Полезное в библиотеке

7 Августа 2019
Автор книги: Виктор Боярский
Год издания: 1998
0 0 0

Автор: Виктор Боярский

Москва. ТЕРРА – Книжный клуб. 1998

Сканирование: Виктор Евлюхин, обработка: Юрий и Ольга Корсаковы, Виктор Евлюхин

Жене Наташе, разделившей со мною не только эти семь месяцев тревог, волнений и отчаяния, но и все шестнадцать предшествующих лет моей беспокойной жизни, посвящается эта книга.

Вместо предисловия

Я долго думал над названием, которое бы объединило мои путевые заметки по смыслу и содержанию. В голове все время вертелось что-то вроде "На собаках через Южный полюс" или нечто более претенциозное, например, "Шестеро против Антарктиды" - так примерно назвал свою публикацию в "Нэшнл джиогрэфик" Уилл Стигер. Но то название, что предложил мне мой друг, писатель Надир Сафиев, как мне кажется, очень точно отражает то, чем стала для каждого из нас эта экспедиция...

СЕМЬ МЕСЯЦЕВ БЕСКОНЕЧНОСТИ...

Бесконечность лыжного следа, убегающего за горизонт, бесконечность встречного ветра, бесконечность дней и бесконечность каждого дня...

Пролог

Самым популярным вопросом во всех многочисленных интервью, которые мы, участники Международной трансантарктической экспедиции, давали журналистам во время предстартовых сборов на ранчо одного из организаторов экспедиции Уилла Стигера в марте 1989 года в Миннесоте, был: "Зачем вы идете в Антарктику?"

Естественно, что все шесть участников, представители шести различных государств и люди различных профессий, давали на этот вопрос различные ответы. Как правило, ответы эти менялись от интервью к интервью; каждый из нас старался превзойти друг друга в остроумии и оригинальности - своеобразный конкурс капитанов в международном КВН. Но запасы остроумия и оригинальности быстро таяли и вскоре оказались исчерпанными. (У меня лично еще раньше иссяк запас английских слов.) В результате наши ответы звучали примерно так:

Уилл Стигер (США), 44 года, профессиональный путешественник, в 15-летнем возрасте спустившийся по Миссисипи от Миннеаполиса, своего родного города, до устья, в 19 лет совершивший восхождение на 6000-метровую вершину в Перуанских Андах, прошедший по Канадской Арктике более 15 000 километров на собаках и осуществивший в 1986 году американо-канадскую автономную экспедицию на лыжах и собачьих упряжках к Северному полюсу:

- Я делаю Это, потому что мне нравится делать Это!

Жан-Луи Этьенн (Франция), 42 года, врач, специалист в области спортивной медицины, совершивший кругосветное путешествие на яхте в экипаже Эрика Табарли, несколько восхождений в Гималаях и впервые в 1986 году достигший Северного полюса на лыжах в одиночку:

- Я стараюсь побывать там, где никогда не был. Антарктида - прекрасный шанс для меня как путешественника и человека, предпочитающего идти первым в неизведанное с тем, чтобы сделать его доступным многим...

Джеф Сомерс (Великобритания), 39 лет, плотник, в течение 1982-1985 годов работавший в составе Британской антарктической службы в качестве проводника и погонщика собак:

- Все это время, что я провел здесь по возвращении из Антарктиды, меня не покидало ощущение, что я нахожусь в отпуске и мне пора наконец вернуться на работу...

Кейзо Фунатсу (Япония), 32 года, бизнесмен из Осаки, в 1982 - 1986 годах проходивший обучение в искусстве управления собачьими упряжками на Аляске и в Колорадо:

- Моим идеалом является Наоми Уэмура. Именно под влиянием его книг я решил стать путешественником. Путешествие в Антарктиду - заветная мечта Наоми, осуществлению которой помешала его трагическая гибель. Я постараюсь выполнить его мечту...

Чин Дахо (Китай), 42 года, профессор гляциологии, провел две зимовки в Антарктиде, последнюю из них на острове Кинг-Джордж в 1987-1989 годах:

- В Антарктиде, как, пожалуй, нигде в мире, много снега и льда, и я как профессиональный гляциолог с большим нетерпением ожидаю от этой экспедиции интересных научных данных!

Виктор Боярский (СССР), 39 лет, кандидат физико-математических наук в области радиогляциологии, старший научный сотрудник Арктического и антарктического научно-исследовательского института:

- Я не профессиональный путешественник, но моя профессия очень тесно связана с путешествиями, и, несмотря на то что я уже четыре раза был в Антарктике, предстоящая экспедиция уникальна для меня прежде всего потому, что даст возможность пожить и поработать вместе с ребятами из других стран и испытать себя в условиях одной из самых трудных дорог на Земле - дороги через Антарктиду...

До начала экспедиции оставалось четыре месяца...

Глава 1 С теплого севера - на холодный юг Миннеаполис - 90 градусов в тени. Хэмлинский университет. На трех двигателях на Кубу. Смерть на острове Свободы. На берегу пролива Магеллана. Ваш самолет из титана? Последняя ночь в цивилизации. Старт. Везение Боба Беати.

Июль 1989 года, город Сент-Пол, штат Миннесота. Уже более двух месяцев нет дождей. Многочисленные световые табло, установленные в городе и вдоль ведущих из него автострад, высвечивают непривычные и пугающие цифры: 96-98 градусов. Осознание того, что это градусы по Фаренгейту, заметного облегчения не приносит.

Щедрое солнце Миннесоты, казалось, старалось изо всех сил, чтобы согреть нас, участников Международной трансантарктической экспедиции, собравшихся здесь на последние предстартовые сборы перед долгими холодными месяцами путешествия через Антарктиду.

Буквально накануне старта в состав экспедиции был включен китайский ученый, профессор гляциологии Чин Дахо. Мое первое знакомство с ним состоялось в марте 1989 года на ранчо Уилла Стигера, где мы собирались для проведения последней зимней тренировки, однако тогда наша встреча была мимолетной (я вынужден был вернуться в Ленинград, проведя на сборах всего два дня), и единственное, что я успел узнать о Дахо, так это то, что он практически ни разу не стоял на лыжах. Помню, сколько вопросов вызывало данное обстоятельство у корреспондентов, писавших о подготовке экспедиции, и как неизменно хладнокровно руководитель экспедиции Стигер отвечал на эти вопросы: "6000 километров - это более чем достаточно, чтобы научиться стоять на лыжах, даже профессору".

И вот сейчас мне представилась возможность узнать Дахо поближе. Нас поселили с ним в одном номере общежития

Хэмлинского университета, который в эти предстартовые дни стал вторым домом для участников экспедиции и многочисленных помощников - главным образом жителей и жительниц Сент-Пола и Миннеаполиса, которые совершенно бескорыстно отдавали нам свободное время, помогая отбирать, упаковывать и сортировать все наше многочисленное экспедиционное снаряжение.

Чин Дахо - высокий (самый высокий среди нас, вот и думай после этого, что китайцы низкорослые), не атлетического сложения, в очках - как оказалось, провел уже две зимовки в Антарктиде: первую на австралийской станции Кейси в 1983-1984 годах, а вторую завершил буквально накануне, в феврале, на китайской станции Грэйт Уолл, расположенной на острове Кинг-Джордж, отправной точке нашей экспедиции. За год зимовки на станции Кейси он научился английскому, и уже после первого разговора с ним я понял, что мои надежды с приходом в команду представителя Китая переместиться по знанию языка на почетное пятое место не имели под собой серьезных оснований - я так и остался на последнем. Тем не менее этих знаний оказалось достаточно, чтобы в деталях обсудить с Дахо нашу научную программу - он собирался заняться отбором проб снега по всему маршруту экспедиции, что полностью перекликалось с гляциологической частью моей научной программы, - и мы здесь же в номере отеля "Сахара" (так назвал профессор наше огнедышащее, лишенное кондиционеров общежитие) заключили с ним договор о научном сотрудничестве. Теперь Чин Дахо нес ответственность за всю гляциологическую программу, а я должен был выполнять метеорологические и озонные наблюдения.

Хэмлинский университет предоставил в наше распоряжение часть своих помещений. Самое большое из них, площадью около 1000 квадратных метров, было отведено для сортировки и упаковки экспедиционного снаряжения. Еще во время весенних сборов Уилл определил, что стартовые двойки будут выглядеть следующим образом: Жан-Луи Этьенн пойдет вместе с Кейзо Фунатсу, Джеф Сомерс - вместе с Чином Дахо, а сам Стигер - со мной. Принцип разбивки на двойки полностью оправдал себя в Гренландии, поскольку при этом обеспечивается полная автономия каждой пары (своя упряжка, своя палатка, полный комплект лагерного снаряжения, продовольствия, корма для собак и горючего) и большая безопасность и мобильность всей маршрутной группы. Персональный же состав каждой пары на стартовом этапе, как на одном из наиболее сложных, подбирался так, чтобы в каждой двойке был один профессиональный каюр (в нашей команде ими были Стигер, Сомерс и Фунатсу), а кроме того, по принципу наибольшей совместимости - здесь уже помог опыт Гренландской экспедиции. Джеф, лучше всех нас знающий условия Антарктического полуострова, взял шефство над Дахо.

И точно в соответствии с этим разделением на три экипажа для каждого из них в зале были установлены три большие деревянные платформы. Одежда и все снаряжение для всех участников складывались в центре зала, и из этой огромной горы мы растаскивали все необходимое к своим платформам для упаковки. Компания "Норт фейс" явно перевыполнила свои обязательства по пошиву экспедиционной одежды, изготовив по восемь-десять комплектов каждого наименования. Насыщенные, яркие цвета одежды, продуманные до мелочей детали (мы принимали самое деятельное участие в обсуждении этих самых деталей и выборе цвета вместе с главным дизайнером фирмы Марком Эриксоном), конечно, вдохновляли, но одновременно вызывали во мне грустные воспоминания о мрачных защитных и полузащитных тонах одежды наших полярников, о совершенно непостижимой пропорции между размерами брюк и курток, входящих в один комплект. Надо было видеть восторг всех присутствующих, когда мы облачились в комбинезоны. Уилл и Жан-Луи стали оранжевыми, Джеф и Кейзо - светло-зелеными, а я и Дахо - фиолетовыми. Костюмы одного цвета отличались только отделкой и флагами стран-участниц на спине, причем нас с Дахо из-за сильного сходства флагов различить со спины было практически невозможно. Постоянно улыбающийся и очень подвижный Марк, обливаясь потом, демонстрировал на себе, как на манекене, все образцы одежды, а его помощницы доводили костюмы до совершенства на установленных здесь же в зале швейных машинах.

Нам предстояла довольно трудная задача - отсортировать и упаковать в четыре огромных белых нейлоновых мешка всю одежду и спальные мешки. По плану обеспечения экспедиции предполагалась замена одежды и спальных мешков в следующих точках маршрута: ледник Вейерхаузер, горы Элсуорт и Южный полюс.

Вся одежда, включая обувь, была изготовлена из синтетических материалов с использованием в качестве ветрозащитной прокладки полимерной пленки производства фирмы "Гортекс" - одного из основных спонсоров экспедиции. Надо признаться, что после гренландского перехода у меня были определенные сомнения по поводу нашей экипировки, особенно в отношении обуви. Мне казалось, что на Антарктическом куполе в районе станции Восток при морозах около 50 градусов этой обуви будет недостаточно, поэтому я прихватил с собой две пары валенок, два шерстяных свитера, несколько пар унтят (меховых носков), а также бесчисленное множество шерстяных носков, перчаток и рукавиц. Когда мешки были собраны, они стали напоминать огромные белые бревна высотой почти в человеческий рост и диаметром более полуметра. На каждом из них толстым черным фломастером были выведены наименования пунктов маршрута, куда их необходимо было доставить. Таким образом, в результате упаковки у нас образовались четыре внушительные поленницы из этих бревен с названиями "Старт", "Ледник Вейерхаузер", "Элсуорт" и "Южный полюс".

Все необходимое лагерное снаряжение, включая бензиновые примусы, полиэтиленовые канистры для бензина, алюминиевые баллончики для примусов, веревки, посуду, карабины, щетки и т. д., мы упаковали в легкие фанерные разноцветные ящики, предназначенные для установки непосредственно на нарты. Мы использовали в экспедиции нарты двух типов: нарты конструкции Нансена, изготовленные в Англии Джефом, и эскимосские нарты типа "Каматэк". Нансеновские нарты, несколько уступающие эскимосским по длине, что делало их менее устойчивыми при езде по застругам, выгодно отличались наличием изготовленных из многослойной фанеры арочных мостов, соединяющих полозья и придающих нартам необходимую устойчивость к боковым нагрузкам. Кроме того, предусмотрительный Джеф приспособил к ним тормоз - длинную прочную доску, прикрепленную к одному из передних мостов и снабженную на конце, немного выступающем за заднюю кромку нарт, стальными шипами: таким образом, при необходимости, наступая на этот край доски, каюр мог притормозить нарты. (Как мы жалели потом об отсутствии этого нехитрого устройства на остальных нартах, когда стремительно спускались с крутых бесснежных холмов Антарктического полуострова.)

Здесь же в этом зале перед упаковкой мы опробовали палатки. Палатки были двух типов - купольные и пирамидальная. Купольные - разработки все той же компании "Норт фейс" - состояли из легкой внутренней палатки, натягиваемой на каркас из шести тонких алюминиевых трубок, и более плотного ветрозащитного купола, устанавливаемого отдельно и прикрепляемого с помощью пружинных пластмассовых замков к внутреннему каркасу. Купол был выкроен так, что часть его, выступающая за пределы каркаса укладывалась плоско на поверхность окружающую палатку, что давало нам возможность, присыпая края снегом, защищать пространство между внутренним и внешним чехлами палатки от попадания снега во время метели. (В Гренландии мы сумели убедиться в абсолютной необходимости этих мер, после того как однажды утром после пурги под тяжестью снега, набившегося между чехлами палатки, просел ее потолок, придавив упакованного в спальный мешок Уилла. Этот день вошел в летопись гренландской экспедиции как День Помпеи.) Максимальные размеры купольной палатки были примерно 3x2x1,5 кубических метра. Пирамидальная палатка представляла собой четырехгранную пирамиду высотой немногим более 2 метров и размерами по основанию 2x2 квадратных метра. В отличие от купольной, эта палатка не имела пола (полом служил настилаемый отдельно кусок нейлона). Обе палатки имели специальные узлы для крепления оттяжек. Установленные в зале палатки сразу же придали атмосфере сборов экспедиционный колорит. Были принесены лыжи, все окрашенные в темно-фиолетовый цвет с тем, чтобы, как этого требовала деликатная политика взаимоотношений со спонсорами, марка лыж (а это были лыжи "Фишер" - фирмы, не являющейся нашим основным спонсором) не попадала бы слишком часто в поле зрения кино- и фотокамер наряду с названиями фирм - официальных спонсоров экспедиции. Лыжи были пластиковыми с металлическим кантом и так называемой рыбьей чешуей на скользящей поверхности, чтобы максимально ослабить противоход. Вместе с лыжами появились лыжные пластиковые палки производства финской фирмы "Эксел" длиной от 135 до 150 сантиметров. В Гренландии я использовал палки длиной 155 сантиметров и привык к ним, сейчас пришлось довольствоваться самыми длинными из принесенных. Уилл использовал палки длиной 135 сантиметров, лыжи же у нас были одинаковые - 200 сантиметров. Поэтому на наши нарты мы взяли три пары лыж и четыре пары палок. Каждому участнику было выдано по три сумки для упаковки одежды и снаряжения, которые предполагалось везти на нартах. Сумки различались по цвету и размеру, кроме того, для надежности на каждой из них красовалась фамилия участника.

Было очень интересно наблюдать, как хрупкая Ясуе Акимото, подруга Кейзо, прилетевшая с ним из Японии, заботливо упаковывает для него бесчисленные баночки, кулечки и мешочки со специями - непременными атрибутами японской кухни. (С какой благодарностью мы будем впоследствии вспоминать Ясуе, скрашивая надоевшее за много месяцев меню запахами японской кухни.)

В таких сборах незаметно пролетела неделя. Надо сказать, что в этот период мы участвовали еще и в различных шоу, основной целью которых был, конечно же, дополнительный сбор средств в фонд экспедиции. Для этого был специально оборудован огромный автобус, на борту которого были достаточно похоже нарисованы наши физиономии и крупными буквами набрано "Экспедиция "Трансантарктика"". Внутри автобуса размещалась экспозиция: муляжи собак и лыжников, в которых было достаточно просто узнать Стигера и Этьенна, а также многочисленные фотографии с фрагментами гренландской экспедиции. Все это демонстрировалось под фонограмму, воспроизводящую свист ветра, вой собак и крики погонщиков. Мы разъезжали на этом автобусе по городу и во время остановок давали автографы, и надо сказать, что желающих посмотреть выставку и получить автограф было предостаточно. Запомнился еще один оригинальный и сравнительно честный способ изымания денег у доверчивого населения Миннеаполиса и Сент-Пола. В крупнейшем универмаге города в холле был постелен ковер, выполненный в виде огромной цветной карты Антарктиды с нанесенным на ней маршрутом нашей экспедиции. На карте были показаны места расположения промежуточных складов с продовольствием и антарктических станций. (Не обошлось и без курьезов: наряду с симпатичными и важными пингвинами - коренными жителями Антарктики - на карте присутствовал и белый медведь.) Все посетители и главным образом, конечно же, дети с видимым удовольствием шагали нашим маршрутом. Рядом с картой был установлен длинный стол с десятком телефонов. Рано утром по радио было объявлено, что каждый, желающий поддержать экспедицию, может внести на ее счет 25 долларов за любую понравившуюся ему милю сего 4000-мильного маршрута, сообщив об этом по телефону непосредственно участникам экспедиции. Мы все дружно дежурили у телефонов, и три часа нашего дежурства позволили добавить около 18 000 долларов в фонд экспедиции.

Наступило 14 июля. Поздней ночью, когда жара немного ослабила свои липкие объятия, я встречал самолет Ил-76 ТД в международном аэропорту Миннеаполиса. Эта огромная четырехмоторная, похожая на хищную птицу машина, способная везти до 40 тонн груза на расстояние более 5000 километров, в 1984 году открыла путь большой авиации в Антарктику, впервые совершив перелет по маршруту Ленинград - Мапуту - станция Молодежная. Перед экипажем самолета сейчас стояла исключительно сложная и рискованная задача: необходимо было приземлиться на аэродроме острова Кинг-Джордж, длина взлетно-посадочной полосы которого составляла только 1300 метров, что было почти на полкилометра меньше существующих в авиации норм для машин такого класса. Кроме того, в июле в Антарктиде самый разгар зимы со всеми ее атрибутами: неустойчивой погодой, коротким световым днем, - поэтому нетрудно представить себе, что значит посадить такой самолет.

Гейл Шор, молодая, спортивного вида женщина, одна из многочисленных волонтеров, помогающих экспедиции, в задачу которой входило решение вопросов размещения, питания и обеспечения транспортом участников экспедиции и всех прибывающих гостей, заехала за мной на автобусе в отель "Сахара", и мы отправились в аэропорт на встречу самолета. Нас пропустили на территорию аэропорта через какие-то боковые ворота, и я, оставив Гейл дожидаться в автобусе, пошел к месту стоянки самолета в сопровождении плечистого белокурого парня в темно-синем комбинезоне, который, знакомясь, протянул мне руку и вдруг по-русски произнес: "Павел". Пока мы шли в кромешной тьме, слегка разбавленной только фонариком Павла и мерцающими в отдалении огнями взлетно-посадочной полосы, я узнал, что настоящее его имя Пол, что он давно изучает русский язык и что он рад, что именно в его дежурство прилетает советский самолет. Действительно, прибытие советского самолета в Миннеаполис - это событие не только для Пола и других дежурящих с ним в ту ночь сотрудников аэропорта, но и для большинства жителей города, а если судить по откликам прессы, то событие это должно было стать знаменательным в истории отношений СССР и США. Дело в том, что советские самолеты регулярно выполняют полеты только в Нью-Йорк и Вашингтон, полеты же над территорией США до последнего времени были запрещены, и это был второй случай в практике послевоенных взаимоотношений наших стран, когда советскому самолету было разрешено пролететь над территорией США. Первым же случаем был тот, когда в декабре 1987 года после трагического землетрясения в Армении советские транспортные самолеты возили из многих "запрещенных" аэропортов медикаменты и оборудование, предоставленные США в помощь пострадавшим от землетрясения. И вот сейчас идея международной трансантарктической экспедиции, объединившая шесть человек из шести стран мира (а также многочисленных друзей и сторонников этой идеи), еще до начала самой экспедиции стала работать как хороший дипломат.

Большая, освещаемая только проблесковым красным огоньком на хвостовом оперении, тень самолета плавно коснулась земли и, следуя за невидимой нам машиной сопровождения, направилась в нашу сторону. Шум стал нарастать, самолет, все увеличиваясь в размерах, подъехал к нам и, покачиваясь своим огромным телом, развернулся, выдохнув из четырех ревущих глоток насыщенный керосином горячий воздух. Пол, обращаясь ко мне, заметил: "У них, кажется, что-то не в порядке с турбиной. Нам сообщили о неполадках в одном из двигателей". Я поначалу не отреагировал на эту фразу, всецело поглощенный предстоящей встречей, и только когда, встретив сразу же за входным люком руководителя перелета Артура Чилингарова, услышал вместо приветствия: "Ты знаешь, что мы на трех двигателях пришли?" - понял, что случилось нечто непредвиденное. Как выяснилось, когда самолет находился уже где-то в районе Чикаго, один из двигателей внезапно сбросил обороты. Экипаж самолета принял решение продолжать полет и успешно посадил машину в Миннеаполисе.

Что делать дальше? Вариант полета на трех двигателях исключался, поскольку, во-первых, путь неблизкий - более четверти окружности земного шара, - да и предстоящая посадка на Кинг-Джордже тоже не из числа рядовых, а во-вторых, американские власти, естественно, не дали бы разрешения на вылет самолета с пассажирами при одном неработающем двигателе. Наши механики (а их прилетело около десяти человек) после исследования отказавшего двигателя пришли к выводу, что вышедший из строя механизм регулировки газа можно заменить только вместе с двигателем. Ближайшим местом, где имелись такие двигатели, была Гавана, но как до нее долететь?! Стали обдумывать даже вариант о доставке двигателя из Гаваны самолетом транспортной авиации США, но это грозило задержкой времени, нам же никак нельзя было тянуть со стартом, намеченным на первое августа...

Я находился на борту самолета в ночь с 15 на 16 июля, когда вся сборная механиков, используя метод мозгового штурма, пыталась обмануть природу и отчасти (а может, и в большей степени) бдительность аэродромной службы, заставляя капризный двигатель держать обороты. И вот, наконец, после многократных запусков и остановок, часа в два ночи мы все, сидевшие в салоне и наблюдавшие за этим захватывающим поединком между русской смекалкой и русским невезением, почувствовали вдруг, как ожил корпус самолета и двигатель вместо очередного усталого выдоха пошел в полный голос.

Придирчивая комиссия аэропорта утром 16 июля, осмотрев самолет и погоняв двигатель, дала разрешение на вылет. Часов в одиннадцать утра началась погрузка. Самолет, вывалив на бетон полосы язык аппарели и распахнув задние створки, покорно ждал своей участи, отбиваясь от нещадно жалящего солнца полированным алюминием откинутых назад крыльев. Горы экспедиционного снаряжения, продовольствия и самых различных грузов лежали рядом с разверзнутой пастью самолета, ожидая своей очереди на погрузку, четкого представления о которой, казалось, не было ни у кого из находящихся поблизости людей. Обращали на себя внимание своими размерами и красочным оформлением нарты (на полозьях нарт Стигера можно было прочесть "Международная экспедиция "Трансантарктика-1990"" и "Руал Амундсен", на полозьях нарт Кейзо - "Уэмура"), а также клетки для собак - большие белые фанерные ящики с решетчатой дверцей и с отверстиями для вентиляции в крышке. Корм для собак, упакованный в большие плоские картонные ящики, был сложен штабелями уже на поддонах. Но, конечно же, всеобщее внимание было приковано к собакам, которые лежали на жухлой выгоревшей траве, привязанные к проволочной изгороди, отгораживающей аэродром от проходящего рядом шоссе. Многие собаки были покрыты клочьями шерсти - результат еще не закончившейся сезонной линьки.

Я подошел к собакам и направился вдоль этого лохматого строя, вглядываясь в глаза каждой из них, узнавая знакомцев по гренландскому переходу и знакомясь с новичками, приобретенными незадолго до этого на севере Канады в эскимосских деревушках. Большинство из них было светлой, практически белой масти и среднего размера. Мой любимец Чубаки заметно окреп за год, прошедший после окончания гренландской экспедиции, и его прежде ярко-голубые глаза немного посветлели. Огромный черный Годзилла, казалось, вырос еще более, но так же дружелюбно смотрел на меня своими разноцветными глазами (у него, как у многих собак, выведенных скрещиванием колорадских лаек с эскимосскими собаками, глаза разного цвета: один - голубой, а другой - карий). Как всегда, безостановочно лаял Сэм - любимая собака Стигера. Этот пес, явно не аристократического происхождения, был подобран Стигером, по его собственному выражению, на какой-то помойке во Фробишер-Бей. Он побывал вместе с Уиллом на Северном полюсе в 1986 году и с тех пор неизменно с ним путешествует.

Лиха беда - начало! Как только последовала команда от наших стюардов грузить сначала мешки с одеждой и сумки с личными вещами, все сразу же пришло в движение. Люди, которые до этого гуляли сами по себе, внезапно выстроились цепочкой, по которой, прыгая как живые, перемещались, исчезая затем в чреве самолета, ящики, мешки и т. д. Я осуществлял связь между стюардами и грузчиками, используя для этого накопленные в Гренландии знания промежуточного между русским и английским языка. В основном делал я это так: хватал какой-нибудь предмет из горы или горки предметов данного наименования и бежал с ним (или полз - в зависимости от его веса) к самолету, всем своим видом показывая - делай, как я! Грузовая площадка перед самолетом быстро пустела, дошла очередь до клеток. Их было установлено сорок две - ровно по числу ожидающих объявления посадки собак.

Сверху клеток загрузили нарты, а также часть мешков, с тем чтобы в полете можно было устроить там некое подобие спальных мест. Наиболее привилегированные пассажиры, в число которых в последний момент были включены и участники экспедиции, занимали комфортабельные места в носовой части самолета, где был установлен специальный пассажирский модуль, остальным же предназначались "откидные" места в проходе - как раз напротив клеток с собаками. В хвостовой части самолета мы разместили огнеопасный груз: полиэтиленовые канистры с бензином для наших примусов. Оставалось погрузить только собак, что мы и собирались сделать в самый последний момент перед вылетом, чтобы не томить животных в тесных и душных клетках.

Сцена прощания оказалась на редкость трогательной: более сотни людей пришли пожелать нам счастливого пути, многие были с детьми. Улыбки, объятия и... слезы. Здесь же присутствовало всевидящее телевидение и все слышащее радио. Всеобщее внимание привлекали две фигуры в белых бурнусах, более уместные на фоне песчаных дюн и верблюдов, чем здесь, рядом с самолетом, нартами, лыжами и собаками. Эти два человека оказались здесь не случайно: им предстояло выполнять научные исследования на борту яхты экспедиции во время плавания вокруг Антарктиды. Так мы познакомились с доктором океанологии Мустафой Моаммаром и профессором экологии Ибрагимом Аламом из Саудовской Аравии. В своих национальных одеяниях они выглядели только что сошедшими со страниц "Тысячи и одной ночи".

Тем временем была объявлена посадка для собак, и сразу же нашлось множество добровольных помощников сопровождать собак в самолет, но делать это надо было умеючи. Первая же попытка какой-то девушки вести собаку, не поднимая ее за ошейник на задние лапы, закончилась тем, что уже не она, а собака повела ее, причем совсем в другом направлении. У наших, да и вообще у всех ездовых собак так развивается "тянущий" инстинкт, что, как только они чувствуют опору под всеми четырьмя лапами или если что-то препятствует их свободе (будь то нарты, как обычно, или рука проводника), они начинают тянуть изо всех своих собачьих сил. Поэтому, когда ведешь собаку за ошейник, необходимо приподнимать ее так, чтобы она шла, касаясь земли только задними лапами. Постепенно процесс наладился, и дело пошло без сбоев. Я, Джеф и Кейзо принимали собак в самолете и препровождали их в клетки, а те моментально устраивались поудобнее, словно зная, какой длинный и нелегкий путь им предстоит. Погрузка начиналась с верхних клеток, с тем чтобы исключить возможные конфликты между собаками. Дело в том, что если начинать естественно напрашивающееся расселение с клеток нижнего и среднего ярусов, то уже устроенные и поэтому обретшие уверенность зубастые жильцы не упустят возможности цапнуть за лапу (или любую другую ближайшую часть тела) проносимого мимо них на руках и оттого довольно беспомощного соседа. Посадка продолжалась более часа, и, естественно, в конце ее все мы, вспотевшие, облепленные собачьей шерстью, с большим удовольствием выбрались подышать свежим воздухом и немного привести себя в порядок.

