, миром разливались размытые очаровательные краски. Мы значительно продвинулись, но уже не воспринимали всей красоты окружающего. Вокруг расстилалась безжизненная пустыня. Мозг, прежде озабоченный лишь движением наших рук и ног, которым приходилось пробивать дорогу через миниатюрные горные хребты вздыбленных ледяных полей, теперь, после улучшения состояния льда, расслабился, однако отказывался искать пищу для размышления. Несмотря на то что идти стало легче, в нас копился яд переутомления, и теперь, вспоминая о тех днях, я отказываюсь понимать, каким образом нам удалось сохранить трудоспособность.

Когда мы прошли 86-ю параллель, ледяные поля увеличились в размерах — они стали шире и толще. Большие торосы и зоны сжатия встречались реже1. Уверенное продвижение вперед было достигнуто благодаря самому экономному расходованию сил. Температура колебалась в пределах -36°—40°, достигая максимума или минимума в полдень и в полночь соответственно. Здесь годились только спиртовые термометры, ртуть была близка к точке замерзания.

Хотя солнце светило теперь постоянно и скрашивало безрадостную пустыню, мы все еще не испытывали ощущения теплоты. В самом деле, солнечные лучи, словно противореча себе, казалось, сами вызывали мороз, который причинял мучительные боли в легких; он словно жалил. Когда мы двигались в этом золотистом сиянии, снег ошпаривал нам лица, и наши носы становились белыми от мороза. Хотя солнце в охваченном пламенем небе принялось жечь ледяные поля, мы продолжали вдыхать тлетворный холод смерти. Стоило схватиться за лезвие ножа, как на коже появлялись болезненные ожоги. Ледяная вода казалась замерзшим пальцам кипятком. Мы получали огонь, разжигая винный спирт, и жир ласкал наши желудки. Небо было горячим только в мечтах, на самом деле все оставалось холодным. Природа притворялась во всем; казалось, мы приближались к охваченному хладным пламенем Гадесу.

Теперь мы начинали маршрут в 22 часа и заканчивали в 7. Большие длительные переходы, которыми судьба дарила нас прежде, стали невозможными. Пройденное нами расстояние определяли не столько стрелки хронометров, сколько погода.

Серьезным дополнением к моим повседневным обязанностям стали постоянные записи и обсервации. Я никогда не позволял себе относиться к ним с безразличием, так как никогда не забывал о важности таких данных для прокладки курса.

Я вел записи в двух маленьких записных книжках, очень мелкими буквами твердым карандашом на обоих сторонах листа. В начале путешествия я обычно заносил дневные наблюдения при свече, но позднее, когда солнце сияло и днем и ночью, мне не нужно было дополнительного освещения даже внутри иглу. Солнечный свет проникал сквозь толстые снежные стены. Когда он был особенно ярким, я пользовался случаем, чтобы измерить тени. Изменение их длины означало, что мы приближаемся к полюсу.

При надвигавшемся шторме мы оставались на месте, при ураганных ветрах переходы наши сокращались. Однако так или иначе мы все же умудрялись изыскать несколько часов в сутки хотя бы для короткого перехода. Любое время суток нас одинаково устраивало, ведь у нас не было верстовых столбов и установленных часов для отдыха, воскресений, каникул.

Идти вперед, экономно расходуя энергию, накопленную в течение сна и питаемую фунтом пеммикана, — это было нашей единственной задачей. День за днем наши ноги неумолимо несли нас вперед, и однообразные панорамы расстилались перед нами.

Определение местоположения 11 апреля дало нам широту 87°20' и долготу 95° 19'. По мере того как мы уходили на север, активность пакового льда у новой земли ощущалась все меньше и меньше. Поля стали массивнее, обширнее, на них было меньше трещин. Все реже встречались старые поля, причинявшие нам много хлопот, и молодой крошеный лед. С улучшением ледовой обстановки нас снова охватил азарт, присущий всякой гонке.

Мы миновали самые высокие широты, которых когда-либо достигали наши предшественники. Зов Крайнего Севера на короткое время воодушевил меня. Однако пришло время серьезно обдумать возможности более раннего возвращения.

Почти половина наших запасов была израсходована. На длительные переходы продовольствия ушло больше, чем предполагалось. Наши упряжки сильно поредели. Согласно жестокому закону — выживает сильнейший, менее выносливые собаки пошли на корм своим более стойким собратьям. Правда, одновременно уменьшился и вес нашего груза на нартах. Теперь, с приближением лета, при ограниченном питании мы могли продвигаться вперед не более двух недель.

За 24 дня мы прошли по полярному морю 300 миль. С учетом задержек и обходов препятствий наша средняя суточная скорость по прямой составила 13 миль. От полюса нас отделяли 160 миль, полных неизвестности. С такой средней скоростью продвижения мы смогли бы добраться туда за 13 суток. У нас оставалось достаточно продовольствия и топлива, чтобы рискнуть. Казалось, стоило протянуть руку — и приз будет нашим. Однако шторм, сильный снегопад или активизация пака означали бы неудачу.

В свежих трещинах я измерял толщину льда и пытался обнаружить в воде признаки жизни. Изучая процессы образования и ломки льда, я обратил внимание на неровности в ледяном покрове. Я измерял температуру воздуха, воды и поверхности льда, отмечал показания барометра, форму облачности, погодные условия и вычислял дрейф льда. Все эти действия были рутиной, однако подобно физическим усилиям, которые приходилось прилагать во время перехода, они тоже стали выполняться автоматически.

Я стал тщательнее изучать наше физическое состояние. Ежедневно я следил за появлением признаков физического истощения в любом из нас: подобное состояние означало бы фатальный исход. При физическом истощении человек не смог бы ни двигаться вперед, ни вернуться назад. Однако каждое наблюдение вселяло в меня уверенность в наших силах. Выносливость человека испытывалась в условиях крайнего напряжения.

Я пришел к выводу, что долгое пребывание человека на Крайнем Севере полезно для его здоровья, если он нормально питается и не переутомляется. Ослабевший неминуемо гибнет в этих местах, а человек с хорошим здоровьем в этом лишенном микробов воздухе крепнет физически и обретает отличную спортивную форму. Однако мы работали на пределе физических возможностей, а наш рацион постепенно уменьшался. И все же мы держались великолепно.

Чрезмерные физические усилия, которые нам приходилось прилагать во время наших спешных маршей под эпизодическим обстрелом сверкающих солнечных лучей, вызывали интенсивную жажду. По примеру верблюда мы умудрялись поглотить необходимое количество воды еще до старта. Однако когда мы добирались до лагеря, медленное таяние льда в чайнике вызывало неудовольствие. Ежедневно в два приема, вечером и утром, каждый из нас выпивал по три кварты1 воды, включая чай, а также ставший для нас роскошью суп. Пресная вода была вокруг нас в изобилии, лежала грудами, но прежде чем утолить жажду, надо было израсходовать несколько унций драгоценного топлива, которое мы везли на нартах сотни миль. И все же столь дорого обходившаяся вода стала причиной больших неудобств. Выделяясь в виде пота, она делала влажной обувь, образовывала ледяной пояс под коленями и на пояснице, сковывала наши лица маской мелких льдинок. Но мы научились по-философски относиться к этим мучениям.

Собаки рвались прыжками вперед, и за двое суток мы прошли от 87-й до 88-й параллели по льду, вовсе лишенному торосов и линий сжатия2. Нельзя было не только различить границы отдельных полей, но и установить, на каком, морском или материковом, льду мы находились. Барометр не указывал на какое-либо значительное повышение местности, однако лед имел прочную волнистую поверхность глетчера с редкими поверхностными трещинами. Вода, которую мы получали из этого льда, была пресной. Мои обсервации, казалось, не указывали на наличие дрейфа, но тем не менее и мои комбинированные расчеты не позволяют утверждать, находились ли мы на суше или в море. Я склонен думать, что это был лед, лежавший на низкой суше или даже на отмели.

Лед становился все более ровным, и это вселяло радость. Вокруг легкими волнами простиралась пурпурно-синяя равнина, на ней не было обычных барьеров из вздыбленных блоков льда. Можно было прокладывать совершенно прямой курс. Однако продвигаться по ней оказалось так же трудно, как и по неровному льду. Твердый, из крупных кристаллов наст был неудобен и для нарт, так как из-за трения снижалась их скорость, и для снегоступов. В то же время он был слишком хрупким для ног. Мы остро ощутили одиночество, монотонность, тяготы непрерывного путешествия.

День за днем размеренными шагами мы продвигались вперед по замерзшим равнинам, ощущая душевную пустоту. Открыв глаза после вызывающей озноб дремоты, когда мало-помалу разгоралось пламя, мы наполняли наши желудки жидкими и твердыми веществами (преимущественно холодными — ведь мы не тратили топливо на приготовление обеда) в количестве, достаточном для того, чтобы выдержать день пути без остановок. Мы впрягались в лямки упряжки и, подгоняемые чувством долга, отмеривали ногами суточную порцию шагов, пока нам не изменяли ноги.

Я шагал впереди словно во сне, точно так же я помогал разбивать лагерь, ел, пытался отдыхать. Механически я определял и наше местоположение: в тех условиях едва ли возможно проявить интерес к математическим расчетам. Даже поглощение пищи вызывало трудности, потому что пеммикан, эта безвкусная и твердая, как металл, субстанция, был холодным. Наши ноги онемели — они даже отказывались болеть — и это казалось удачей. Постройка иглу стала нам не по силам. Внутри иглу наши веки, неспособные больше моргать, быстро слипались. Вскоре пустые желудки начинали свои жалобы. Тогда наши гастрономические инстинкты кое-как удовлетворялись. Дробно стуча зубами от холода, испытывая волны дрожи, которые, подобно электрическим разрядам, пробегали по коже, мы заползали в мешки, пытаясь вызвать в теле ощущение тепла. Мои «мальчики» тут же впадали в забытье, но мои веки смыкались с трудом. В то время как мысли о способах достижения успеха, о том, как бы растянуть продовольствие, как внушить мужество моим помощникам, держали мой мозг в состоянии активности, циркулирующая кровь наполняла ноги энергией.

У нас не было возможностей для умственной разрядки, не было ничего, что вывело бы наши души из состояния оледенения. Есть, спать, бесконечное число раз переставлять ноги вперед одну за другой — это было все, на что мы были способны. Мы напоминали лошадей, которые устало тянут тяжелую телегу, но у нас не было их преимущества проделывать это в приятном климате, не было предвкушения отдыха в комфортабельной конюшне. Наши дневные марши походили друг на друга. Проглотив холодную пищу, мы запрягали собак и сами тоже впрягались в нарты.

Ежедневно мы испытывали такое физическое напряжение, какое невозможно ни описать пером, ни изобразить кистью. Сводящее с ума однообразное сверкание снегов, резкие ветры с сильными морозами истощали мышцы, жгли глаза, заставляли зубы выбивать дробь. На меня еще действовала притягательная сила конечного успеха, но для моих молодых товарищей все это было пыткой. Однако они были храбрыми, преданными ребятами, готовыми оставаться со мной до самого, пусть горького, конца, и редко позволяли голоду, усталости, эгоистичным желаниям и прочим страстям мешать успеху экспедиции.

Утром 13 апреля напряжение от этой возбуждающей нервы пытки достигло предела, точки взрыва. Уже несколько дней, как с запада дул режущий ветер, доведший нас до крайней степени отчаяния. Небо на западе снова почернело, с новой силой возобновились приводящие душу в оцепенение порывы ветра. Морозное сверкающее небо стало угнетающе серым, потом подернулось черным покрывалом. Снега скрылись за уродливыми испарениями. Наш путь был абсолютно безрадостным. Все это было жуткими предзнаменованиями шторма и невыносимых страданий.

Может ли быть что-нибудь хуже, чем ни на минуту не прекращающееся струение ледяного воздуха? Он словно впитывался в нас, высасывая из нас саму жизнь. Авела приник к нартам и отказался двигаться дальше. Я подошел и стал рядом с ним. Его собаки повернули морды и вопрошающе смотрели на нас. Этукишук подошел ближе и стоял без движения, словно в трансе, уставившись отсутствующим взором в небо на юге. Крупные слезы, замерзая, катились по щекам Авела. Мы не произносили ни звука. Я понял, что страшная минута крайнего отчаяния наступила. Молча в сгущающемся мраке все мы посмотрели на юг, куда уходили мертвенно-белые просторы. С мокрым от слез, сморщившимся, словно потухшим, лицом Авела тихо сказал со странным, проникающим в душу подвыванием: «Unne — sinig-po. Oo-ah-tonie i-o darice. Oo-ah-tonie i-o darice» (Лучше умереть. Дальше идти невозможно. Дальше идти невозможно).

19. К полюсу — последние сто миль

Через золотые долины и моря трепещущих красок. Собачьи упряжки с воодушевлением рвутся вперед, словно кони, запряженные в колесницу. Эскимосы идут следом, распевая любовные песни. Новое проявление величия природы. Шаг за шагом,

с бьющимися сердцами мы приближаемся к вершине мира. Наконец-то! Цель достигнута! Звездно-полосатый флаг развевается на Северном полюсе

Я никогда не забуду тот ужасный час. Я никогда не забуду тусклый пейзаж, окружавший нас, тусклое небо над головой, ту вызывающую тошноту черноту на западе, бесконечные пространства серого или мертвенно-белого снега, которые словно проникали в душу, порождая в ней сумрак. Я не забуду зловещего, тоскливого, ужасного ветра, несущего на своих крыльях террор арктического шторма. Я никогда не забуду печальную группу людей — кошмарную картину отчаяния, словно олицетворяющую поражение человека, конец его устремлений в тот час, когда победа уже так близка. Авела, изможденный полуголодным существованием человек в истрепанных мехах, лежал ничком на нартах, сломленный, лишенный мужества. Мне до сих пор слышатся его прерываемые рыданиями слова, я, как сейчас, вижу слезы, катящиеся по его пожелтевшему, изборожденному морщинами лицу. Я вижу Этукишука, с вожделением смотрящего на юг, мрачного, исхудалого, тяжело вздыхающего по дому, по своей возлюбленной Аннадоа, которая осталась там и которую, как я догадывался, он уже не чаял увидеть.

Момент был критический. До сих пор — а шла уже вторая неделя апреля — мы, находясь на пределе человеческой выносливости, крайним напряжением воли вынуждали наши натруженные ноги двигаться вперед. Вопреки ветру, который дул нам прямо в лицо, пронизывая до костей, высасывая энергию и тепло из нашей плоти, мы настойчиво продвигались к цели, испытывая нестерпимую боль в груди от каждого вдоха. Несмотря на все растущее отчаяние, я подбадривал своих спутников как только мог, заставил их поверить в то, что наша цель постоянно приближается к нам, поддерживал в них веру в близость земли, каждый день я опасался того, что наконец-то наступило, — полного истощения духовных сил.

— Unne singro ashuka (Да, уж лучше умереть).

— Awonga up dow epuksha (Вчера я тоже чувствовал себя так), — сказал я сам себе. Внезапное угасание сознания, подумал я, действительно может дать благословенное облегчение. Но до тех пор пока во мне теплится жизнь, пока не исчерпались доведенные до предела силы, я решил продолжать путь. Каким бы отчаянным ни было мое собственное состояние, какие бы адские муки ни терзали меня при виде отчаяния моих спутников, я снова воспрянул духом. Неужели мы должны потерпеть неудачу теперь, после стольких мытарств, теперь, когда цель так близка?

Полюс находился всего в ста милях от нас. Его достижение казалось делом почти совершенным.

— Завтра станет лучше, — настаивал я, пытаясь изобразить на своем лице улыбку. — Веселее!

Я простер руку в сторону полюса, загнул пять пальцев один за другим, пытаясь довести до сознания товарищей мысль, что через пять ночевок «Большой гвоздь» будет достигнут, и тогда мы повернем назад — я указал направление к дому.

— К дому, к своим любимым и обильной пище, — сказал я.

— Земля пропала, любимые потеряны, признаки жизни исчезли.

— Я буду возвращаться, я не понимаю погоду и небо. Очень холодно, — сказал Авела.

— Давай пройдем еще немного вперед, — умолял я. — Чуточку дальше.

— Я не понимаю солнце, — сказал Этукишук.

Он жаловался так каждый день — одинаковая длина дневных и ночных теней озадачивала его. Когда солнце перестало прятаться за горизонт, эскимосы лишились возможности определять направление. Они растерялись в этом лишенном земной тверди бездушном мире, в котором все — погода, небо и солнце — превратилось в тайну.

Мне была известна храбрость моих спутников. Я был уверен в их преданности. Если бы мне удалось облегчить их душевные страдания - я был убежден в этом, — они смогли бы взять себя в руки и найти в себе новые силы. Я ласково заговорил с ними; я рассказал им о том, что мы уже совершили, что они были добрыми, хорошими людьми, что их родители и любимые станут гордиться ими, что мы не должны сдаваться, так как это дело чести.

— Полюс близок, — сказал я.

— Нехорошо быть все время на льду. Болят кости, — ответили

они.

Тогда я сказал:

— Лед ровный, снег хороший, небо ясное. Великий дух с нами. Полюс близок!

Авела печально покачал головой. Однако я заметил, как он вытер слезы.

— Вставай, пройдем еще немного вперед, — продолжал я. — Если считать с завтрашнего дня, через два месяца мы вернемся на землю эскимосов.

— Наконец-то. Тогда можно будет смеяться, — сказал Авела.— Там мы встретимся с отцом и матерью и с маленькими женами!

— Да, через два месяца будет и вода, и мясо в изобилии, — поспешил ответить я.

Этукишук пристально посмотрел на меня. Его глаза засияли.

Покуда я говорил, мое собственное настроение улучшалось, и безразличие уступило место энтузиазму. Я почувствовал, как пламень, пожиравший меня долгие годы, разгорелся с новой силой. Цель была близка, оставался всего один шаг до вершины моего честолюбия. Я быстро заговорил. Эскимосы слушали меня внимательно. Медленно, но верно мое воодушевление стало передаваться им. Никогда мне не приходилось проявлять столько красноречия, говорить столь страстно.

Этукишук схватился за свой бич.

— Давай, поехали, — сказал он.

Авела с решительным, но мрачным выражением лица выпрямился и закричал на собак: «Хук, хук, хук», а затем сказал нам:

— Поехали!

Взмахнув бичами, мы пустились в последний, томительный путь.

Животные, сторожко прядая ушами, свернули хвосты кольцами и натянули постромки. Разражаясь криками, чтобы не угас наш энтузиазм,' мы побежали впереди нарт. Нечто вроде животного удовлетворения наполняло мое сердце. Я понимал, что только высокий душевный настрой, энтузиазм смогут предотвратить поражение, которое можно потерпеть, если наши мышцы откажутся тащиться дальше. Теперь мозг должен возобладать над мышцами. К счастью, ощущение близости победы было для него сверхстимулом.

Серые ледяные торосы проносились мимо. Мои ноги настолько устали, что казалось, будто я шагаю по воздуху. Мое тело стало настолько легким от слабости, что я не удивился бы, если бы оно взмыло вверх от порыва ветра. Я чувствовал, как кровь бежит по венам и, подобно остриям множества иголок, впивается в суставы, а это уже ощущение человека, страдающего неврастенией. Я размахивал ледорубом. Мои спутники секли воздух бичами. Собаки перепрыгивали через ледяные препятствия, с хрустом ломая лед. Они перебирались через торосы, подобно кошкам, карабкающимся на дерево. Мили таяли позади.

14 апреля мои наблюдения показали широту 88°21o и долготу 95с52'. Ветер с сатанинской силой дул с запада. Дрейфа почти не наблюдалось. Однако с большим сожалением я стал замечать признаки недавней активности льда. Он стал более неровным, с открытыми трещинами то тут то там1. Нам приходилось объезжать их, однако нарты скользили превосходно, и измотанные собаки развили большую скорость.

Стиснув зубы, вооружившись новой решимостью, мы продолжали путь, одну за другой поглощая последнюю сотню миль. Все больше и больше собак попадали в желудки своих голодных собратьев, однако на каждые нарты приходилось достаточно тягловой силы. Хотя собаки постепенно утратили способность шумно выражать свое настроение, все же время от времени они разражались лаем. Любая вспышка энтузиазма каюров тут же отзывалась в них активностью.

Мы были в достаточно хорошей форме, чтобы покрывать расстояния, экономя силы. Наши нарты стали легче, тела исхудали. С тех пор как мы покинули зимний лагерь, каждый из нас, судя по внешности, потерял в весе около 25 — 40 фунтов. Наши мышцы как бы ссохлись. Собаки сохранили силы, и это было изумительно. Словно готовясь к последнему представлению, новые горизонты один за другим раскрывались перед нами.

Из подлинных полевых записей. Обсервация 14 апреля 1908 г. Долгота 95°52'. Давление — 2990, падает. Температура — 44°. Облачность — кумуло-стратусы и альто-стратусы 4. Ветер 1 — 3. Ост — Магнитный.

Полдень 0 22 - 02 - 05

96

4 0 22-56-20

384 2 44-58-25

6-24 22-29-12

+ 2

54 2 22-31-12

61\2 11-15-36 27

27

-9

324 11-6-36

60 351 90

5-51 78-53-24

9-21-50 9-27-41

9-27-41 88-21-05

Длина тени — 30 1\2 фута (от тентового шеста высотой 6 футов над снежным покровом).

От большого напряжения мы часто перегревались и потели. Температура воздуха устойчиво держалась на уровне -44°. Пот выделялся совершенно свободно, и мы испытывали при этом некоторое удовольствие. Однако последовало несколько дней", ставших для нас цепью страданий. Наши восхитительно теплые рубашки из птичьих шкурок превратились в нечто вроде холодного влажного одеяла, куртки и штаны — в жесткие ледяные доспехи. Мы могли приступить к одеванию, лишь размягчив задубевшие меха и согрев их теплом наших тел. Рукавицами, обувью и меховыми чулками без просушки вообще нельзя было пользоваться.

К счастью, солнечного тепла оказалось достаточно, чтобы мы за трое суток просушили меха. Во время маршрутов мы привязывали меха с солнечной стороны нарт, и, как ни странно, они высыхали не оттаивая. В эти последние дни мы гораздо сильнее страдали от пота. Мы не снимали янтарные очки, которые предохраняли глаза. Но, несмотря на все меры предосторожности, наши искаженные, замерзшие, обожженные и иссохшие лица превратились в подобие географической карты — так их изрезали морщины: это были следы перенесенных лишений. Мы выглядели дикарями. Яркий свет, отраженный от кристаллической поверхности снега, стянул нам мышцы вокруг глаз, зрачки сократились до размера обыкновенной булавочной головки.

Сильные ветры и метель развили в нас способность бокового зрения. Организм, стараясь предохранить глазное яблоко от отвердения, подергивал его кровью. Для того чтобы держать, так сказать, зрительные ворота мозга открытыми, приходилось прибегать к волевым усилиям. В результате на наших лицах появилась печать перенесенных тягот, которую можно назвать полярным кривогла-зием1. Оно лишь составная часть буровато-бронзового портрета каждого полярника. Сначала ветры и низкие температуры вызывают на лице алый румянец, а частые обмораживания оставляют черные пятна. Потом яркое солнце покрывает кожу загаром, сильные ветры высасывают из пор влагу, кожа твердеет, и на ней остаются открытые трещины. Так человеческое лицо обретает качества и наружность того пустынного, овеянного ветрами мира, на который приходится смотреть человеку.

Из-за непосильной работы и недостаточного питания мышцы теряют свою эластичность, кожа обезжиривается и покрывается морщинистыми складками. Отпечаток очков, застывшее выражение лица без тени одухотворенности — это результат непомерных трудов наших, однообразия и безжизненности окружающего мира. Наши почерневшие, сморщенные, как высохшее яблоко, лица легко сошли бы за мумифицированные физиономии предысторических прародителей человечества.

Когда нам пришлось делать над собой усилие, чтобы передвигать наши онемевшие ноги, и не стало хватать сил, чтобы возвести иглу, мы пустили в ход шелковую палатку. Хотя температура воздуха оставалась по-прежнему очень низкой, благодатные солнечные лучи проникали сквозь шелковую ткань и мягко касались наших сомкнутых во время сна век. Если дул по-настоящему сильный ветер, нам все же приходилось возводить защитную стену.

Однако стоило нам преодолеть оставшиеся сто миль, как мой мозг очнулся от летаргии. Я все-таки взял себя в руки. Мои чувства вновь обрели остроту, и теперь я с большим любопытством наблюдал странный мир, в который судьба забросила нас - первых людей.

Шаг за шагом я вторгался в неисхоженный, неизведанный мир. Каким усталым ни чувствовал я себя, я трепетал от возбуждения. Этот трепет испытывает каждый исследователь, вступивший на новую землю. Его приносят великие открытия и победы. Как сказал Ките 1,

Я чувствовал себя как астроном,

Звезду открывший в месиве

Вселенной*.

Я был хозяином ледяных просторов, их единственным покорителем. Я шагал вперед с неукротимым ощущением, что добываю славу.

Признаки земли, в которые я заставлял верить своих спутников, все еще появлялись каждый день, но я, конечно, знал, что это обман. Мне казалось, что вот-вот должно случиться нечто необычное, что некая линия должна пересечь наши горизонты, отмечая тот важный район, куда мы вступали.

Сквозь кристально чистый воздух мой взгляд перебегал от равнин, клубящихся красочными сверкающими волнами, к словно танцующему горизонту. Миражи переворачивали все вверх ногами. Опрокинутые земли и странные предметы падали и вздымались, окутанные собственной тайной. А причина сих магических свойств атмосферы — это постоянная насыщенность ее великолепным полуночным сиянием солнца, которое пронзало своими лучами слои воздуха с разными температурами и плотностью.

* Перевод Алексея Парина. — Прим. ред.

Ежедневно посредством тщательных измерений я обнаруживал, что ночные тени стали короче и, как указывал теневой циферблат, почти одинаковой длины с тенями последующих дневных часов.

С помощью серии удачных астрономических наблюдений я определял наше местоположение на каждой стадии продвижения вперед.

С приближением полюса мое воображение взыграло. Нас всех охватило почти истеричное возбуждение. Моим «мальчикам» казалось, что они видят медведей и тюленей. Нам часто являлись новые земли, однако с изменением местоположения солнца горизонт всякий раз прояснялся. Нас охватило сильное желание пробиться к заветной тайне. Карабкаясь по длинной лестнице широт, мы ощущали, что каждый час работы придвигал нас все ближе к полюсу — к полюсу, обладания которым люди добивались три столетия и который, с благоволения судьбы, должен был стать моим!

Однако я чувствовал себя настолько усталым, что иногда, когда проходило мимолетное возбуждение, на меня словно находило отупение. Однако я все же обрел привычку подмечать увиденное. Так миля за милей передвигая ноги по ужасной ледяной пустыне, я смотрел больными, затуманенными глазами и запоминал все, что увидел.

От 88-й до 89-й параллели лед лежал большими, более ровными полями, чем это было южнее1. Я также заметил, что здесь улучшилась видимость. Казалось, я перекрывал глазами большие расстояния, и лед на горизонте имел менее угловатые очертания. Цвет неба и льда сменился на более глубокий, от пурпурного до голубого. У меня не было никаких способов проверить эти впечатления. Страстное желание найти что-нибудь необычное зажгло мое воображение. Однако, поскольку поверхность земли у полюса становится более плоской, вполне возможно, что здесь горизонт как бы естественно отодвигается2.