Солнце, багровея, остывало и валилось к горизонту, легкий ветерок остужал наши разгоряченные лица. Приближался старт Трансантарктической экспедиции. Последние прощальные слова, фотографии на память, и вот мы в самолете. Кроме экипажа и собственно участников экспедиции, включая сорок две собаки, на борту находились советские и иностранные журналисты, группа французских кинооператоров, знакомая нам еще по Гренландии, и телевизионная группа из Эй-Би-Си. Собаки, высунув языки, часто дышали, роняя слюну на выставленные в проход лапы. Самолет разбежался, легко оторвался от земли и взял курс на Майами, оставляя внизу три долгих года подготовки, сомнений, разочарований, надежд, две тысячи трудных километров через Гренландию, три года нашей жизни, полностью посвященных предстоящему путешествию. Что ждет нас впереди?!

По нашей просьбе бортмеханик настроил кондиционеры на температуру 5-10 градусов, и уже буквально через час мы почувствовали результаты: собаки спрятали языки, а сидевшие в хвостовом отсеке пассажиры натянули куртки. Через четыре часа самолет приземлился в Майами. Здесь оказалось еще более жарко, чем в Миннеаполисе, но, несмотря на глубокую ночь, собралось довольно много желающих посмотреть на самолет, который везет людей, добровольно - по крайней мере внешне - согласившихся променять июль во Флориде на июль в Антарктиде. Я подошел к группе наших механиков, оживленно обсуждающих что-то у стойки правого шасси, и увидел то, что привлекло их внимание: на обшивке была заметна вмятина, вокруг которой в свете фонаря виднелись отчетливые царапины. "Стреляли",- с интонацией Саида из "Белого солнца пустыни" сказал кто-то. Однако скоро выяснилось, что загадочные следы на обшивке были оставлены металлическим тросиком от заземления, который позабыли убрать перед взлетом в Миннеаполисе. Стоянка в Майами была недолгой, и около пяти часов утра мы приземлились в Гаване.

Сейчас, оглядываясь назад, я мысленно говорю: "Если бы не эта остановка в Гаване...", но тогда все, казалось, шло по плану. Первым делом после остановки самолета мы вывели собак, чтобы напоить их. Местные власти разрешили нам сделать это с условием, что после прогулки собаки будут водворены на прежнее место в самолет. Бортинженер, остававшийся дежурить на самолете, обещал поддерживать температуру внутри салона не выше 15 градусов, для чего необходимо было периодически гонять вспомогательный двигатель.

Уже совсем рассвело, когда мы, освежившись под единственным обнаруженным краном с чахлой струйкой воды и оставив собак в самолете, поехали к аэровокзалу. День постепенно набирал силу и обещал быть очень жарким. Аэропорт напомнил мне таковой где-нибудь у нас в Закавказье или в Средней Азии: та же духота, те же очереди, множество людей, которым негде приткнуться, отсутствие такси и т. д.

Около одиннадцати часов мы все встретились в просторном холле отеля "Гавана либре". Меня разместили вместе с Джефом, и в тот момент, когда мы, заполнив необходимые бумаги, тщетно пытались привлечь внимание симпатичной администраторши, оживленно с чисто испанской экспрессивностью беседовавшей с кем-то по телефону, меня тронул за плечо какой-то парень и произнес: "В самолете сломался кондиционер!!" Не помню, перевел я Джефу его слова или нет, но, наверное, по моему лицу Джеф понял, что что-то стряслось, и поэтому, ничего не спрашивая, побежал за мной к выходу. Парень, принесший эту страшную весть, оказался сотрудником советского посольства. Мы сели в его "Жигули" И помчались в аэропорт. По дороге мое воображение рисовало самые мрачные картины: я представлял себе, как наши собаки задыхаются от жары в своих тесных клетках в раскаленном самолете. В то июльское утро Гавана менее всего напоминала "рай, страну, страну что надо". Дорога, по которой мы ехали, была вся перерыта, экскаватор, высоко задирая к небу ковши со знакомым прикусом, с размаху опускал их в грязно-бурую жижу, разбрызгивая жирные комки грязи. Узенькая, остававшаяся пока нетронутой полоска асфальта постепенно сдавала свои позиции. Нам пришлось подождать своей очереди, пропуская встречный транспорт. Кубинские КамАЗы и "Икарусы", отличающиеся от наших более густыми облаками выхлопных газов, шли навстречу сплошным потоком. Наконец мы втиснулись в небольшое оконце и вырвались из этой ловушки. В представительстве Аэрофлота, разместившемся в неказистом двухэтажном здании, сидел полноватый мужчина, охлаждаемый с двух сторон бесшумными вентиляторами, установленными на письменном столе прямо перед ним. Я начал прямо с порога: "У нас там самолет с собаками. Они могут погибнуть от жары. Необходимо срочно подогнать к самолету какой-нибудь рефрижератор или что-нибудь способное давать холодный воздух!" Он поднял на меня глаза: "Мы знаем, но ничем помочь не можем". На мой вопрос, кто же может помочь, он неопределенно хмыкнул, и уже в дверях я услышал: "Кажется, ваш механик уже все починил". Прямо на "Жигулях" мы помчались к самолету. Совершенно взмокший бортмеханик встретил меня у трапа. "Буквально сразу же после вашего ухода, - сказал он, - заглох вспомогательный двигатель. Сейчас мне удалось его снова запустить, но более двух часов кондиционер не работал. Я открыл задние створки салона, чтобы хоть немного улучшить циркуляцию воздуха. Но, - тут он вздохнул и красноречиво махнул рукой в сторону двери, - смотри сам!"

Трудно даже вообразить себе картину, представшую передо мной в самолете. Сорок две полярные ездовые собаки, для которых в течение всей их предшествующей жизни единственным местом с положительной температурой была утроба матери, оказались сейчас в раскаленном снаружи и подогреваемом их дыханием изнутри чреве самолета. Я обошел клетки. На собак было жалко смотреть: вываленные до предела языки, с которых буквально струями стекала слюна, частое и шумное дыхание и глаза, глаза, в которых можно было прочесть: "За что?!" Некоторые из них еще нашли в себе силы оживиться при моем приближении, надеясь, что я их выпущу. Они начали повизгивать и царапать лапами решетку клетки, но большинство собак уже никак не реагировали на мое приближение, и это было самое страшное. Необходимы были срочные меры. Я выбрался из самолета и увидел Джефа в окружении трех кубинцев - двух мужчин и молодой женщины, - что-то оживленно говоривших ему, показывая на стоящий поодаль грузовик, внешне очень напоминающий наш ЗИС. Я подошел к ним, и Джеф представил мне своих собеседников. Женщину звали Дорис, имен же мужчин я не запомнил. Это были сотрудники Гаванского зоопарка. Как сообщил мне Джеф, кубинцы предлагали забрать собак в зоопарк, но Джеф колебался (до этого мы обсуждали такую возможность и отнеслись к ней отрицательно, опасаясь инфекции). Словно прочитав наши мысли, Дорис сказала, что в зоопарке они нашли место, куда можно поместить собак, изолировав их от других животных. Надо было решать. Договорились так: Джеф на грузовике вместе с работниками зоопарка поедет туда и все решит на месте. Если все будет нормально, он пришлет машину назад и я погружу собак.

Машина ушла. Потянулись минуты ожидания. Кондиционер работал на полную мощность, но температура падала крайне медленно. Поскуливание собак перешло в громкий вой. Я обносил их миской с водой, дул в их измученные влажные морды. Большой белый эскимосский пес, которого Уилл приобрел перед экспедицией, чувствовал себя особенно плохо: он буквально грыз решетку клетки, да с таким остервенением, что я опасался, как бы он не сломал зубы. Меня бесило чувство собственного бессилия. Я мысленно клял и это солнце, и эту страну, в которой в нужный момент не оказалось ни одного кондиционера, и этот чертов двигатель, по милости которого мы оказались здесь, и грузовик, который все не появлялся. Не знаю, возымели ли действие мои проклятия или же просто подошло время, но тут появился грузовик, и я узнал через водителя и приехавшего с ним молодого паренька (кажется, его звали Роберт), что надо срочно отправлять собак в зоопарк. Подогнав машину вплотную к самолету, мы стали грузить собак прямо в открытый кузов. Роберт, принимавший их, сначала побаивался, но затем освоился, и мы довольно быстро погрузили двадцать одну собаку, поскольку больше не поместилось. Я наскоро натянул между бортами грузовика веревку и привязал несколько собак, остальные же были предоставлены сами себе, и поэтому надо было внимательно следить за ними, чтобы они не передрались между собой в поисках места.

Мы с Робертом расположились в разных углах кузова, и я показал ему, каких собак следует постоянно держать в поле зрения (это были известные драчуны, братья Хэнк и Чучи), а сам крепко ухватил за ошейники двух других не менее известных забияк - братьев Монти и Хоби. Машина тронулась. Свежий ветер и принесенные им запахи привели наших пассажиров в сильное возбуждение, при этом каждый пытался пробраться к борту, используя весь нехитрый арсенал собачьей дипломатии. Одно временно в разных местах кузова вспыхнуло несколько конфликтов, но мы с Робертом были начеку. Лохматые собачьи морды, свесившиеся за борт и раскачивающиеся в такт движению машины, приводили в неописуемый восторг местных мальчишек и вызывали благоговейный ужас у взрослой части населения. Попетляв по узеньким улочкам в окраинной части города, машина довольно быстро выбралась за его пределы. Здесь Куба предстала такой, какой я ее представлял: зелень, чистое, не задымленное голубое небо и жара, жара... Мы и не заметили, как въехали на территорию зоопарка, и обнаружили это, только проехав мимо просторного вольера, в котором паслись зебры. Этот новый зоопарк, расположенный в лесопарковой зоне недалеко от Гаваны, представляет собой систему огромных естественных вольеров, огороженных металлической сеткой, практически скрытой густой тропической растительностью, что создает у посетителей впечатление полного отсутствия каких-либо преград между ними и животными. Мы подъехали к длинному одноэтажному зданию, около которого нас встречали Джеф и Дорис. Прямо напротив этого здания через дорогу была небольшая пальмовая роща, где и предполагалось разместить наших собак. Мы с Джефом натянули между стволами деревьев три длинных металлических поводка, на которых были сделаны отводы с кольцами для привязывания собак, а затем начали выгрузку. Я подавал собак из кузова, а Джеф, Роберт и Дорис принимали их на земле и отводили на место. Собаки рвались с поводков, и мне с высоты кузова было видно, каких трудов стоит ребятам их вести. Оставив с собаками Джефа, мы с Робертом поехали в аэропорт. Буквально перед самым аэродромом нас застиг сильнейший тропический ливень: небо потемнело и набухло, холодный ветер ломал струи дождя и сбивал пенку с поверхности сразу же образовавшихся луж. Мы мгновенно промокли до нитки. Когда я забрался в самолет, первое, на что я обратил внимание, была тишина. Рампа была открыта, по обшивке барабанил дождь, в салоне стало заметно прохладнее, и я подумал, что это успокаивающе подействовало на собак. Я обогнул ряды пустых клеток с правого борта, повернул на левый и увидел (эта картина до сих пор стоит у меня перед глазами) в средней клетке второго ряда оскаленную собачью пасть и как бы перечеркнувшую ее, стиснутую зубами красную металлическую полосу решетки. Еще надеясь на что-то, я подошел ближе и понял: собака мертва... Это был тот самый эскимосский пес, который громче всех выл и грыз клетку всего какой-то час назад. Происшедшее никак не укладывалось у меня в голове, а мысль о том, что я мог и должен был предотвратить эту смерть, если бы начал эвакуацию собак с клеток левого борта, настойчиво преследовала меня. Однако я никак не мог предположить, что задержка всего лишь на час может так трагически изменить ситуацию. Смерть наступила буквально перед моим приездом, так что я смог, хотя и не без труда, разжать собаке челюсти. Я позвал Роберта. Мы вдвоем вытащили собаку и уложили ее в большой двойной бумажный мешок. Лил дождь, настроение было паршивое. Я внимательно осмотрел других собак: все, казалось, было нормально, но выводить их под дождь было опасно, так как они могли простудиться, промокнув после такой жары. К счастью, ливень продолжался недолго, и уже через час мы выгружали собак на мокрую траву зоопарка. Сдержанный в проявлении эмоций Джеф внешне спокойно воспринял весть о потере собаки, возможно, потому что этот пес не был ему хорошо знаком, но я, зная, какая чувствительная душа скрывается под внешне бесстрастной оболочкой, прекрасно представлял, что с ним творится. Он сказал только, что останется ночевать здесь с собаками. "В домике напротив есть раскладушка", - отвечая на мой вопрос "где?", добавил он и, развернувшись, пошел к собакам. Я последовал за ним. Дождь примял траву, обнажив кое-где красную глину, которая противно липла к ногам. Большинство собак лежало на мокрой траве, и только две небольшие молодые эскимосские собаки одинаковой рыже-коричневой масти крутились на поводках, отчего земля у них под лапами напоминала по цвету и консистенции сгущенное какао, и это в какой-то степени объясняло подозрительно одинаковый цвет их масти. Убедившись, что с собаками все в порядке, я поехал в отель, пообещав Джефу прислать ему замену. Вид у меня был еще тот: испачканные глиной кроссовки, мокрые, покрытые клочьями собачьей шерсти шорты и грязная, вся в отпечатках собачьих лап майка. Добавьте к этому еще расстроенную физиономию, и вы поймете, почему Уилл, которого я первым встретил в холле, спросил меня: "Что стряслось?"

Путая английские и русские слова, я стал рассказывать Уиллу обо всем, что произошло. Уилл выглядел очень подавленным. Его особенно беспокоило то, что при моем рассказе присутствовала журналистка Жаки Банашински, которая, работая в центральной газете Сент-Пола, вот уже второй год писала для нее очерки о подготовке нашей экспедиции и сейчас, стоя рядом с нами, что-то быстро строчила в своем блокноте. Уилл отозвал меня в сторону и сказал, что он очень опасается реакции общественности своего родного города на известие о гибели собаки еще до начала экспедиции и попросил меня впредь быть немного осмотрительнее (то есть прежде, чем начинать рассказывать, внимательно осмотреться по сторонам: нет ли рядом журналистов). Жаки, конечно же, напала на меня с расспросами, я же отвечал достаточно односложно и поспешил ретироваться, сославшись на необходимость подыскать кого-нибудь, чтобы послать на смену Джефу. Вызвался поехать Кейзо. Мы купили с ним несколько сандвичей и пару бутылок кока-колы для Джефа, взяли такси и поехали в зоопарк. Уилл поехал с нами. Уже совсем стемнело, небо было по-прежнему закрыто тучами, что еще более сгущало темноту. Поплутав немного по ночному зоопарку, мы все-таки выбрались к собакам. Было тихо, но стоило нам выйти из машины, как Сэм, очевидно, заметив Уилла, вскочил и начал лаять, и, как водится, большинство собак последовало его примеру. На шум из домика вышел Джеф, прятавшийся там от комаров. Джеф сказал, что напоил собак и дал им корма. Осторожно, чтобы не растянуться на скользкой глине, подсвечивая себе фонариком, мы втроем обошли собак. В свете фонаря глаза их вспыхивали янтарными и изумрудными огоньками. Джеф сказал, что не поедет в отель и останется дежурить до утра. Кейзо остался с ним. Мы же с Уиллом вернулись в отель. Наутро уже все знали, что погибла собака, и основным был вопрос о скорейшем вылете с Кубы, поскольку все мы прекрасно понимали, что зоопарк со всем его свежим воздухом вовсе не идеальное место для наших собак перед таким серьезным испытанием. Однако наши кубинские друзья не торопились помогать нам с двигателем. Потерявший с потом не один килограмм технический руководитель перелета Николай Таликов, пропадавший все время на аэродроме, объяснил при встрече, что второй день не может добиться от аэродромных властей одной простой вещи: доставить рабочий двигатель под крыло самолета. Все остальные операции по его установке и монтажу наши механики брали на себя. Но, увы, мы пожинали плоды насаженного и взлелеянного не без нашей помощи, но особенно пышно расцветшего под ласковым кубинским солнцем махрового соцреализма, когда никому (или во всяком случае большинству) ни до чего нет дела. Шел второй день нашего вынужденного пребывания на Кубе, кубинцы готовились к очередному карнавалу, и по ночам вдоль знаменитой набережной под звуки барабанов шествовали многочисленные красочные процессии. Таксисты возили только за доллары, и мы просто не знали, как использовать выданные нам накануне кубинские песо. С утра некоторые журналисты и фотокорреспонденты решили отправиться в зоопарк, чтобы поснимать собак. Поехала и наша творческая бригада из программы "Время". Все участники экспедиции, кроме Кейзо, находились в отеле в ожидании известий от Таликова, рано утром уехавшего на аэродром. Но первые известия мы получили из зоопарка. Вернулись наши журналисты и, перебивая друг друга, стали рассказывать, как буквально у них на глазах скончалась еще одна собака. Я пытался выяснить у них какая, но, кроме неопределенного "большая, черная...", ничего понять не смог. Они рассказали, что во время съемок, когда они с камерой очень близко подошли к собакам, те пришли в возбуждение, а одна из них - та самая большая и черная - буквально срывалась с поводка. И вот во время одного из прыжков она, приземлившись, вдруг стала валиться набок... Работники зоопарка сделали ей укол, но все было тщетно: она скончалась, очевидно, от разрыва сердца. Немного позже я узнал от вконец расстроенного Кейзо, что это был Годзилла. Тот самый добродушный гигант с разноцветными глазами, с которым мы прошли всю Гренландию и на которого возлагали большие надежды в предстоящей экспедиции. Вторая потеря за два дня! Ситуация была критической, и мы, увы, не могли ее контролировать. Писатель Юлиан Семенов, который был в составе творческой бригады, сопровождавшей нас до Антарктиды, столь же популярный на Кубе, как и у нас, и очень похожий в своем защитного цвета костюме на бородатых кубинских "барбудос", пробился на прием к кому-то из окружения Фиделя и договорился о выделении для собак рефрижератора на одном из судов, стоящих в порту. Было решено перевезти собак вечером, если положение с двигателем не изменится. Я решил действовать в этой ситуации многократно проверенным и оправдавшим себя способом, чувствуя, что пришла пора выпустить в обращение самую твердую из всех конвертируемых валют, с помощью которой можно было преодолеть любые барьеры как у нас в стране, так и - в этом я был абсолютно уверен - здесь, на Кубе. Валютой этой была водка, небольшое количество которой мы везли с собой. Однако выгодный обмен: ящик водки против авиационного двигателя, - не состоялся. Когда мы приехали на такси на аэродром для совершения сделки, то увидели, что двигатель, пока еще весьма отдаленно напоминавший своих здоровых собратьев, уже висел под крылом на своем месте, а вокруг него и под ним суетились человек десять - вся наша бригада механиков. Таликов был здесь же. Видно было, что он здорово устал, но, когда мы подошли, он все-таки нашел в себе силы весьма определенно высказаться в адрес кубинской аэродромной службы. Указав на двигатель, он добавил: "Почти новый - целых 150 часов моторесурса осталось, как от сердца оторвали... друзья!" Последнее слово он сказал с сильным ударением на букву "р" и, предупреждая наши вопросы, добавил: "В полночь самолет будет готов". По его рекомендации было решено вылетать в самое прохладное время суток - около пяти часов утра; это было наиболее подходящее время и с точки зрения температурного "комфорта" для собак.

В три часа ночи к отелю подъехали автобус и легковая машина из посольства, на ней мы с Джефом отправились в зоопарк, а все остальные поехали на автобусе прямо к самолету. Помню эту сумасшедшую езду по ночным, пустынным, мокрым от дождя улочкам Гаваны. Стоя в открытом кузове знакомого грузовичка, я ловил ртом упругий влажный ветер, чувствуя трущиеся о мои ноги мокрые собачьи бока, и был счастлив от сознания того, что мы все-таки, пусть с потерями, но выбираемся из этого райского уголка, что за экватором нас ждет зима и что мы приближаемся к старту нашей экспедиции.

Над горизонтом уже прорезалась тонкая малиновая полоска рассвета, когда мы, быстро погрузив собак и простившись с Дорис и Робертом, забрались в самолет. Через час после взлета температура в салоне понизилась до комнатной для собак, и те - возможно, в первый раз за двое суток - спокойно заснули; то же можно было сказать и о пассажирах.

Дальнейший полет до Буэнос-Айреса проходил без особых приключений. Мы сели на часок для подзаправки в Лиме. Температура там была 15 градусов, так что наши лохматые пассажиры чувствовали себя прекрасно. В Буэнос-Айресе была запланирована стоянка двое суток для отдыха экипажа. После приземления я сделал весьма любопытное открытие: не обнаружил в своем паспорте аргентинской визы, - поэтому когда встал вопрос, кому остаться в аэропорту подежурить с собаками, моя кандидатура прошла на безальтернативной основе. Из солидарности со мной решил остаться Кейзо. Надо сказать, что аргентинские власти оказались куда более лояльными по отношению к собакам, чем кубинские. Нам разрешили привязать собак вдоль проволочной ограды, огораживающей какие-то складские помещения. Температура была около 5 градусов, собакам дышалось легко, нам же пришлось достать куртки.

Собаки были привязаны метрах в трехстах от стоянки самолета, поэтому мы с Кейзо решили устроиться на ночлег под открытым небом в спальных мешках в непосредственной близости от собак. Это была первая из последующих двухсот двадцати ночей ночь в спальных мешках под небом южного полушария. Воздух был чист, облаков не было, и поэтому нам из своих спальных мешков было хорошо видно все богатство южного звездного неба. Я показал Кейзо мерцающий в южной части небосклона ромбик Южного Креста, который мой японский друг видел впервые. Ночью я проснулся от шумного дыхания прямо над ухом. Я высунул голову из мешка и буквально нос к носу столкнулся с Чубаки, который внимательно изучал меня своими близко посаженными голубыми глазами. Естественно, он тут же попытался лизнуть меня в лицо, и, надо сказать, ему это вполне удалось, правда, только один раз. Далее он был схвачен за ошейник и водворен на место к великому удовлетворению остальных собак, с интересом следивших за развитием событий. Ночью температура опустилась ниже нуля, небольшие лужицы покрылись льдом, но нам в наших спальниках было тепло и уютно. Утром вылезать не хотелось - было холодно, но мы быстро согрелись, потаскав ведра с водой для собак. После обеда к самолету подъехал огромный "шевроле", из него вышел симпатичный молодой человек, назвавшийся представителем Аэрофлота в Буэнос-Айресе. Он сказал, что имеет предписание забрать нас с Кейзо на прием, который устраивает для участников экспедиции советское посольство в Аргентине. Отсутствие у меня визы его, по-видимому, не смущало, так как, по его словам, он знал место, где можно было пройти без всяких формальностей. Мы ехали с ним по центральной широченной и длинной улице Девятого Июля, и я вспоминал свою первую встречу с Буэнос-Айресом в декабре 1985 года. Прошло четыре года, а мне казалось, что это было вчера: и солнце, нанизанное, как апельсин, на высоченную каменную стелу - символ дня независимости, и незаметно притулившийся к фасаду одного из особняков позеленевший от времени Дон Кихот на унылом Россинанте, и верный Санчо рядом с ним, и зеленая трава многочисленных парков, на которой мы, нежась на солнышке, воздавали должное прекрасному белому вину "Термидор", продававшемуся повсюду практически за бесценок (даже для нас).

В посольстве нас принял советник (посол был в отпуске), причем бутерброды с икрой и осетриной и прекрасное вино заметно оживляли беседу, в ходе которой нам сообщили, что достигнута договоренность с чилийскими властями о посадке самолета в Пунта-Аренасе - самом близком к Антарктиде городе с аэропортом. Это известие очень нас порадовало, так как именно Пунта-Аренас являлся местом, откуда мы предполагали снабжать экспедицию на маршруте, здесь же располагалась штаб-квартира частной чилийско-канадской авиакомпании "Адвенчер нетворк", самолеты которой осуществляли в январе этого года заброску лагерей с продовольствием на участок маршрута между Кинг-Джорджем и Южным полюсом. Поэтому все снаряжение и продовольствие, которое мы везли с собой, мы могли оставить в Пунта-Аренасе для последующей доставки на маршрут. До последнего времени у нас не было уверенности, что чилийские власти разрешат посадку советскому самолету на территории Чили: ведь с 1973 года, после сентябрьского переворота и разрыва дипломатических отношений между СССР и Чили, то есть на протяжении вот уже шестнадцати лет, ни один советский самолет не прилетал в Чили. И вот мы еще раз смогли убедиться, насколько действенными могут быть народная дипломатия и естественное стремление людей разных стран жить в дружбе и добрососедстве: самолет с эмблемой Международной трансантарктический экспедиции приземлился в аэропорту Пунта-Аренас 22 июля 1989 года.

В окружении небольших ярко-красных "Твин оттеров" наш Ил-76 выглядел особенно солидно. Тут же у трапа мы дали интервью для чилийского телевидения. Препроводив собак в специально отведенный для них ангар, мы занялись сортировкой грузов. На мокром бетоне взлетной полосы возникли уже знакомые белоснежные горы с надписями: "Старт", "Элсуорт", "Южный полюс". Интересно, что процедура паспортного контроля в недружественной нам стране Чили заняла гораздо меньше времени, чем аналогичная в братской Кубе. Вечером того же дня в яхт-клубе, расположившемся в старинном особняке на центральной площади города, в честь экспедиции "Трансантарктика" был устроен ужин, на котором присутствовали представители муниципалитета во главе с мэром города. Было сказано много теплых слов в адрес участников, гостей и хозяев, и даже, кажется, был тост за установление дипломатических отношений между СССР и Чили.

Наступил самый ответственный участок перелета: Пунта-Аренас - остров Кинг-Джордж. По нескольку раз в день мы связывались по радио с начальником станции Беллинсгаузен Юрой Гудошниковым, запрашивали погоду и состояние полосы. После его сообщения о том, что полоса покрыта плотным слоем снега сантиметра три толщиной и что этот слой снега покрыт по большей части коркой льда, у командира экипажа появились сомнения о возможности затормозить машину на столь короткой полосе при такой поверхности. Никто не мог приказать ему лететь, поскольку все прекрасно понимали, что вся ответственность за жизнь пассажиров и машину лежит именно на нем. Мы ждали. Тем временем Юра сообщал, что погода сносная, видимость 5 километров, нижняя кромка облачности около 300 метров. Надо было учесть еще одно важное обстоятельство, влиявшее на принятие решения о посадке. Полоса на Кинг-Джордже обрывалась довольно крутыми уступами к океану, то есть если самолет не сумеет затормозить, то... Я присутствовал на одном из последних переговоров командира самолета с Юрием. Услышав еще раз, что погода вполне пригодна для посадки, командир, подумав немного, спросил, есть ли граница между краем полотна полосы и прилегающей поверхностью и, если есть, то какова ее высота. Юра отвечал, что граница практически незаметна. Командир задумался, и, кажется, в тот момент ему пришла в голову идея использовать этот порожек. Так или иначе, но после этого разговора он решил: летим! Вылет был назначен на 11 часов утра 24 июля. Надо сказать, что перед посадкой самолета в Пунта-Аренасе мы устроили на борту тотализатор: надо было назвать точную дату и время нашего приземления на Кинг-Джордже. Я загадал 14 часов 24 июля, и вот сейчас был близок к выигрышу крупной суммы (около 50 доларов), так как угадал по крайней мере число. Командир решил сделать до посадки три захода: первый, чтобы осмотреть полосу визуально, второй, чтобы коснуться ее колесами для определения коэффициента сцепления, и только третий заход должен был стать посадкой.

Лету от Пунта-Аренаса до Кинг-Джорджа было около двух часов. Напряжение внутри салона достигло кульминации, когда мы почувствовали, что самолет начал снижаться. Следя за стрелкой высотомера, я сообщал сидевшему напротив Уиллу, записывавшему на диктофон свои впечатления, высоту: "Пятьдесят метров, сорок, тридцать, двадцать". "На какой же высоте, - успел подумать я, - командир решил выполнить первый заход?" Тут стрелка высотомера скакнула за отметку 10 метров, и сразу же за этим мы все почувствовали сильный удар, ремни не дали нам выскочить из кресел, лица всех сидящих напротив меня да и мое наверняка тоже выражали крайнюю степень ожидания: "Что же дальше? " Иллюминаторов в салоне этого самолета не было, поэтому мы не могли видеть, что происходит снаружи, и это, без сомнения, усиливало ощущение какой-то ждущей впереди невидимой опасности. Казалось, что самолет наш неудержимо катится в пропасть... Тут еще сразу же после удара обе двери внезапно распахнулись, и в салон вместе с запахом керосина, горелой резины ворвался грохот и рев всех четырех включенных на реверс двигателей. Чувствовалось, что самолет замедляет бег. Но успеет ли он остановиться до конца полосы?! Внезапно все кончилось, самолет встал, и мы поняли, что прилетели. Что тут началось! Аплодисменты и крики "ура"! Мы жали друг другу руки и поздравляли друг друга. Стрелки часов показывали 13 часов 10 минут. Победительницей тотализатора стала Дженнифер Кимбалл - сотрудница офиса "Трансантарктика" в США: ее время было 13.30. Однако о тотализаторе сразу же забыли - мы все чувствовали себя победителями. Крики "ура" многократно усилились, когда из пилотской кабины в салон спустился командир. Он, очевидно, не ожидал такой оживленной реакции и поэтому явно смутился, но каждый из нас считал своим приятным долгом пожать ему руку.