19 апреля в 8 часов утра мы расположились лагерем на живописном старом поле с торосами, на их верхушки было удобно взбираться для того, чтобы посмотреть вокруг. Мы разбили палатку и успокоили собак кусками пеммикана. Новая вспышка энтузиазма была вызвана неограниченной порцией горохового супа и несколькими полосками мороженого мяса. Затем мы купались в дарующих жизнь лучах солнца, отгородившись от пронизывающего ветра шелковой стеной палатки.

День был прекрасным. И если бы не усталость, которая несколько притупляла ощущение красоты, мы смогли бы в полной мере насладиться игрой света и красок на этой постоянно меняющейся, сверкающей сцене. Однако в нашем положении держать глаза открытыми только для того, чтобы продлить удовольствие, означало бы презреть жалобы ноющих от усталости мышц.

Авела и Этукишук вскоре забылись в глубоком сне, что было их единственным утешением при такой тяжелой жизни. По выработавшейся привычке я продолжал бодрствовать, чтобы провести астрономические наблюдения. Мои расчеты долготы показали 94°03' В полдень высота солнца была тщательно установлена секстаном, и широта после вычитания редукции оказалась равной 89°31. Дрейф отнес нас слишком далеко на восток, но тем не менее наше продвижение воодушевляло.

Я отложил в сторону инструмент, записал цифры расчетов в записную книжку. Затем, словно зачарованный, посмотрел на цифры. Мое сердце забилось в груди, голова закружилась от возбуждения. Ликуя, я поднялся на ноги. Мы были в 29 милях от полюса!

Я, кажется, наделал шума в маленьком лагере. Этукишук проснулся, приподнялся и протер глаза. Я сказал ему, что за два обычных перехода мы, вероятно, сможем достигнуть «Tigi shu...» -«Большого гвоздя». Он вскочил на ноги, закричал от счастья и, не слишком нежно пнув ногой Авела, сообщил ему радостную новость.

Вместе они поднялись на торос и в бинокль попытались отыскать такое важное место, как земная ось!

— Если бы она лежала на расстоянии всего одной ночевки, тогда бы мы ее могли увидеть! —сказали они, и я рассмеялся. Ощущение, которое принес смех, было столь необычным, что поначалу я испугался: ведь я не смеялся уже много дней. Представления эскимосов были забавными, однако для них эта мысль была исключительно волнующей.

Я пытался объяснить им, что полюс невидим для глаз и что его положение определяется только с помощью инструментов. Хотя все это было за пределами их понимания, объяснение вполне удовлетворило их любопытство. Они разразились радостными криками. Часа два они распевали, кричали, плясали и всячески выражали дикую радость. Однако я пришел к выводу, что они веселились при мысли о скором возвращении домой.

Тем не менее эта радость была первым проявлением положительных эмоций, которые прорвались наружу за последние недели. Некоторое время меня обуревали страхи, что мы не сможем вернуться на землю, что у нас не хватит на это сил. Взрыв энтузиазма рассеял мои опасения. Мое сердце стучало от радости. Внутри меня, казалось, забил источник новых сил. Думая о тех мытарствах, через которые мы прошли, я удивляюсь теперь тому запасу сил, которые дремлют внутри нас, и иногда чувствую, что мне нужно писать не о слабости человека, а петь хвалу во славу его возможностей.

Теперь, когда до полюса осталось всего 29 миль, сон как рукой сняло. Мы приготовили внеочередной чайник чая, нашу излюбленную похлебку из пеммикана, откопали бисквиты — подарок самим себе — и насытились этими деликатесами, оставив немного для победного пира. Собаки, которые присоединили свои голоса к нашему радостному хору, получили по дополнительному куску пеммикана. Мы приятно провели в палатке еще несколько часов и затем, воодушевленные, стартовали.

С радостным сердцем шагая впереди, я почувствовал новый стимул для размышлений. Я представил все проделанное нами. Одно препятствие за другим были преодолены. Каждая одержанная победа придавала нам новые душевные силы для преодоления очередной преграды. В неравной борьбе человека с неживой природой так было всегда. Это было побудительным мотивом к продвижению вперед и только вперед, к самому подножию ступеней, ведущих к окончательному успеху. И теперь, после нашей самоотверженной борьбы со стихиями — противниками нашего продвижения вперед, размеренной поступью по 15 миль в .сутки к нам пришел триумф!

Мы были возбуждены до крайности. Наши ноги ощущали непривычную легкость. Даже собаки заразились нашим энтузиазмом. Они неслись вперед так быстро, что мне стоило больших трудов опережать их, чтобы прокладывать курс. Мы с жадностью осматривали горизонт в поисках чего-то, что бы говорило о приближении полюса. Однако вокруг не было ничего необычного. Те же просторы подвижных ледяных полей, которые мы видели на протяжении 500-мильного пути, расстилались вокруг.

Окружающий ландшафт, на который мы смотрели теперь радостными глазами, представал перед нами в новом величии. Однообразные синие, голубые и пурпурные просторы теперь преобразились в золотые равнины, на которых сверкали сапфировые озера и журчали ручейки из рубинового пламени. Их опоясывали пурпурные горы с позолоченными гребнями. Это был один из тех немногих дней, проведенных нами на паковом льду, когда вся природа радостно улыбалась нам.

Далеко за полночь, когда великолепие летней ночи перешло в более спокойное продолжение ясного дня, золотые лучи солнца, сверкавшие на снежной равнине, стали почти жаркими. Тени торосов и ледяных гребней окрасились в более глубокий пурпур, и горящий оранжевый мир замаячил перед нами какими-то титаническими формами, разукрашенными по-королевски.

Продвигаясь в нескольких сотнях ярдов впереди нарт с компасом и ледорубом в руках, я, как обычно, не мог противостоять искушению и часто оборачивался, чтобы наблюдать, как движется нартовый поезд — вереница собак, словно обжигаемых небесным пламенем. Ледяные стены по всему горизонту сияли червонным золотом, в которое словно драгоценные камни были вправлены пятна горящих красок. Ледяные равнины переливались всеми оттенками пурпура и голубизны, а над ними, словно широко раскинутые крылья огромного ангела, развевались золотые стяги. Собаки бежали рысью сквозь море трепещущих красок, опустив вниз носы, вытянув хвосты, упираясь в постромки плечами, словно кони, запряженные в колесницу. Здесь они казались гораздо крупнее. Молодые эскимосы, распевающие о любви, следовали за ними легкими, скользящими шагами. С резким щелканьем взмывал в воздух бич. Над людьми и собаками плыло облако пара, которое, подобно ладану, серебрилось в воздухе, - это был верный признак быстрого движения.

Мы двигались к цели по гладкому льду, и от этого легкого путешествия наша застоявшаяся кровь взыграла с удвоенной силой, наши глаза широко открылись навстречу цвету и красоте, и присущее человеку преклонение перед чудесами нового и удивительного мира овладело нами. Когда полуночное солнце поднялось до уровня полуденного солнца, изменчивая полярная пустыня покрылась миллионами сверкающих алмазов, через которые мы пробивали дорогу навстречу величественной славе.

Судороги прекратили сжимать наши ноги, и те, словно сбросив груз дряблости, перестали жалко волочиться и понесли нас вперед в унисон с биением наших сердец. Поля, одетые в богатый пурпур и словно окаймленные потоками жидкого золота, вспышки радужных красок дарили нам радость, которая так давно не гостила в наших сердцах. Лед стал намного лучше, но мы все еще прокладывали дорогу через крупные поля, небольшие районы сжатия и узкие полыньи 1. Однако когда успех близок, препятствия не кажутся трудными. Мы исхудали, наши обмороженные и изборожденные шрамами лица были обожжены, высохли. Одежда безобразно висела на нас. Однако никогда еще людям не приходилось испытывать такой гордости, какую испытывали мы, делая свои последние шаги на вершину мира!

Лагерь разбили рано утром 20 апреля. Солнце было на северо-востоке. Пак сиял лиловыми тонами. Привычный западный ветер овевал наши обмороженные лица. Благодаря взрыву энтузиазма мы совершили длительный переход по вполне приличному льду, но чрезмерно устали, устали даже для того, чтобы дождаться чашки чая. Сонные, мы влили в глотки растопленный снег и размолотили пеммикан топором, чтобы облегчить работу нашим челюстям. Однако наши веки сомкнулись прежде, чем мы добрались до конца своей незатейливой трапезы, и мир потерялся для нас на восемь часов. Проснувшись, я определил наши координаты. Широта была равна 89°46'.

Поздно ночью, после продолжительного отдыха, мы запрягли собак и нагрузили нарты. У нас было ощущение, что теперь нельзя терять ни минуты. Лихорадочное нетерпение охватило меня. Защелкали бичи, мы помчались вперед. Мальчики пели. Собаки выли.

Миновала полночь 21 апреля. Ночное солнце сияло над сверкающими снегами словно луна. Мне казалось, что я шагаю по великолепной золотой стране чудес. Покуда мы неслись вперед, лед словно плавал вокруг кольцеобразными золотыми реками.

Этукишук и Авела, худые и оборванные, держались с достоинством героев битвы, которая завершилась полной победой. Все мы словно возвысились до райского состояния победителей. Мы ступали по снегам судьбы. Ради выполнения ее предначертаний мы рисковали жизнью и добровольно переносили страдания ледяного ада. Лед под нашими ногами, ступить на который мечтали многие храбрецы, герои, претерпевшие ради достижения этих просторов ужасные страдания и погибшие мученической смертью, казался почти священным. Я тщательно и регулярно наблюдал за своими инструментами, записывая каждый шаг этого последнего марша. Все ближе и ближе — показывали они — подходили мы к цели. Удар за ударом мое сердце полнилось восторгом победы.

И вот мы зашагали по ярким полям, стали карабкаться по стенам из пурпура и золота и наконец под кристально чистым небом и плавающими в нем пламенеющими облаками славы мы коснулись вожделенной отметки! Душа распахнулась для достижения триумфа; в нас и самих словно всходило солнце, мир, окрашенный ночью невзгод, померк. Мы на вершине мира! Под порывами морозного бриза звездно-полосатый флаг развевается на Северном Полюсе!

20. На Северном полюсе

Обсервации на полюсе. Метеорологические и астрономические феномены. Исключительное постоянство температуры и давления. Место, где тени круглые сутки одинаковой длины. Восемь меридиональных высот солнца

После первых удовлетворивших меня наблюдений я окинул пытливым взглядом пустынные просторы. Первое осознание победы — достижение цели всей моей жизни — заставило мое сердце бешено забиться в груди и словно огнем опалило мой мозг. Я ощутил, как меня осенили крылья славы, подобной той, которая является пророку и о которой иногда тщетно мечтает поэт. Мое воображение рисовало величественные картины, простиравшиеся за этими замерзшими равнинами. Я видел нерукотворные серебряные и хрустальные дворцы, замки с башнями, над которыми гордо развевались «золотые стяги славы». Миражи, казавшиеся призрачными подобиями солдат погибших армий, искаженные, огромные, двигались вдоль линии горизонта, вознося над собой развеваемые ветром обагренные кровью знамена.

Тихое завывание ветра словно обретало ритм военной музыки. Смущенный, я оценил все то, что мне пришлось перенести, всю боль борьбы, всю глубину усталости, и почувствовал, что это и есть моя награда. Я взобрался на вершину мира, я стоял на полюсе!

Исходя из результатов целых серий обсерваций и расчетов и всякого рода соображений, я знал, что несомненно нахожусь в точке, отстоящей на 500 миль от Свартенвога, — в точке, к которой на протяжении трех столетий стремились люди. Я первый из белых людей стоял в точке, известной под названием Северный полюс!

В этот головокружительный момент жизни я ощутил, что все те герои, которые прежде меня отваживались штурмовать суровые арктические области, воплотили в моем личном достижении свои надежды.

Я осуществил их мечты. Я увенчал успехом усилия тех храбрецов, которые потерпели неудачу. Я безоговорочно оправдал принесенные ими жертвы и саму их смерть. Я показал человечеству его триумф над враждебной ему, смертоносной природой. Мне чудилось, будто души погибших торжествовали вместе со мной, вместе со мной распевали паэн1, более нежный и благозвучный, чем самые известные музыкальные пьесы.

Мы достигли цели. Трудно описать то облегчение, которое я испытывал. Приз этого международного марафона достался нам. Прикрепив звездно-полосатый флаг к палаточному шесту, я подтвердил это достижение от имени 90 миллионов соотечественников. Когда я смотрел на этот бело-малиновый стяг, я испытывал гордость, которую не смогут отнять у меня никакие достижения каких бы то ни было последователей.

Мое, так сказать, умственное опьянение не помешало мне выполнить всю необходимую работу. Достигнув цели, я понимал, что прежде всего надо тщательнейше произвести все научные наблюдения. Я немедленно принялся за дело, а мои спутники начали разгружать нарты и возводить иглу.

На подходе к полюсу, насколько точно это можно было определить, наш курс пролегал по 97-му меридиану. Было 21 апреля 1908 г., полдень по местному времени. Солнце висело на высоте 11°55' над северной частью горизонта, если смотреть по магнитному компасу. Моя собственная тень — темная пурпурно-синяя полоска на снегу с плохо очерченными контурами — оказалась равной в длину 26 футам. Маркированный палаточный шест, служивший мерной линейкой, я воткнул в снег так, что 6 футов его торчали в воздухе, и он дал тень длиной 28 футов.