В раскрытую дверь самолета мы увидели целую толпу народа - это были сотрудники научных станций, расположенных на Кинг-Джордже. Здесь на этом небольшом островке живут и работают ученые и специалисты из СССР, Чили, КНР, Аргентины, Польши, Германии и Южной Кореи. Основательнее всех чувствуют себя здесь чилийцы. За время, прошедшее между моим первым посещением Кинг-Джорджа в 1973 году и днем сегодняшним, чилийская станция, размещавшаяся прежде в небольшом одноэтажном доме, превратилась, по сути, в небольшой городок с жилыми семейными коттеджами, гостиницей, школой и аэропортом. Чилийские полярники живут здесь вместе с семьями. Вот и сейчас среди встречающих нас было много женщин и детей, что как-то смягчало суровый снежный зимний пейзаж Антарктиды. Выделялась - увы, не в лучшую сторону - и группа наших полярников: я имею в виду, конечно, унылую цветовую гамму одежды. Не успел я спуститься с трапа, как сразу же попал в объятия друзей, со многими из которых встречался прежде в экспедициях.

Естественно, наибольший восторг у встречающих вызвали собаки. Особенно радовались "антарктические" дети, которым, несмотря на необычность их жизни здесь, в Антарктиде, присущи неукротимое детское любопытство, восторженность и радость познания окружающего их мира. Надо сказать, что наши собаки радовались не меньше. Еще бы! Они увидели снег! Чистый, белый, холодный, вкусный, мягкий снег. Они катались по нему, хватали его пастью, словом, находились на вершине блаженства. Мы вытащили клетки и, поставив их в ряд на снег, с большим трудом запихнули туда разыгравшихся собак, оставлять их на воле было слишком опасно - они могли и разбежаться. Когда мы закончили разгрузку, уже совсем стемнело, хотя часы показывали только четыре часа: в эту пору световой день на этой широте длится около семи часов.

Точка старта - нунатаки Сил - находилась в 180 морских милях от Кинг-Джорджа. Нас должны были доставить туда на самолете "Твин оттер", а пока до вылета мы занялись организацией базового лагеря на Кинг-Джордже. Руководство Китайской антарктической экспедиции любезно предоставило нам помещения станции Грэйт Уолл, находившейся километрах в пяти от аэродрома. Эта станция вполне заслужила и поддерживает репутацию воистину "великой" среди полярников, населяющих остров, потому что обладала поистине неистощимыми запасами пива. Как я уже говорил, Чин Дахо провел здесь более года в качестве начальника, и я думаю, что именно в результате своего пребывания здесь он сформулировал четкий ответ на традиционный вопрос корреспондентов: "Что вас привлекает в Антарктике?" На это Дахо неизменно отвечал: "Пиво и гляциология!" Сейчас станцию возглавлял небольшого роста китаец с бледным и немного печальным лицом (как выяснилось позже, не принадлежавший к числу любителей пива, чем, по-видимому, и объяснялась его бледность). Интересно, что все называли его мистер Ли. Однако это никак не вязалось с его обликом, и меня все время не покидало сомнение: мистер ли он или все-таки товарищ? Но тем не менее товарищ мистер Ли оказался на высоте поставленной перед ним задачи: приютить международную экспедицию "Трансантарктика". Гарцуя на снегоходе "Буран", он предложил всем, кто был готов, следовать за ним по дороге на станцию, отыскать которую в сгустившейся темноте было совсем не просто. Первыми оказались мы с Уиллом. Подцепив нарты к "Бурану", мы заняли позицию по обе стороны от нарт, ухватились за рукоятки и приготовились к старту. Сам мистер Ли был скрыт от нас покровом ночи - мы видели только кроваво-красный огонь задней фары "Бурана". Из каких-то своих неведомых нам соображений мистер Ли внезапно дал шпоры рычащему "Бурану", и тотчас же мы с Уиллом повисли на нартах, тщетно пытаясь подогнать ноги под стремительно увлекаемое в ночь туловище. Метров через сто на каком-то подъеме нам это удалось, и четыре борозды, оставляемые в глубоком снегу полозьями нарт и нашими ногами, сменились классическим двухбороздным следом. Но ночная дорога готовила нам новые испытания: она просто изобиловала подъемами и спусками. На одном из них мы сумели на мгновение поравняться с нашим водителем и, стараясь перекричать шум двигателя снегохода, попросили его умерить темп. Но, очевидно, приняв нашу реплику за возгласы восхищения его водительским мастерством, мистер Ли бросил машину вперед, и нарты, не выдержав рывка, перевернулись. Плохо увязанные ящики рассыпались (кто мог предположить, что будут такие гонки!), и мы с Уиллом повалились в снег, пытаясь не выпустить нарты. Слава Богу, мощности "Бурана" не хватило, чтобы волочь по рыхлому снегу такой груз, и мистер Ли нехотя остановился. Совершенно взмокшие, залепленные снегом, мы поднялись и заново упаковывали нарты. Подошедший мистер Ли, кажется, был несколько смущен представшей перед ним картиной и попытался нам помочь. Воспользовавшись паузой, мы постарались объяснить ему отличие нашего путешествия от гонок "Формула-1", на что он согласно кивнул, и дальнейший путь до станции мы проделали без особых приключений. Вскоре все экипажи собрались вместе. Нам показали комнатки, где мы будем жить до вылета на ледник. Они были расположены по обе стороны коридора за просторным помещением кают-компании. Немного позже наш вездеход ГАЗ-71 с размашисто написанным на капоте именем "Мурка" привез журналистов и все оставшееся оборудование. Оставив все вещи в комнатах, мы отправились на нашу станцию на торжественный прием по поводу успешного приземления в Антарктике. В кают-компании было тесно: мы стояли в три-четыре ряда, опоясав сдвинутые вместе столы, на которые в отчаянном порыве гостеприимства было выметано все из закромов. Юра произнес длинную незапоминающуюся речь, и все с облегчением подняли бокалы "За дружбу".

Ночь прошла быстро. Проснулся я от ощущения того, что кто-то стягивает с меня одеяло. Открыл глаза и разглядел в полумраке свесившегося со своей койки Уилла, тянувшего на себя принадлежавшее мне с вечера одеяло. Очевидно, ему приснилось, что он спит где-то у себя в одном из своих живописных бунгало на ранчо на севере Миннесоты, где все вокруг родное и все вокруг свое. Не желая выводить его из этого блаженного состояния, я не стал сопротивляться и в результате остался без одеяла. Да, хорошо, что в палатке у нас будут спальные мешки и подобные ночные атаки вряд ли окажутся для Уилла столь победоносными.

Весь следующий день прошел в сборах и подготовке того снаряжения и продовольствия, которое нам будет необходимо прямо начиная со старта. В 10 часов утра улетал самолет, и мы все поехали его провожать. Покачивая крыльями, самолет разбежался и скрылся в снежной пелене. Оборвалась еще одна ниточка, связывавшая меня с прежней жизнью. Теперь все мысли были сосредоточены на одном: на предстоящем завтра старте.

Утро 26 июля принесло ветреную погоду с сильной поземкой, однако видимость была сносной, и поэтому мы решили лететь. Первыми в 8 утра стартовали Джеф и Дахо с десятью собаками. Им предстояло разбить лагерь и обозначить полосу для приема остальных. Нас возил один и тот же маленький лыжно-колесный "Твин оттер". Широкоплечий и рослый Генри, пилот "Твин оттера", творил на этой машине чудеса: садился на такие площадки и при такой видимости, что мы понемногу начинали верить, что для него нет ничего невозможного. Это придало нам уверенности в том, что и на маршруте при возникновении каких-либо проблем Генри всегда придет нам на помощь. Самолет возвратился около 12 часов. Генри рассказал, что подыскал удачное место для первого лагеря: хорошая ровная площадка - и, что очень приятно слышать, погода там намного лучше, чем здесь внизу - практически не дует и прекрасная видимость. Вторым бортом полетели Уилл и Жан-Луи вместе с киногруппой из Франции и двенадцатью собаками. По замыслу режиссера и оператора фильма Лорана Шевалье, первым историческим кадром начала экспедиции "Трансантарктика" должен был стать кадр исхода из самолета на снежный ковер организаторов и руководителей экспедиции. В полете, как рассказал потом Генри, неутомимый Лоран снимал айсберги в лучах заходящего солнца, ледниковый барьер, круто обрывающийся к океану. Из участников экспедиции на острове остались только мы с Кейзо и восемнадцать собак. Из них мы собирались взять только четырнадцать, остальные же должны были быть в резерве, и с ними оставался руководитель базового лагеря Джон Стетсон. По плану экспедиции базовый лагерь оставался на Кинг-Джордже до тех пор, пока мы не достигнем гор Элсуорт, а затем он перемещался на холмы Патриот, где находится сезонный лагерь компании "Адвенчер нетворк". Уже в глубоких сумерках погрузили все оставшееся снаряжение на самолет при активной помощи Генри и его бортмеханика. Когда вместе с Генри мы катили бочку с керосином к самолету, он вдруг спросил: "Виктор, признайся, ваш самолет Ил-76 (он называл его Ильюшин) сделан из титана?" От неожиданности я даже остановился, и бочка начала поворачивать в мою сторону. "Почему ты так решил?" Генри тоже остановился и начал мне объяснять, что много раз наблюдал момент посадки, потом смотрел видеофильм о ней, отснятый чилийцами, и поэтому никак не мог представить себе, чтобы после такого удара в момент касания полосы машина не развалилась бы на куски. "Чилийские летчики говорят, - продолжал он? - что если бы такое приземление совершил их "Геркулес", то все его четыре мотора улетели бы вперед, а сам самолет рассыпался бы на части". Я ответил, что, насколько мне известно, это серийный самолет и, наверное, просто выполнен с традиционным русским запасом прочности. Генри был явно неудовлетворен ответом. Оставив его пребывать в полной уверенности, что у русских с титаном в стране все в порядке, я отправился грузить собак. Мне помогали наши ребята со станции Беллинсгаузен, пришедшие нас проводить. Валера Федоров, сняв рукавицы, пальцами пощупал тонкую ткань моей штормовки. "И это все? - спросил он и посмотрел на меня с явным сожалением. - Замерзнешь же, возьми мою "каэшку" (Теплая куртка на верблюжьем меху, которая выдаётся полярникам советских антарктических экспедиций)". Я попытался объяснить ему, что это не простая ткань, а с прослойкой "гортекса" - тоненькой пленочки, обладающей односторонней теплопроводностью и повышенной ветрозащищенностью. Валера, выслушав все это с серьезным видом, спросил: "А может, валеночки?" Обнялись на прощанье. Я сказал ему, что если будет холодно, то попрошу его по радио подослать мне валенки на маршрут. С нами летел фотограф-профессионал из "Нэшнл джиогрэфик" Рик Риджуэй. Они с Кейзо забрались вперед, поближе к пилотской кабине, я же остался вместе с собаками позади, рядом с дверями. В дверной иллюминатор я хорошо видел ребят, продолжавших стоять рядом с бочками, отвернувшись от ветра, гонимого раскручивающимися винтами самолета. Взлетели. Несмотря на кромешную тьму в кабине, я понемногу начал различать очертания собак. Главной моей задачей было отыскать Монти и принять меры к его максимальной изоляции. Монти сам обнаружил себя: я услышал его глухое ворчание - явный признак готовности незамедлительно начать массовые репрессии во имя собственного самоутверждения. Я немедленно это пресек, схватив Монти за ошейник, и притянул к себе его огромную мохнатую голову. Так и летели, чуть ли не обнявшись. Примерно через час полета небо очистилось, появились звезды, и в лунном свете можно было различить темные горы и мерцающую тусклым серебром поверхность ледника. Вскоре Генри повернулся и прокричал: "Снижаемся!" Через несколько минут я увидел в иллюминаторе огоньки, которыми была отмечена наша импровизированная посадочная полоса, лыжи самолета коснулись поверхности, и мы, подпрыгивая на застругах и замедляясь, покатились по снегу. Чувствовалось, что поверхность снега довольно плотная, о чем можно было судить и по неглубокому следу лыж, оставляемому нашим самолетом. Мы развернулись и подрулили прямо к палаткам.

Джеф и Дахо принимали собак, которые с готовностью вываливались на снег прямо из раскрытой двери самолета. Лохматая баррикада, преграждавшая мне путь к дверям, рассыпалась прямо на глазах, и наконец я получил возможность выбраться из самолета. Меня на мгновение ослепил яркий свет портативного юпитера в руках Бернара - звукооператора французской киногруппы. Лоран, целясь мне в лицо огромным объективом своей кинокамеры, ловил крупный план, откуда-то слева из темноты вынырнули Уилл и Жан-Луи, своими укрепленными на головах фонариками похожие на шахтеров или спелеологов. "Виктор, добро пожаловать в наш первый лагерь", - Этьенн сопроводил эту фразу широким жестом в сторону едва различимых в темноте, стоящих полукругом палаток. Лоран неотступно следовал за нами. Юпитер выхватывал из темноты пять палаток: три купольные, одна из которых предназначалась для меня и Уилла, другая - для Кейзо и Жана-Луи, а еще одна - для киногруппы. Совсем крохотная шатровая палатка должна была стать домом для Джефа и Дахо. Позже, разглядев ее при дневном свете, я удивился, каким образом высоченный Дахо умудрился втиснуться в нее - да не один, а со спальным мешком и Джефом. Пирамидальная палатка была предназначена для Рика со всем кино- и фотооборудованием. Собаки были привязаны на своих доглайнах немного поодаль. Их уже рассортировали по упряжкам, поэтому мы отвели вновь прибывших собак на оставленные для них места. Генри спешил: погода на Кинг-Джордже портилась, ему надо было успеть вернуться. Договорились, что в случае хорошей погоды он привезет завтра утром журналистов и телевизионную группу из Эй-Би-Си, чтобы отснять старт экспедиции. Самолет улетел, а мы при свете керосиновых ламп, установленных на ящиках прямо напротив входа в каждую палатку, начали сортировать привезенные с собой вещи. Было на удивление тихо - ни ветерка. Мерцающие и поэтому кажущиеся махровыми звезды, дымок примусов и вспыхивающие время от времени в темноте за палатками собачьи глаза - все это вместе создавало романтическое настроение. Мысли о том, что впереди долгая трудная дорога, отступили перед ощущением какого-то душевного покоя. Я слышал, как Уилл, возясь в палатке со своими сумками, бормотал что-то себе под нос, поодаль Джеф читал вводную лекцию на тему "Основные правила организации походной жизни" профессору гляциологии Дахо, а Жан-Луи обсуждал меню ужина с искушенным в этих вопросах Кейзо. Эту идиллию слегка нарушал, придавая какую-то ненатуральность всему происходящему, Лоран со своей камерой. Рик возился в палатке с аппаратами, готовя их к завтрашней съемке. В порядке первой пробы себя на роль метеоролога я решил измерить температуру. Дахо, медленно, как улитка из раковины, вытащив свое длинное туловище из палатки, подошел ко мне понаблюдать за процессом измерения. Я достал небольшой термометр "пращ", взятый в числе прочих новинок отечественной измерительной техники в нашем институте, и начал бешено раскручивать его над головой. Когда я получал этот термометр в отделе метеорологии ААНИИ, Николай Николаевич Брязгин, старейший полярник и милейший человек, сказал мне: "Витя, это очень просто - покрути его над головой и через две минуты ты получишь температуру воздуха, - и добавил с благоговением: - Еще сам Нансен, когда шел через Гренландию, пользовался этим, точнее таким, - исправился он, заметив мой испуг, - термометром!" Не помню, то ли Николай Николаевич пропустил, то ли я сам прослушал, но в моей памяти как-то не отпечатался период измерительного процесса между раскручиванием термометра и собственно считыванием показаний. Поэтому, раскрутив на глазах у удивленного и заинтригованного этим дивом профессора свой маленький термометр, я беспечно опустил руку, пытаясь приблизить его к глазам, но термометр, описывая на излете сужающиеся круги, ударился о мою голову со звуком, не оставляющим ни малейшего сомнения в его судьбе. Оставшаяся в моих руках и продолжающая свое - теперь уже бессмысленное - вращение верхняя часть его могла служить только для индикации температур в интервале от нуля до плюс десяти градусов, абсолютно бесперспективном для наших условий, вторая же - наиболее содержательная - часть бесследно исчезла. Дахо, считая, по-видимому, процесс измерений законченным, осведомился о температуре, на что я ему рассеянно ответил, что сообщу завтра после обработки результатов. Профессор со вздохом сожаления удалился, а я тщательно захоронил в снег останки термометра, не желая сразу же, еще до старта экспедиции, нервировать своих товарищей, у которых в памяти наверняка были свежи воспоминания о пяти термометрах, безвинно загубленных мной в гренландской экспедиции. Забегая вперед, скажу, что первое, что обнаружил Этьенн, выбравшись из палатки рано утром, был кусок термометра, утерянный мной накануне. Сопоставив события вчерашней ночи со своей находкой и показав ее мне, он полуутвердительно, полувопросительно произнес: "Ну что, кажется, экспедиция началась, как ты считаешь?" Мне ничего не оставалось как согласиться.

Утро 27 июля. Нунатаки Сил впереди и слева от нас, темно-бурые, контрастирующие с бело-голубым ледником, Итина, солнце, мороз около 20 градусов (измерил спиртовым термометром), мы готовились к выходу. Накануне вечером, когда я вернулся в палатку после метеорологических наблюдений, Уилл уже приготовил ужин. Ужин запомнился, наверное, потому что он был первым. Кажется, до сих пор помню его: это был отварной рис с консервированным лососем. Мы зажгли свечи (Уилл не переносил запаха керосиновой лампы, поэтому все два месяца нашей совместной жизни мы использовали свечи, в то время как все остальные жгли керосин), выпили чаю и, забравшись в спальные мешки, быстро заснули. Спать было очень тепло, и, несмотря на то что мы проснулись рано, я чувствовал себя отдохнувшим.

Часов в девять утра наш лагерь пришел в движение, каждая двойка сворачивала свой минилагерь, упаковывала нарты и запрягала собак. Сложить палатку в такую безветренную погоду оказалось довольно просто, наш проверенный Гренландией экипаж действовал достаточно слаженно и быстро. Свернув лагерь, мы с Уиллом принялись "научно", по его выражению, упаковывать наши нарты. Задача заключалась в том, чтобы компактно уложить груз, сделав его как можно ниже, и с третьей попытки нам это удалось. Началось самое интересное - составление упряжки. Процесс это творческий. Порядок расстановки собак в упряжке определяется множеством факторов. Это прежде всего вес нарт и состояние поверхности снега, немаловажной является также психологическая совместимость собак.

Собаки! Лохматые наши друзья, вы еще не представляете, что вам предстоит, какие жестокие метели и встречные ветры будут на вашем пути, какие тяжелые снежные панцири покроют ваши спины, как вам придется освобождаться от них вместе с шерстью, выкусывая ее зубами, какие предательские трещины пересекут вашу дорогу - и только чудом ни одна из вас, провалившихся в них, не погибнет, - сколько кровавых следов оставят ваши израненные лапы на этом 6000-километровом пути, сколько раз после очередной пурги мы будем выкапывать вас из-под снега руками, каждый раз опасаясь не застать вас в живых... Сколько раз! А пока вы, полные сил и энергии, всем своим видом показываете готовность бежать и бежать вперед.

Собаки Уилла, наиболее крупные из всех наших псов и, несмотря на то что все они были выращены и воспитаны на его ранчо, не отличавшиеся дисциплинированностью, были особенно возбуждены перед стартом. Они лаяли, натягивали постромки, и мне приходилось быть начеку и стоять рядом с ними, чтобы не дать им раньше времени сорваться с места. В конце концов пришлось решить эту проблему так: ввернули в лед позади нарт ледовый крюк и привязали к нему нарты. Упряжка Джефа была более организованной, его собаки были послушнее, и им таких дополнительных мер не требовалось, собаки Кейзо расположились позади, и их поведение во многом зависело от поведения находящихся впереди наших собак.

Вскоре появился самолет, хорошо заметный на фоне чистого голубого неба. Самолет приземлился, и из него высыпала пестрая толпа, в которой я различил изумрудную куртку журналистки Жаки Банашински и ярко-голубую пуховку ведущего программы "Эй-Би-Си спорт" Боба Беати. С ним находились трое ассистентов с телевизионной камерой, установленной на треноге, которую они ввинтили в снег неподалеку от нас, со стороны солнца. Боб сообщил Уиллу "сценарий" нашего старта. Мы должны были стартовать друг за другом с небольшим интервалом в таком порядке: первой стартует упряжка Джефа, за ней мы с Уиллом, далее Кейзо и Жан-Луи и последней упряжка с оборудованием киногруппы, вести которую поручено было Чину Дахо. Поскольку это был его первый опыт управления упряжкой, он решил сосредоточить все внимание на собаках, отложив на время лыжи и их освоение и, как нам показало ближайшее будущее, совершенно справедливо. Журналисты и фотокорреспонденты вышли на исходные позиции и... Стоп! Стоп! Уилл подошел ко мне и объяснил, что моя задача - по команде "Старт!" освободить нашу упряжку от держащей ее натянутой как струна веревки, в два прыжка настичь нарты и присоединиться к нему. Все мы, естественно, были без лыж. Боб Беати дал отмашку. Джефовская упряжка, подчиняясь его короткой команде, ушла на хороших рысях. В искрящейся на солнце снежной пыли нам было видно, как Джеф, накинув свой пояс на рукоятку нарт, пытался бежать рядом, но темп, заданный собаками, оказался чересчур высок, и Джеф вскочил на "облучок" - так мы называли небольшую площадку, образованную концами полозьев, выступающими на стойки нарт. Возбуждение наших собак достигло апогея. Еще бы! Они увидели впереди убегающую упряжку! Уилл, стоя одной ногой на облучке и держась обеими руками за стойки нарт, полуобернувшись ко мне, махнул рукой, что означало: "Давай!" Работая предусмотрительно припасенным ледорубом, я начал выбивать изо льда крюк. Все дальнейшее произошло непостижимо быстро и только чудом обошлось без жертв. Вырубленный наполовину крюк согнулся и, влекомый соединенными в едином порыве усилиями тридцати шести собачьих лап, рассекая воздух и минуя, к счастью, ближайшую цель - мою голову, - отлетел в сторону журналистов. Собаки, не веря обретенной свободе, распластавшись по снегу, в бешеном аллюре увлекли кричащего что-то Уилла в сторону невидимого пока Мирного. Я, бросив ледоруб, попытался было в полном соответствии со сценарием двумя прыжками настичь нарты, однако маклаки на моих ногах - это не кроссовки "Адидас", а скользкий лед - это не рекортан, да и я, признаться, отнюдь не Бен Джонсон. Осознание этих трех бесспорных фактов заставило меня приостановить бег и перейти в режим монотонного преследования убегающих от меня собак. Правильно оценив развитие ситуации примерно через полкилометра, Джеф остановил свои нарты. Собаки Уилла, справившись со стартовой лихорадкой, перешли с аллюра на крупную рысь, и Уиллу не составило труда затормозить их метрах в десяти позади упряжки Джефа. Здесь я их и настиг. Характерный для антарктических ледников волнистый рельеф поверхности скрывал от нас точку старта, и поэтому мы не видели, что там происходит. Прошло минут сорок, а может быть, и больше, а упряжка Кейзо все не появлялась. Не обращая внимания на приметы, мы решили повернуть назад, забраться на один из гребней и оценить обстановку. Стоило нам перестроить наши боевые порядки, как из-за бугра, который мы уже выбрали в качестве наблюдательного пункта, показалась упряжка Кейзо и Жана-Луи. Подъехав к нам, они рассказали, что самое интересное началось сразу же после старта Уилла, когда Кейзо скомандовал "Вперед!" своим собакам. Надо сказать, что большинство собак в упряжке Кейзо работало с ним вот уже третий год, и, несомненно, в течение этого длительного и неизбежного в воспитательной работе процесса взаимопроникновения и взаимообогащения воспитателя и воспитуемых его питомцы переняли от него истинно восточное спокойствие. Иначе чем же, как не этим, можно объяснить тот факт, что после старта собаки и не подумали следовать за остальными своими собратьями, как бы предчувствуя, что эта дорога не сулит им ничего хорошего (ну чем не восточная мудрость!), а, развернувшись, пошли прямо на группу журналистов. Их безошибочный опыт подсказал им, что там, где стоят люди, остановят и их, а остановка - это корм и отдых (к слову, эта логическая цепочка многократно прослеживалась и в нашем дальнейшем путешествии). Не ожидавшие такого поворота событий журналисты были застигнуты врасплох. Все заграждение было смято, белые элегантные сапожки Жаки, описав замысловатую дугу в воздухе, увенчали живописное нагромождение из блокнотов, ручек, фотоаппарата, солнцезащитных очков, представлявшее собой самое Жаки. Расторопные ребята с американского телевидения сумели-таки у самой земли подхватить опрокинутую камеру, но больше всех пострадал Рик, который, как и подобает профессионалу, не расставался со своей фотокамерой до тех пор, пока бегущие прямо к нему в объектив собаки, приблизившись на расстояние гораздо меньше фокусного, не опрокинули его вместе с камерой. В результате его правый глаз, соприкасавшийся с видоискателем, окружил кровоподтек, окрашенный во все цвета радуги с явным преобладанием фиолетового - самого популярного в цветовой гамме нашей экспедиции. Легче всех отделался Боб Беати, находившийся в состоянии шока, после того как выпущенный на свободу собаками Уилла ледовый крюк просвистел в нескольких сантиметрах над его головой. Пока Жан-Луи в красках описывал эту историю, подъехала упряжка Дахо вместе с киногруппой и "одноглазым", но довольным Риком. Еще через несколько минут низко над нами прошел похожий на красную стрекозу "Твин оттер" и, помахав на прощание крыльями, скрылся за рыжими в лучах заходящего солнца гребнями нунатаков Сил. Мы остались одни. Было около 15 часов. Джеф сказал, что первый из одиннадцати расположенных между стартом и Южным полюсом складов с продовольствием находится километрах в пяти от нас. Мы решили заняться складом завтра утром и, пройдя со старта в общей сложности около трех километров, остановились на ночлег.

Двадцать восьмого утром Джеф уехал с пустыми нартами к складу с продовольствием: из всех участников экспедиции только он один знал или, точнее сказать, визуально помнил места расположения складов, поскольку они с Генри занимались расстановкой складов в январе. Первая победа! Джеф действительно нашел склад и возвратился с нартами, груженными кормом для собак, нашим продовольствием и горючим.

Быстро поделили все это по-братски между собой, упаковали нарты и тронулись. В этот день из-за позднего старта и частых остановок, вызванных киносъемками, мы прошли только 8 километров. Стояла на редкость благоприятная мягкая погода: температура около минус 10, легкий ветерок и прекрасная твердая поверхность, собаки бежали очень легко и с явным неудовольствием останавливались, когда Лорану с его режиссерским видением мира необходимо было снять очередной сюжет из серии "Собачьи упряжки на фоне гор и заходящего солнца". Лоран спешил - светового времени было не так много: уже в три часа дня солнце заваливалось за причудливо изрезанные гребни гор, закрывающие от нас западную сторону горизонта, цвет неба менялся от светло-голубого на западе до густо-фиолетового на востоке. К пяти часам, когда мы разбили лагерь, было уже совершенно темно. Бирюзовые подсвеченные изнутри яркими керосиновыми лампами купола палаток выглядели фантастически в этой космической темноте. В этот вечер, собравшись перед палаткой Жана-Луи и Кейзо, мы устроили небольшой праздник, посвященный началу нашего путешествия. Полированная поверхность высоких металлических кружек поблескивала в свете наших "шахтерских" фонарей. Лоран с камерой, естественно, был рядом - для создания и поддержания в нашей стихийно возникшей массовке киногеничного настроения он выбросил в круг небольшую бутылочку "Смирновской", которая моментально разошлась по кружкам. Все были в сборе, ждали только Дахо и Джефа, которые, по всей видимости, испытывали определенные трудности с размещением в своей крохотной палатке и особенно со входом и выходом из нее. Наконец мы услышали скрип снега, и из темноты вынырнул Дахо в красивом оранжевом костюме. Войдя в наш тесный освещенный круг и получив причитающуюся ему кружку, он еще до знакомства с ее содержимым начал как-то странно пританцовывать. Я направил фонарик на его ноги, и все увидели, что Дахо с чисто профессорской рассеянностью забыл надеть даже домашние тапочки: он стоял на снегу в одних тонких черных носках. В ответ на наш немой вопрос Дахо, продолжая переминаться с ноги на ногу, заверил нас, что это не простые носки, а носки "Гортекс" и что ему совсем не холодно, к тому же - он показал на лежавший рядом на нартах большой термометр - температура всего минус 5 градусов. Ах, профессор, профессор, и ты пал жертвою коварного Фаренгейта. Пришлось бросить ему под ноги крышку от ящика с собачьим кормом. Появился Джеф. Вежливо, но твердо отклонив посыпавшиеся на него со всех сторон на разных языках заманчивые предложения насчет "Смирновской", он налил себе горячего кофе. Опустевшие кружки, начинающий пощипывать морозец и усталость очень скоро разогнали нас по палаткам.