Несколько измерений высоты солнца дали широту на несколько минут южнее 90° — результат неизвестной величины рефракции и неточности в отсчете времени, так что она была принята за 90°. (Другие обсервации на следующий день принесли схожие результаты, хотя мы передвинули лагерь на четыре мили.) Сломанное

топорище, привязанное к страховочному концу, было спущено в воду по свежей трещине. Угол, который оно составило с поверхностью воды, указал на дрейф в сторону Гренландии. Температура по спиртовому термометру была -37°7'. Ртутный термометр показал -36°. Атмосферное давление по барометру-анероиду было 2983. Давление падало, предупреждая о перемене погоды. Ветер был очень слабым, он зашел по часовой стрелке, с норд-оста на зюйд, если судить по картушке компаса.

Небо было почти чистым. Темное, пурпурно-синее с жемчужным отсветом льда или серебристым его отражением, оно простиралось на восток. На западе оно было словно задымлено и обозначалось темными узкими полосами неопределенных очертаний, что указывало на сплошные льды или землю в стороне Берингова моря и активный пак1 с пространствами открытой воды в стороне Шпицбергена. К северу и югу над горизонтом в виде длинных винного цвета знамен с рваными краями, подернутыми золотом, раскинулись облака. Лед вокруг нас был почти такой же, как на 88-й параллели. Он проявлял большую активность, и свежие трещины, наползания и образования молодого льда говорили о недавней подвижке2.

Поле, на котором мы расположились лагерем, было примерно три мили в длину и две в ширину. Толщина льда по кромке свежей полыньи — 16 футов. Самый высокий торос возвышался на 28 футов над уровнем воды. Снег лежал тонкими, похожими на перья, кристаллами без обычной корки на поверхности. Под слоем рыхлого снега толщиной три дюйма была «подповерхностная корка», достаточно прочная для того, чтобы выдержать вес человека. Под ней находились другие слои, тоже покрытые коркой, и пористый ноздреватый снег в виде грубых кристаллов. Общая толщина всего снежного покрова — 15 дюймов.

Наше иглу было возведено с подветренной стороны старого тороса высотой примерно 15 футов. В этом месте недавно наметенный сугроб предоставил нам тот самый материал, который наиболее пригоден для нарезания блоков. Пока наше укрытие обрастало стенами, я бродил по соседству, снимая показания с моих приборов и тщательно изучая местность.

С точки зрения географии можно сказать, что мы прибыли в точку, где сходятся все меридианы. Долгота, таким образом, была равна нулю. Здесь такое понятие, как время, перестало существовать. Раз нет долготы, значит, нет времени. Часовые пояса Гринвича, Нью-Йорка, Пекина и всего света сливались здесь вместе. Если уж говорить об измерении времени, я находился на вершине земной оси, где можно наступить разом на все меридианы и соответственно одним шагом переступать от полночи к полудню, из часового пояса Сан-Франциско перейти в пояс Парижа и так далее, из западного полушария — в восточное.

В этом месте год состоит только из одной ночи и одного дня, шесть ночных месяцев компенсируются почти сотней суток с непрерывной освещенностью. Опять же с точки зрения географии здесь существовало только одно направление (сторона света) — юг, а север, восток и запад исчезли. Мы достигли точки, где истинное направление превратилось в парадокс, загадку. Юг лежал перед нами, позади нас, справа и слева. Однако компас, указывающий на магнитный полюс вдоль 97-го меридиана, оставался полезным как всегда (чтобы избежать непонимания, оговорюсь, что все направления в районе полюса снимались с компаса, и я просто не ссылаюсь всякий раз на то обстоятельство, что истинный географический юг был по всем направлениям).

Мое первое полуденное определение места принесло следующие результаты, которые приводятся из моих полевых записей в том виде, в каком это было записано на полюсе.

Полдень 23-35-25

+ 2

2 32-35-25

11-47-42,5

+ 15-56

50 12-54-38

6 ? -09

25 11 -54-38

300 90

325 78-05-22

5—25 11-54-23

11-48-58 89-59-45

11-54-23

Длина тени: 28 футов (от 6-футового шеста).

Воспользовавшись краткой стоянкой, мои мальчики развесили на рукоятке топора-ледоруба и планках, поставленных вертикально, свои пропитанные потом, смерзшиеся меха. Американскому флагу как-то не соответствовали развешанные вокруг мокрые одеяла, и все это выглядело весьма несуразным. Мои эскимосы были явно озадачены и никак не могли постичь, какую же выгоду можно извлечь, достигнув пресловутого «Tigi shu» (Большого гвоздя), они никак не могли, даже из уважения ко мне и моим суждениям, скрыть своего разочарования, и их изумление забавляло меня.

Когда мы находились в пути, я рассказал им, что в действительности «Большой гвоздь» не будет найден — это всего лишь точка, которая находится там, где ему следует быть. Однако, как я полагаю, они все же считали, что раз уж Большой гвоздь куда-то исчез, они все же станут свидетелями того, как он вернется на прежнее место в конце концов!

Занимаясь постройкой иглу, они то и дело с любопытством оглядывались вокруг. Они часто прекращали нарезать снежные блоки и взбирались на торос, чтобы осмотреть горизонт и увидеть там нечто такое, что, по их представлению, должно отмечать это важное место, ради достижения которого мы так настойчиво сражались со стихией, лишая себя всяческих удобств. При каждой передышке их ищущие глаза подмечали некие знаки в небе, означавшие для них сушу или воду либо игру какого-либо божества суши или моря. Искренний интерес, который эскимосы временами проявляют к тайнам мира духов, объясняет их образное трактование природных явлений, и их воображение зачастую превосходит воображение белого человека.

Прибыв в таинственное место, где, по их ожиданиям, должно было что-то произойти, эскимосы дали волю своему воображению, и теперь на их лицах лежала печать разочарования. Находясь в критическом состоянии, эскимосы позволили всем своим предрассудкам овладеть их сознанием.

В одном месте вздымающиеся пары оказывались дыханием великого подводного бога «Ко-Коу», в другом - недвижимое маленькое облако отмечало землю, где обитает «Turnah-huch-suak» - великий бог Земли, а духи, обитающие в воздухе, мужские или женские, были представлены различными ветрами.

С проницательностью, присущей эскимосам, читающим природу словно книгу, Авела и Этукишук отметили, что воздушные потоки наверху не соответствовали ветрам у поверхности земли. Например, хотя ветер дул в сторону дома и изменял свою силу и направление, несколько высоких облаков двигались в другом направлении.

Это указывало, что между воздушными духами идет война. Лед и снега тоже одухотворялись. По представлению эскимосов, весь мир населен конфликтующими духами, и духи были для этих простодушных людей постоянным предметом для разговоров.

Когда ступни ног давили на снег, его состояние - рыхлость, или упругость, или металлическое поскрипывание — указывало на настроение духов - дружелюбие или враждебность. Лед своим цветом, движением или звуками говорил им о своем расположении духа, о жизни беспокойного моря. В интерпретации знаков, которые подавали духи, эту «двоицу» часто одолевали серьезные разногласия: Авела был склонен драматизировать ситуацию и от волнения доходил почти до истерики, Этукишук видел только однообразное течение событий, перипетии обыденной жизни.

Вопреки нашей обычной практике собакам было позволено отдохнуть в упряжи. Они не проявляли характерного злокозненного любопытства, они слишком устали для того, чтобы попытаться стащить корм с нарт. Однако теперь, когда иглу было закончено, мы проделали ножами сквозные отверстия в ледяных гребнях, сквозь которые пропустили ремни упряжи и таким образом надежно прикрепили каждую упряжку к ледяным глыбам. Затем каждая собака получила двойную порцию пеммикана. Они выразили свою признательность частым дружелюбным помахиванием хвостов, а в звуках, исходивших из их сократившихся желудков, послышались нотки радости. Покончив с едой, собаки свернулись в клубки прямо на снегу и, растопив своими телами, изредка хватали его пастью, чтобы добавить необходимое количество влаги. Для собак наступили двухдневные каникулы, так что и они отпраздновали достижение Северного полюса.

Мы удалились в иглу, закрыли входное отверстие блоком снега, расстелили наши спальные мешки на полу и, стянув, обувь и брюки, наполовину залезли в ощетинившийся олений мех. Затем по-приятельски поздравили друг друга с успешным завершением нашего долгого пути на край света.

Пока мы развлекались подобным образом, наша маленькая печь насвистывала радостную мелодию утоления хронической жажды. Тем временем Авела и Этукишук все глубже и глубже погружались в свои мешки, затем они набросили капюшоны и закрыли глаза, подчинившись всесильной усталости. Однако мои веки сомкнулись не с такой легкостью. Я еще долго наблюдал за огнем, потом добавил снега в чайник. С чувством удовлетворенного честолюбия время от времени через отверстие, проделанное в стене шестом, я выглядывал наружу и осматривал сверкающий золотом и пурпуром горизонт. Радость судорожно пробегала по позвоночнику, снимала отупение с мозга, смерзшегося за время долгого предвкушения встречи в полюсом.

Через какое-то время с чувством удовлетворенной благодарности мы от души напились воды, которая была для нас слаще любого вина. Дымящийся суп из пеммикана, заправленный филеем мускусного быка, — роскошь, которую мы редко позволяли себе на стоянках, — отправился вслед за питьем добрыми согревающими глотками. За этим последовали кусочки мяса и по куску пеммикана. Позднее несколько кубиков нутряного сала мускусного быка завершили наше пиршество. А уж под конец три чашки чая расправили складки наших желудков. Вкусно поев за многие недели, мы упивались ощущением сытости и отдыхали. Мы, достигшие зенита, «Ултима Туле», пытались заснуть в комфортабельных снежных постелях, вращаясь вместе с осью земли.

Однако для меня сон стал делом невозможным. В 6 часов, то есть через шесть часов после нашего прибытия, перед наступлением полудня по местному времени, я встал, вышел из иглу и провел двойную серию наблюдений. Вернувшись, я выполнил кое-какие расчеты, улегся на свой мешок, а уже в 9 часов, оставив Авела охранять лагерь и собак, вместе с Этукишуком отправился разбить палаточный лагерь примерно в четырех милях южнее по магнитному компасу. Мне хотелось переместиться на другую позицию для проведения последовательных наблюдений.

Погрузив палатку, мешки и лагерное снаряжение на нарты, мы стали толкать их по ледяному полю; мы пересекли узкую полынью, скованную молодым льдом, и двинулись к другому полю, как нам показалось, гораздо больших размеров. Часа через два мы установили палатку как раз к сроку полуденных наблюдений. Замеры высоты солнца секстаном продолжались все последующие 24 часа.

В перерыве между обсервациями я прошел к новой трещине между нашим полем и тем, где Авела сторожил собак. В этом месте по мере подвижки мощного поля заново сформировавшиеся пласты льда наползали друг на друга. Послышался странный звук, напоминающий плач ребенка. По всей вероятности, он исходил отовсюду. Он иногда прерывался и снова возрастал плачущими нотами. Распластавшись на льду и приложив свое защищенное мехом ухо к его поверхности у края старого ледяного поля, я услышал грохот, напоминающий раскаты отдаленного грома, — реверберацию двигающегося, перемалываемого пака, который, подчиняясь порывам ветра, дрейфовал по поверхности невидимого моря тайн. Пытаясь определить, откуда исходил плач, я тщательно осмотрел кромку полыньи и подошел к месту, где две крошечные льдины образовали нечто вроде рупора. Почти каждые пятнадцать секунд из него вылетали два-три громких крика. С помощью ледоруба я отделил одну льдину, и крики прекратились, однако дальше, вдоль кромки, слышались другие звуки.

Подошло время наблюдения, и я поспешил к своему секстану. Вернувшись позднее к полынье, чтобы наблюдать, как дышит море, я обнаружил, что крики прекратились. Тонкие пласты льда сцементировались. Но, глядя на открытую поверхность воды по соседству, я все же изучил манеру образования и ломки полярного льда.

Эта тонкая пленка льда, способная издавать крики ребенка, несет в себе заряд самой неодолимой силы в мире. Она образует зародыш настоящего полярного пака, этой обширной подвижной корки льда на поверхности земного шара, которая раздавливает корабли, перемалывает скалы, опрокидывает в море горы. Все начинается с сотворения обыкновенного микроскопически малого кристалла, затем последовательно образующиеся кристаллы благодаря своему сродству объединяются, чтобы создать ледяной блин Эти блины, подчиняясь тем же самым законам сцепления, сближаются и соединяются. Получается тонкий пласт первичного морского льда. Он либо сохраняется, чтобы затем создать большое поле, либо расползается по поверхности от одного блина к другому и от поля к полю, словно мостом соединяя или латая дыры в огромных движущихся массах льда, покрывающего середину Полярного бассейна.

Действие другого закона природы мы увидели в совершенно незначительном явлении. Растягивая вещи для просушки (они хорошо высыхают под солнцем и на ветру даже при очень низких температурах), мы не заметили, как два брезентовых полотнища — белый чехол для нарт и почерневший кусок, в который мы заворачивали лодочные принадлежности, — сорвало ветром и бросило на торос. Когда мы сняли с тороса эти полотнища, то обнаружили, что в том месте, где лежал темный брезент, который покоился там под прямым углом к солнечным лучам, снег подтаял, а затем смерзся снова. Под белым брезентом снег не изменился. Температура была -41°. Нам было холодно, однако черный брезент, поглотив достаточное количество тепла, растопил под собой снег. Этот небольшой урок физики заинтересовал меня, и на обратном пути мы проделали много подобных экспериментов. Во время длительных утомительных переходов я задавал самому себе такие вопросы: отчего снег белый? отчего небо голубое? почему черная поверхность съедает снег, а белая — нет?

Постепенно в нашей монотонной жизни на эти вопросы нашлись удовлетворительные ответы. Таким образом, в поисках абстрактных знаний я невольно исследовал законы радиации. Так, постепенно, мне стали понятны некоторые проблемы животной жизни и, по-видимому, прояснились некоторые удивительные откровения природы. В чем секрет расцветки меха арктических животных? Я обнаружил, что мех животных и перья птиц были окрашены в соответствии с их нуждами для абсорбции внешнего и сохранения внутреннего тепла. Факты, указанные здесь, будут рассмотрены далее, когда мы будем иметь дело вплотную с животными, приспособленными для жизни на снегу.

Одно из впечатлений, которое я вынес из этого ночного похода, состояло в том, что солнце казалось низким, висящим гораздо ниже, чем в полдень, что на самом деле не соответствовало действительности, так как замеры высоты показывали, что оно (солнце) находится на 9' выше. Возможно, такое восприятие наблюдалось в силу привычки. Дело в том, что во время переходов на север мы отмечали значительную относительную разницу в высотах ночного и дневного солнца. Несмотря на то что эта разница теперь исчезла, мозг временами отказывался воспринимать такую значительную перемену*.

Во время пребывания на полюсе я был поражен необычным равенством температур 1 атмосферного воздуха в течение всех 24 часов, а также странной монотонностью окраски и освещенности моря и неба. Я стал наблюдать это явление уже на подходах к центру полярной области. Странная равномерность цвета и освещенности, влажности и температуры воздуха проявлялась в районе вокруг полюса в радиусе примерно сто миль. Это было отмечено дважды — при приближении к полюсу и при уходе из этой области.

По мере того как мы приближались к полюсу, а ночное солнце постепенно поднималось над горизонтом, последовало всевозрастающее уравнивание ночных и дневных температур воздуха. В 300 милях от полюса ночью термометр указывал температуру на 10 — 20° ниже, чем днем. Вызывающая озноб полночь представляла собой сильный контраст словно горящему, сверкающему полудню. На полюсе температура практически не колебалась, она оставалась неизменной в течение всех 24 часов.

То же самое относится и к давлению. Там, на юге, отмечалась разница в дневных и ночных показаниях. Здесь же, хотя активность ветра в ночные часы была выше, стрелка барометра была более устойчива2, чем в какое-либо иное время в течение моего путешествия.

На полюсе не отмечалось тенденции к перемене силы и направления воздушных потоков утром и вечером, как это наблюдалось южнее. Однако когда сильный ветер подметал пак, явление приполярного «уравнивания» уступало место радикальной перемене — появлению периодов с высокими и низкими температурами. Однако эти периоды не были приурочены к дневным или ночным часам. По-видимому, ветры доносили до нас, так сказать, субполярное «неравенство» атмосферных вариаций температуры и давления. Множество факторов, имеющих отношение к этой проблеме, были изучены позже. Соответственно я узнал также, что сильные ветры часто вторгаются в район полюса и нарушают атмосферное равновесие; все это я привожу здесь потому, что в свое время это произвело на меня сильное впечатление.

Смешение красок в небе вокруг полюса очень заметно. Там при появлении облачных эффектов отсутствовали контрасты, столь ярко выраженные южнее.

Распределение красок характерно для всей арктической зоны. Свет, источаемый низким солнцем, отражается от поверхности льда с неописуемо ярким сиянием. С миллионов ледяных склонов-плоскостей, с миллиардов отражающих крошечных поверхностей (каждая из которых зеркало, одно больше, другое меньше крупицы алмазной пыли) этот свет горящими волнами посылается обратно в небо в различных направлениях. Как будто жидкий свет льется с небес в каждую крошечную впадину этой, словно выложенной драгоценностями страны чудес. В какой-то определенный отрезок времени доминирует только один цвет. Небо, лед и воздух подергиваются то розовым, то оранжевым, то каким-то желтым, то голубым оттенком, и по мере того, как мы продвигались все дальше на север, чаще всего доминировал пурпур. Южнее мы наблюдали цветовые эффекты, гораздо более впечатляющие, чем в районе полюса. Там восходящее или заходящее солнце при огромном количестве перемен в поляризованном воздухе, проходя сквозь слои атмосферы с различной глубиной и различной плотностью, вызывает калейдоскопические эффекты1.

На полюсе наблюдались возмущения на солнце, однако благодаря слабому смещению солнечного диска к горизонту преобладают тона, близкие к пурпуру. Поначалу мое воображение рисовало глазам более яркие чудеса, чем в действительности, но со временем, по мере того, как самоутверждались насущные потребности моего собственного тела, я начал воспринимать окружающее более реально.

Приведенная здесь серия наблюдений, проделанных через каждые шесть часов, начиная с полудня 21 апреля до полуночи 22 апреля 1908 г., установила наше местоположение с достаточной точностью.

Конечно, цифры не дают точной позиции при нормальном спиралеобразном восхождении солнца, которое составляет примерно пятьдесят секунд в час, или пять минут за каждые шесть часов. Неизвестная величина поправки на рефракцию и дрейф льда вообще не допускают высокой точности наблюдений2. Поэтому эти цифры представлены здесь не с целью доказательства абсолютной точности (наша позиция — укол булавочной головки на карте), а чтобы удостовериться, что мы приблизительно достигли того места, где солнце в течение всех 24 часов в сутки кружит в небе по линии, параллельной горизонту.

При использовании секстана, искусственного горизонта, карманного хронометра, обычных инструментов и методов, применяемых исследователями, наше местоположение было определено со скрупулезной точностью, какую только можно проявить во избежание возможных погрешностей. Ценность подобных обсерваций

* 15 месяцев спустя я попытался объяснить это явление швейцарскому профессору, который немного говорил по-английски. Тот привел якобы мои собственные слова о том, что ночью в районе полюса солнце висит в небе значительно ниже, чем в полдень. Я не утверждал ничего подобного. В действительности глаз не различает расстояния между солнцем и горизонтом в течение суток. Мной не было обнаружено заметного видимого глазу подъема или опускания солнца. Приспускание светила при ночном витке полностью исключается. Для проверки этого важного явления я применил несколько способов, о чем расскажу ниже.

в качестве доказательства достижения полюса, однако, остается уязвимой для таких толкований, какие только может предъявить будущее. Это справедливо по отношению не только ко мне, но и к любому исследователю, который основывает свои заявления на подобных расчетах.

Во время нашего продвижения на север я отметил немало научных фактов. Другим они могут показаться незначительными, но во мне оставили след, подобный вехам. Наши ноги отметили дорогу, которая все время вела только вперед, в неизвестность. Многие почти бессознательно проводимые расчеты обрели форму игры воображения и не были даже занесены в записную книжку.

Истинная высота центра солнца на полюсе

21 апреля - 22 апреля 1908 г.

Семь последовательных обсерваций, выполненных через каждые шесть часов. При каждой обсервации принималась в расчет инструментальная поправка, равная

Поправка на полудиаметр солнца, а также на рефракцию и параллакс принималась равной -9'. Приведение к меридиану каждый раз рассчитывалось по двум отсчетам секстана, снятым с лимба и верниера. (Выдержка из полевых записей).

21 апреля 1908 г., 97 меридиан, местное время — 12 часов, полдень — 11°54'40". 6 часов вечера (тот же лагерь) — 12 — 00-10.

Сместили лагерь на 4 мили южнее по магнитному компасу. 12 часов (полночь) 12 — 03 — 50

22 апреля, 6 утра - 12-09-30 12 часов, полдень — 12—14 — 20 6 часов вечера 12—18 — 40

12 часов, полночь 12 — 25—10

Температура - 4Г. Давление - 3005. Длина тени от 6-футового шеста - 271/, фута.

В первых появившихся в печати сообщениях о моем достижении не оставалось места для мелких подробностей, да и сами по себе они не позволяли останавливаться на всех тонкостях собранного материала. Однако теперь, в книге, мне представляется важным поведать о каждой фазе похода к полюсу в мельчайших подробностях. Только при тщательном изучении природных явлений, наблюдавшихся в пути, можно прийти к истине и решить так широко дискутируемый вопрос о приоритете в достижении Северного полюса.

И теперь я хочу, чтобы вы, дорогие читатели, тщательно обсудили вместе со мной одну деталь моих наблюдений, которая убедила меня в том, что я все-таки достиг Северного полюса. Я говорю о тени — нашей собственной тени на заснеженном льду. Это явление, кажущееся не столь важным и много раз оговоренное, настолько банально, что я лишь изредка ссылался на него в своих записях. Однако именно наши собственные тени на снежной поверхности льда рассказывали о продвижении на север и в конце концов, к моему удовлетворению, доказали, что полюс был достигнут.

Долгое время после того, как мы стартовали из Свартенвога, наши тени, по моим наблюдениям, не сокращались заметно и не становились ярче. Однако эскимосы извлекали из этих теней неисчерпаемые темы для разговоров. Они предсказывали штормы, местонахождение добычи, как по книге, читали события, происходившие у них дома. Вдали от земли, от самих ее признаков, пробираясь вместе с собственной тенью по безнадежно голой пустыне, я тоже проявил острый интерес к тем голубоватым пятнам на снегу, которые отбрасывали наши тела. В полдень они были гораздо резче очерченными, короче, чем в иные часы, темными, спокойного голубого цвета. В это время суток атмосфера свободна от густых кристаллов, все они покоятся на паковом льду. Когда же солнце погружается за горизонт, самые интенсивные пурпурные лучи не проникают сквозь морозную дымку. Задолго до захода, даже в ясные дни, солнце терялось в низкой облачности из взвешенных в воздухе игольчатых кристаллов.

После того как мы прошли 88-ю параллель, было замечено значительное изменение наших теней. Ночная тень удлинилась, дневная тень по сравнению с первой стала короче. Эскимосы видели в этом нечто необъяснимое. Яркий голубой оттенок тени сменился на постоянный пурпурный, а четкие очертания уступили место размытым.

Теперь же, когда мы оказались на полюсе, разницы в длине теней не наблюдалось, так же как в цвете и четкости контуров днем и ночью. «Что это означает?» — спрашивали эскимосы. Они пытливо посматривали на меня, ища объяснений, однако мой запас эскимосских слов был недостаточно обширен для того, чтобы дать им истинно научное объяснение, а кроме того, мой мозг, отравленный усталостью, был слишком неповоротлив для того, чтобы подобрать нужные слова.

Полуночные и полуденные тени стали одинаковыми. Солнце описывало окружность над горизонтом, и глаз не обнаруживал разницы в его высоте над поверхностью льда, будь то днем или ночью. В течение всех 24

часов в сутки не замечалось заметного подъема или опускания солнца. Теперь длина тени в полдень отражала высоту солнца над горизонтом — около 12°. То же самое наблюдалось в 6 часов вечера, в полночь и в 6 часов утра.

Фотографии снежного домика и наших персон, отснятые тогда же и проявленные годом позже, показывают одинаковую длину теней. Компас указывал на юг. Падения температуры ночью не наблюдалось. Давайте же в порядке дискуссии допустим, что все наши инструментальные наблюдения были неправильны. Однако на полюсе сложилось положение вещей, в которое я верил и продолжаю верить, — человеческий глаз (без помощи инструментов) в любой час суток замечает солнце на одинаковой высоте и днем и ночью. Только на земной оси возможно подобное.

Вокруг нас не было земли, не было ни одной точки с определенными координатами. Не было абсолютно ничего, что бы позволяло сориентироваться или определить расстояние.

На полюсе все находится в движении. Море дышит, взламывая ледяной покров, который в свою очередь приводится в движение ветром. Пак, подчиняясь напору воздушных масс, постоянно дрейфует в направлении морских течений. Даже солнце, единственное четко определимое пятно в этом беспокойном подвижном море, где все, на чем бы вы ни остановили взгляд, хотя и кажется неподвижным, на самом деле движется подобно кораблю в море, — даже оно быстро перемещается по золотому обручу, невысоко подвешенному над бесконечными полями пурпурных кристаллов. И этот обруч для глаза, не замечающего никаких перемен, не приподнимается и не опускается — он остается неподвижной тропой солнца. Лишь

инструментальные наблюдения день за днем обнаруживают едва приметные спиралеобразные траектории светила и колебания его высоты.

Хотя я измерял длину наших теней и во время переходов на север, на полюсе я наблюдал за тенями с такой же тщательностью, с какой проводил измерения высоты солнца секстаном. Серия наблюдений над тенями была проделана 22 апреля, после того как Этукишук и я оставили Авела охранять наш первоначальный лагерь на полюсе. Мы вытоптали в снегу небольшую окружность, Этукишук встал в центре этой окружности. В полночь в снегу была прорезана первая линия до конца его тени, где я вырубил глубокую дыру ледорубом. Каждый час проводилась подобная линия из-под ног эскимоса. Через 24 часа с помощью Авела я провел окружность через все точки, которые отмечали концы теней на каждый час. Результат представлен диаграммой (см. рис.).

Пока мы шли к полюсу, мы не отрывали времени у сна ради того, чтобы позабавиться с этим теневым кругом. Однако на полюсе наблюдения за длиной теней вызвали необычный, прямо-таки мистический интерес Этукишука. Для меня это было частью доказательства, что Северный полюс достигнут, так как только на полюсе тени могли быть одинаковой длины. Поскольку наши интересы совпали, нам удалось найти повод для того, чтобы даже в отведенное для сна время каждый час чертить линии на нашем теневом циферблате.

Я почувствовал, что мы проводим очень важные наблюдения, которые помогут отыскать точку полюса, и в отличие от всех других наблюдений они не были основаны на домыслах, связанных с абсолютно точным отсчетом времени или точной поправкой на рефракцию.

Как по высоте солнца над горизонтом определить положение


Записка Ф. Кука, оставленная им на полюсе в специальном пенале

Северного полюса? В полдень 22 апреля 1908 г. на полюсе солнце поднялось на высоту 12°09'16", но из-за дрейфа льда, незнания точного времени и поправки на рефракцию нельзя было произвести абсолютно точную обсервацию. Однако каждый час солнце, кружащее над горизонтом, отбрасывает тени одинаковой длины.