Двадцать девятого я проснулся в 5.45, прислушался - вроде тихо, не дует, - зажег свечи. Было не холодно, и примус запустился довольно быстро, и вот уже две его конфорки ровно гудели, быстро нагревая палатку. Поставил чайник, вода в котором за ночь покрылась тонкой корочкой льда, и разбудил Уилла. Подъем, свечи, примус и завтрак - все это входило в круг моих обязанностей, Уилл же отвечал за выживание нашего экипажа вечером. На завтрак были овсянка, кофе, галеты с маслом, а Уилл, кроме того, выпил большую (граммов семьсот, не меньше) кружку чая с лимоном, некоторое количество которых он предусмотрительно запас. Это вполне в его стиле - помню, что и в Гренландии он потрясал мое воображение количеством съедаемых за один присест лимонов. "Это держит меня на безопасном расстоянии от врачей", - объяснил мне Уилл, перехватив однажды мой изумленный взгляд. Пока готовилась каша, Уилл писал дневник - большую толстую тетрадь в жестком глянцевом переплете, которую он красочно оформил накануне вечером, приклеив на второй странице обложки цветную фотографию обнаженной смуглокожей девушки, сидящей на берегу ручья и держащей в руках какую-то пеструю змею. "Ну?" - спросил меня Уилл, показывая фото и откровенно любуясь им. Я поднял вверх большой палец: "Сила!" - "Я познакомился с ней в Калифорнии после своего первого путешествия в Перуанские Альпы, - продолжал Уилл. - Она была индианкой, мы неплохо провели время, а сейчас она вышла замуж и живет где-то в Мексике", - закончил он. Это тоже одна из характерных черт Уилла: будучи по природе своей настоящим искателем приключений, он не изменял себе даже в такой, казалось бы, совершенно особой области - в отношениях с женщинами. Он знакомил меня и заочно, и очно со многими своими подругами, причем подавляющее большинство из них были, по нашим привычным понятиям, что называется, экзотическими женщинами: японка, кореянка, негритянка, индианка наконец. Наверное, именно по этой причине его брак с очень симпатичной стопроцентной американкой Патти оказался непродолжительным. Однако Патти сохранила не только фамилию Стигер, но и верность делу своего бывшего мужа, открыв в или - городе, рядом с которым расположено ранчо Уилла, - небольшую фабрику по производству зимней одежды и обуви, главным образом маклаков. Изготовленные ею маклаки мы носили в Гренландии, и вот сейчас в Антарктиде они являются нашей основной обувью.

Уилл писал дневник левой рукой и очень долго, минут сорок пять - пятьдесят, так что я уже успел полностью закончить завтрак и начал одеваться. Посуду мы не мыли по установившейся еще в Гренландии традиции. "Зачем мыть? Каждый день одна и та же еда", - философски заметил тогда Уилл, когда я, проведя перед этим две недели в палатке Джефа, решил сохранить некоторые истинно британские традиции, включая обязательное мытье посуды, и в палатке Уилла. Долго уговаривать меня не пришлось, и практически все британские традиции уступили место американскому новаторству.

Я выбрался наружу. Гора с характерной плоской вершиной, долженствующая по нашим картам венчать собой мыс Дисапойнтмент, находилась, к счастью, на том же месте - впереди, немного справа по курсу и, увы, на том же расстоянии, что и вчера. Сегодня Уилл попросил меня лидировать на лыжах, чтобы немного ускорить темп нашего движения. Выстроились так: я впереди, за мной упряжка Джефа, за ним Кейзо и Жан-Луи, затем Уилл с Риком и последним Дахо с киношниками. Дахо нелегко давалось искусство управления упряжкой, собаки его практически не слушались - особенно им не нравилась в его исполнении команда "стоп", поэтому его упряжка часто ломала все "кинопостроения" Лорана, в которых, как правило, каждой упряжке отводилось вполне определенное место. Дахо нервничал, кричал на собак, часто пускал в ход лыжную палку, что, разумеется, никак не способствовало их взаимопониманию. Сегодня было довольно трудно бежать на лыжах: поверхность - практически голый лед, ноги разъезжались. Собаки чувствовали себя намного увереннее, и поэтому упряжка Джефа легко меня настигала. Оставил лыжи Джефу и попробовал бежать. Мне удалось даже на некоторое время оторваться от собак и сохранить безостановочное движение. В результате за два часа прошли около 10 километров. Неожиданно я наткнулся на невысокий, но широкий ледяной бугор, простиравшийся метров на пятьдесят-шестьдесят влево и вправо от нашего курса. Рельеф за этим неожиданным препятствием резко понижался.

Я вскарабкался на бугор и увидел, что это край гигантской трещины. Снежный мост, закрывающий ее в середине, был разрушен. Надо было предупредить ребят. Я развернулся и начал махать руками. Джеф подъехал ко мне вплотную и остановил собак, то же сделали все остальные, кроме Дахо - его упряжка внезапно изменила курс и, набирая скорость, пошла вправо. Некоторое время Дахо бежал за ней, а затем не выдержал темпа, упал и выпустил стойки нарт из рук. Неприятная ситуация. Упряжка мчалась, предоставленная самой себе, прямо по направлению к трещине. Я бросился наперехват, криками призывая вожака Томми к благоразумию (Томми - очень пугливая собака, поэтому лучший способ как-то воздействовать на нее в нужном направлении - это спокойное и ласковое убеждение). Метров через сто пересек линию движения упряжки и остановился. Присел на корточки и подманил собак, что мне, к счастью, удалось. Повел упряжку к Дахо, который с криком набросился на Томми. Пришлось объяснить профессору, что сейчас этого делать нельзя - уже поздно.

Мы стояли все вместе у трещины и раздумывали, в какую сторону ее огибать. Решили обогнуть ее, отклонившись восточнее, подальше от гор. Лоран, страхуемый Бернаром, подошел к самому ее краю и снял нас на живописном фоне трещины. Рядом с упряжками трещина выглядела еще более внушительно - вся упряжка вполне могла бы целиком уместиться в ее открытой пасти. Нам удалось благополучно обойти эту первую на нашем пути трещину и пройти еще 6 километров до наступления сумерек. Поставили лагерь. Я подал забравшемуся в палатку Уиллу спальные мешки, сумки с личными вещами, два фанерных ящика, в одном из которых (красном) находились продукты для ужина, а в другом (черном) - для завтрака, примус, запасные баллончики с бензином и пустой ящик из-под собачьего корма, служивший нам столом. Сам я остался снаружи, чтобы обкопать палатку, заготовить снега для воды, распрячь и накормить собак. Уилл тем временем готовил ужин. На расстоянии метров двадцати пяти от нарт в направлении, близком к нашему курсу, я забил в снег металлическую пластинку с привязанным к ней тросом (эта пластина служила якорем), между этим якорем и нартами натянул стальной трос с отводами для собак и развел их по местам. Все остальное надо было делать очень быстро. Собаки знали, что следующим этапом после "разводки" будет кормление, и в предвкушении этого долгожданного момента начали лаять и прыгать на поводках (если в этот момент не поспешить с кормлением, то они могут сорвать якорь, и тогда будет чрезвычайно трудно собрать их вновь). Поэтому я, как заправский баскетболист, бросал брикеты корма прямо от нарт. Главное - это быстро ублажить первых четырех, самых сильных: Горди, Джуниора, Пэнду и Баффи; остальным собакам я отнес корм в ящике.

После кормления я снял постромки с "неблагонадежных": Блая, Тима и Егера, уличенных ранее в чрезмерном внимании к материалу постромок, в результате чего утром от этих изящных изделий оставалась лишь небольшая часть нестыкующихся друг с другом кусков. Залез в палатку. Ароматы уилловской кухни, дрожащее пламя свечей, тепло и предвкушение отдыха - великолепная награда за сегодняшний, да и за все предшествующие дни.

Склонившись над примусом, я выдрал из бороды и усов кусочки льда и постарался побыстрее раздеться. Очистив щеткой куртку и брюки от снега, сложил их в нейлоновый мешок, заменяющий мне подушку, и, подвесив маклаки на специальных крючках к потолку палатки, уселся поудобнее на спальном мешке - я был готов к ужину. На этот раз Уилл приготовил некое подобие плова - отварной рис с пеммиканом. Для придания остроты этому в общем-то пресному блюду я решил полить его огнеопасным чилийским красным соусом, за что и был тут же наказан - соус, в нормальных условиях достаточно густой, сейчас внезапно вылился в мою миску огненной красной рекой (баночка с ним стояла у примуса и нагрелась). В результате плов можно было принимать только с принудительным охлаждением рта, но мой аппетит позволил мне справиться и с этой непростой задачей.

Тридцатого и тридцать первого продолжили движение по шельфовому леднику Ларсена километрах в двадцати от гор, прикрывающих нас от циклонов и приносящие непогоду западных ветров; температура - от минус 15 до минус 25 градусов, ветер в основном северо-восточного и восточного направлений. По вечерам мы видели, как тяжелые облака наползали с запада на вершины гор, но какая-то невидимая сила мешала им перевалить это препятствие, и, как будто подчиняясь этой силе, казалось, в самый критический момент бурлящая, грозящая вырваться наружу пена облаков безвольно оседала, откатывалась назад, и только отдельные вырвавшиеся вперед хлопья ее сползали в ущелья и вываливались на ледник серыми, сморщенными, потерявшими форму языками.

Кажется, именно тогда Дахо решил испытать себя как лыжник, к великой радости Лорана, волком рыскавшего вокруг в поисках интересного сюжета. Лоран с камерой на плече сел верхом на нарты спиной к собакам, Дахо же, надев лыжи, встал слева от нарт, держа в левой руке лыжную палку, а правой ухватившись за стойку нарт. Бернар с магнитофоном и закрепленным на длинной штанге микрофоном, похожим на покрытый мехом кабачок, расположился справа. По команде "О'кей!" все это неустойчивое сооружение довольно лихо тронулось с места, но уже в следующее мгновение ноги Дахо, не желающие смиряться с этой новой для них обузой в виде лыж, начали отставать. Профессор, не выпускавший стойки нарт из рук, наклонился вперед, и его нетренированное тело приняло странную позу: нечто среднее между позой прыгающего с трамплина лыжника в промежуточной фазе полета и позой копьеметателя в заключительной фазе броска. Когда сила сцепления лыж с поверхностью снега, сравнявшись с силой реакции растянутого пружиной тела профессора, начала превосходить ее, рука Дахо отпустила стойку нарт и он исчез из поля зрения камеры Лорана. Все началось сначала. На этот раз лыжи готовили профессору новый удар. Совершенно неожиданно правая лыжа изменила курс и стремительно двинулась в сторону левой, а та, словно сговорившись с ней, совершила обратный маневр. В результате этого гнусного заговора лыж профессор оказался на четвереньках и вновь прекратил победное поступательное движение. Мало-помалу интервалы времени, в течение которых профессор сохранял подобающее его рангу вертикальное положение, удлинялись, и в конце дня он уже довольно сносно держался за нартами на лыжах, помогая себе в такт палкой. Все мы приветствовали рождение нового, последнего в нашей команде лыжника радостными криками.

Глава 2 Август Первая пурга. Катастрофа на спуске. Спиннер в трещине. Куда девался склад с продовольствием?! Ледяные улыбки Мобил Ойл. Десять миль за трое суток. День рождения Уилли. Касался льда расплавленный язык. Плато Дайер

Начало августа выдалось на редкость теплым. Первого августа мы отметили максимальную температуру — минус четыре градуса, но к вечеру поднялся ветер до 25 метров в секунду, и утром 2 августа температура упала до минус 27. Прошла неделя нашего путешествия, мы подошли вплотную к мысу Дисапойнтмент, пройдя со старта около 100 километров. Такой невысокий темп движения объяснялся двумя причинами. Во-первых, мы могли двигаться только по шесть часов в сутки (светлое время от 9.30 до 15.30), а во-вторых — приходилось часто останавливаться для киносъемок. Поэтому мы, конечно же, обрадовались, узнав по радио, что из Пунта-Аренас на Кинг-Джордж вылетел «Твин оттер» с тем, чтобы забрать киногруппу и Рика. Однако последнее слово, как всегда, оставалось за погодой. Четвертого августа, когда мы лихо скользили на лыжах рядом с нартами по совершенно бесснежному голубому льду, разорванному во многих местах неширокими, хорошо заметными трещинами, довольно неожиданно — как говорится, без видимых причин — с юга задул ветер. Необычность его состояла в том, что дул он при совершенно ясном голубом небе, причем дул, усиливаясь на глазах. Кроме того, это был первый за прошедшее время встречный ветер, так что все мы и, конечно же, наши собаки сразу почувствовали ощутимую разницу между тем, что было, и тем, что стало. Сейчас нас окружала обжигающе холодная, плотная стена. Я особенно остро это ощущал, потому что накануне состриг бороду, а затем и побрился. Дело в том, что, с одной стороны, борода и усы, закрывая часть лица, защищают его от обморожения и солнечных ожогов, а с другой - когда бежишь на лыжах или идешь на лыжах, выдыхаемый влажный, теплый воздух, оседая на усах и бороде в виде инея, быстро превращается в сосульки. При встречном ветре и морозе на усах и бороде образуется настолько крепкая корочка льда, что избавиться от нее можно лишь в теплом помещении; порой усы и борода смерзаются и, чтобы хотя бы просто открыть рот, необходимы специальные меры (в Гренландии, например, для «расклеивания» усов и бороды я использовал чай из термоса), кроме того, машинальное облизывание сосулек на усах приводит к обморожению кончика языка. Я сначала не мог понять, отчего по утрам так щиплет язык, принимая это за какое-то проявление авитаминоза, но потом, как-то раз коснувшись языком сосульки на усах в тридцатиградусный мороз, понял, что дело вовсе не в недостатке витаминов. Так или иначе я принял решение сбрить всю составлявшую ранее предмет моей гордости растительность на лице. Надо сказать, что к этому шагу меня всячески подталкивал Лоран, с которым я имел неосторожность поделиться моими еще не окончательно определившимися планами в отношении бороды. «Как же! — вскричал Лоран. — Такой уникальный сюжет! Американец стрижет бороду русскому ночью при свечах!» Наш Феллини (так я называл Лорана к его удовольствию) уже вполне представлял себе эту сцену. Все получилось именно так, как представлял Лоран. Сначала я за несколько энергичных движений маникюрными ножницами (других у нас в палатке просто не оказалось) довел свою бороду до состояния вырубленного тупым топором кустарника, а затем, когда продолжать эту процедуру самостоятельно в неверном свете свечи и при отсутствии зеркала стало небезопасно, за дело взялся Уилл. Приблизившись ко мне вплотную и глядя на меня своими добрыми близорукими глазами, Уилл завершил начатое дело. Температура в нашем салоне красоты ненамного отличалась от таковой за пределами салона, то есть была близка к минус 20, чему мы были обязаны Феллини, снимавшему весь процесс через открытую дверь палатки.

Горизонт начал «размываться», что означало катящуюся нам навстречу низовую метель. Лагерь ставили, когда ветер уже достиг силы шторма. Стрелка моего анемометра устойчиво держалась на отметке 25 метров в секунду, отдельные порывы забрасывали ее за пределы шкалы, то есть за 30 метров в секунду; стало трудно держаться на ногах, не говоря уже о том, чтобы поставить палатку. Требовалось предельное внимание, любая вещь — от чехла для палаточных кольев до огромного и достаточно тяжелого спального мешка, — оставленная без присмотра, могла стать легкой добычей ветра. Поэтому, развязав веревки, стягивающие груз на нартах, мы первым делом организовали место для временного хранения спальных мешков. Воткнув в снег лыжи и лыжные палки и образовав нечто наподобие забора поперек ветра, мы подтащили к нему спальные мешки. Ветер плотно прижал их к забору, и мы спокойно — вернее, без опасений за их судьбу — могли сосредоточить все внимание на установке палатки. Совершенно покорная и кроткая в тихую погоду палатка на ветру превратилась в дикого, неукротимого зверя. Сначала мы прижали пол внутреннего чехла четырьмя кольями с наветренной стороны, затем, оставив Уилла у кольев, я переместился на подветренную сторону и попытался натянуть 50 внутренний чехол на трубки каркаса. После пятнадцатиминутной борьбы с ними мне все же удалось это сделать. Однако ветер здорово изменил форму палатки: наветренная стенка оказалась вдавленной внутрь, а подветренную раздуло, как щеку при флюсе. Забили еще четыре колышка, прижав палатку по периметру к снегу. Теперь надо было установить наружный чехол. Решили привлечь на помощь... ветер. Эта идея одновременно пришла нам с Уиллом в голову, как только мы поднесли к палатке вырывающийся из рук, хлопающий длинными черными «ушами» чехол. Мы свернули его насколько возможно и, пристегнув чехол на четыре замка с наветренной стороны палатки, отпустили его на волю. Он тотчас же взмыл ввысь огромным бирюзовым факелом. Ветер перебросил его через палатку, и нам оставалось только пристегнуть замки с противоположной стороны, что мы и сделали. Веревки оттяжек были спутаны, как будто специально. Распутывали их, стоя по разные стороны от палатки. Первоначально установленные для фиксации внутреннего чехла колья были использованы для закрепления оттяжек. Дом был готов. Я осмотрелся вокруг. Маленький шатер Джефа уже стоял, Кейзо и Жан-Луи заканчивали борьбу с наружным чехлом, Лоран, оставив установку палатки Бернару и Рику, с камерой, придающей ему дополнительную остойчивость, передвигался по лагерю и снимал, снимал, снимал — первая настоящая метель!

Наступили сумерки, и без того плохая видимость ухудшилась еще больше. Я развел собак. Они шли за мной покорно и, кажется, с закрытыми глазами — им предстояла трудная ночь. Оказавшись на месте, они подолгу топтались, как бы выбирая, как поудобнее лечь, чтобы не так досаждал ветер, затем сворачивались клубком, спрятав морду в хвост, поджав лапы и подставив ветру спину, и уже не смотрели в сторону нарт в ожидании кормления. С учетом прошлого опыта я разместил собак на ночлег в определенном порядке, нарушить его — это почти наверняка обречь себя (а главным образом очень чутко спящего Уилла) на бессонную ночь, потому что если, например, молодой Блай окажется рядом с «пожилым», но чрезвычайно сварливым Хэнком, то всю ночь они будут переругиваться, не давая спать остальным собакам и тем, кто имел неосторожность поставить палатку поблизости. Но в такую погоду собакам было не до выяснения отношений: большинство из них даже не подняло головы, когда я разнес корм. Пришлось оставить его рядом — корм непременно будет съеден позже.

В палатке царила полная благодать. Ветер остался за стенкой, внутри же все было покрыто снегом — его намело, пока ставили палатку. Передавая щетку друг другу, постепенно навели порядок — можно запускать примус. Ночью ветер, кажется, усилился, и я, засыпая, долго не мог отогнать мысль о том, что палатку может сорвать, хотя отдельные порывы ветра сотрясали ее так, что заставляли вновь и вновь возвращаться к этой мысли, но уже, кажется, во сне.

Утром 5 августа шторм свирепствовал по-прежнему, низовая метель перешла в общую, температура понизилась до минус 22 градусов, видимость ухудшилась: стоящую в 20 метрах палатку Жана-Луи и Кейзо было не видно вовсе, не говоря уже об остальных, расположенных подальше. Убедившись в полнейшей бесперспективности движения в такую погоду, опять залезли в спальные мешки и проснулись уже часов в десять, когда совсем рассвело. Весь день занимались мелкими домашними делами: я зашил разорванные накануне во время борьбы с палаткой брюки, Уилл приводил в порядок дневниковые записи. Этот день обошелся без визитов, мы же побаловали себя шоколадом и орехами. Вечером услышал сквозь шум ветра отдаленные голоса — Кейзо вышел проведать собак, я тоже, одевшись, выбрался из палатки, хотя Уилл пробормотал что-то вроде того, что не стоит и кормить их в такую погоду — все равно не будут есть, но желание посмотреть, как они провели эту холодную ночь, и вообще посмотреть, что творится снаружи, одержало верх. Выбираться пришлось на четвереньках, так как за ночь перед дверью намело высокий бруствер из снега. Было уже совсем темно, и чувствовалось, что ветер начинает стихать, потому что снег несло уже только на высоте моего роста. Небо было звездным, бледно просвечивала луна. Вопреки моим ожиданиям и опасениям, все собаки оказались незаметенными и, очевидно, тоже чувствуя изменения в погоде в лучшую сторону, живо отреагировали на мое приближение, явно рассчитывая получить причитающуюся им штормовую норму. Накормив собак, я осмотрел палатку: все оттяжки вроде целы, нарты полностью занесены, от нашей палатки в сторону палатки Кейзо протянулся высокий снежный шлейф. Немного раскопав вход, забрался в палатку. Уилл, погрузив ноги в спальный мешок, продолжал писать при свече. Сообщил ему, что собаки в норме и что, кажется, завтра погода будет получше.

Увы, я ошибся. Ветер не стих, метель, видимость менее 50 метров, просидели в палатках весь следующий день. Я попытался немного разнообразить монотонный вой ветра не столь монотонным и заунывным, как мне тогда казалось, исполнением песен из старого песенника, который я захватил из дома. Уилл терпеливо слушал, ибо деться было некуда, правда, я чутко следил за состоянием аудитории и выбирал соответствующие настроению песни. Особенно ему понравились песни из кинофильма «Дом, в котором я живу» и «А годы — летят...», содержание которых я, как смог, перевел. В полдень в палатку просунул заснеженную голову Рик. На нем были маска и большие горнолыжные очки. Задуваемый ветром снежок струился в полураскрытую дверь палатки вместе с неторопливой речью Рика. Рик сообщил, что уже фотографировал и собак, и лагерь во время метели, а теперь мечтал бы сделать несколько снимков у нас в палатке. Получив разрешение, он заполз внутрь. Процесс этот длился несколько дольше обычного, поскольку Рик вползал не один, а в сопровождении своих бесчисленных аппаратов, осветительных ламп и батарей, а кроме того, на нем был полный комплект одежды. Легко себе представить, как тесно стало в палатке. Рик снимал разные бытовые сценки, которые мы добросовестно вновь и вновь разыгрывали перед его камерой. Вот я наливаю чай Уиллу, вот он пишет дневник, вот мы рассматриваем карту, вот, наконец, я пою (слава Богу, без звукозаписи). Рик сообщил, что у Лорана кончилась пленка и вообще их продукты на исходе (по плану киногруппа и Рик должны были улететь 3—4 августа). У нас, конечно, был аварийный запас, но все-таки мы надеялись, что самолет прилетит раньше, чем мы его вскроем.

Утро 7 августа принесло долгожданную погоду. Температура минус 20, но ветер стих. Я выскочил из палатки босой и нагишом и искупался в мягком свежем снегу — удовольствие огромное, особенно потом, когда заберешься в палатку и почувствуешь, как тепло снаружи и, главным образом, изнутри пульсирующими, почти физически ощущаемыми волнами наполняет тебя, приводя и тело, и дух в состояние, близкое к блаженству. Начиная с этого дня и до конца экспедиции я каждый день при любой погоде принимал такие снежные ванны, и при всем многообразии условий и настроений общим для них было именно это последующее состояние блаженства.

В полдень прилетел самолет, он привез Боба Беати и его ребят для одного из последних стартовых интервью. Надо сказать, что вопросы Боба не отличались особым разнообразием, и уже после первой встречи с ним мы примерно представляли, о чем будем говорить. Мне, естественно, был задан вопрос о снежных ваннах: думаю ли я продолжать их, когда температура на плато упадет до минус 40 и ниже? Я, разумеется, ответил, что непременно буду и единственное, что может мне помешать, так это отсутствие снега и очень сильный ветер. Этот ответ привел Боба в полный восторг, которым он незамедлительно решил поделиться с потенциальными телезрителями. Жану-Луи был задан вопрос о том, какая, по его мнению, разница между Парижем и тем местом, где мы все, включая самого Боба, сейчас находимся. Даже видавший виды Жан-Луи сразу не нашел, что ответить; он только сказал что-то вроде того, что в Париже женщин больше, чем собак, а здесь наоборот... Вопросы, предназначенные остальным, я не запомнил, но после интервью Боб надолго превратился для нас в некую нарицательную фигуру, с которой связано нечто непередаваемо забавное. Жан-Луи завел даже специальную тетрадочку, куда старался заносить все вплоть до мельчайших деталей, отличающих от Парижа ту или иную точку нашего маршрута (разумеется, в рассмотрение брались только те места, куда теоретически мог попасть Боб). А у нас с Уиллом была примета: если сильно метет, то достаточно сто раз подряд произнести: «Боб Беати, Боб Беати и т. д.», и ветер моментально стихнет. Хотите верьте, хотите нет, но иногда это помогало.

Погрузили в самолет все оборудование наших славных кинолетописцев, включая нарты и палатки. Я отправил на Кинг-Джордж образцы снега (около 10 килограммов) для проведения исследований на предмет содержания в снеге примесей тяжелых металлов. Содержание примесей определяется путем фильтрования талой воды, а поскольку выполнить эту работу в полевых условиях невозможно, я попросил помочь мне в этом Джона Стетсона, оставив ему все необходимое оборудование и инструкции, при этом я предполагал отправлять пробы с разных точек маршрута. Кроме того, я занимался исследованиями приземного озона с помощью портативного хемолюминесцентного газоанализатора — уникального в своем роде аппарата, изготовленного специально для экспедиции Ленинградским гидрометеорологическим институтом. И коль скоро я заговорил о научной программе экспедиции, скажу, что, несмотря на все трудности, связанные с освоением лыж, Дахо каждые два дня начиная со старта отбирал образцы снега для последующего изотопного анализа. «Отбирал» он их в прямом смысле и практически всегда силой, поскольку на поверхности ледника Ларсена, по которому мы шли в это время, мягкий снег как таковой в большинстве случаев отсутствовал — был или чистый лед, или очень плотный фирн, и Дахо затрачивал много сил, чтобы взять пробы с подповерхностных горизонтов. Но если мы с ним занимались выполнением своей научной программы сами под сочувствующими взглядами наших товарищей, то научная программа Жана-Луи требовала непосредственного участия каждого из нас. Дело в том, что в соответствии с договором, за включенным с Европейским научным центром, Жан-Луи обязался раз в неделю собирать суточную мочу каждого участника и одновременно с этим распространять среди нас анкету-вопросник с одними и теми же периодически видоизменяемыми вопросами на тему «Как вы себя чувствуете?», «Кто ваш настоящий лидер?», «О чем вы думаете?» и т. д. Сбор суточной мочи в наших условиях, как вы понимаете, был делом непростым, и не всегда, естественно, она получалась суточной. Но не легче было и нашему доктору, который, отбирая у нас каждый вечер полиэтиленовую банку, кусок льда в которой представлял все или почти все, что мы отдавали Антарктиде в обмен на чай, кофе и т. п., подвешивал ее под потолок палатки и, когда этот лед таял, отбирал пробы этой ценнейшей жидкости в небольшие стеклянные пробирки, обозначая их номерами и датируя. (В этом эксперименте мы все проходили под постоянными номерами: Жан-Луи — № 1, Кейзо — № 2, Дахо — № 3, Джеф — № 4, я — № 5 и Уилл — № 6.) Время от времени (обычно это были редкие моменты, когда мы собирались вместе и Жан-Луи пребывал в особенно благодушном настроении) он напоминал нам, что скоро вплотную займется нашей кровью.

В тот день 7 августа, проводив самолет, мы прошли еще около полутора часов и остановились на ночлег. Причин для приподнятого настроения было более чем достаточно: с одной стороны, погода улучшилась, а с другой — и это, пожалуй, главное — мы впервые остались на льду вшестером, только своим боевым составом, так что ничто и никто более нас не сдерживал. Мы начинали свою Трансантарктику.

8 августа.

Солнце, порадовавшее нас с утра, буквально через час после старта скрылось за толстой пеленой облачности, пошел снег, западный ветер гнал над самой поверхностью ледника белые лохмотья прорвавшихся через горы облаков. Рассеянный солнечный свет и сливающиеся с белым снегом облака превратили поверхность ледника в «нечто» безликое, не имеющее никаких характерных черт. Это довольно распространенное в Арктике и Антарктике явление, называемое белой мглой, впоследствии станет нашим частым спутником, причем одним из самых неприятных.) Мы двигались, буквально нащупывая лыжами поверхность. Впереди шла упряжка Джефа с умницей Тьюли во главе. Молодая, двухлетняя, с великолепным светло-серым волчьего окраса мехом и красивыми золотисто-карими глазами Тьюли была единственной сукой среди всех наших собак. И как бы оправдывая сложившееся на основании многовекового человеческого опыта и получающее все больше фактических доказательств, особенно в последнее время, мнение о преимуществах женского ума, эта собака, демонстрируя все лучшие качества женской натуры — верность, ум, самоотверженность, — вела нас всех — и двуногих, и четвероногих мужчин — через метели и трещины, встречный ветер, трудные подъемы и коварные спуски зимнего Антарктического полуострова. Джеф, поглядывая на укрепленный на перекладине между стойками нарт компас, командовал ей «джи» или «хо», что означало «вправо» или «влево» соответственно, и Тьюли, время от времени поворачивая назад свою умную морду и как бы проверяя, что эти команды исходят действительно от Джефа, безошибочно и без задержки выполняла их. Вторыми шли мы с Уиллом. Я скользил на лыжах справа от нарт, держась левой рукой за стойку. Замыкали процессию Жан-Луи и Кейзо. Видимость была не более 200 метров, и мы старались не выпускать друг друга из вида. К полудню характер рельефа изменился: мы вошли в зону больших ледяных куполов, снега на поверхности практически не было, попадались изрезанные трещинами участки чистого льда темно-голубого цвета, на которых нарты развивали опасно высокую скорость. Зная, что в таких районах возможны крупные трещины, и учитывая плохую видимость, мы стали двигаться с предельной осторожностью, не давая собакам разгоняться. Несколько куполов мы преодолели успешно. В конце каждого спуска Джеф останавливал нарты и поджидал наши упряжки. На некоторых спусках, несмотря на наши попытки притормозить нарты с помощью накинутых на стойки нарт страховочных поясов (при этом мы с Уиллом одновременно отклонялись назад, ставя лыжи под углом к движению), скорость все еще оставалась большой. В этой ситуации оставалось только следить, чтобы нарты не перегоняли собак, поэтому, тормозя нарты, мы одновременно поторапливали собак, которые, надо сказать, практически в этом не нуждались. Глядя вперед и видя, как Джеф, стоя на облучке, работает своим тормозом, мы впервые пожалели об его отсутствии у нас.

Часа через два подобной езды мы стали, кажется, входить во вкус, и чувство осторожности отступило перед желанием прокатиться на лыжах с ветерком, да и погода немного прояснилась, снег прекратился, видимость улучшилась. Наверное, поэтому мы не оценили крутизны и протяженности очередного спуска. Джеф надолго пропал из виду, и мы поняли, что он спускается. Когда собаки внесли нарты на вершину купола, мы увидели Джефа далеко внизу. Собаки, тоже заметив отдыхающих внизу собратьев, рванули вниз, увлекая за собой и тяжелые нарты, и двух привязанных к ним путешественников. Скорость быстро увеличивалась, ветер свистел в ушах, мы главным образом смотрели под ноги с единственной целью — устоять. Вскоре нарты стали настигать упряжку, и вот уже их передок поравнялся с хвостами коренных псов (чтобы собаки не попали под полозья, мы направили нарты чуть левее упряжки). Было видно, что, несмотря на все старания, нашим тяжелым, не привыкшим к такой прыти собакам не убежать от нарт, и мы с Уиллом приняли ошибочное (с высоты нашего теперешнего опыта) решение притормозить нарты, слегка развернув их... В следующее же мгновение нарты перевернулись, и я, все еще привязанный к их стойке вместе с лыжами, сделал кульбит в стиле фристайл и, что называется, не выпуская «шасси», приледнился слева от перевернутых нарт всего в метре от них ниже по спуску. Уилл упал не столь эффектно и поэтому поднялся первым. Собаки остановились и, не понимая, что же стряслось, с любопытством наблюдали за поверженными наземь погонщиками. Наиболее мудрые из них, считая (и не без оснований), что уже «приехали», улеглись на лед и принялись зализывать лапы. Джеф, до которого оставалось еще метров сто пятьдесят, наблюдал за нами снизу. Убедившись, что падение, во всяком случае на первый взгляд, обошлось без последствий, и сняв лыжи, мы с Уиллом приступили к осмотру места происшествия. Нарты выглядели вполне здоровыми, только их левый полоз, на который пришлась основная нагрузка, подогнулся вовнутрь. «Пустяки, — сказал Стигер, — дело житейское. Надо только перевязать заново веревки, скрепляющие поперечные планки нарт с полозьями». Мы быстро освободили нарты от груза и перевернули их. Только сейчас картина нашего падения предстала перед нами во всем своем мрачном великолепии: полоз был раскрошен практически по всей длине, за исключением концевых частей. Помню, как во время подготовки к гренландской экспедиции в столярной мастерской на ранчо Стигера я помогал Джону Стетсону клеить полозья для нарт. Семь специально отобранных без единого сучка длинных досок склеивались с помощью какого-то сверхлипкого на эпоксидной основе клея. Помню поразившие меня гигантские струбцины, которыми мы прижимали доски через каждые 20—30 сантиметров, и как после обработки из этой заготовки получался высокий, высотой около 20 сантиметров, красивый наборный полоз, готовый, как казалось, служить вечно. И вот теперь он стал неузнаваемо жалким, расщепленным во многих местах и, увы, восстановлению в наших условиях абсолютно не подлежащим. Наиболее пострадала верхняя его часть, а именно узлы крепления с поперечными планками рабочей площадки нарт, большая трещина проходила через среднюю часть полоза, густая сеть более мелких трещин разбегалась к краям, полностью сохранились лишь доски двух первых, ближайших к скользящей поверхности слоев. Пришлось позвать на консультацию Джефа как профессионального плотника. Коротко обсудив ситуацию, решили попробовать изготовить из наших больших нарт двое поменьше, используя фрагменты сломанного полоза. Упряжки Жана-Луи и Кейзо пока не было видно, и Дахо отправился на вершину холма, чтобы посмотреть, почему они отстали. Мы принялись за работу. Освободив сломанный полоз от уцелевших веревок, распилили его на две неравные части — получились две лыжины разной длины, разной высоты и по-разному загнутые. Второй полоз был абсолютно цел, и рука не поднималась его пилить, тем более что мы пользовались небольшой пилкой из швейцарского перочинного ножа Уилла. Но выбирать не приходилось! Отрезали две лыжины разной длины и получили все основные заготовки для маленьких нарт.

Жана-Луи, Кейзо и теперь уже и Дахо все не было. Оставив Уилла и Джефа около нарт, я отправился по нашему следу назад, прощупывая поверхность лыжной палкой, потому что вокруг было много трещин. С вершины холма открылась картина, отнюдь не прибавившая мне оптимизма: примерно в полукилометре позади стояли нарты Кейзо, а рядом я разглядел черные точки собак и крохотную с такого расстояния бирюзовую капельку палатки. Что-то стряслось, неужели трещина?! Заметив рядом с палаткой две маленькие фигурки, я немного успокоился — слава Богу, ребята целы. От палатки отделилась небольшая черная точка, которая, постепенно увеличиваясь в размерах, вскоре приобрела очертания возвращающегося профессора. Поравнявшись со мной, профессор, махнув рукой, произнес: «Абсолютно то же самое, тот же полоз и те же проблемы». Наш отчет об увиденном вызвал сочное ругательство Уилла и едва ли не столь же красноречивое молчание Джефа. Решили вернуться назад к палатке Этьенна и Кейзо, разбить лагерь и начать ремонт материальной части. Легко сказать — вернуться! На чем?! Наскоро, в четыре пары рук, связали полозья, часть груза отдали Джефу, а остальное разместили на двух импровизированных маленьких нартах, которые прицепили друг за другом. Ветер стих совершенно, было даже не очень холодно (примерно минус 20 градусов), но от долгого стояния на месте начали подмерзать ноги. Однако даже на этом коротком пути назад я успел основательно согреться, ибо все время приходилось тормозить собак, подбирая разваливающиеся по сторонам спальные мешки, не желающие размещаться на маленьких нартах, и поправляя полозья, безвольно подгибающиеся внутрь после каждого толчка или поворота нарт. Пересекли по снежным мостам несколько широких — более 5 метров — трещин. Прежде чем пустить по мосту собак, я проходил на лыжах сам, прощупывая дорогу лыжной палкой.

Примерно через час мы достигли лагеря Этьенна. Они оба были уже вплотную заняты починкой нарт. Этьенн со свойственными ему богатой мимикой и жестикуляцией в красках рассказал, как они перевернулись еще на предыдущем спуске, который нам удалось благополучно миновать. Меньшая скорость и меньший вес — это меньшие потери! Полоз их нарт выглядел не так страшно, как наш: трещина прошла от узла крепления стойки нарт вперед по середине полоза примерно на метр, так что была надежда восстановить нарты, а это уже легче.

Собравшись в нашей палатке, подвели итоги первого дня самостоятельного путешествия: актив — шесть здоровых, полных сил и энергии и имеющих едва початый запас оптимизма путешественников, тридцать шесть лохматых, сильных, сытых и поэтому имеющих непочатый запас оптимизма собак, одни целые нарты, запас продовольствия на четыре дня и горючего на неделю и менее 40 километров от второго лагеря с продовольствием; пассив — двое сломанных нарт, неустойчивая погода и обилие трещин кругом, одна из которых проходила буквально в полуметре от палатки Этьенна и Кейзо. Именно по этой причине предложение о том, чтобы вызвать самолет и получить новые нарты, не прошло, а кроме того, из чисто психологических соображений нам не хотелось прибегать к этой крайней мере. Нам казалось, что если мы с самого начала станем пользоваться поддержкой извне, то это не будет способствовать подъему духа команды и поддержанию ее престижа в глазах внимательно следящих за экспедицией людей. Поэтому решили посвятить весь завтрашний день ремонту нарт.

Утром 9 августа погода по-прежнему была неустойчивой, температура минус 16, туман. Мы с Уиллом освободили нашу палатку, оставив только примус с одной работающей горелкой — здесь должна была быть главная ремонтная база. Весь инструмент — отвертка, два перочинных универсальных швейцарских ножа и магические пассатижи Уилла, которые можно использовать в режиме сверления, а точнее «проворачивания» отверстий. Материал — уже упомянутые мной четыре разновеликих полоза, поперечные планки и моток четырехмиллиметрового нейлонового фала. Из всего этого нам предстояло соорудить нечто похожее на нарты, то есть способное, не разваливаясь, передвигаться не только само по себе, но и с грузом. Пока мы с Джефом, стоя в палатке на коленях и периодически отогревая озябшие пальцы над примусом, старательно вязали узлы, снаружи тоже не затихала работа. На белоснежной простыне «операционного стола» над опрокинутыми нартами трудилась интернациональная бригада «хирургов» из Китая и Японии, возглавляемая доктором медицины Жаном-Луи Этьенном (Франция). Фотокорреспондент из США Уилл Стигер, представляющий журнал «Нэшнл джиогрэфик», снимал рабочие моменты. Ведущий специалист в области пересадки полозьев, представитель Великобритании Джеф Сомерс, время от времени вылезая передохнуть из другого «операционного блока», подсказывал своим коллегам, как по его мнению можно продлить жизнь «больного» и сделать его более устойчивым к жизненным ухабам. Джеф предложил распилить запасные поперечные планки и закрепить их на полозьях вертикально, расположив их друг напротив друга по всей длине полоза так, чтобы концы их выступали над рабочей площадкой нарт, после чего связать эти выступающие концы веревками. Это, по мнению Джефа, должно было придать нартам дополнительную прочность в поперечном направлении. После непродолжительного консилиума совет был принят, и в результате к вечеру мы имели двое нормальных и двое укороченных нарт. Наша упряжка разделилась. Уилл взял себе семь собак и большие из маленьких нарт, я забрал оставшихся пять собак и совсем крохотные нарты. Чтобы увеличить их рабочую площадку, мы с Дахо привязали поверх поперечных планок две ориентированные параллельно полозьям лыжи.

В дневнике нашей экспедиции, который велся в США на основании получаемой по радио или через спутник информации, читаю:

«9 августа. Весь день команда работала над починкой нарт, они планируют продолжить путешествие на двух с половиной нартах до следующего самолета, который ожидается через две недели, моральное состояние команды — отличное. Труднее всего Дахо, который все еще осваивает лыжи и одновременно не прекращает сбор образцов снега — дело для этого района крайне сложное из-за малого снегонакопления. Жан-Луи продолжает сбор проб мочи. Виктор в порыве чрезмерного усердия в выполнении своей метеорологической программы разбил три термометра (преувеличено по меньшей мере в три раза), он (то есть я) находится в очень хорошей форме — все время просыпается и встает первым, а ложится последним. Джеф очень рад возвращению в Антарктику. Он говорит: «После трех лет, проведенных вне «дома», я чувствую себя великолепно, возвратившись сюда!»

Около 6 часов утра 10 августа поднялся ветер, началась метель. Я вылез из палатки — видимость была не более 100 метров. Учитывая обилие трещин в этом районе, решили, что двигаться при такой видимости небезопасно, поэтому до обеда сидели в палатках, пережидая непогоду. К 12 часам немного прояснилось, и мы вышли. Читаю в дневнике: «В час дня видимость была около 5 миль (8 километров), однако по-прежнему сохранялась «белая мгла». Продолжаем движение через район, изобилующий трещинами; каждый привязан страховочным поясом к нартам». Последнее относилось к идущим с нормальными нартами Джефу, Дахо, Кейзо и Жану-Луи. Мы же с Уиллом вышли из положения по-другому: он привязал страховочную веревку к передку нарт и, прикрепив другой ее конец к поясу, скользил, как воднолыжник, рядом с нартами слева от них. Мои маленькие неказистенькие нарты были полностью погребены под спальными мешками, поэтому трудно было найти место, за которое я мог бы привязать страховочную веревку. Наконец-то я его отыскал, привязав веревку к внутренней поверхности полозьев и оставив петлю длиной метра три, которую я мог закрепить на поясе позади нарт. Легкость моих нарт и нерастраченная еще сила пятерых моих собак делали нарты чрезвычайно подвижными и сложными в управлении. Это обстоятельство обнаружилось с самого старта. Когда вслед за упряжками Джефа и Кейзо стартовала упряжка Уилла, мои собаки, не дожидаясь моей команды, рванулись следом. Собаки очень переживают, когда их разделяют; одни из них проявляют это внешне (становятся раздражительными, лают без причины), а другие переживают молча, но их состояние хорошо заметно, когда они обмениваются красноречивыми взглядами со своими бывшими напарниками и друзьями, волею обстоятельств отлученными от них. После того как мы с Уиллом разделили нашу упряжку, его собаки, идущие впереди, постоянно оборачивались (особенно на поворотах) на моих, а мои изо всех сил старались догнать своих собратьев. При этом мои явно считали, что именно их вывели из состава команды, поскольку они видели своего хозяина Уилла впереди — я же был для них человек, хотя и знакомый, но новый, и это придавало им дополнительные силы в их неистовом стремлении не медленно воссоединиться со «своей» упряжкой. В то утро я чуть было не пал жертвой этого их стремления. Рванувшись вслед за убегающей от меня упряжкой, я успел ухватиться за веревочную петлю и в тот же момент почувствовал, что проваливаюсь в трещину. Наверное, в результате интонации моего голоса несколько изменились, так как собаки, до того как-то мало обращавшие внимание на мои интонационные нюансы, резко остановились. Я лежал на животе, провалившись по пояс, снежный мост, прикрывавший трещину, вокруг меня был практически не нарушен, поэтому трудно было судить о ее размерах и направлении. Когда я, подтянувшись на веревке, выполз из трещины, то увидел позади себя аккуратно светящееся голубизной отверстие. Заглянув в него, я оценил глубину трещины как достаточную. Чтобы не испытывать далее судьбу и немного поумерить пыл собак, я оседлал нарты так, что ноги мои, несмотря на два спальных мешка подо мной, почти касались земли, и дал шпоры моим скулящим в нетерпении и тревоге за свое будущее с таким каюром, как я, скакунам. В тот день мы прошли 12 миль и разбили лагерь уже при почти ясном небе.

11 августа, шестнадцатый день.

При ясной погоде и комфортной для путешествия на лыжах температуре (около минус 25 градусов) мы подошли к полуострову Черчилл. На карте Антарктиды он действительно выглядит как полуостров, горная гряда которого, вдаваясь в ледник Ларсена, разделяет ледниковые заливы Эйди и Кабинет. Качаясь на гигантских застывших ледниковых волнах залива Эйди, мы поднимались все выше и выше, пока не добрались до гребня ледяной горы, продолжавшей восточный склон гор полуострова и тянувшейся с постепенным понижением с запада на восток. Склад с продовольствием был расположен как раз на этом гребне у горного склона. Благодаря удачно найденному месту он был практически не занесен снегом, и мы заметили его часа за два до подхода.

Склад представлял собой огромный (размерами 1,5x1,5x1,5 кубических метра) ящик, сколоченный из толстой фанеры. Рядом с ним аккуратными штабелями были сложены ящики с собачьим кормом, красные канистры с бензином и синие с керосином для ламп. К ящику была прибита трехметровая дюралевая трубка, увенчанная голубым выцветшим на солнце флажком с разлохмаченными ветром краями. Среди этой безжизненной пустыни ящик этот напоминал присланный откуда-то из космических глубин дар неземной цивилизации, а мы своими радостью, энтузиазмом и едва сдерживаемым желанием посмотреть, а что же там внутри, напоминали, наверное, ребятишек, получивших наконец долгожданный рождественский подарок. Помогая и одновременно мешая друг другу, опасно размахивая топорами и ледорубами, мы с поспешностью Ипполита Матвеевича, вскрывающего двенадцатый стул, набросились на ящик. Крышка поддалась легко, и нашим взорам предстала баррикада из белых картонных ящиков, перехваченных в двух местах металлической лентой. На ящиках — а это были ящики с нашим продовольствием — толстым фломастером было написано: «Полуостров Черчилл», «Два человека — 10 дней». Прочитав эти надписи, мы окончательно убедились, что пришли именно к полуострову Черчилл. Легко было понять наше возбуждение. Еще бы, несмотря на поломку, мы пришли к складу и нашли его практически в те сроки, что и предполагали по плану. Наше и без того хорошее настроение улучшилось, когда в одном из ящиков мы обнаружили банку «черного стекла», в которой, судя по надписи и запаху, было виски. Разлив тягучий и ледяной напиток по кружкам, мы выпили за наш первый успех и, упаковав продовольствие на нарты, а также пополнив запасы горючего, продолжили маршрут.

Южный склон гребня был практически бесснежным. Чтобы как-то удержать нарты от опрокидывания и притормозить собак, мне пришлось применить старинный, известный еще со времен перехода Суворова через Альпы способ, то есть спуститься на собственном заду. Зато после спуска, благополучно достигнув ровной поверхности, мы попали в зону рыхлого глубокого снега. До 16 часов прошли еще восемь — весьма непростых — километров: идти на лыжах все время не получалось, так как приходилось периодически подталкивать нарты, вязнущие в глубоком снегу, а без лыж ноги, естественно, глубоко проваливались в снег и быстро уставали. Спустя некоторое время поверхность снова изменилась: стали попадаться участки относительно плотного снега, на которых собаки развивали прежнюю скорость. Такой рваный темп — от грузного шага до бега рысцой — изматывал: я здорово вспотел, несмотря на то, что температура понизилась до 30 градусов, и с нетерпением смотрел вперед в ожидании остановки. На этот раз мы остановились в 16 часов, на полчаса позже обычного, и поэтому лагерь разбивали в глубоких сумерках. Мокрая одежда неприятно холодила спину, и я мечтал только о том, чтобы поскорее забраться в палатку. Как всегда, палатку мы поставили вместе, затем я пошел заняться собаками, возня с которыми сейчас отнимала немного больше времени, чем до нашей поломки: приходилось распрягать уже две упряжки. Нарты из-за своей легкости не могли служить надежным якорем для собак, поэтому надо было закреплять доглайн с обеих сторон с помощью ледяных якорей. Когда собаки были накормлены, уже практически в полной темноте я вернулся к палатке. Картина, которую я там застал, меня очень удивила и раздосадовала. Наша палатка, на привычное теплое гостеприимство которой я очень рассчитывал особенно сегодня, выглядела холодно и безжизненно. Спальные мешки, ящики с провиантом и прочая утварь валялись рядом с палаткой в том же положении, в котором я их оставил 40 минут назад. Уилл возился с каким-то большим, неопределенной формы предметом, шуршащим в темноте так, как шуршит разворачиваемая на морозе ткань. Не без труда я опознал в этом предмете палатку, входившую в комплект нашего аварийного имущества. Очевидно, у Уилла что-то не ладилось, потому что, насколько я помнил из опыта гренландской экспедиции, эта палатка ставится очень быстро одним человеком. (В Гренландии нам с Уиллом пришлось провести в такой палатке одну ночь во время сильной пурги, когда поставить большую палатку было невозможно.) Что же произошло сейчас?! Какая необходимость вынудила Уилла ставить аварийную палатку в темноте, рядом с уже установленной, несравненно более комфортабельной палаткой. Если это тренировка или проверка готовности аварийного имущества, то, как мне казалось, Уилл выбрал не самый подходящий момент. С этими вопросами я подошел к нему. Ответ меня обескуражил. Уилл заявил, что хочет провести эту ночь один в маленькой палатке, чтобы, по его словам, как следует отдохнуть. На вопрос, а чем, собственно, его не устраивает для отдыха наша «старая» палатка, он отвечал, что несколько последних ночей не мог заснуть из-за моего... храпа! Чувствуя нарастающее во мне раздражение, усугубленное голодом, усталостью и холодом, я предпочел отойти и заняться обустройством нашего «капитального дома». На душе было противно. Создавшаяся ситуация никак не хотела укладываться в голове: если спустя только каких-то полмесяца после старта мы не можем поделить на двоих большую, предназначенную для удобной и относительно комфортабельной жизни палатку, то что будет через три, пять, наконец, семь месяцев?! И потом сама мотивация этих действий Уилла в моих глазах выглядела совершенно неубедительно, поскольку со ссылкой на компетентные и особенно близкие мне источники информации я мог утверждать, что мой храп (если таковой и имеется, что тоже не всегда подтверждается этими источниками) никак нельзя отнести к разряду смертельно опасных, заставляющих людей, спящих со мной или находящихся рядом во время моего сна, выбрасываться из спальни с криками «помогите». Втаскивая свой спальник в сиротливую полупустую палатку, я не без злорадства думал, что если бы Уилла поместить хотя бы на полночи к знаменитым советским храпунам (с некоторыми из которых — я уверен, далеко не самыми лучшими — мне много раз приходилось бодрствовать во время моих частых разъездов по всему Союзу), то он наверняка бы вел себя по-другому. Сквозь тонкую стенку палатки было слышно, как чертыхается Уилл — палатка по-прежнему не поддавалась. В конце концов мне пришлось вылезти наружу. Уилл попросил помочь ему, но тут меня прорвало, и я выложил ему все, что думаю по поводу его «сепаратистской политики», добавив, что он по моему мнению, своими действиями подрывает самую идею «Трансантарктики» и что я знаю несколько несравненно более простых, чем установка палатки морозной ночью, способов борьбы с храпом и еще что-то, не помню точно, но выдержанное в духе ортодоксального интернационализма: вместе — так вместе, везде и во всем! Видно было, что Уилл, привыкший видеть меня охотно соглашающимся со всем, удивлен и опечален. Но я действительно в тот вечер был чрезвычайно не в духе, поэтому, предоставив ему самому бороться за воплощение своей идеи, вернулся в палатку.

Снег в поставленном на примус чайнике уже растаял, когда в палатку вместе с клубами морозного воздуха вполз заиндевевший Уилл. При дрожащем свете свечи, усугубляющим ощущение какой-то душевной усталости после всего происшедшего в этот день, состоялось наше объяснение. Уилл сказал мне, что нервное напряжение, владевшее им в последние месяцы и особенно во время перелета, сейчас потихоньку начинает спадать, однако до сих пор он не может спокойно спать, спит очень чутко, просыпаясь от малейшего шума — будь то лай собак или сопение соседа, — и поэтому никак не может восстановиться (я действительно замечал, что он довольно трудно просыпается). На этой почве у него разболелись глаза (Уилл страдает сильной близорукостью и носит контактные линзы, которые снимает каждый раз перед сном и вставляет назад утром), и ему просто необходимо поспать одному, чтобы никто не мешал, хотя бы три-четыре дня. С этими словами он как-то виновато посмотрел на меня и вдруг... заплакал. Я почувствовал себя чрезвычайно неловко. Обняв его за плечи, я сказал, что готов сделать все что надо, чтобы помочь ему преодолеть это состояние, уговаривал его остаться в этой палатке, а сам был готов перейти спать в маленькую, но Уилл заверил, что ему достаточно того, что он сделал. Ситуация была полностью и благополучно разрешена, мы дружно поужинали и разошлись спать по своим палаткам ибо было уже достаточно поздно.

Уилл провел в этой палатке только три ночи до первой сильной пурги, затем наш экипаж воссоединился, и никакой храп был уже не в силах разделить его вновь.

12 августа, семнадцатый день.

Минувшая ночь была самой холодной за все время, утром температура была минус 36 градусов, ясно. В этот день мы пересекли Южный полярный круг. После полудня я увидел справа от следа (я по-прежнему со своей маленькой упряжкой шел последним) начертанные на снегу лыжной палкой Джефа цифры 66,5°! Каким далеким в этот момент мне показался Мирный — конечная цель нашего путешествия, — расположенный тоже на широте Полярного круга, только с другой стороны Антарктиды. По поводу пересечения мы с Уиллом вечерком выпили немного бренди. У меня был еще повод выпить в этот день: именно сегодня в далеком Ленинграде все мои близкие отмечали юбилей моей тещи — праздник, святой для любого современного зятя. Вечером накануне во время очередного сеанса связи, через радистов Беллинсгаузена я передал радиограмму со стихами ко дню рождения. Привожу их здесь ввиду очевидной возможности их применения в схожих ситуациях полярными зятьями грядущих поколений:

  • Во мне Ваш август, пусть завьюжен,
  • Но Южным осенен Крестом.
  • И тост на дне походной кружки:
  • Чтоб, дай Бог, было бы не хуже
  • И в Юбилейном, и потом!

Надо сказать, что радиосвязь, для которой мы использовали портативный приемопередатчик системы «Томсон» — одно из последних слов НАТОвского дизайна, — все это время была очень стабильной. Жан-Луи сказал мне, что у него были определенные трудности политического характера, когда он пытался получить для экспедиции этот армейский передатчик, поскольку среди ее участников был один активный представитель Организации Варшавского Договора, то есть я. В конце концов тактические соображения уступили место стратегическим, и в результате мы оказались с великолепной радиоаппаратурой, которая не подводила нас ни разу. Помимо долгожданных радиограмм из дома, радиосвязь приносила нам и данные о наших координатах за прошедшие сутки. Координаты определялись с помощью французской спутниковой навигационной системы «Аргос». У Жана-Луи был небольшой, размерами и формой напоминающий увеличенную вдвое банку из-под растворимого кофе радиомаяк, который он включал каждый раз перед тем, как залезть в спальный мешок. Через этот радиомаяк можно было передавать краткие сообщения (до тридцати двух знаков). Вся эта информация через американский спутник «Нимбус» поступала в Центр космической связи в Тулузе (Франция), откуда после обработки — в штаб-квартиру экспедиции «Трансантарктика» в Париже и далее по телефаксу — в офис «Адвенчер нетворк» в Пунта-Аренас. Кристиан де Мариавль, французский содиректор базового лагеря экспедиции, именуемый всеми Крике, передавал нам эти координаты во время сеанса радиосвязи вечером. Таким образом наши координаты после того, как они спустились из космоса и исколесили чуть ли не половину земного шара, становились известны нам, причем в последнюю очередь. В этом были определенные преимущества, так как даже при отсутствии радиосвязи все те, кто волновался за нас и следил за нашей экспедицией, могли получать информацию о нашем движении в виде координат и тридцати двух букв короткого сообщения о погоде и самочувствии. Координаты экспедиции на 12 августа: 66,6° ю. ш. и 63,3° з. д.

13 августа, воскресенье, восемнадцатый день.

Все-таки тринадцатое число дало себя знать. С утра двигались очень споро, проходя по 5 километров в час, но в 16 часов внезапно сорвался шквал. Скорость ветра быстро увеличивалась и достигла 25 метров в секунду, началась сильная низовая метель. Имея уже небольшой опыт в установке лагеря в таких условиях, мы тем не менее едва не лишились спального мешка. Пока мы с Уиллом, стоя на коленях, занимались укрощением наружного чехла нашей палатки, ветер делал свое дело: вдруг я не то чтобы увидел или услышал — и то и другое было довольно затруднительно в такой круговерти, — а как-то почувствовал, что Уилла нет рядом, на том месте, где он только что ловил неуклюжими в толстых перчатках пальцами маленькие непослушные замки чехла палатки. Я обернулся и увидел, как Уилл, размахивая руками, преследует спальный мешок, увлекаемый ветром куда-то в сторону моря Уэдделла. Воспользовавшись секундной паузой, когда мешок, зацепившись за заструг, прервал свой полет, Уилл накрыл его. В это время подбежал я, и мы уже вдвоем поволокли против ветра сопротивляющегося беглеца. Как ему удалось убежать из-за забора из лыж и лыжных палок, построенного нами по всем правилам, было непостижимо, и поэтому мы решили ужесточить контроль за всем, что в принципе может летать.

Ветер внезапно стих. Медленно, как на фотографии в ванночке с холодным проявителем, из-за оседающей снежной мути начали прорисовываться горы, но мы решили на сегодня прекратить движение: ведь сегодня было тринадцатое, и оно еще не кончилось, так что кто его знает! Да и прошли мы к этому времени достаточно — около 28 километров. Действительно, около полуночи, когда мы были уже в спальных мешках, опять задуло. Сквозь дрему я вспомнил, что, кажется, забыл привязать к нартам свою большую желтую сумку, в которой была парка, теплые штаны, рукавицы — словом, весь запас самой теплой одежды. Однако вылезать из мешка было неохота, и я подумал, засыпая, что уже не тринадцатое и, может быть, пронесет. И, действительно, пронесло... сумку мимо палатки. Я обнаружил ее отсутствие утром и очень опечалился — потеря была чувствительной. К счастью (в который раз), видимость улучшилась, и вскоре я смог различить метрах в пятистах от палатки какой-то темный предмет. Это была она! С тех пор я никогда, даже в самую штилевую и ясную погоду, не оставлял ничего не привязанным на ночь к нартам. Координаты на 13 августа: 66,9° ю. ш., 63,5° з. д.