С того места, где Этукишук и я разбили лагерь, в пределах нашей видимости было только два больших тороса и более обширное пространство открытой воды, чем у нашего первого лагеря. После полуночной обсервации 22 апреля мы вернулись в лагерь. Когда собаки издали заметили наше приближение, они привстали и хоровым завыванием огласили окрестности, где до сих пор не доводилось лаять ни одной собаке. Поскольку все научные наблюдения были закончены, мы стали спешно готовиться к возвращению.

В районе Северного полюса мы провели около двух суток. После того как улеглось первое возбуждение, вызванное достижением цели, после отдыха и проведенной работы приподнятое настроение иссякло. Пока мы крепили наши пожитки на нартах, я, как ни пытался, уже не мог вызвать в своей душе ощущения новизны. Опьянение успехом прошло. Я полагаю, что сильные эмоции неизменно сопровождаются обратной реакцией. Нам, утомленным, вдруг открылась бесполезность всего содеянного, и ощущение пустоты стало наградой за перенесенные тяготы — вот что последовало за восторгами. Я получил свое. Горе тому, кто бежит судьбы.

В те последние часы на полюсе я спрашивал себя: почему эта точка на Земле вызывала у людей такой энтузиазм? Почему в течение нескольких столетий люди старались отыскать это неуловимое для них место на Земле? Каково должно быть тщеславие, думал я, чтобы умереть ради этого! Для чего трагически бесполезные героические усилия путешественников, — усилия, которые сами по себе — пародия, ирония, сатира на многие тщеславные устремления человека. Я думал о том энтузиазме, какой, должно быть, охватывает людей, когда они читают о попытках достичь эту еще никем не занятую, отливающую серебром точку смерти. Но я думал и о людях науки, которые посвятили себя изучению микробов, изготовлению вакцин для того, чтобы спасать нас от болезней, о людях, которым нередко приходилось жертвовать жизнью, о людях, чей мир замыкался в сумрачных лабораториях, о людях, в чью честь не раздаются панегирики. Я ощутил горечь в душе при мысли о том, как часто восхваляются показные деяния тщеславных людей. Единственно ценная работа, единственно ценные усилия — это те, которые приносят пользу всему человечеству. Это работа благородных женщин, когда они идут в трущобы больших городов ухаживать за больными, обучать неграмотных, заниматься скромным трудом исправления других социальных недугов терпеливо, не ожидая никаких наград! Это работа ученого, исследующего разрушительное воздействие зловредных микробов, ученого, который излечивает от недуга инвалида-ребенка или выделяет вакцину, очищающую кровь от ужасной и смертельной болезни!

В то время как мои глаза, обозревая расстилающуюся вокруг серебристо-пурпурную пустыню, искали хоть какой-нибудь объект, на котором можно было остановить взор, я ощутил жалкое чувство неприкаянности, невыносимого одиночества. Я не мог говорить на эту тему со своими спутниками. Они бы не разделили мои мысли и эмоции. Я был одинок. Я был победителем. Однако какой ужасно чуждой мне показалась эта победа! Вокруг нас, единственных созданий из трепетной плоти, не было ни признака жизни, ничего, что могло бы скрасить эту монотонность мира льда.

Дикое, нестерпимое желание поскорее вернуться к земле охватило меня. Казалось, будто нечто огромное, губительное... невидимое... и все же вызывающее ужас, словно выжигающее глаза, вынырнув из подо льда, витает над нами. Я чувствовал, как некий смутный, ужасный, бестелесный дух, может быть, дух-хозяин этого места, осужденный за какой-то неведомый грех к одиночному заключению здесь, на вершине мира, распространяет вокруг свои злобные, страшные чары и столетиями заманивает людей на гибель... Пустынность здешняя была почти осязаемой. Мне казалось, что до нее можно дотронуться, увидеть ее. Мои спутники тоже ощущали тяжкое бремя этого духа, и из немногих слов, которыми они обменивались, я узнал, что они рисовали в своем воображении картины простых радостей жизни в Эта и Анноатоке. Я помню, как и сам мысленно рисовал себе свой дом на Лонг-Айленде. Все это возникало в мозгу совершенно естественно, как реакция на столь долгое напряжение, неистовые усилия достичь цели и сознание постоянно грозящей опасности. До чего же безрадостным оказалось это место, столько лет будоражащее человеческое честолюбие!

Затем сама по себе, как-то нехотя, пришла мысль о том, что, несмотря на открытие полюса, он в сущности еще не может считаться открытым. Таковым он станет только тогда, когда мы вернемся в лоно цивилизации и расскажем людям о том, что мы совершили. Если мы затеряемся в этой пустыне, замерзнем в этих снегах или нас поглотит полынья, никто никогда не узнает о том, что мы были здесь. Возвращение к людям стало такой же жизненной необходимостью, как и достижение полюса.

Прежде чем тронуться в обратный путь, я заложил в металлический пенал записку, написанную накануне, и захоронил его в полярных снегах. Конечно, я знал, что этот пенал не долго будет оставаться у полюса, так как лед медленно дрейфовал. Я чувствовал, что очень важно узнать направление дрейфа льда, и пенал, если его отыщут на юге, укажет его. Вот точная копия записки:

21 апреля. Северный полюс

В сопровождении эскимосских юношей Авела и Этукишука сегодня в полдень я достиг 90° северной широты — места в полярном море в 520 милях к северу от Свартенвога. Мы были в пути 35 суток. Надеюсь завтра выйти обратно курсом немного западнее того, каким мы шли на север.

Вдоль 102-го меридиана между 84-й и 85-й параллелями была открыта новая земля. Лед — в довольно хорошем состоянии; сжатие не вызывает хлопот, полыньи небольшие, снег плотный. Мы в добром здравии, у нас есть продовольствие на сорок суток. Если придется пожертвовать собаками, мы сможем продержаться еще пятьдесят — шестьдесят суток.

Эта записка вместе с небольшим американским флагом вложена в металлический пенал на дрейфующем льду.

Буду благодарен за его возвращение в Международное бюро полярных исследований в Королевскую обсерваторию в Аккле, Бельгия.

Фредерик А. Кук

21. Возвращение — борьба с голодом и морозами за жизнь

Мы повернулись спиной к полюсу. Почуяв дорогу к дому, собаки разразились радостным лаем. Страдания от сильной усталости. Страх перед подвижкой льда, штормами и неминуемым голодом. Отчаяние из-за предстоящего пятисотдвадцатимильного пути до берегов земли

Оглянувшись всего несколько раз, мы заторопились домой вдоль 100-го меридиана, пересекая по пути множество недавно образовавшихся трещин 1.

Страстное желание разрешить проблему полюса сделало свое дело. Какое-то время мы еще вспоминали перипетии похода к полюсу, но по мере нашего продвижения на юг все осознаннее становились предстоящие трудности. Хотя ртуть все еще замерзала и вечно сияющее солнце терялось в голубоватой морозной дымке, не за горами было то время, когда в более низких широтах взламывается лед и начинает дрейфовать на юг.

По вполне понятным причинам наши предшественники планировали возвращение на сушу к первым числам мая. Мы, если нам все-таки удастся ступить на землю, могли рассчитывать только на начало июня. Вполне вероятно, что лед на окраинах полярного моря будет сильно изломан и открытая вода, мелкобитый лед и сильный дрейф скорректируют наши планы возвращения на твердь земную у берегов пролива Нансен. И хотя мы предвидели это, как и многое другое, но риск был, а без него невозможно покорение полюса.

Мы стартовали раньше всех прочих арктических экспедиций и в пути не теряли времени даром. Если и случались неприятности, то они происходили не из-за неоправданной траты наших сил, а из-за непредвиденных обстоятельств. В последние дни нашего броска к цели у нас не было ни времени, ни возможности подумать о всех трудностях предстоящего возвращения. Однако теперь, когда над нами раскрывалась южная часть небосклона, под которым лежали наш родной дом и все то, ради чего мы жили на свете, обратный путь казался нам неимоверно долгим. Теперь, когда пьянящий энтузиазм иссяк, наше воображение рисовало трудности все в более мрачных красках. Мы ясно понимали, что критическая стадия кампании не совпадает с достижением полюса. Проверкой нашей состоятельности как полярных исследователей будет исход финальной битвы с холодом и голодом за жизнь.

Осмысливая все трудности и опасности нашего положения, я пришел к выводу, что возвращение тем же маршрутом, каким мы шли к полюсу, не сулит нам больших преимуществ, потому что поиск наших собственных следов займет много времени. Непрекращающийся слабый снегопад наверняка засыпал следы так называемого наезженного пути. Не привлекала нас и возможность использования на обратном пути уже выстроенных иглу. Возвращение в брошенный лагерь, когда мы на пути к полюсу привыкли проводить каждую ночь под новым, чистым и прозрачным куполом, навеяло бы мрачное настроение. Почти всякий раз мы оставляли лагерь в таком состоянии, что исходя даже только из соображений гигиены, им не следовало бы пользоваться вторично. Нельзя было рассчитывать и на сохранность иглу — в двух случаях из трех солнце и шторма полностью разрушат их за двое-трое суток. К тому же теперь мы отдыхали в шелковой палатке и не нуждались в убежище. В то время года, когда мы путешествовали, активность пака южнее и бессистемность дрейфа отдельных его полей на запад или на восток делали возвращение по прежним следам невозможным. Наиболее важной причиной изменения маршрута было мое страстное желание сделать какие-либо новые открытия к западу от нашего предыдущего маршрута. Именно это обстоятельство привело к тому, что нас унесло дрейфом и задержало в ледовом плену еще на год.

Однако первые дни прошли быстро. Ледяные поля сгладились. 24 апреля мы преодолели пять трещин. При хорошей погоде и благоприятном состоянии льда нам удавались длинные переходы. 24-го мы продвинулись на 16 миль, 25-го — на 15, 26, 27 и 28-го — на 14 миль. Затеплившийся в наших сердцах огонек надежды на скорую встречу с близкими и домом разогнал ощущение невыносимой усталости. Собаки нюхали воздух. Эскимосы распевали охотничьи песни. У меня в голове бродили радостные мысли о предстоящей встрече с друзьями и родными. Я мечтал о роскошных обедах, о волнующей душу музыке. Высокая скорость передвижения наводила на размышления об удовольствиях другого мира. Какое-то время мы оставались слепы ко всем признакам надвигающейся опасности (то же самое происходило с нами при броске на север).

Возвращаясь вдоль 100-го меридиана, мы преследовали три цели: скомпенсировать усиливающийся восточный дрейф; как можно ближе подойти к новым землям для того, чтобы исследовать часть их побережья; вычеркнуть из списка не исхоженных человеком пространств значительный пояс арктической зоны.

30 апреля шагомер зарегистрировал 121 милю, и по нашей системе счисления, которая обычно не подводила нас, мы получили широту 87°59', долготу 100°. Астрономические наблюдения показали широту 88°01', долготу 97°42'. Нас относило на восток со всевозрастающей скоростью1. Для того чтобы скомпенсировать этот дрейф, мы двинулись на юг, отвернув немного западнее.

На нас снова давило бремя каждодневной рутины. Ощущение новизны от успеха, вся сила страсти, которую мы направляли на его достижение, словно куда-то провалились. Колеблющаяся синева утомляла глаза, подвижка льда не воодушевляла, не радовала сердца. Температура колебалась между 30 и 40° ниже нуля при постоянном ветре. 1 мая было не за горами; эта дата наводила на воспоминания о цветах и улыбках в ином, добром мире. Но здесь вокруг нас вся природа была ограничена рамками горизонта.

Вот наступило 1 мая. Оно ознаменовалось более яркими обильными вспышками на солнце, что, однако, не доставило нам никакой радости. Великолепие этого полярного пламени было обманом. Над горизонтом словно в истерике плясали миражи. Солнце описывало полные круги в небе, однако излучаемое им тепло было тоже притворством, а его свет причинял страдания. Лед был тяжелый, но гладкий.

2 мая облака закрыли небо, густой туман пал на лед. Мы с трудом прокладывали себе путь, но все же преодолели 19 миль. 3 мая пошел снег, однако к концу перехода небо прояснилось, и меня одолела тоска по родине, где уже цвели яблони и вишни.

С измотанными нервами, вооружившись компасом, я изо дня в день шагал впереди нарт. Скорость продвижения была удовлетворительной. Мы миновали 89-ю и 88-ю параллели. И 87-я, и 86-я будут скоро у нас под ногами. Кроме того, новые земли ободрят нас. Эти тяжелые дни надолго сохранятся в нашей памяти. Недостаток стимулов и нехватка питания лишали нас энергии для запоминания всех событий того драматического, холодного времени.

Напряжение длительного перехода связало наше трио узами мученичества. Собаки, эти домашние животные, которые так и не расстались за века с волчьими инстинктами, приняли нас в свое братство. Мы не слышали от них ни звука неудовольствия или несогласия, а их глаза участливо смотрели на нас, покуда мы устраивались поудобнее на отдых, зарываясь в снег. Если им случалось располагаться поблизости от нас, они окружали нас, прижимались к нам, словно пытались согреть своим звериным теплом. Порой, напоминая нам о своем присутствии, они совали свои холодные, покрытые инеем носы в спальные мешки и, тыча ими в нашу теплую, кожу, будили нас.

Мы любили этих тварей и восхищались их великолепной звериной выносливостью. Их превышающая всякие человеческие возможности способность приноравливаться к любым условиям часто служила нам темой для разговоров. Собаки, одетые в шкуры, защищавшие их от любой непогоды, кидались навстречу порывам ветра, бросали вызов смертоносному шторму. Съедая только фунт пеммикана в день и не требуя от нас ни питья, ни укрытий, они охотно выполняли колоссальную работу, а затем на отдыхе предлагали нам — своим двуногим собратьям — свой мех для защиты от холода, а свои тела — в качестве изголовий. Мы научились уважать их. Узы их звериной дружбы связывали нас все крепче и крепче. Теперь, больше чем когда-либо, у нас появились основания уважать их, потому что мы совместными усилиями искали выход из этого мира, не предназначенного для обитания существ из трепетной плоти.

В районе 88-й параллели мы преодолели большие массивы тяжелого льда. Ровные поля, которые встречались нам на пути к северу, куда-то исчезли1. Погода заметно изменилась. Пронизывающие ветры с запада усилились, и шквалы налетали все чаще. Чистый пурпур и синева небес постепенно уступили место безобразно серому тону. Поток смерзшихся иголок по нескольку часов подряд ежедневно проносился над паком. Искушение укрыться от непогоды в сцементировавшихся снежных стенах иглу было очень велико. Однако такая задержка могла ускорить пришествие голода. У нас было достаточно пищи для того, чтобы достичь земли при хорошей погоде, но даже короткие задержки угрожали самой возможности возвращения. Поэтому нам приходилось принуждать себя бороться с дрейфом и как можно скорее продвигаться против ветра, не обращая внимания на неизбежные при этом физические страдания. У нас не было другой альтернативы, и мы старались убедить самих себя в том, что обстоятельства могли сложиться еще хуже.

Ушла в прошлое тяжелая работа по возведению иглу. С тех пор как мы покинули полюс, мы соорудили только одно и при этом потеряли драгоценные сутки, за которые неузнаваемо изменился лик безграничного пространства льда.

Небольшая шелковая палатка надежно прикрывала нас от потоков ледяного воздуха. Было по-прежнему около 50° мороза, однако наша задубевшая кожа и ставшие нечувствительными нервные волокна помогали нам не слишком остро ощущать эту пытку. Наша неизменная диета из пеммикана, чая и галет не удовлетворяла нас. Мы постоянно ощущали недоедание, однако дневной рацион пришлось не увеличить, а слегка сократить. Переход от зимы к лету мы отметили сменой иглу на палатку и мягкого снежного ложа на твердое ледяное, подметаемое ветрами.

Пытаясь поймать для обсервации солнце, я был вынужден бодрствовать в часы, отведенные для отдыха. Чтобы скоротать время, я то и дело переводил глаза с храпящих собак на храпящих людей. Однажды во время бдения меня осенило, и я разрешил загадку собачьего хвоста, загадку, над разрешением которой я бился вот уже несколько суток. Я пишу об этом здесь, рискуя подвергнуться нападкам цензуры, потому что такие моменты были характерны для нашей жизни, которую иначе не проиллюстрируешь. Подобные тривиальности давали пищу нашим мозгам. Для чего -спрашивал я себя - собаке хвост? Медведь, мускусный бык, карибу и заяц обходятся, каждый. по-своему и довольно хорошо, крошечным обрубком. Зачем же, создавая собаку, природа приложила такие большие усилия для того, чтобы снабдить отличным мехом, по-видимому, совершенно бесполезный костяной отросток? У собаки хвост настолько приметен, что едва ли можно представить ее себе без этого атрибута, тем не менее арктическая природа не часто тратит силы на создание каких-либо украшений или удовлетворение капризов. Пушистый хвост имел важное назначение, в противном случае он отпал бы, отрезанный ножами морозов и времени. Да, хвост был занесен в Арктику предком собаки — волком из более теплых краев, где он предназначался для отпугивания докучливой мошкары. А здесь... Нос, уж так он создан, что может дышать только теплым воздухом. На Крайнем Севере он требует определенной защиты, и собака обеспечивает ее своим хвостом. Когда я сделал это открытие, холодный ветер, заряженный острыми снежными кристаллами, подметал пак. Все собаки лежали на льду, подставив ветру согнутую аркой спину и эффектно, словно веером, закрывая морду хвостом. Так с помощью этого придатка животное комфортабельно защищало нос от ледяной пытки.

Во время долгих переходов по снежной пустыне я заинтересовался доселе неизвестными мне явлениями в человеческом организме. Поначалу стремление отыскать приемлемую дорогу через торосы требовало и от тела и от мозга предельной сосредоточенности. Однако постепенно все изменилось. С помощью чего-то вроде подсознания или интуиции глаза теперь сами находили удобный путь, а ноги лишь механически отмеряли ярды, мили, градусы, почти не испрашивая советов у мозга, тогда как туловище, стараясь сохранить энергию, необходимую ногам, словно чемодан, оставалось в состоянии покоя на протяжении многих миль пути.

Мышцы, настроенные на чисто механическую работу, оставляли мозг в покое, чтобы тот мог развлекаться и работать. Сводящая с ума монотонность нашего бытия вместе с затратами энергии вызывала тошноту от ощущения пустоты в голове. Надо было что-то предпринять, чтобы вывести душу из арктического оцепенения.

Превосходство мозга, его власть над лошадиными силами тела продемонстрировали себя во всей красе. Плоть проявляла лояльность к серому веществу только тогда, когда нам приходилось прилагать умственное усилие. Так изнывающие от усталости мускулы выполняли двойную работу, не жалуясь на усталость. Занятость мозга своими собственными развлечениями — большое преимущество в жизни, которого стоит добиваться всегда. Наш мозг словно приумножал жизненные силы, помогая нам увеличивать расстояния дневных переходов. Наука, искусство и поэзия были теми вершинами, над которыми парили крылья моих мыслей. Начав свои развлечения с любопытных размышлений о назначении собачьего хвоста и расцветки животных в Арктике, мой мозг завершил первую стадию упражнений постановкой на воображаемой сцене драм, комедий и трагедий из жизни эскимосов.

Пытаясь сбалансировать свое мышление, я составил для себя довольно странный список тем, которыми и занимал свое воображение. Когда я находился в более приятном расположении духа, я всегда воссоздавал картину полярного восхода солнца — времени, когда природа пробуждается от зимней спячки. Совсем не трудно было заставить Этукишука и Авела пускаться в подобные экскурсы воображения. Самый простой повод мог породить поток приятных мыслей и питать его несколько дней. Таким искусственным стимулированием мозга отключались центры утомления мышц. Мы пересекли 87-ю параллель и приближались к 86-й. Но вот настало время, когда наши тела тоже отказались прикладывать усилия.

6 мая в 6 часов утра нас остановило приближение необычного урагана. Всю ночь дул сильный ветер, однако мы не проявляли страха перед его крепчавшими порывами до тех пор, пока не стало слишком поздно. Шторм надвигался с запада, как обычно, взвихривая грубый игольчатый лед. Лед вокруг нас был старый и заторошенный, труднопроходимый, но зато он предоставлял нам хоть какое-то укрытие. Когда налетали самые сильные порывы, мы бросались ничком на нарты в ветровой тени торосов и переводили дыхание, чтобы набраться сил и преодолеть еще несколько миль.

Наконец, когда мы уже не могли заставить собак пробиваться вперед сквозь слепящую метель, мы отыскали вздыбленную ледяную глыбу. Здесь с подветренной стороны мы нашли снег, подходящий для строительства иглу, нарезали и установили несколько блоков, однако ветер разметал их словно щепки. Мы попытались воспользоваться палаткой, но заставить ее стоять в этом бешеном смятении вихрей было невозможно. Тогда, оставив все попытки поставить палаточный шест, вконец отчаявшись, мы заползли в спальные мешки, позволив снегу медленно погребать хлопающий на ветру шелк. Вскоре вой ветра и все связанное со штормом нас уже перестало касаться — мы наслаждались комфортом ледяной могилы. Мы заботились лишь о том, чтобы отверстие для вентиляции было открытым, а сметать с палатки чрезмерный груз снега мы предоставили достаточно сильному ветру. Этот шторм преподал нам полезный урок борьбы за жизнь, который впоследствии весьма пригодился.

Дни ледового отчаяния теперь пролетали быстро. Шторм кончился, но ветер был все же слишком сильным и холодным для того, чтобы мы могли продолжить путешествие. Запас продовольствия заметно уменьшился. Наши дневные переходы сократились. При такой погоде голод казался неизбежным. Мы разбивали лагерь на новом месте почти каждый день, однако наши надежды, которые можно сравнить разве что с приливами, теперь находились в стадии самой малой воды. К плохой погоде прибавились подвижки льда. Действовала на нервы и неизвестность нашего местоположения. В течение нескольких суток были невозможны астрономические наблюдения, и мы могли лишь гадать, где находимся.

Сквозь штормовые шквалы, под стоны ветра, который с силой давил на наши барабанные перепонки, оглушая нас, под ужасный вой голодных собак мы с нечеловеческими усилиями пробивались вперед. Перед нами лежал неизведанный путь, а дрейфующий лед крепко держал нас в своих объятиях. Я мог только гадать, куда мы направляемся. Временами надежда добраться до земли покидала меня. Мы устали. Наши ноги онемели. Мы оставались глухи к сумасшедшему зову наших желудков. Мы тянули на полурационе и с каждым днем слабели*.

* У нас понизилась температура тела! Я часто измерял температуру наших тел, однако результаты ее измерения во рту из-за вдыхания очень холодного воздуха были не достоверны, весьма точными оказались результаты ее измерения под мышкой, когда мы лежали в спальных мешках. Примечательно, что чрезмерный холод не слишком влияет на температуру тела, куда больше ее постепенному понижению способствует продолжительное переутомление в сочетании с плохим питанием. На пути к полюсу температура наших тел колебалась в пределах 97,5о-98,4о. При возвращении температура, которая держалась ниже нормальной, упала еще ниже. Наше беспокойство, вызванное ускорением дрейфа, опасение оказаться унесенными дрейфом и попасть в положение, из которого не найти уже выхода, умственное и физическое переутомление, недоедание и постоянная жажда — все это с поразительной точностью фиксировалось моим клиническим термометром. В течение последних недель пути, прежде чем мы достигли Гренландии в 1909 г., и без того низкая температура тела упала до 96,2о, весьма примечательного уровня. Температура эскимосов, как правило, оставалась на полградуса выше моей. При этом наблюдался частый пульс и прерывистое дыхание.

Когда мы голодали летом в проливе Джонс, у нас температура была нормальной. Правда, тогда нас не мучила жажда и мы были увлечены поиском добычи, однако мы часто ощущали холод и гораздо чаще страдали от него, чем в самое холодное время года.

Иногда я останавливался, одолеваемый почти ошеломляющим, импульсивным желанием лечь и дать дрейфу отнести себя в Лету. К счастью, в такие моменты мысли о доме, как весенние птицы, распевающие в середине зимы, начинали пульсировать у меня в голове, наполняя ее нежными воспоминаниями. И хотя страстное желание достичь полюса, стимулировавшее нас при движении на север, теперь угасло, мы всегда помнили о том, что никто никогда не узнает о наших сверхчеловеческих усилиях, о нашей окончательной победе, если мы не вернемся домой.

Каким бы тщетным ни казалось мне все это, я, как и надеялся, сумел перебороть себя. Я оправдал три столетия человеческих усилий; я доказал, что человек, его мозг, его ограниченные в своих возможностях, наполненные пульсирующей кровью мышцы могут победить жестокость и смертоносность природы. Это я должен был донести людям и с гордостью в сердце надеялся передать моим маленьким детям.

22. Возвращение к жизни — это возвращение к земле

Возвращение. Обманутые дрейфом и туманом. Заблудшие над невидимыми глубинами. Двадцать суток под страхом смерти в тумане. Пробуждение от звуков небесной музыки. Первая птица. Вслед за крылатым квартирьером. Мы достигаем земли. Выцветший, голый остров кажется раем. Сырая собачья плоть — пиршество голодных

24 мая небо прояснилось, и мне удалось проделать серию обсерваций. Я вычислил, что мы находимся на 84-й параллели, вблизи 97-го меридиана. Новая земля, которую я приметил по пути на север, была скрыта низким туманом. Лед был сильно изрезан трещинами и дрейфовал на восток. Большие разводья угадывались на западе по пятнам водяного неба. Достаточно активный пак доставлял нам неприятности, хотя торошение и полыньи не препятствовали нашему продвижению.

На нартах оставался скудный запас продовольствия, достаточный для того, чтобы мы дотянули до наших складов, но это могло стать реальностью, если бы нам удалось продвигаться со скоростью 15 миль в сутки, а пока мы дела-

ли всего лишь 12 миль. Теперь даже при хорошей погоде наших сил, казалось, хватит лишь на то, чтобы идти со скоростью не более 10 миль. Такая перспектива таила серьезную опасность, однако прояснившееся небо нас приободрило.

Лучшее, что мы могли сделать, — это как можно скорее добраться до пролива Нансен. Новая земля на западе оставалась невидимой и не сулила нам пополнения запасов. Попытка исследовать ее могла бы привести к роковым последствиям1.

Мы по-прежнему зависели от устойчивого восточного дрейфа, поэтому прокладывали курс несколько западнее Свартенвога — самой северной оконечности Земли Аксель-Хейберга. Все это время преобладали переменчивые ветры и густые туманы. Лед быстро превратился в более мелкие поля. Температура поднялась до нуля, воздух стал по-настоящему теплым. У нас прекратился хронический озноб. С легкими нартами, при сносной погоде мы продвигались довольно споро, невзирая на все усиливающуюся неровность пака.

Когда мы пересекли 83-ю параллель, то оказались западнее Большой полыньи. Ее берега окаймляла полоса ломаного и крошеного льда шириной в несколько миль. Бесчисленные неровности и несцементировавщиеся разломы создавали такие трудности, что не хватало сил ни у нас, ни у собак, для того чтобы тащить по ней нарты или лодку. Вынужденные следовать по пути наименьшего сопротивления, мы проложили курс на юг вдоль этой полосы. Ветер изменил направление, теперь он дул с востока, однако не было никакого спасения от тяжелого тумана, сгустившегося вокруг.