15 августа, вторник, двадцатый день.

Продолжали движение по леднику Ларсена, погода была благоприятной: 20—25 градусов мороза, ясно, однако рыхлый свежий снег глубиной до 20 сантиметров затруднял движение упряжек, особенно идущей впереди упряжки Джефа. Моим собакам, которые шли последними уже по относительно накатанной дороге, было полегче — они даже иногда поддергивали меня за страховочную веревку, прикрепленную к поясу. Чтобы все собаки шли по накатанной колее, я запряг их цугом. Впереди шел Тим, самый опытный и мудрый из моих собак, среднего роста пес с короткой, абсолютно черной шерстью. Уилл уверял, что в его жилах есть и волчья кровь. Этого никак нельзя было сказать по его внешнему виду, однако подтвердилось при более близком знакомстве с ним. Основные черты его характера — независимость и стойкость. Помню, как в Гренландии он чуть не довел Уилла до полного исступления, когда совершенно хладнокровно, практически на наших глазах, во время короткого дневного привала разодрал последние (!) постромки. Это были его уже третьи постромки за экспедицию, и после каждого покушения на них его жестоко наказывали. Тим переносил все экзекуции молча, не жмурясь и не приседая под опускающейся размеренно на его спину перчаткой Уилла, не убегал, и по глазам его было видно, что он отнюдь не считает себя виноватым. Устав воспитывать его «по Павлову», Уилл стал снимать постромки на ночь. Это помогало, но все-таки Тим улучил момент для нового покушения на постромки, показав тем самым, что он не сломлен.

После этого случая я стал относиться к Тиму с особым уважением. Вечером, когда снимал с него злополучные постромки, обязательно хвалил его за работу (а работал он, надо сказать, очень и очень добросовестно) и одному из первых давал корм. За Тимом в паре шли Томми и Брауни. Томми, среднего роста и с небольшими характерными для лайки острыми ушами, светло-серой с бежевым оттенком шерстью и пушистым «волчьим» хвостом, отличался очень неуравновешенной психикой. Очевидно, в процессе обучения работе в упряжке он был кем-то жестоко наказан и не смог оправиться от этого страха, поэтому чрезвычайно болезненно реагировал на любое волеизъявление погонщика (даже простое повышение голоса приводило его в состояние испуга). Приближаться к нему следовало с величайшей осторожностью, не делая резких движений и, не дай Бог, с палкой в руках. Помню, как однажды утром, когда я запрягал упряжку и прикрикнул на одну из собак, Томми, приняв упрек на свой счет, рванулся в сторону и спутал все постромки, за что на этот раз досталось и ему. Томми упал на снег, зажмурил глаза и приготовился умирать. Распутывая постромки, я на мгновение оставил его без внимания, и этого было достаточно, чтобы Томми не чуя под собой ног рванул прочь. Пробежав метров двести и, очевидно, осознав, что его никто не преследует, он остановился и лег на снег. Я не пытался вернуть его, но, когда упряжка поравнялась с ним, тихо и ласково пригласил его занять свое место. Томми дал мне приблизиться и милостиво позволил надеть на себя постромки. Он был, пожалуй, самым дисциплинированным псом и очень чутко реагировал на ласку.

Его напарник Брауни, небольшой пес светло-коричневой масти, был куплен незадолго до начала экспедиции в эскимосской деревушке на севере Канады. Брауни был, пожалуй, самым молодым среди наших собак (ему не исполнилось и двух лет), а поэтому самым игривым, непослушным и бестолковым. Все довольно скромные запасы извилин, наличествующие в его небольшой остроухой башке со смешными светлыми бровями, он бескорыстно отдавал на алтарь науки: изучал все, что видели его веселые янтарного цвета глазки и чуяла аккуратная коричневая пуговка носа. Самое прискорбное было то, что он занимался этим параллельно, а главным образом вместо своей основной работы в упряжке. Нейлоновую веревку, связывающую его постромки с нартами, даже с большой натяжкой нельзя было назвать натянутой 90 процентов времени. Он все время отвлекался, не обходя вниманием ни единого клочка шерсти, лежащего на снегу, ни единого мимозно-желтого следа, оставленного идущими впереди собаками, причем каждый раз он считал своим долгом задержаться в этом месте и тоже «подписать» его — словом, толку от него было мало. Имя Брауни не сходило с моих уст практически весь день. Я пытался применять и силовое воздействие, но тщетно: Брауни оставался ученым, шалуном, фокусником, путаником — кем угодно, только не ездовой собакой. (Впоследствии именно по этой причине мы распростились с ним, отправив его с оказией на Кинг-Джордж.)

В коренной двойке работали два замечательных пса: Баффи и Пэнда. Баффи, крупная, светлая с серым подпалом, очень красивая собака, был моим старым знакомцем по гренландской экспедиции. Очень уравновешенный, поистине нордический характер не позволял ему проявлять эмоции даже в такой волнующий для всех собак момент, как кормежка. Он всегда терпеливо ждал, когда я поднесу ему чуть ли не под нос кусок корма, никогда не нарушал дисциплины, никогда не ел постромки — одним словом, был отличником по всем статьям. Однако именно ровность характера, неумение радоваться жизни и привели его в Гренландии к глубокой психической депрессии. Там, очевидно, потеряв всякий интерес ко всему, что его окружало (а надо сказать, что в Гренландии у наших собак было больше шансов и оснований для этого, ибо груз был большим, а еды не хватало), Баффи пытался покончить с собой. Об этом случае мне рассказал Этьенн, шедший тогда с упряжкой Уилла, в которой работал Баффи:

«Несколько последних дней Баффи совсем перестал тянуть нарты, выглядел подавленным и очень безразличным, поэтому я отвязал его, и он бежал рядом с нартами. Это продолжалось еще два или три дня, и я уже настолько привык видеть Баффи рядом, что как-то перестал его замечать и вот однажды, «вернувшись» в окружающий меня мир после очередного столь частого для всех нас в Гренландии погружения в самого себя, я осознал, что что-то вокруг меня изменилось... Не сразу я понял, что Баффи нет на его привычном месте слева от нарт. Я остановил упряжку. Обернувшись назад, я увидел метрах в трехстах позади на линии нашего следа темную точку. Это был он. Когда я подъехал ближе, то увидел свернувшегося клубком Баффи, который даже не поднял головы при моем приближении. Он решил навсегда остаться здесь в этих белых снегах, которые своим однообразием и бесконечностью привели его в такое состояние. Пришлось отнести его и уложить на нарты».

Помня эту особенность его характера, я внимательно следил за ним все время, но пока Баффи тянул очень усердно и вроде бы не грустил. Полной противоположностью ему был его нынешний напарник Пэнда, крупный пес несколько необычной черно-белой масти. Его темные глаза были практически неразличимы на фоне черной шерсти, и поэтому даже с близкого расстояния нельзя было понять, куда он смотрит. Но не это было главной особенностью Пэнды, кстати, названного так именно из-за своей окраски, делающей его похожим на бамбукового медведя. Этого пса отличали совершенно неукротимый оптимизм и потрясающая работоспособность. Он буквально выпрыгивал из постромок в ожидании команды «О'кей!» и сразу же начинал тянуть с такими силой и неистовством, что можно было подумать, его ждет какое-то видное только ему одному светлое будущее. Эта его готовность к старту иногда грозила обернуться неприятностями, особенно здесь, при движении в районе трещин: Пэнда мог сорваться в любой момент и увлечь за собой всю упряжку вперед наобум, не по следу, завалиться в трещину, сцепиться с собаками из другой упряжки и еще многое натворить из самых добрых побуждений. Поэтому Пэнда был объектом моего самого пристального внимания. Иногда приходилось садиться на него чуть ли не верхом, чтобы заставить его успокоиться. Зато в довольно редкие минуты задушевной беседы Пэнда любил, поднявшись на задние лапы, положить передние мне на плечи, поскольку он был практически одного со мной роста, и облизывать меня своим шершавым языком. Вот с такой славной командой я шел на лыжах по Антарктическому полуострову в августе 1989 года. Координаты на 15 августа: 67,3° ю. ш., 64,01° з. д..

16 августа, среда, двадцать первый день.

Сегодня мы прошли на расстоянии около 3 километров к востоку от острова Франсиса. Гигантская скала, возвышающаяся над ледником на 500 метров, действительно напоминала остров своей оторванностью от окружающих ее далеким полукольцом гор. Характерное положение этого острова позволило нам проверить правильность нашего местоопределения. Наше положение на 67,5° ю. ш. и 64,2° з. д. хорошо согласовывалось с положением острова Франсиса, определенным по карте. Весь день продолжали движение по рыхлому снегу толщиной до 40 сантиметров, поэтому прошли только 19 километров.

17 августа, четверг, двадцать второй день.

Сегодня утром рекордно низкая температура (минус 42 градуса), но безветрие. Утром в 6 часов я выскочил из палатки принять снежный душ и буквально застыл на месте: так великолепна и величественна была открывшаяся передо мной картина зимнего утра. Серебристый холодный свет полной луны освещал наш пробуждающийся лагерь и темные, хорошо различимые на белом снегу даже в утреннем полумраке силуэты плотно

свернувшихся в клубочек собак. Луна казалась настолько огромной, что отчетливо были заметны оспины кратеров на ее пожелтевшем одутловатом лице. Остров Франсиса белел своей снежной шапкой на фоне фиолетового, начинавшего светлеть неба. Примерно в то время, как Франсис еще только начинал белеть, мои босые ноги, стоящие на снегу, уже давно стали белыми, так что пришлось нырнуть в палатку и отогревать их на чайнике. В течение дня температура не повысилась, продолжали идти по рыхлому снегу, от собак валил пар и, подгоняемый едва ощутимым ветерком, стелился над поверхностью ледника легким серебристым туманом. Прошли за день все те же 19 километров, горы становились все ближе.

18 августа, пятница, двадцать третий день.

Температура продолжала оставаться низкой (утром минус 39 градусов), глубокий снег, собаки Джефа, бессменно шедшие впереди, устали. Поменяли упряжки, и вперед ушла упряжка Кейзо.

Оказалось, и мужчины кое-чего стоят в нашей трудной, беспорядочной жизни. Весь день лидировал Кутаан, вожак Кейзо, и на удивление правильно исполнял команды. На удивление потому, что Кутаан и внешним своим видом, и повадками никак не походил на сообразительную собаку. Его в общем-то неплохой экстерьер портили тускловатые, маловыразительные, узко посаженные глаза. Он одинаково равнодушно реагировал на похвалы и ругательства в свой адрес и поэтому не пользовался особой любовью ни у кого из нас, за исключением, может быть, только Кейзо. Но сегодня он был молодцом и четко выполнял команды Кейзо, к немалому, как мне кажется, удивлению последнего. Координаты: 67,8° ю. ш., 64,6° з. д.

19 августа, суббота, двадцать четвертый день.

Сегодня температура немного повысилась, весь день около минус 25 градусов, но снег стал еще более рыхлым. Накануне вечером после остановки Дахо вырыл шурф и оценил толщину свежего зимнего снега: она оказалась очень большой — около метра. Чтобы как-то облегчить движение собакам, я, Дахо и Жан-Луи вышли вперед и начали уплотнять снег лыжами перед первой упряжкой. В результате до 14 часов прошли 16 километров, но опять скатившийся внезапно с гор ветер нас остановил. Скорость ветра в порывах свыше 25 метров в секунду. Разбили лагерь и при этом чуть было не потеряли палатку. Порыв ветра вырвал из наших рук закрепленный только на двух колышках внутренний чехол и, кувыркая его по снегу, покатил все в ту же сторону злополучного моря Эдделла. Мы с Уиллом и подоспевший на помощь Джеф,

как три тигра, бросились на нее и прижали к снегу. Не давая палатке опомниться, мы накрыли ее чехлом, быстро — работая в три лопаты — присыпали ее снегом и только после этого перевели дух. Естественно, не успели мы поставить лагерь, ветер стал стихать (мой анемометр показал лишь 14—20 метров в секунду), но весьма недвусмысленная облачность с запада и резкое (до минус 15 градусов) повышение температуры убедили нас в правильности принятого решения. Сегодня в связи с ранней остановкой в нашей палатке был пир и банный день. Уилл приготовил на ужин фирменное блюдо «бефсти-герофф». Он отварил мясо, затем, разрывая его руками, отделил его от хрящей — хрящи для Горди (самый крупный наш пес, которого Уилл привечал более всего), затем разорвал мясо опять-таки руками на мелкие куски и загрузил в бульон, добавил туда же пару пакетов растворимого супа, граммов сто двадцать масла, граммов двести сыра и, естественно, перец и специи. В результате получилось некое «сусло» темно-коричневого цвета, кишащее калориями и прочими неожиданностями. Это сусло добавили в отваренный ранее рис, после чего блюдо было готово. Как шеф-повар Уилл занимался раздачей, постоянно норовя подложить мне побольше и не стараясь хоть как-то разнообразить аргументацию своих противоправных действий. Еще со времен Гренландии я каждый день слышу однообразное, но всякий раз звучащее по-разному: «Тебе надо, ты у нас растущий парень!» Против этого трудно, да и не надо возражать. Банная процедура Уилла также достойна упоминания. Он включал примус «погромче», раздевался донага и садился в позе «лотос» на спальный мешок. Извлекая откуда-то из своих многочисленных сумочек тряпицу подозрительно неопределенного цвета, он окунал ее в свою универсальную эмалированную кружку, купленную по случаю в Москве, и, жмурясь от блаженства, начинал протирать тело. Процесс завершался бритьем и сменой белья. Уилл становился неузнаваем. Такая баня бывала раз в две — две с половиной недели. День был закончен, до третьего склада с продовольствием оставалось 10 километров.

20 августа, воскресенье, двадцать пятый день.

Исторический день: мы свернули в горы, пройдя около 360 километров по леднику Ларсена. Этот начальный участок маршрута был относительно спокойным как в смысле погоды, так и в смысле поверхности, и он вселил в нас определенный оптимизм и веру в осуществимость всего задуманного нами Великого маршрута.

Третий склад с продовольствием находился за нунатаками Три Слайс, что в переводе означает Три Ломтя, и действительно эта скала, видневшаяся впереди и слева от нас, при определенном ракурсе напоминала три лежащих рядом на белой скатерти ледника куска черного хлеба. С северо-восточного склона ее сползал голубой язык висячего ледника.

По мере приближения к горам рельеф поверхности изменялся: рыхлый снег уступал место более плотному, и «ледниковые волны», более пологие и длинные на леднике, становились, как это обычно и бывает около берега, круче и короче. Поэтому идущие впереди меня упряжки то и дело скрывались из вида, и, только взобравшись на очередной гребень, я мог оценить крутизну и протяженность следующего спуска и решить, надо ли притормаживать собак или можно дать им полную волю. И вот тут, когда мы уже выбрались на относительно ровную поверхность в непосредственной близости от нунатаков, мы получили первое, но чрезвычайно серьезное предупреждение этой таинственной, внушающей одновременно какое-то смутное чувство тревоги и совершенно ясное чувство восхищения горной страны, в которую мы вступали. Упряжка Джефа, шедшая впереди метрах в ста перед остальными, внезапно остановилась. Я не придал значения этой остановке — они часто случались у нас по разным причинам и прежде — до тех пор, пока не увидел, что Джеф выбежал нам навстречу и делает знак всем остановиться. Этот знак — скрещенные над головой лыжные палки — был понятен всем без исключения. Я остановил свою упряжку, застопорил ее якорем и подъехал поближе посмотреть в чем же дело. То, что я увидел, подтвердило мои опасения — в упряжке Джефа не хватало трех собак. На их месте зияла черная дыра, в которой скрывались оранжевые, особенно яркие на фоне снега веревки. Судя по их натянутости, собаки должны были быть на весу, однако ни визга, ни стона, ни лая слышно не было. Оставшиеся на поверхности собаки тоже молчали. Эта тишина, а также бесшумно скользящие с вершин совсем уже близких гор, как бы крадущиеся к нам грязно-белые облака производили совершенно жуткое впечатление. На мгновение мы просто оцепенели. Первым пришел в себя Джеф — он принялся быстро разматывать специально приготовленную для спасательных операций в трещинах длинную альпинистскую веревку, висевшую на стойке его нарт, укладывая ее на снег большими кольцами. Жан-Луи, наиболее опытный из нас альпинист, бросился ему помогать. Мы с Кейзо, стоя на лыжах, придерживали находящихся в непосредственной близости от трещины и прямо на ней собак Джефа. Дахо держал нарты, Уилл — фотоаппарат. Разматывая веревку, Джеф рассказывал, что как раз в тот момент, когда он только подумал о том, чтобы выйти вперед разведывать дорогу, так как заметил слева и справа по курсу характерные для снежных мостов понижения рельефа, три собаки (две шедшие за Тьюли — Спиннер и Джоки — и Пап, левая собака из следующей пары) исчезли в трещине; Тьюли же, бегущая впереди на более длинной веревке, каким-то чудом трещину проскочила. Привязав веревку к нартам и обвязав себя ею за пояс Жан-Луи подошел к трещине и лег на живот рядом с обвалившимся краем, свесив голову в провал. Уже в следующее мгновение он крикнул нам: «О'кей! Кажется, все в порядке. Я вижу всех трех собак — две висят в постромках в двух метрах подо мной, а одна упала вниз, но, к счастью, неглубоко — прямо на снежный карниз, находящийся на глубине метров семи — десяти!» Джеф подполз к Жану-Луи, и они вдвоем одну за другой извлекли тех двух собак, которые имели счастье остаться в постромках. Это были Пап и Джоки. Появление на поверхности этих чудом избежавших гибели собак не вызвало никаких особенных эмоций у их четвероногих собратьев, поскольку ни они, ни сами спасенные просто не поняли, что, собственно, произошло и что могло произойти, вывались они из постромок и окажись этот спасательный снежный карниз всего в метре правее или левее. Начались спасательные операции по извлечению Спиннера, черневшего спиной в темно-голубом полумраке трещины. Жан-Луи спустился вниз, затем мы подали ему веревку с привязанными к ней постромками Спиннера. Жан-Луи не без труда, полувися в тесноте трещины, надел постромки на собаку. Нам сверху было слышно, как он беседует со Спиннером, убеждая его не волноваться. Наконец он крикнул нам: «О'кей! Можно тащить». Мы начали дружно вытаскивать веревку, а Жан-Луи, поднимаясь следом, страховал собаку снизу. Наконец-то — ура! — над кромкой трещины появилась голова Спиннера, и вскоре уже сам он весь оказался на поверхности. Как ни в чем не бывало он с наслаждением отряхнулся, вибрируя всем — от кончиков ушей до кончика хвоста — телом и медленно отошел от трещины, всем своим независимым видом как бы говоря: «Эка невидаль, трещины, ничего страшного. Подумаешь, упал. Иной раз здесь на поверхности больше достается!» У Спиннера вот уже около года не прекращалось вооруженное противостояние со Стигером, очевидно, несправедливо наказавшим его во время тренировок на ранчо еще перед Гренландией. С тех пор Спиннер неизменно облаивал Уилла каждый раз, когда тот проходил мимо, и, несмотря на многократные попытки Уилла с помощью разного рода подачек вновь снискать его расположение, пес не унимался. Именно такого рода несправедливости собачьей жизни и имел, наверное, в виду Спиннер, сравнивая их с моральным и физическим уроном, нанесенным ему падением в трещину.

С помощью лыжных палок прощупали поверхность, определяя направление трещины, после чего приняли решение объехать ее справа от провала в наиболее узком месте — здесь уже от собак требовалась максимальная прыть. Одна за другой все упряжки благополучно миновали опасный участок. Джеф вышел вперед на лыжах, чтобы пощупать дорогу и выбрать участок для стоянки поближе к тому месту, где он оставил склад с продовольствием, когда в январе прилетал сюда на «Твин оттере». За весь день прошли 19 километров и остановились в точке с координатами: 68,05° ю. ш., 65,01° з. д.

21 августа, понедельник, двадцать шестой день.

Накануне вечером, когда мы ставили лагерь, Джеф и Жан-Луи предприняли попытку отыскать склад. У Джефа были с собой сделанные в январе фотографии, на которых было видно положение склада относительно нунатаков Три Слайс. Эти нунатаки, три вершины которых отчетливо прорисовывались километрах в трех позади, были нашим единственным ориентиром для поисков склада. От них в юго-западном направлении тянулся гигантский пологий снежный гребень, как бы связывающий эти одиноко стоящие скалы с горными массивами полуострова Йерг. Дойдя вместе до подножия этого гребня, Джеф и Жан-Луи разделились и пошли в противоположные стороны. В наступающих сумерках нам были достаточно отчетливо видны их маленькие на фоне снежного гребня фигурки, периодически останавливающиеся, чтобы получше осмотреться. Быстро темнело, продолжать поиски было бессмысленно, и ребята вернулись в лагерь.

Сегодняшний день принес потепление до минус 20 градусов и пургу. С утра видимость менее 50 метров, ветер около 25 метров в секунду, так что поиски невозможны. Сидели в палатках. Я сочинял поздравительные стихи Уиллу на предстоящий 27 августа полукруглый юбилей: ему исполнялось 45 лет. Необычность этого в общем-то привычного для меня занятия заключалась в том, что сочинять надо было на английском языке. Буквально каждая строчка приводила к противоречию между ее содержанием и способом выражения этого содержания, ограниченным крайне скудным словарным запасом. В этой постоянной борьбе на удивление быстро рождались все новые и новые строки. Примус был выключен, поскольку из-за не слишком тщательной установки палатки накануне между наружным и внутренним чехлами на потолке набилось много снега и при работающем примусе теплый воздух и поднимаемые им вверх испарения конденсировались на холодном потолке и падали вниз редкими, но крупными каплями, причем почему-то именно на страницы моей поэтической тетради, в результате чего и без того туманный смысл моих «аглицких» стихов становился еще более расплывчатым. Уилл рисовал эскизы дома-обсерватории, который он задумал построить у себя на ранчо. Судя по его наброскам, это должно было быть нечто грандиозное о пяти этажах, с огромным куполом, большими причудливой формы окнами, одно из которых — овальной формы — он и вычерчивал сейчас, позаимствовав для этой цели у меня иголку с нитками. Воткнув две иголки в точки предполагаемых фокусов овала и накинув на обе иглы связанную кольцом нитку, он чрезвычайно изящно простой шариковой ручкой, прикрепленной к кольцу, вычерчивал эллипс. Ай да Уилл! Ай да погонщик собак! Да это же крупнейший геометр среди нас! Заметив, какой эффект произвело на меня его нехитрое приспособление, Уилл остался очень доволен. К полудню ветер немного стих — настолько, что мы смогли собраться вместе в палатке Жана-Луи и обсудить создавшуюся ситуацию. Приняли решение продолжить поиски склада, как только позволит видимость, и, если они и сегодня закончатся безрезультатно, в чем уже практически никто, за исключением меня и Жана-Луи, не сомневался, прекратить поиски и продолжить движение. При подготовке экспедиции мы проигрывали такой вариант с потерей склада, поэтому сейчас на нартах у нас имелся десятидневный запас продовольствия, корма для собак и горючего. Следующий самолет должен был доставить к нам киногруппу через три-четыре дня, и мы могли попросить подвезти нам немного продовольствия на случай, если и следующий склад не будет найден. Джеф предложил немного сократить маршрут. Он показал на карте, как можно попасть в залив Мобил-Ойл, не огибая полуостров Йерг с северо-востока, как мы первоначально планировали, а пройдя напрямик через два перевала, что даст возможность сэкономить время и сократить маршрут на 30 километров. Сомнения в том, что мы отыщем склад, были вызваны не только неудачными поисками накануне и плохой погодой сейчас, но и тем, что ночью мы все отчетливо слышали, как «дышит» ледник. Сухие щелчки, а иногда и просто «выстрелы» трещин свидетельствовали о том, что ледник в этом районе очень подвижен и что, возможно, наш склад за прошедшие семь месяцев сместился значительно в сторону от того места, где был установлен. Мы рассматривали версию о том, что его могло занести снегом, однако это было маловероятно. Трудно было предположить, что за это время могло выпасть более 3,5 метра снега. Поэтому решили искать в основном ниже «по течению» ледника. Однако погода позволила нам приступить к поискам только к вечеру, когда видимость улучшилась до одного километра. На поиски отправились мы с Джефом. Я пошел в сторону нунатаков, считая, что лагерь находится, дальше «по течению» от склада, а Джеф, придерживавшийся противоположной точки зрения, пошел вниз «по течению» от лагеря. Дул довольно сильный ветер, который поднял снежную пыль, скользящую вдоль поверхности гибкими, лавирующими между застругов ручейками. Иногда во время особенно резких порывов эти ручейки сливались в огромный летящий вдоль поверхности и скрывающий ее сплошной поток; белая плотная пелена его временами заслоняла и Джефа, и казавшиеся очень далекими палатки лагеря. Над всей этой мелкой снежной суетой невозмутимо и непоколебимо возвышались темные скалы нунатаков, придававшие мне всякий раз при взгляде на них уверенность в том, что даже если я и не найду склада, то дорогу обратно в лагерь уж найду наверняка. Поискав в своем районе и не найдя ничего похожего на склад или вероятное место его захоронения, я скатился с попутным ветром поближе к Джефу и продолжал поиски там, но, увы, безрезультатно. Наступающая темнота прервала наше занятие, и мы вместе вернулись в лагерь. Объяснять ничего не пришлось — и так все было ясно. Жан-Луи вышел на связь и сообщил Крике и Джону о нашем решении идти дальше. Мы попросили Джона загрузить в самолет корм для собак и запасные нарты для нас с Уиллом.

22 августа, вторник, двадцать седьмой день.

С утра снег, белая мгла, минус 27 градусов, гор не видно, вокруг сплошное молоко, однако решили выходить. Нарты, которые успело полностью занести за вчерашний день, пришлось долго раскапывать. На месте лагеря остались огромные снежные бугры — надувы за нартами и палатками. Движение началось с того, что нарты Уилла, наехав на один из таких снежных бугров, перевернулись и вся поклажа рассыпалась, так что пришлось все перепаковывать заново. Тем временем Джеф и Кейзо на своих упряжках ушли вперед и растворились в белой пелене падающего снега. След их был виден хорошо, поэтому собаки Уилла, ведомые опытным Сэмом, уверенно по нему шли. Поверхность была идеальной для скольжения: вчера во время пурги из-за сильного ветра снег не одерживался на открытых участках, а сегодня, когда ветер ему не мешал, снег аккуратно покрыл твердую поверхность ледника тонким белым пушистым ковриком, скользить по которому было легко и приятно. После неудачных поисков склада с продовольствием нарты наши стали заметно легче и не доставляли особых забот отдохнувшим за сутки собакам. По их настроению было видно, что сегодняшний день им в радость. Мы шли, прижимаясь к северным склонам гор полуострова Йерг, в глубь ледникового залива Трейл. О существовании гор слева от нас можно было только догадываться по едва угадываемым в белой мгле расплывчатым силуэтам, причем абсолютно ничего не говорило о том, что и справа от нас тоже есть горы. Часа через два снегопад прекратился и окружающий нас пейзаж стал преображаться прямо на глазах. Сначала проявились как будто светящиеся изнутри голубые сколы висячих ледников слева от нашего курса, затем постепенно стали проявляться и поддерживающие эти ледники горы. Казалось, что мы ехали вдоль края огромного сказочного пирога, щедро политого густым тягучим голубоватым кремом, присыпанным сахарной пудрой. Было похоже, будто какой-то сказочный великан, не дождавшись, пока весь пирог пропитается, в нетерпении кусок за куском отламывал его с края и крем медленно стекал по краям свежих разломов. На обед остановились прямо перед подъемом на перевал, зажатый между двумя очень крутыми горными склонами, на которых каким-то чудом держались растрескавшиеся языки ледников. Седловина перевала напоминала вершину застывшего водопада, низвергавшегося мощным широким потоком прямо на нас. За вершиной кроме неба ничего не просматривалось, поэтому мы сделали вывод, что это и был тот самый перевал Стаб, который мы отыскали на карте и который был нам нужен. По обеим сторонам этого потока снизу отчетливо виднелись огромные голубые трещины, поэтому мы решили подниматься посередине.

Подъем оказался круче, чем можно было бы предположить издали, и собаки, несмотря на помощь с нашей стороны, быстро выдыхались, так что лыжи пришлось снять, чтобы было удобнее подталкивать нарты. Особенно трудно приходилось на многочисленных скрытых под глубоким снегом террасах, когда мои небольшие нарты становились чуть ли не на дыбы. Подталкивая нарты плечом и одновременно приободряя собак энергичным «Оп! Оп! Оп!», я вслед за моими друзьями преодолевал уступ за уступом, пока вдруг на одном из них не почувствовал, как нарты, вместо того чтобы медленно ползти вверх, тяжело навалились на меня, так что я, попятившись, стал терять завоеванные прежде с таким трудом позиции. Когда я, не отрывая рук от нарт, поднял голову, то увидел удалявшуюся от меня вверх по склону красивой и резвой иноходью свою упряжку из пяти собак с Тимом во главе. Кусок разорванной оранжевой веревки безвольно волочился следом. Обернувшийся на мои крики Кейзо, сразу оценив ситуацию, побежал наперехват, проваливаясь в глубоком снегу. Увидевший это Томми попытался потянуть всю упряжку влево, но, к счастью, остальные собаки в своем желании воссоединиться со своей родной упряжкой пересилили центробежные устремления Томми и продолжали бежать вверх по склону прямо в направлении Кейзо. Я подоспел как раз в тот момент, когда Кейзо, ухватив за ошейник Тима, остановил собак. Теперь главной задачей было вернуть их к нартам, что, естественно, никак не совпадало с их желанием. Пришлось, едва переведя дух после преодоленного на рысях подъема, начать долгие дипломатические переговоры с собаками, сопровождавшиеся плавным и медленным поворотом Тима в нужную сторону, то есть вниз по склону. Так, неторопливо — я, ведя Тима «на поводу», а Кейзо, держа Пэнду за постромки, — мы подвели собак к нартам. Завязав веревку вдвое и подцепив нарты, я продолжил подъем. На вершину перевала мы взобрались, когда солнце уже катилось по вершинам рельефно вырисовывавшихся на западе гор. Мы находились как раз на самой седловине перевала и не видели еще предстоящего нам назавтра спуска. Зато с этой высоты прекрасно просматривались гигантская подкова ледникового залива Трейд и ломаная ниточка наших следов, теряющаяся на горизонте. Был удивительно мягкий вечер — пожалуй, за всю экспедицию ни я, ни мои товарищи не смогли бы припомнить второго такого. Теплый, бело-розовый цвет снега на склонах гор, обращенных к заходящему солнцу, и холодный, безжизненный, темно-голубой и фиолетовый цвет его в ущельях гор и на теневой стороне, абсолютное безветрие и тишина, нарушаемая только нашими разговорами и ленивым переругиванием накормленных, устраивающихся на ночлег собак, совершенно ясное без единого облачка темнеющее небо и еще пока малозаметные, но начинающие разгораться звезды. В этот день мы прошли около 23 километров. Координаты: 68,2° ю. ш., 65,2° з. д.

23 августа, среда, двадцать восьмой день.

За ночь немного похолодало и натянуло облачность. Буквально через полчаса после выхода мы подъехали к спуску, уходящему вниз тремя большими крутыми террасами. Далеко под нами расстилалась натянутая тугим белым полотном поверхность ледникового залива Солберг. Имея за плечами печальный опыт спуска без тормозов (о чем нам все время напоминал убогий вид наших маленьких нарт), мы на этот раз более серьезно подготовились к нему. Подрыв в нескольких местах снег под полозьями нарт, мы обвязали их веревками, пропустив их в несколько оборотов под скользящей поверхностью каждого полоза. Кроме того, я оставил тянуть нарты только трех собак: Брауни, Томми и Тима. Пэнда и Баффи должны были бежать рядом, привязанные только за ошейники. Сам я привязался длинной веревкой позади нарт, уготовив себе роль динамического тормоза. Уилл предпринял те же меры предосторожности за исключением последней — он решил спуститься, сидя верхом на нартах.

Первыми пошли Джеф и Дахо на своих снабженных тормозом нартах. Мы сверху видели, как они, с трудом преодолевая трение веревок и толкая нарты, прошли плоскую часть террасы, затем движение ускорилось, и ребята скрылись из глаз. Это послужило сигналом для следующей упряжки. Стартовали Кейзо и Жан-Луи. Было видно, что им труднее дается плоская часть террасы — их нарты тяжелее, чем у Джефа, да и веревок осторожный Кейзо накрутил побольше. Но так или иначе и они скрылись за гребнем первой террасы. В это же время мы с Уиллом уже увидели далеко внизу упряжку Джефа и Дахо, преодолевающую плоскую часть второй террасы. Пришла пора стартовать и нам. Легкие нарты Уилла начали неумолимое скольжение к краю спуска. Толкать нарты Уиллу не пришлось: он восседал на них верхом, по своему обыкновению покрикивая на собак. Через какое-то мгновение и он скрылся из вида. «У этого экипажа самое резвое начало», — отметил бы, наблюдая за стартом Уилла, комментатор, ведущий репортаж с соревнований по бобслею. Последним стартовал я. Скольжение, хотя и значительно замедленное веревками, оставалось достаточно хорошим, и скоро я перешел с рысцы на бег, а когда мы въехали на главный спуск, бег сменился гигантским слаломом. Мне казалось, что я бегу по склону огромными скачками, подобно волку, преследующему зайца в фильме «Ну, погоди!». Понимая, что это бесполезно, тем не менее закричал собакам, придав голосу угрожающие хриплые, как у Высоцкого, интонации: «Чуть помедленнее, Томми, чуть помедленнее!» Но куда там! Собаки стелились по снегу в бешеном аллюре, сердце выпрыгивало из груди, во рту пересохло, дыхание пропало, единственное, о чем я успел подумать, пролетая в перерывах между толчками о землю метров пять-шесть по воздуху, так это о том, чтобы натруженные ноги мои, обутые в маклаки, не попали бы с размаху в какую-нибудь скрытую снегом трещину и не остались бы там навечно. Я благополучно миновал две террасы. Немного переведя дух на их плоских ступенях, я увидел, как на спуске с третьей сошел с дистанции Уилл, до этого чудом державшийся в седле и явно шедший на лучший результат дня. Его нарты, наехав на огромной скорости на какой-то бугорок, перевернулись и сбросили Уилла в снег. Проехав по инерции еще несколько метров, упряжка остановилась. Уилл, вынырнув из снега, подбежал к нартам и перевернул их. Несмотря на разделяющее нас расстояние, кажется, было даже слышно, как он ругается. Полоз! Опять полоз подломился. Я спустился следом и успокоил Уилла тем, что еще один день мы, наверное, протянем, а там уже должен подлететь самолет, который привезет новые нарты.

Перетянув веревки на нартах Уилла и подкрепившись, продолжили путь по относительно ровной поверхности ледникового залива Солберг. До подножья перевала под названием Вильсон нам по прямой через залив было около 16 километров. Облачно и тихо, погода нам благоприятствовала, поэтому залив пересекли за 3,5 часа. Но только мы подошли к его южному берегу, как внезапно сорвался резкий холодный встречный ветер, погода начала меняться прямо на глазах. Пришлось надеть маски. Поднялись на перевал по крутому снежнику. Огромная скала закрыла нас от ветра, и поэтому здесь стало чуть легче. Опять пришлось подталкивать нарты, и мы довольно быстро согрелись. Интересно, если такой крутой подъем, то каков же будет спуск?! К вечеру нам удалось практически достичь вершины перевала и разбить лагерь в точке с координатами 68,4° ю. ш., 65,3° з. д. Завтра должен был быть самолет. На связи договорились, что он встретит нас часов в одиннадцать утра по ту сторону перевала на ледниковом заливе Мобил Ойл. Джеф вечером предупредил, что это будет самый трещиноватый район на всем маршруте — он много путешествовал здесь ранее, когда работал на полуострове в составе Британской антарктической службы.

24 августа, четверг, двадцать девятый день.

К предстоящему спуску готовились торжественно, особенно Уилл, понимавший, что еще один кульбит его нарты не выдержат. Утро выдалось для меня тревожным. Под влиянием то ли вчерашнего страшного рассказа Джефа, то ли неудачно сваренной овсянки, но не успел я выйти из палатки в полном обмундировании, как вдруг почувствовал некий дискомфорт в желудке. В результате пришлось нарушать всю сложную систему ремней и подтяжек, опоясывавших мой тоскующий организм, отчего я немного задержался с началом упаковки собственных нарт. И только то обстоятельство, что мои товарищи в это утро особенно тщательно «пеленали» веревками полозья нарт перед спуском, а полозья моих нарт были вдвое короче, позволило мне не только наверстать упущенное, но и приготовиться к спуску немного раньше других. Как и в предыдущий раз, начинал Джеф. Мы же сверху могли по скорости его спуска оценить достаточность принятых нами мер. Начало было медленным. Нарты глубоко оседали в рыхлом снегу, веревки на полозьях делали свое дело, и приходилось все время подталкивать нарты. Наш растянувшийся по склону караван медленно спускался с перевала, и только когда мы ясно увидели подножие нашего спуска, стало ясно, что на этот раз перевал спасовал перед нашими приготовлениями и готов выпустить нас без особых проблем. Тормоза были ликвидированы, и вскоре все упряжки собрались вместе на небольшой ровной площадке, за которой начинался изобилующий, по словам Джефа, трещинами ледниковый залив Мобил Ойл.

Увы, прогнозы Джефа сбылись даже раньше, чем мы ожидали. Не успели мы пройти и двухсот метров по бугристой поверхности залива, как шедший во главе лидирующей упряжки Джефа в одной паре с Тьюли Хак провалился в трещину. Движение застопорилось. Не очень доверяя вечно рвущемуся вперед Пэнде, я установил ледяной якорь и надежно привязал свою упряжку. Джеф отвел своих собак от зияющего провала трещины и готовился к спуску в нее. Сейчас в наших действиях было уже меньше суеты и нервозности, чем в первый раз, несмотря на то что ситуация была даже более серьезной: Хак упал на глубину свыше 15 метров, но, к счастью, опять на мягкий снежный карниз. Нам сверху было видно, как он лежит там на брюхе и, кажется, даже вертит головой. Метрах в семи от края мы забили два крюка и закрепили на них две веревки. Одной обвязался Джеф, другая предназначалась для Хака. Джеф, захватив с собой постромки Хака и фотоаппарат, спустился в трещину. Жан-Луи страховал Джефа, а мы с Кейзо приготовились тащить Хака. Дахо страховал крючья, на которых держались обе веревки. Уилл в буквальном смысле завис над трещиной в ожидании кадра. Мы потихоньку травили веревку. Та, розовой яркой змеей скользя по ледорубу, закрепленному на краю трещины, постепенно исчезала в ней. Наконец веревка ослабла — Джеф достиг карниза. Глубина «залегания» Хака оказалась 21 метр. Бедняга Хак, как только ты не расшибся, упав с такой высоты?! Джеф ощупал его и прокричал нам, что, кажется, все в порядке. Я с особым нетерпением ждал его появления на поверхности. Из всех собак джефовской упряжки Хак был особенно мне близок. Мое левое предплечье, наверное, до конца дней моих будет хранить четкие отпечатки его клыков. Ведь именно Хак набросился на меня с весьма недвусмысленными намерениями, когда в Гренландии я имел неосторожность попасть под упряжку. Но теперь раны затянулись, да и Хак, надеюсь, позабыл ту жестокую порку, которую устроил ему Джеф за его каннибальские наклонности. Сейчас мы с ним снова были «в одной упряжке», и поэтому, получив команду от Джефа, мы вместе с Кейзо осторожно, но в то же время настойчиво начали вытаскивать его из трещины. Джеф поднимался следом. И вот оба они — Хак немного впереди — появились на поверхности. Затвор уилловского фотоаппарата работал безостановочно. Фотографии получились настолько качественными, что ввели в заблуждение искушенных в своем деле журналистов из «Пари матч». Немногим более месяца спустя мы получили на маршруте номер журнала, на развороте которого была помещена фотография Джефа, извлекающего Хака из трещины. Фотография была подписана так: «Англичанин Джеф Сомерс помогает своей любимой собаке Тьюли выбраться из трещины». Вот что значит пленка «Кодак» — на ней даже взъерошенный, испуганный после падения в трещину Хак выглядит, как красавица Тьюли. (Я не говорю о том, что если бы уважаемые «пари-матчевцы» выкроили бы минутку, чтобы взглянуть на фото, прежде чем давать под ним подпись, то могли бы заметить по крайней мере один существенный признак, позволяющий нам в повседневной жизни уверенно отличать Хака от Тьюли.) Однако простим им это — главное, что фотография полностью передала динамику и напряжение момента. Продолжили движение, приняв дополнительные меры предосторожности. Вперед выдвинулся Жан-Луи, следом за ним в одной связке шел Уилл со своей упряжкой. Джеф и Дахо, собаки которых получили максимальный психологический урон, переместились на предпоследнюю позицию и заняли место передо мной. Только мы начали движение, как услышали знакомый вибрирующий звук и из-за оставленного нами с боями перевала выпорхнула красно-белая стрекоза «Твин оттера». Самолет покружил над нами, пытаясь, по-видимому, подыскать место для посадки поближе. Генри сообщил по радио, что вокруг нас сплошные трещины, посадка невозможна, поэтому он поищет другое место. И еще, поскольку погода на Кинг-Джордже портится, он долго ждать не сможет, только высадит ребят из киногруппы и улетит. Минут через десять мы увидели, как «Твин оттер» сел километрах в трех впереди по курсу, но эти три километра надо было еще пройти — трещины, трещины и еще раз трещины окружали нас со всех сторон. Широкие и узкие, открытые и закрытые мостами, которые легко пробивались лыжной палкой. Я шел последним, и поэтому мне были особенно хорошо видны оставленные собачьими лапами голубые дырки в белых мостах, а иногда и целые пролеты, рухнувшие вниз. Такие участки мы старались обходить стороной, но тем не менее и мои легкие маленькие нарты не избежали знакомства с навязчивым гостеприимством трещин. Когда я уже практически прошел очередной мост, мои нарты внезапно осели, провалив кусок моста у края достаточно широкой трещины. Собаки на мгновение остановились, и нарты начали сползать назад. Я заорал на собак и вовремя им удалось в дружном порыве вытащить нарты на твердую поверхность. Спустя еще некоторое время провалились сразу Сэм, Егер и Хэнк из идущей впереди упряжки Уилла. Это были опытные собаки, побывавшие с ним во многих экспедициях, в том числе и к Северному полюсу. К счастью, ни одна из них не вывалилась из постромок, но, как рассказал потом Уилл, поведение Егера в трещине было очень необычным. Если Сэм и Хэнк, как, впрочем, и все провалившиеся до этого собаки Джефа, упав в трещину, продолжали пассивно и безучастно висеть в постромках, то Егер начал бороться за жизнь. Упираясь лапами в стенки трещины, он пытался приподняться и выбраться из нее! Возможно, что его усилия были бы как-то вознаграждены, если бы не тяжелый груз двух висящих под ним в немом оцепенении собратьев. Мы двигались, правда, медленно, но двигались к виднеющемуся впереди красному «парусу» высокого хвоста «Твин оттера». Однако нам так и не пришлось встретиться с Генри. Погода подгоняла его, и мы увидели, как сначала медленно, а затем все быстрее красный парус заскользил вдоль белой поверхности ледника, разгоняя невидимый нами самолет, скрылся в снежной пыли и вновь появился уже в воздухе на фоне далеких заснеженных гор. Самолет, описав дугу, набрал высоту и, помахав нам на прощание крыльями, ушел на север.

Поднявшись на один из многочисленных ледяных бугров, мы увидели впереди две палатки, груду ящиков на снегу, нарты и три фигурки рядом, одна из которых была заметно выше остальных. Это были отнюдь не инопланетяне, а поджидавшие нас «три мушкетера» из кинокомпании «Филм Ди Си» во главе с неунывающим Лораном, который наверняка уже нацелил на нас всевидящий глаз своей камеры. Всего восемнадцать дней прошло с тех пор, как мы расстались, а столько произошло событий — увы, не снятых на кинопленку, но надолго оставшихся в нашей памяти: падения в трещины, поломка и починка нарт, поиски склада с продовольствием, трудные подъемы и стремительные спуски перевалов. Поэтому мне понятны были нетерпение и энтузиазм Лорана, ожидавшего встречи. Я видел, как, въехав в лагерь, первыми «растворились» в нем Жан-Луи и Уилл вместе с упряжкой, слышал разносящиеся далеко окрест и знакомые еще по Гренландии звуки гортанного голоса Кейзо, призывающего к порядку разбушевавшихся в предвкушении лагеря Монти и Хоби. Мне было видно, как, не успевая за разогнавшимися собаками, падал и, не выпуская стойки нарт из рук, полулежа скользил по снегу профессор, волоча за собой непослушные ноги с нелепо задранными, торчащими в разные стороны лыжами. Все это, конечно же, не ускользнуло и от камеры Лорана, и от чуткого микрофона Бернара. Держась за привязанную к нартам веревку, я въехал в лагерь последним, на большой скорости лихим зигзагом пересекая собственный след. Мои маленькие неказистые нарты сразу же привлекли внимание режиссера. Для нарт этот первый съемочный день будет, наверное, и последним. Я уже заметил привезенные ребятами новые нарты, на которых мы с Уиллом и должны были продолжать путешествие.

Прилет самолета и киногруппы — всякий раз большой праздник для нас. И сегодня среди привезенного самолетом имелись деликатесы на любой вкус — от коньяка и шоколада до писем и свежих журналов. Я получил полный конверт телеграмм, присланный ребятами с Беллинсгаузена, и, спрятав их в нагрудный карман штормовки «на десерт», начал сортировать то, что привез «Твин оттер».

Уилл в это время любовно обвязывал новые нарты старыми веревками для крепления грузов. С видимым сожалением завершив эту операцию, он подошел ко мне и сказал, что хочет сохранить свои маленькие нарты для транспортировки спальных мешков и попросил меня перекинуть часть веревок с моих нарт на его. Пока я возился с многочисленными веревками, стемнело, и, почувствовав, как замерзли пальцы на руках и ногах, я с большим удовольствием забрался в палатку, где застал весьма приятную картину. На примусе, издавая оглушающий аромат, булькало очередное фирменное блюдо Уилла. На столе стояли две новые свечи, а рядом с ними красовалась темная бутылка замысловатой формы, на наклейке которой значительно, как на дверях кабинета, было вытиснено слово «Директор» — так назывался французский коньяк, присланный Уиллу на день рождения. Поздоровавшись с Директором, я быстренько переоделся, и мы с Уиллом приступили к ужину, который в компании нашего нового знакомого, оказавшегося на редкость общительным, проходил очень дружно и весело. Жаль только, что Директор не досидел до конца — вышел куда-то по своим делам и не вернулся. На десерт были телеграммы из дома. Какая живительная сила содержалась в их коротких строчках! Длинный, полный приключений день подходил к концу. Мы находились в точке с координатами: 68,5° ю. ш., 65,3° з. д.

25 августа, пятница, тридцатый день.

После приятного общения с Директором накануне вечером подъем с утра был, я бы сказал, вяловат. Я выполз из палатки в 6 часов. Темно, звезд не было видно снежок. Видимость была неважной — я не мог разглядеть находящихся поблизости гор. Попытался наскрести немного снега для душа, но не тут-то было. Пришлось ограничиться обтиранием каким-то снежным «обмылком». Пошел к нартам и запустил озонометр, прогнал три цикла — результата нет, температура минус 20! Я давно обратил внимание на то, что озонометр, предназначенный для работы в условиях низких температур, не выполняет своего предназначения при температурах ниже минус 15, демонстрируя, таким образом, весьма своеобразное понимание термина «низкие температуры» в условиях Антарктиды. Пока я возился со своими приборами, из палатки метрах в тридцати от меня вылез Этьенн в спальном костюме с явными намерениями провести утреннее протокольное заседание. Я прокричал ему на всякий случай, что погода благоприятствует его благородному намерению, хотя неторопливость его движений свидетельствовала о том, что он и сам это чувствует. Решили выходить, несмотря на плохую видимость. Сборы лагеря затянулись до 12 часов, и за это время удалось немного подмерзнуть. Я взялся за управление упряжкой киношников, заменив на этом посту Дахо, которому едва хватало времени, чтобы укрощать собственные лыжи. Джеф дал мне для упряжки трех своих собак (Чубаки, Джей-Би и Геральда), двух (Тима и Томми) я сохранил от своей прежней упряжки и еще двух (Родена и Одэна) дал мне Кейзо. Я сгруппировал упряжку так: впереди Тим и Томми, далее Джей-Би и Геральд, коренными были Чубаки, Роден и Одэн. Джей-Би (именуемая мной иногда к великому восторгу Джефа Кей-Джи-Би) — легкая, средних размеров колорадская лайка с разноцветными глазами и нервным неустойчивым характером: настроение этого пса менялось с такой же скоростью, как и погода. В зависимости от этого настроения он и работал — иногда (к счастью, большую часть времени) тянул очень усердно, а иногда просто бежал рядом, едва выбирая слабину веревки. Геральд — довольно крупный пес светло-коричневой однотонной масти, с похожей на волчью мордой и невыразительными, глубоко посаженными глазами. Туповат, работает почти всегда без удовольствия, используя малейшую возможность, чтобы повалиться в снег и отдохнуть, и чрезвычайно тяжел на подъем. Чубаки! Названный по имени какого-то монстра, из многосерийных мультфильмов о космических войнах, этот чрезвычайно симпатичный пес завоевал мое особое расположение и любовь еще на ранчо Стигера во время тренировочных сборов своей фантастической работоспособностью и редким среди собак его профессии бескорыстием. На эту собаку я мог полностью положиться в любых обстоятельствах. Вот и сейчас в этой импровизированной упряжке он выполнял основную работу, несмотря на то, что мысленно он был там, впереди, в упряжке Джефа, где бежали его товарищи, рядом с Чубаки я поставил Родена, его брата — крупного, черного со светлыми подпалами пса со слегка обвислыми ушами, придававшими его свирепой физиономии слегка провинциальное выражение. Роден был как две капли воды похож на своего другого брата Годзиллу, погибшего на Кубе, и отличался от него только тем, что оба глаза у него были одинаковые, темно-карие. Роден работал всегда в упряжке Кейзо, но сейчас в связи с гибелью Годзиллы занял его место в упряжке Джефа. Поэтому его большое доброе, как он сам, сердце буквально разрывалось на две части, когда он смотрел вперед. С Чубаки его связывала нежная дружба, довольно частые взаимоизъявления которой отвлекали их от работы и путали постромки. Рядом с Роденом бежал Одэн — огромный, очень мощный пес темной масти, с характерными светлыми бровями. Одэн в числе нескольких других собак был привезен на ранчо Стигера из Антарктиды с новозеландской станции Скотта. Он прошел вместе с нами Гренландию и с тех пор еще более возмужал и окреп. При взгляде на него трудно было бы вообразить, что за столь угрожающей внешностью скрывается очень добрая и чуткая душа. Он чрезвычайно охотно откликался на любое проявление внимания к своей особе и очень болезненно реагировал, если это внимание проявлялось к какой-либо другой находящейся рядом с ним собаке. Одэн работал так же добросовестно, как Чубаки, но его чаще преследовали разного рода травмы. Помню, как в Гренландии у него что-то случилось с горлом и он жалобно плакал по утрам тонким, буквально щенячьим голосом, когда Кейзо надевал на него постромки. Такова была команда, с которой я пустился в плавание по ледниковому заливу Мобил Ойл 25 августа 1989 года. Со мной в паре шел помощник Лорана Дамиан — молодой, очень смешливый француз, считавшийся в киногруппе самым сильным знатоком русского языка (когда-то он изучал его в средней школе). Действительно, несколько русских слов и выражений, которые он запомнил за весь курс обучения, как-то: «Хорошо!», «Привет!», «Как дела?», он выговаривал очень чисто. Остальные же, если и вспоминал, то с трудом и безжалостно их коверкал, так что приходилось непрерывно его поправлять. Так, не спеша, мы и скользили по обе стороны нарт, изредка переговариваясь по-русски. Наши нарты шли следом за Джефовыми. Видимость так и не улучшилась. Лоран, оставив свою камеру Дамиану, вышел вперед на разведку трещин. В связке с ним шел Бернар. Бернар — президент альпинистского клуба в Шамони (альпинистская и горнолыжная Мекка Западной Европы, расположенная у подножия Монблана) — был самым опытным альпинистом среди нас. Мощным телосложением и двухметровым ростом он напоминал Портоса, а лицом, украшенным тонкими усами и изящной острой бородкой, — Арамиса, но в характере его неразрывно сплелись благородство и прямота Атоса, добродушие и спокойствие Портоса и отвага д'Артаньяна. Вот такой прекрасный и надежный человек вел наши упряжки по изобилующему трещинами леднику, и мы всецело ему доверяли. Трещины попадались часто. Лоран пробовал прочность моста палкой и, как правило, разрушал небольшой его пролет, чтобы показать нам, идущим позади, расположение и направление трещины. Мы старались держаться след в след и обходить опасные участки. Понятно, что в таких условиях мы продвигались довольно медленно. Поэтому я очень удивился, когда, оглянувшись, увидел, что упряжка Уилла отстала метров на триста и, кажется, стоит рядом с шедшей последней упряжкой Кейзо и Жана-Луи. Оставив Дамиана караулить собак, я поехал назад. Когда я приблизился к стоящим упряжкам, то первым делом стал считать собак Уилла и сразу понял, что не хватает Баффи. Нарты стояли над трещиной, мост обвалился прямо под ними, обнажив провал длиною метра три и шириной около метра. Уилл, раскинув в стороны лыжи, лежал на животе рядом с нартами, свесив голову и обе руки в трещину. Жан-Луи возился с веревками по другую сторону. Я лег рядом с Уиллом и заглянул вниз.

Баффи, покачиваясь на державшей его веревке, висел вниз головой и время от времени скулил. При падении он ударился мордой о стенку трещины — следы крови были отчетливо заметны на ее голубой поверхности. Трещина, слегка изгибаясь, уходила вглубь, и на всю открывшуюся нашим взглядам глубину ее не было ни единого снежного карниза или мостика, то есть в случае падения Баффи ждала бы неминуемая гибель. Уилл держал собаку за постромки, пытаясь приостановить раскачивание, так как Баффи мог попросту вывалиться из постромок. Мы в два голоса всячески успокаивали его, но Баффи, чувствовавший себя, конечно, не слишком комфортабельно в таком положении и, наверное, слегка оглушенный ударом, пытался выровняться, помогая себе всем телом и отчаянно вращая хвостом. Он висел метрах в полутора под нами, и мы никак не могли дотянуться до него руками. К счастью, сегодня утром, буквально перед выходом, я надел на него жилет (мы взяли с собой жилеты трех размеров — для мелких, средних и крупных собак), поскольку Баффи немного натер лямками грудь, и вот теперь, именно благодаря жилету, который не дал ему вывалиться из постромок, Баффи уцелел. Мы не начинали спасательные действия по просьбе подоспевшего Лорана, который готовился к съемкам. Уверяю вас, это было не игровое кино! Я мысленно и почти что вслух (на русском языке) торопил Лорана со съемками. Мне все казалось, что еще чуть-чуть и Баффи вывалится, но, к счастью, прозвучала команда Лорана: «Тащи!» И вот мы втроем — Этьенн за веревку, а мы с Уиллом руками — вытаскивали беднягу на поверхность. Все довольны, но, наверное, больше всех Лоран и Баффи.

Вскоре вновь остановка. На этот раз опять нарты и опять нарты Уилла! Да, да, у тех самых новых, только что полученных нарт вновь подломился полоз, причем на совершенно ровном, казалось, месте. Правда, кто ищет, тот всегда... На этот раз оказалось достаточным небольшого, но крутого заструга, на который нарты наехали одним полозом, а второй, очевидно, от зависти к первому, а может, просто не выдержав нагрузки, подломился. Все-таки нарты такой конструкции — на высоких полозьях без элементов поперечной жесткости — плохо переносят боковые перегрузки. На этот раз поломка не такая серьезная, так как сам полоз уцелел — ослабли только веревки, связывавшие с ним поперечные планки. Мы собрались около злополучного заструга и решили ставить лагерь. Было уже около четырех часов. Опыт ремонта нарт у нас уже имелся. Пока Жан-Луи и Уилл выпиливали из поперечных планок заготовки для завтрашнего ремонта и сверлили отверстия в полозе на этот раз уже привезенной на самолете нормальной дрелью, я поставил палатку, развел собак сначала из упряжки Уилла, возвратил на ночь законным владельцам собак из своей упряжки, чему они были несказанно рады, покормил их и забрался в палатку. Нашу беседу с Уиллом относительно трещин и вообще относительно всего этого гиблого места Лоран снимал через раскрытую дверь палатки, вследствие чего ужин затянулся. Правда, знакомый с правилами хорошего антарктического тона Лоран принес в качестве компенсации за упущенное время бутылку виски. Достойное завершение дня. Тепло (минус 17), штиль, видимость немного улучшилась, во всяком случае, горы были видны. Координаты лагеря: 68,5° ю. ш., 65,3° з. д. Прошли за день около 13 километров.

26 августа, суббота, тридцать первый день.

Всю ночь моросил снег, именно моросил — так вкрадчиво и нежно шуршали по туго натянутому полотну палатки мелкие колкие снежинки. Просыпался несколько раз с ясным ощущением, что пора подниматься, но циферблат часов убедительно доказывал: «Рано!» Когда я все-таки вылез из палатки в тихую беззвездную ночь, мой босые ноги сразу же погрузились выше щиколотки в мягкий, удивительно пушистый свежайший снег. В отличие от предыдущего дня, принимать снежный душ было сплошным наслаждением: штиль, минус 20 градусов, тишина, полная иллюзия новогодней ночи. Сегодня ровно месяц со дня нашего старта. За это время счетчик установленный на колесе, прикрепленном за нартами Джефа, отсчитал 310 миль (Счетчик, купленный в США, проградуирован в американских милях, миля соответствует 1,6 км).

Что касается меня, то в этой экспедиции я предпочел бы измерять пройденное расстояние в километрах, а оставшееся в милях, но, как бы то ни было, пройденные за месяц 500 километров еще укладывались — правда, с большой натяжкой — в наш график.