Последующие дни стали для нас днями отчаяния. Рацион пришлось сократить и людям и собакам, тогда как трудности путешествия непомерно возросли. В течение двадцати суток мы шли, не имея представления о своем местонахождении. Серая таинственная пелена окутывала нас словно саваном. Под нами волновалось море, но куда оно несло нас, я не знал. Однако более или менее точно я знал, что мы двигались навстречу бескрайнему, безнадежно открытому морю, где мы неминуемо погибнем медленной, голодной смертью. Каждая минута жизни приносила нам боль, отчаяние и страх.

Мир серого тумана безмолвствовал. Мои спутники обращали ко мне свои исхудавшие, сморщенные, как мумии, лица. Охватившее их отчаяние нельзя было описать словами. Все мое красноречие иссякло. Собаки присмирели. Понурив головы, опустив хвосты, они тащили нарты без всякого воодушевления. Мы, словно приговоренные к какой-то бесконечной, дантовой муке, напоминали мучеников, бредущих по загробному миру.

После душевной пытки от предчувствия надвигающегося голода, несмотря на боль в измученных мышцах, я не мог глаз сомкнуть. После изматывающих душу и тело переходов, острого голодания и неутолимой жажды опрокинувший все наши расчеты туман, словно отгородивший от нас все человеческие знания, однажды утром все же рассеялся. Наши сердца забились учащенно. Я ощутил такое облегчение, какое, должно быть, испытывает заживо погребенный человек, когда над ним неожиданно раскрывается его могила. Земля маячила к западу и югу от нас.

Однако судьба сурово обошлась с нами. После того как 84-я параллель осталась позади, мы, двигаясь вместе с массой льда, покрывавшего полярные воды, сами того не замечая, оказались унесенными океанским течением далеко в сторону. Наконец-то я, сделав обсервацию, определил, где мы находимся — широта 79°32', долгота 101°22'. Как же далеко это от того места, где мы должны были находиться! Наше положение было действительно безнадежным. Результаты обсервации почти потушили тлевшие в нас угли надежды.

Мы находились в море Кронпринца Густава1. К востоку были низкие горы и высокие долины Земли Аксель-Хейберга, вдоль кромки которой и должен был пролегать наш обратный маршрут. Там были наши склады, полные всевозможных приятных вещей, и изобилие дичи. Однако мы были начисто отрезаны от всего этого.

Между нами и землей пролегали 50 миль мелкокрошеного льда и непреодолимых разводьев. Все наши многочисленные атаки на них были отбиты. Я понимал, что, если даже нам и удастся форсировать разводья, впереди нас будут ожидать 80 миль неизведанного пути до ближайшего склада на восточном берегу Земли Аксель-Хейберга.

У нас не было серьезных оснований считать, что на западном берегу Земли Аксель-Хейберга мы сможем как-то пополнить запасы продовольствия. Вот уже три недели, как мы существовали на три четверти рациона, а на последующие 10 суток у нас оставалось лишь по половине его. О том, чтобы возвращаться, повернув на восток или даже на север, не могло быть и речи, но и вперед идти мы уже не могли, потому что не имели достаточного количества продовольствия для поддержания своих сил.

Земля к югу от нас была ближе. К югу, как это, впрочем, и должно было быть, лежала широкая полынья, которую мы приняли за пролив Хассел. Справа и слева от нас виднелись низкие, покрытые льдом острова2, за ними — более крупные, которые Свер-друп назвал Землей Эллеф-Рингнес и Землей Амунд-Рингнес. Лед к югу выглядел довольно сносным, а направление дрейфа было юго-юго-восток.

В надежде на появление молодых тюленей мы двинулись в пролив Хассел по направлению к восточному острову. Прежде всего нам надо было поскорее избавиться от мук голода.

Переход 14 июня не измотал нас. Ярко светило солнце, и температура воздуха была чуть ниже точки замерзания воды. Узнав, где мы находимся, ступив на хороший лед и увидев землю, на короткое время мы, несмотря на пустые желудки, почувствовали себя счастливыми и сильными. Мы тщательно осматривали горизонт, стараясь обнаружить хоть что-нибудь движущееся, что-нибудь выказывающее признаки жизни. Мы забрались слишком далеко на юг, чтобы встретить медведя или тюленя. С чувством голодных дикарей мы ожидали, когда нам улыбнется удача. Мы проглядели все глаза. Казалось, сами души наши устремлялись вслед за нашими взглядами. Наши глаза болели от пристального наблюдения. Однако ни одна живая тварь так и не показалась. Мир продолжал оставаться пустынным и мертвым. Наши сердца казались единственными пульсирующими существами в этих краях.

Мы установили палатку под лучами вездесущего солнца, забрались в нее и, съев всего по четыре унции пеммикана, выпив по две чашки ледяной воды, попытались отдохнуть. Собаки, справившись с таким же рационом, но обойдясь без воды, тут же уснули. Я смотрел на этих несчастных созданий с нежностью и сожалением. Вот уже более двух недель, как они не издавали ни звука. Когда ездовая собака молчит и не дерется с соседями по упряжке — значит ей очень плохо. Наконец мне тоже удалось заснуть.

Примерно в 6 часов нас разбудил странный звук. Мы с удивлением озирались по сторонам. Мы не проронили ни слова. Снова послышался этот звук — серия тихих, серебристых ноток, песня какого-то живого создания, которая, по-видимому, нисходила с небес. Я слушал с восторгом. Мне казалось, что все это происходит во сне. Чарующая песня не умолкала. Я лежал как в трансе и не мог поверить, что божественное поющее создание принадлежало нашему реальному миру. Я не верил этому до тех пор, пока слегка не дрогнул шест нашей палатки. Затем прямо над нами послышался трепет крыльев. Это была птица — снежная овсянка, выводящая трели своей эфирной песни — первые звуки жизни, услышанные нами за многие месяцы.

Мы вернулись к жизни! Слезы радости катились по нашим изнуренным лицам. Если бы я мог поведать о воскрешении наших душ под звуки этой птичьей трели, о том новом интересе к жизни, который она принесла, я знал бы, что обладаю сверхчеловеческим умением выражать свои чувства.

С пением этой чудесной пташки на нас нахлынуло острое чувство ностальгии. Мы не обмолвились ни словом — тоска по дому сжала наши сердца.

Мы были голодны, однако нам не пришло на ум убить маленькое пернатое создание. Пташка казалась нам такой же божественной, как и та птица, которая явилась Ною в его ковчеге. Собрав немногие оставшиеся у нас крошки, мы вышли покормить птицу. Маленькое щебечущее создание весело танцевало по хрустящему снегу, по-видимому тоже обрадованное встрече с нами. Я наблюдал за ней словно зачарованный. Наконец-то мы вернулись туда, где была жизнь! Мы снова ощутили прилив энергии. И когда наша маленькая гостья взвилась в воздух и полетела домой, наше настроение поднялось. С бьющимися сердцами мы следили за ее полетом, будто она была добрым знамением.

Мы настолько обрадовались визиту этой пташки, что у нас не возникло даже мысли о продолжении сна или отдыха. Теперь, зная, что находимся на припайном льду, мы направились прямиком к земле. Наши шансы добыть мяса могли бы возрасти, если бы мы двигались вдоль кромки воды, однако из-за состояния льда это было невозможно. Искушение как можно скорее ступить на твердую землю было столь велико, что ему трудно было противостоять. В конце тяжелого перехода (последние часы нам пришлось пробиваться по глубокому снегу) мы вскарабкались на ледовую кромку и наконец-то достигли островка — пятачка твердой земли. Когда мои ноги коснулись ее, во мне словно оборвалось что-то. Мы присели и предались радостям ребенка, копающегося в прибрежном песке.

Хотелось бы знать, случалось ли когда-либо подобному, ничем не защищенному от ветра островку, лежащему в пустыне смерти, производить на людей впечатление райского уголка? На этой голой кучке песка и глины мы были наконец-то избавлены от опасности, от стерильности, от иссушающего душу однообразия дрейфующего льда и вечного холода.

Мы привязали собак к скале и поставили палатку на снегу, который прикрывал настоящую землю. При всей моей радости я не забывал, что полюс был теперь наш, но в то же время я был готов отдать другим все его кристаллические прелести и всю связанную с ним славу. Чаша наших страданий слишком часто наполнялась до краев, а наших радостей — слишком редко для того, чтобы окружающее представляло для нас интерес и вызывало в нас новую жажду к полярным завоеваниям.

С тех пор мы решили держаться подальше от ужасных просторов полярного моря и продвигаться вперед, следуя абрису земли. Держась прибрежных скал, где нам мог угрожать голод, мы избежим участи щепок, унесенных океаном, и даже если мы не увидим никаких животных, то изредка найденная креветка сумеет хотя бы ободрить нас.

Мы ступали по земле с непривычным для нас ощущением безопасности. Однако эта триасовая суша1, низкая, голая и бесформенная, очень похожая на большую часть Земли Аксель-Хейберга, здесь была изрядно изъедена морозами, перемолота ледниками и сглажена сильными ветрами. Внутреннюю часть островка кое-где покрывало ледяное одеяло. Берега островка не могли похвастать ни живописностью рельефа, ни многоцветностью какого-либо утеса или мыса. Здесь не было даже ледяного барьера, только монотонные, ничем не примечательные песчаные или снежные склоны отделяли морской лед от берегового. Самые тщательные поиски не дали ни единого признака живых существ. Мы не увидели даже лишайника. Трудно вообразить более негостеприимное место, и все же эта земля вызывала в наших сердцах глубокое чувство радости. Даже частичка тропического великолепия не смогла бы произвести на нас более глубокого впечатления. Взрыв страстей человеческих вызывается контрастами, а не восхождением на пьедестал славы.

В лагере нашу радость охладили спазмы в желудках. Раненая собака, которую в течение нескольких дней мы безуспешно пытались вылечить, была положена на алтарь постигших нас неудач, и... оставшиеся в живых собаки наелись досыта. Мы тоже разделили с ними трапезу. Вкус собачьего мяса не был нам неприятен, однако многие месяцы эта собака была нашим верным товарищем, и пока наши бессовестные желудки взывали к большему количеству еще горячего, кровоточащего мяса, ощущение вины охватило меня. Мы убили живое, преданное нам существо и теперь поедали его.

На нас было страшно смотреть. Лоскуты нашей меховой одежды, продранной на локтях и коленях, развевались на ветру. Подошвы обуви, истонченные в пленку, напоминали продырявленную бумагу. Наши чулки были порваны, рубахи из птичьих шкурок скормлены собакам, а ремни, нарезанные из наших спальных мешков, день за днем шли на удовлетворение собачьих аппетитов. Все свободное время мы только тем и занимались, что латали одежду. Одетые в лохмотья, с бурыми, обезображенными морозом лицами, изборожденными глубокими морщинами, мы, судя по наружности, достигли предела деградации.

На полюсе я был худым, но теперь казалось, что моя кожа обтягивала только кости, которые, выпирая наружу, помогали мне сохранить лишь очертания человека. Эскимосы исхудали так же, как и я. Мое лицо было таким же черным, как и у них. Однако за время путешествия они поднялись на более высокий интеллектуальный уровень, тогда как я опустился. Длительное напряжение, тяжкие испытания сравняли нас. Однако мы все еще были здоровы и могли выполнять трудную работу. Не только недостаток продовольствия иссушил наши тела — самые сильные муки голода были у нас еще впереди, — мы страдали от большого переутомления.

Когда мы проходили каким-то заливом в проливе Хассел, лед дрейфовал на юг. Мы заметили множество свежих трещин, появились разводья. Там, на снегу, мы увидели крошечные следы лемминга. Мы остановились и с большим интересом разглядывали первый признак четвероногого существа. Потом мы напали на старые медвежьи следы. Нас, выходящих из пределов безжизненного мира, эти простые явления очаровывали, они говорили о том, что оставалось рукой подать до тех мест, где можно будет добыть пропитание. При мысли об этом мы свирепели, словно первобытные люди.

Мы продолжали путь на юг, подобно волкам, шедшим по медвежьим следам. Нарты, как обычно, подпрыгивали на неровном льду. В надежде добыть тюленя мы заглядывали в каждую трещину. Поднимаясь с тороса на торос, мы в бинокль обшаривали горизонт в поисках медведей.

Мы находились не далее 10 миль от земли, когда Авела с подветренной стороны приметил какое-то пятно. Взглянув в бинокль, он вскрикнул. Собаки поняли его сразу. Навострив уши, они запрыгали, натянув упряжные ремни. Мы взяли восточнее, чтобы медведь не учуял нас, однако вскоре поняли, что имеем дело с таким же голодным, как и мы, зверем, потому что он проделал тот же маневр относительно нашей изменившейся позиции. Мы охотились за ним, а он — за нами.

Спрятавшись за торосом, мы ждали, как разовьются события. Зверь настойчиво приближался, часто вставал на задние лапы словно для того, чтобы получше рассмотреть Этукишука, который расположился на манер тюленя на льду, чтобы служить приманкой. Когда до зверя оставалось несколько сот ярдов, мы спустили собак, которые, как солдаты в траншее, ожидали этой атаки. В мгновение ока исхудалые псы окружили озадаченного зверя. Почти не издавая ни звука, собаки кидались на гигантского медведя и вонзали клыки в его ляжки. Авела выстрелил. Медведь упал.

Вся лагерная техника и все преимущества горячей пищи были забыты. Мы поглощали мясо сырым с поспешностью волков, и никакая тщательно поджаренная вырезка не показалась бы нам вкуснее. Вот до какой степени мы изголодались.

Затем мы уснули, и после продолжительного сна наши глаза впервые за долгое время открылись для того, чтобы взглянуть на мир, расцвеченный новой надеждой. Угроза неминуемой голодно