Поскольку наша вчерашняя остановка носила аварийный характер и двум упряжкам пришлось возвращаться назад, палатки были расставлены далеко друг от друга. Так, от стоявшей первой палатки Джефа до последней палатки Этьенна было никак не менее 200 метров, и моя обычная утренняя пробежка по палаткам с прогнозом погоды потребовала от меня значительно больших усилий. Подсвечивая дорогу фонариком, чтобы не угодить в трещину, и ориентируясь по едва заметным из-за выпавшего ночью снега вчерашним следам, я пошел в сторону палатки Джефа и Дахо. Они уже проснулись, и характерный шум, раздававшийся из палатки, свидетельствовал о начале тридцать первого раунда борьбы с неподатливой керосиновой лампой. Едва я подошел к палатке, до меня донесся голос Джефа, услышавшего, очевидно, мои шаги: «Виктор, осторожнее, прямо у палатки трещина!» Действительно, направив луч фонарика под ноги, я увидел буквально в метре от входа в палатку ставшую уже привычной за вчерашний день картину разрушенного моста и саму трещину, уходящую вбок, в направлении лежащих на снегу собак. Мое внимание привлек своей необычной конфигурацией крупный одиночный заструг, расположенный прямо на трещине метрах в трех от палатки. Мне показалось, что заструг этот округлостью форм подозрительно напоминает свернувшуюся клубочком и засыпанную снегом собаку. Подозрение мое перешло в уверенность, когда я, подойдя поближе, увидел, что заструг покрыт пробивающимся из-под снега рыжеватым колким мхом. Я осторожно потрогал его, заструг остался недвижим. Я потрогал его еще раз, и тут заструг ожил: сначала прорезались уши, затем показалась залепленная снегом недовольная собачья морда. После энергичного встряхивания, в результате которого определенная часть снега переместилась на мою участливо склонившуюся над застругом физиономию, этот загадочный объект окончательно превратился в Кавиака, небольшого рыжего пса из упряжки Джефа. Этот молчаливый, замкнутый, нелюдимый и какой-то не собачий пес, верный своему характеру, предпочитая провести ночь отдельно от своих коллег по упряжке, каким-то образом отвязался и устроился ни много ни мало прямо на трещине. Осторожно взяв его за ошейник, я вывел его, еще, кажется, не проснувшегося, с опасного места и водворил куда надо. После этого, встав на колени, я просунул голову в палатку Джефа.

В палатке было светло и тепло, работали и керосиновая лампа, и примус. Ярко-оранжевые костюмы Дахо и Джефа, сидящих по обе стороны от входа, еще более подчеркивали контраст между темнотой за стенками палатки и светом внутри нее. Оба были заняты дневниками. Спальные мешки, подвешенные к потолку палатки для просушки, напоминали две покосившиеся, потрескавшиеся от времени малахитовые колонны. Свет керосиновой лампы отражался в их блестящей темно-зеленой поверхности. На примусе тихонько пыхтел чайник. Я отдал ребятам текст песни «Трансантарктика», сочиненной мною накануне на мотив всем понравившегося и отчасти даже знакомого «Полюшка». По моему плану мы должны были впервые исполнить эту песню 27 августа на дне рождения Уилла. Точно такую же «прокламацию» я вручил пятью минутами позже Жану-Луи и Кейзо, причем Кейзо загадочно сообщил мне, что уже приготовил кое-какой инструмент для аккомпанемента. По дороге домой я пробудил к жизни Лорана с сотоварищами.

В 8 часов утра международная ремонтная бригада была в сборе у наших перевернутых нарт. Несмотря на все старания Джефа, руководителя ремонтных работ, научить нас вязать одинаковые и, по его мнению, наиболее прочные узлы, каждый вязал по-своему, к великому восторгу нашего Феллини, своим режиссерским оком увидевшего в этом незначительном факте все многообразие культур и традиций стран, которые мы представляли. Нашими дружными усилиями уже через два часа нарты были побеждены, но видимость по-прежнему была плохой, и мы решили отложить выход до 12 часов. Нам с Уиллом как раз хватило времени, чтобы упаковать починенные нарты и выпить чайку в палатке. В полдень тронулись. Видимость несколько улучшилась, и можно было различить силуэты гор справа от нас. Мы несколько изменили порядок следования: впереди шел Этьенн, выбирая дорогу, его страховал Дамиан, далее Джеф с Дахо, Уилл, мы с Лораном и последними Сейзо с Бернаром. Лоран, находясь позади, держал в поле зрения всю «съемочную площадку». Поверхность была ужасно неровной: ледяные, припорошенные свежим рыхлым снегом глыбы — очевидно, осколки и обломки ледников, сползающих с находящихся поблизости гор — чрезвычайно затрудняли движение. Тяжело груженные нарты скрипели, раскачивались и круто кренились, и порой только чудом удавалось сохранить их в состоянии равновесия. Правда, иногда и чудо не помогало — на одном из бугров мои нарты перевернулись, но, к счастью, не сломались. Подоспевшие Кейзо и Бернар помогли нам с Лораном восстановить статус-кво, и мы продолжили маршрут. Собаки шли очень тяжело, глубоко проваливаясь в снег и останавливаясь буквально перед каждым бугорком. Приходилось постоянно подталкивать нарты, так что, несмотря на умеренную температуру, от нашей одежды валил пар и я изрядно взмок. Кейзо дал мне еще одну собаку для усиления моей команды. Это был большой белый пес антарктического происхождения по кличке Каспа. Они с Одэном образовали великолепный дуэт, и дела пошли лучше. Вскоре мы свернули в сторону от гор, и поверхность сразу же улучшилась, хотя снег все еще был рыхлым. Кроме того, практически исчезли все ледяные глыбы и заструги. С северо-востока подул усиливающийся ветер и начал заметно теснить к западу висящую над заливом густую пелену облаков. Видимость улучшалась прямо на глазах, и постепенно прояснилась вся окружавшая нас картина. До сих пор мы шли, ориентируясь исключительно по компасу, а сейчас уже могли различить на юго-юго-западе широкую белую реку ледника Вейерхаузер, в верховьях которого находился наш четвертый склад с продовольствием. Мы находились в северо-восточной части огромного подковообразного ледникового залива, окруженного со всех сторон, кроме восточной, плотным кольцом заснеженных гор, разорванным в нескольких местах впадающими в залив белыми реками горных ледников. Еще не совсем рассеявшаяся облачность приглушала окружающий пейзаж, отчего тот выглядел скучно и безжизненно. Только некоторые самые высокие вершины горной гряды, обрамляющей залив с юга, сумели, наверное, все-таки перехватить лучи не видимого нам склоняющегося к закату солнца и поэтому светились нежным, необычайно красивым бледно-розовым цветом. «Прекрасный цвет, не правда ли!» — воскликнул скользящий рядом со мною на лыжах Лоран и дал знак остановиться для съемок. Надо заметить, что остановка по такому знаку не относилась к числу самых приятных для нас, тем более в конце дневного перехода, как это было сейчас. Стоило больших трудов заставить уставших собак пройти в таком порядке, какой был нужен нашему режиссеру. Пришлось делать несколько дублей, и мы, взмокшие за день, достаточно быстро замерзли, тем более что ветер, кроме прояснения, принес — вернее, унес — еще несколько градусов и температура упала до минус 29. Но в 16.30 мы все-таки разбили лагерь на прекрасном месте, на мягком, чистом, белом снегу, и отдых, а также прекрасный ужин, приготовленный Уиллом (я всегда удивлялся, как ему удается извлекать такую разнообразную вкусовую гамму из одних и тех же продуктов!), были хорошей наградой за этот непростой день. Прошли мы всего 7 километров.

27 августа, воскресенье, день рождения Уилла.

7 часов вечера. Мы с Уиллом сидели в нашей палатке в ожидании гостей. Прием был назначен на 7.15, но пока никто не явился. Стол по случаю праздника уже украшен небольшой пестрой скатеркой, подаренной Уиллу кем-то из его многочисленных родственников перед экспедицией и используемой Уиллом или в качестве шейного платка, или скатерти в зависимости от обстоятельств, а также тремя высокими толстыми красными свечами. Наш праздничный лагерь был разбит у самого подножья ледника Вейерхаузер, которого мы достигли, пройдя сегодня без особых приключений около 8 миль. Из-за рыхлого глубокого снега собаки шли не быстро. Лидировавшая первую половину дня Тьюли регулярно оборачивалась, по-видимому, сильно интересуясь всем происходящим позади нее. В результате таких рысканий вожака след наш, хорошо заметный в рыхлом снегу, напоминал огромную синусоиду. Чтобы как-то выровнять его, Джеф вышел вперед на лыжах уже без особых мер предосторожности, ибо здесь на плато трещин было не очень много. На всякий случай для подстраховки я догнал его, и мы некоторое время шли рядом, оставляя в снегу глубокую лыжню как раз по ширине колеи нарт — все-таки собакам немного полегче. Но, оставшись без хозяина, упряжка Джефа начала бунтовать: все чаще и чаще собаки останавливались, и нам было слышно, как Дахо хорошо поставленным профессорским голосом пытался убедить их тронуться с места. Но, очевидно, авторитет профессора в этой воистину искушенной аудитории еще не достиг тех небесных высот, которые он по праву завоевал в городе китайских гляциологов Ланчжоу. Очень скоро наступил момент, когда «студенты» начали откровенно пренебрегать указаниями профессора, и Джефу пришлось возвращаться к упряжке. Я пошел впереди один. Ориентир — характерная вершина у левого края ледника. Заметив впереди небольшой купол, Лоран захотел использовать его для съемки всех трех упряжек на подъеме при уже достаточно низком, пробивающемся через облака солнце. Остановились. Для подвоза киноаппаратуры на вершину купола метрах в четырехстах впереди Лоран запряг в маленькие саночки Егера, уже помогавшего ему в подобной ситуации в Гренландии. Поначалу все складывалось неплохо: Егер послушно тащил груженные аппаратурой саночки вслед за шагающими на лыжах Лораном и Бернаром. Затем произошла некоторая заминка. Нам издали было видно, как Лоран и Бернар, склонившись над внезапно остановившимся Егером, пытались убедить его двигаться дальше. Но то ли предложенные ими условия дополнительного вознаграждения, то ли размер его не устроили собаку, и она, уверенная в своей правоте, спокойно легла на снег. Время шло, мы мерзли, благоприятное освещение пропадало. Огромный Бернар впрягся в маленькие, но тяжелые саночки и уныло последовал за Лораном к вершине холма. Теперь надо было вернуть Егера, ибо если его оставить, то при «наезде на камеру» — излюбленный прием Лорана — неизбежно произойдет наезд на Егера, причем всеми собаками и одновременно. Я отправился к нему. Егер, выслушав мои просьбы, на удивление легко согласился следовать за мной, и мы вдвоем возвратились к упряжкам. На этом карьера Егера да и других собак как внештатных сотрудников киногруппы завершилась, и, с моей точки зрения, Егер, второй раз проявивший нестандартный подход к решению некоторых жизненных проблем (достаточно вспомнить хотя бы его поведение при падении в трещину), вполне мог бы претендовать на роль профсоюзного лидера среди всех наших собак.

Первым в нашу праздничную палатку вполз Дахо, причем в такой последовательности: сначала распахнулась дверь, затем в палатку влетела бутылка вишневого ликера (пауза для аплодисментов была выдержана профессором чрезвычайно четко), затем бутылка с китайской водкой, затем (без паузы) щетка для очистки одежды профессора от снега и, наконец, показалась его улыбающаяся физиономия с обмороженными щеками и в очках, которые сразу же запотели. Дахо втянул свое длинное оранжевое тело в раскрытую дверь палатки, и этот продолжительный процесс несколько охладил парящую теплую атмосферу. Тепловой баланс восстановился сразу же после первых приветственных слов профессора, которыми он сопроводил вручение имениннику означенных бутылок.

Гости явно не торопились, уверенные в том, что застанут именинника дома в любой момент. Джеф явился через двадцать минут. Его приход был обозначен бутылкой бренди и какого-то совершенно замерзшего красного вина. Мы поставили эту бутылку между трех свечей. Жан-Луи и Кейзо пришли одновременно, причем Этьенн, очевидно, интуитивно почувствовав, что с напитками вопрос будет решен до его прихода, принес кое-что из закуски. Все в сборе, можно было начинать праздник. Лоран с Бернаром топтались вокруг палатки с кинокамерой, не решаясь войти: во-первых, чтобы не запотел объектив, а во-вторых — потому что не было места. Но Лоран — на то и Феллини, чтобы находить неожиданные решения: дверь раскрылась настежь, и температура прилегающего к дверям внутреннего пространства палатки быстро сравнялась с температурой окружающего воздуха. Теперь можно было вносить камеру: не запотеет. Тотчас же в узенькую щель между плечами Лорана и краем дверного проема, изгибаясь, протиснулся микрофон Бернара, сам же звукооператор остался снаружи. Мы инстинктивно вжались в дальний от открытой двери угол. По одну сторону праздничного стола на моем спальном мешке расположились я, Дахо и Джеф, по другую, на мешке Уилла, — Уилл, Кейзо и Этьенн. После короткого обсуждения меня назначили тамадой. Объявил программу вечера: тост за именинника, тост за экспедицию, тост за женщин, тосты по заявкам, песни народов мира. После одобрения программы в первом чтении, не затрудняя себя и окружающих вторым, я приступил к ее реализации, твердо отклонив пораженческое предложение представителя одной из западноевропейских стран согреться чаем. Зачитал длинный стихотворный тост в честь Уилла, сочиненный и написанный мной на английском (во всяком случае, латинскими буквами) языке. Чувствовалось, что здесь первым чтением не обойтись, поэтому пришлось тешить себя мыслью, что для настоящего понимания любого значительного произведения требуется время и, может быть, продолжительное. Но над отдельными немногочисленными фразами именинник смеется — значит, цель достигнута. Некоторые строфы из этого стихотворения я привожу ниже, чтобы неискушенный читатель смог бы вместе со мной, карабкаясь по старательно сложенной из нескладных фраз пирамиде, подняться до достигнутых мною поэтических высот:

  • Never I’ll forget your dinner —
  • High calorie dinamit!
  • I was lucky after it
  • Like was after crevasses Spinner!
  • Far away is Minnesota,
  • Bob and Rick with interview,
  • South Pole is Top or Bottom?!
  • It depends from point of view...
  • — From North Pole — of course it's Bottom,
  • From «Mobile» — of course it's Top,
  • Will, I wish you healthy lot and
  • This's for you my shortest tost!

Вот примерный перевод отрывка из поэмы, посвященной Уиллу:

  • Я никогда не забуду твоих ужинов —
  • Высококалорийного «динамита».
  • Я бывал счастлив после них
  • Так, как бывал счастлив Спиннер после
  • извлечения его из трещины...
  • Далеко Миннесота,
  • Боб и Рик вместе с интервью.
  • Южный полюс — это Вершина или Дно?!
  • Это зависит от точки зрения.
  • С Северного полюса — это, конечно, Дно,
  • Отсюда, с залива Мобил, — это, конечно, Вершина!
  • Уилл, я желаю тебе богатырского здоровья
  • И посвящаю тебе этот короткий тост!

Первый тост прошел на ура, несмотря на то, что часть народа уклонилась от его естественного и обязательного в большинстве стран Восточной Европы и на всей территории СССР продолжения. Это я понял уже после того, как при подготовке походных бокалов ко второму тосту вдруг обнаружил, что некоторые из них остались полными. Я не подал виду, что недоволен прежде всего как тамада, так как ни на минуту не забывал, что нахожусь сейчас не на всей территории СССР и, увы, даже не на маленькой, особенно близкой мне ее части, именуемой Грузией, а поэтому предложил второй тост — за нашу экспедицию и за нашу дружбу, которая сделала эту экспедицию возможной. Не дав бокалам остаться неопорожненными и во второй раз, я предложил в качестве этого тоста спеть песню «Трансантарктика», текст которой я распространил накануне. Предложение было с воодушевлением принято всеми, в том числе, к сожалению, и Лораном, который захотел непременно отснять момент, когда мы все будем петь, и поэтому чрезвычайно быстро переместился с камерой и Бернаром к другой двери и раскрыл ее. Теперь холод стал поступать и в тот угол, где сгрудились все участники празднества. Единственным способом согреться оставалось неукоснительно следовать намеченной программе праздника, и мы запели. Жан-Луи постукивал в такт пластмассовыми ложками по эмалированной миске, а Кейзо использовал щетку и металлический термос. Мягкое шуршание щетки по ребристой металлической поверхности термоса придавало мелодии какое-то восточное звучание. Вот эта песня, и поскольку она стала официальным гимном нашей экспедиции, то привожу ее без сокращений:

  • Six people go
  • Go to the top their dream,
  • They go through the wind and snow,
  • Small a very merry team...
  • One is from China,
  • Other — from United Kingdom,
  • Youngest one is from Japan,
  • Oldest — from United States.
  • Fifth is from France,
  • Sixth is from USSR,
  • They live together as best Friends
  • Under stars of southern sky!
  • Thirty six dogs
  • Pull three sleds a day by day,
  • They don't like sound Whooo-oo!
  • They prefer always: «O'key».
  • Flags are together
  • Same as people, same as people
  • For us it doesn't matter who is from
  • We are now citizens of World!!!

Примерный перевод гимна «Трансантарктика»:

  • Идут шесть человек...
  • Идут к вершине своей Мечты,
  • Они идут сквозь снег и ветер,
  • Небольшая, но очень дружная и веселая команда!
  • Один из них из Китая,
  • Другой из Соединенного Королевства,
  • Самый младший из Японии,
  • Самый старший из США.
  • Пятый из Франции,
  • Шестой из СССР,
  • Они живут вместе, как лучшие друзья,
  • Под звездами южного неба...
  • Тридцать шесть собак
  • День за днем тянут трое нарт.
  • Они не выносят звука: «Стоп!»
  • Они всегда предпочитают: «Вперед!»
  • Все флаги находятся рядом,
  • Точно так же, как и люди,
  • Для нас неважно, кто откуда родом!
  • Мы все сейчас Граждане Мира!

Потом выпили за женщин, и тут, конечно, смертный приговор напиткам во всех без исключения бокалах был приведен в исполнение. Съемки наконец кончились, и Лоран с Бернаром и Дамианом присоединились к компании. Огромный Бернар, естественно, не умещающийся в палатке, сел в дверном проеме, лицом к нам, а спиной к Антарктиде. Праздник продолжался, дошла очередь и до песен. Блеснул французский квартет, где солировал Этьенн. Всех приятно поразил Кейзо. Его, правда, пришлось долго упрашивать, но, когда он все-таки запел, все смолкли. В мелодии его песни было что-то щемяще грустное, нежное и лирическое, что-то очень созвучное нашему настроению, тихому морозному вечеру, дрожащему пламени свечи, сонному дыханию окружающей нас бескрайней ледяной пустыни, прорывающемуся время от времени из-за спины Бернара легким облачком белого пара. Впечатление от этой мелодии усиливали и высокий голос Кейзо, и сам он, сидевший, полузакрыв глаза, в позе «лотос» в неосвещенном углу палатки. Впечатление было настолько сильным, что по окончании песни мы не сразу пришли в себя. Возникла пауза, и лишь затем шквал аплодисментов обрушился на смущенного представителя страны Восходящего Солнца, единогласно признанного лучшим вокалистом экспедиции. Выпили красного вина из полуоттаявшей, покрытой до половины густым, махровым инеем бутылки. Разошлись около полуночи. Наш праздничный лагерь был разбит в точке с координатами: 68,7° ю. ш., 65,4° з. д.

28 августа, понедельник, тридцать третий день.

Несмотря на вчерашний пир, я спал крепко и ночью практически не просыпался, как это нередко случалось до сих пор. Когда я вылез из палатки, то едва не упал, наступив на что-то круглое, скользкое и чрезвычайно холодное. Уверен, что любой мало-мальски проницательный читатель, начавший знакомство с моей хроникой хотя бы за день до описываемого, в этом месте непременно воскликнет (или хотя бы подумает): «Бутылка!» — и будет совершенно прав. Да, это была пустая бутылка из-под виски, выставленная вчера за порог и слегка присыпанная за ночь снегом. Приглядевшись, я рассмотрел в утреннем полумраке еще два или три торчащих из-под снега горлышка. «Неплохо погуляли!» — подумал я, обтираясь снегом и чувствуя, как каждая его пригоршня добавляет мне бодрости, и с удовлетворением отмечая про себя справедливость некогда высказанного мной и неоднократно затем подтвержденного положения: «Смешение разного рода напитков, осуществленное в целях употребления в кругу приятных тебе людей, не приводит к сколь-нибудь заметным печальным последствиям для здоровья ни сразу после оного, ни по прошествии любого заданного промежутка времени!»

Штиль, минус 21 градус, плотная облачность, солнце обозначило восточную сторону горизонта узенькой ярко-малиновой полоской. Сразу после выхода из лагеря начался крутой подъем на ледник Вейерхаузер. Снег был очень рыхлым и глубоким (до 40 сантиметров). Собаки шли тяжело, проваливаясь по брюхо. Впереди на лыжах в одной связке Жан-Луи и Бернар: возможны трещины. Издали было довольно забавно смотреть на крохотную оранжевую фигурку Этьенна и чуть ли не вдвое большую зеленую фигуру Бернара. Но даже он со своим гигантским ростом выглядел пигмеем на фоне скал, возвышающихся слева от нас на расстоянии не более километра. В срединной части ледника и у его правого берега были отчетливо видны гигантские голубые разломы трещин. Солнце набирало силу и постепенно разгоняло облака. Откуда-то с невидимой нам еще пока вершины ледника сорвался встречный ветер, температура упала до минус 30, пришлось надевать защитные маски, которые мы уже успели окрестить «Папи» по имени их изобретателя. Эти маски, очень эффективные и чрезвычайно простые в изготовлении, предложил Этьенн, а Папи — это совершенно понятное и без перевода имя (именно так обращались к нему все его друзья и знакомые). История этого имени берет начало в середине 80-х годов, когда Этьенн, будучи еще молодым доктором, участвовал в качестве лечащего врача в реабилитационно-оздоровительном рейсе на парусном судне с группой несовершеннолетних парижских наркоманов и там, очевидно, за свое доброе отношение к этим несчастным и получил это имя, которое ему самому чрезвычайно нравилось. Так вот, маска «Папи» изготовляется в пять минут с помощью ножниц из «бедровой» части флисовых панталон, употребляемых нами в качестве среднего слоя одежды (поверх тонкого нательного белья). Первая операция — это превращение панталон в шорты, вторая — отсечение от оставшейся части куска сантиметров тридцать—тридцать пять длиной и прорезание в нем узкой щели для глаз. Поскольку, согласно греческому эталону красоты (а все мы без исключения отбирались в экспедицию в полном соответствии с этим эталоном), окружность бедра должна соответствовать окружности головы (в этом соответствии вершина гармонии умственного и физического развития человека), то понятно, что приготовленная таким образом «маска» легко могла быть поставлена на службу с ног на голову. Достоинство флиса как материала состояло в том, что он очень быстро сох и на нем не так скоро нарастал неизбежный при дыхании иней.

Особенно трудно было идти первой упряжке, прокладывающей дорогу по целине. Какое-то время лидировали собаки Уилла, но вскоре они стали все чаще и чаще останавливаться, Уилл нервничал, кричал на них, порой дело доходило и до рукоприкладства, пока наконец Баффи окончательно не залег на снег. Чтобы избавить его от неминуемой кары со стороны Уилла, я повел вперед свою небольшую упряжку, обойдя Уилла справа. Дамиан шел с собаками, а я впереди на лыжах утаптывал снег. Двигались очень медленно и до полудня прошли только три мили. В час дня прямо на склоне ледника остановились перекусить. Сверху был хорошо виден ледниковый залив Мобил и уходящий к нему, петляющий по склону след наших нарт. После обеда вперед, правда, ненадолго ушла упряжка Кейзо, затем я вновь сменил его, но прошел только 40 минут: собаки выдохлись и легли на снег, вывалив язык и тяжело дыша. Опять изменили тактику: я пошел вперед с упряжкой Уилла, держась как можно ближе к вожаку. Сэм, а это был он, тянулся за мной, стараясь изо всех сил и воодушевляя остальных собак. Некоторое время двигались довольно успешно, не отставая от идущих впереди Этьенна и Бернара. Внезапно Бернар изменил курс на 90 градусов вправо, обернулся и помахал мне палками, показывая, чтобы я следовал за ним. Приблизившись, я понял причину этого маневра — мы обходили гигантскую воронку в леднике. Бернар заметил ее уже поздно — след поворачивал метрах в двадцати от ее края. Этот случай заставил нас вновь сосредоточить все внимание на поверхности, лежащей перед нами, а то мы, признаться, в тот момент уже достаточно отвлеклись, разглядывая окружавший нас горный пейзаж. Справа по другую сторону ледника возвышалась могучая многозубая скальная гряда, удивительно напоминавшая торчащую из-подо льда спину доисторического ящера. Слева близкий к нам берег представлял собой сплошную отвесную каменную стену, украшенную беломраморными карнизами висячих ледников. Перед самой остановкой заходящее солнце подарило нашему режиссеру чудесный кадр. Его лучи, пробивающиеся сквозь неплотную пелену облаков, вызолотили залив и спускающиеся к нему ледники так ярко, что казалось, будто это реки расплавленного металла, которые текут, огибая, начинающие остывать и от того более темные огромные острова скал, и несколькими огненными потоками вливаются в заполненный расплавленным золотом ковш залива. За день прошли около 6 миль, лагерь в координатах: 68,8° ю. ш., 65,3° з. д.

29 августа, вторник, тридцать четвертый день.

Как один день не походит на другой! Вчера — мерцающее золото заката, а сегодня — снежок, мгла, очень плохая видимость и даже горы слева, казавшиеся вчера очень близкими, еле угадывались. Сегодня утром у нас с Уиллом одновременно возникло такое ощущение, что на улице похолодало. Пришлось особенно тщательно сверить субъективные ощущения с объективными показаниями термометра. Надо сказать, что это не очень простое занятие — снять показания спиртового термометра в темноте, подсвечивая шкалу фонариком. Столбик при этом практически неуловим, и порой приходится тратить достаточно времени, чтобы найти удобный для уверенного считывания ракурс. Вот и сейчас мне показались одинаково вероятными показания минус 24 и минус 28 градусов. Чтобы разрешить свои сомнения, я вытащил второй такой же термометр. Он показал минус 21,5, что никаким образом не прояснило ситуацию. Третий термометр показал минус 23,5. После внимательного изучения всех трех показателей я объявил официальной температурой сегодняшнего утра минус 24 градуса. Проваливаясь в снег по колено, а местами гораздо выше, я донес это известие до ребят и вернулся в палатку. Уилл встретил меня печальным известием, что после вчерашнего трудного подъема у него разболелась грыжа. Он сказал, что и в прошлых экспедициях частенько случалось такое, но как-то незаметно проходило, а сейчас болит сильнее обычного. О возможных причинах такого ухудшения нетрудно было догадаться. Вчера во время подъема на ледник собаки часто останавливались, и единственной возможностью стронуть их с места был довольно распространенный среди каюров способ объединения усилий всех собак упряжки в одном рывке. Для этого необходимо, взявшись за веревку, связывающую Упряжку с нартами, потянуть ее на себя, в сторону нарт, как бы выбирая слабину постромок и тем самым вызывая у собак естественное желание противодействовать этой увлекающей их назад силе, а затем резко отпустить веревку и одновременно скомандовать: «Вперед!» Как правило, это всегда заканчивалось тем, что нарты трогались с места, правда, ненадолго, но все же. Естественно, это совсем не так просто «взять и потянуть», если учесть, что приходится тянуть десять, а то и двенадцать упирающихся собак. Поэтому такая процедура, многократно повторенная в течение дня, может вызвать определенную усталость и даже привести к надрыву поясницы или — что еще хуже — к грыже, как в случае с Уиллом. Решили, что Уилл некоторое время воздержится от тяжелых работ, поэтому я сначала упаковал его нарты, а затем пошел к своим. Джеф, явно не в настроении, подвел ко мне моего любимца голубоглазого Чубаки и мрачно сообщил, что сегодняшней ночью Чубаки подъел свои постромки, несмотря на то что знающий все слабости этого гурмана его хозяин — тут он выразительно посмотрел на меня, а затем столь же выразительно на стоящего между нами и беспечно виляющего хвостом пса, — намазал постромки керосином. При упоминании слова «керосин» Чубаки выразительно повел своим влажным носом, как бы говоря, что именно этот запах сделал его ночную трапезу не только возможной, но и приятной во всех отношениях. Не думаю, что наказание, естественно последовавшее от Джефа за эти противоправные действия, и строгий выговор от меня оставили сколько-нибудь заметный след в душе этой собаки — во всяком случае, в его невинных небесного цвета глазах не отразилось ни сомнений, ни угрызений совести по поводу содеянного, и он как ни в чем не бывало занял свое место в упряжке. Восход солнца видимости не улучшил, над ледником по-прежнему висела белая мгла, и мы сочли необходимым, учитывая возможные трещины, отправить вперед Этьенна и Бернара — наших испытанных «трещиноловов». Когда они — Этьенн впереди, а за ним с веревкой Бернар — проходили мимо наших нарт, Уилл спросил меня, как будет обеспечена страховка, если не ровен час первым в трещину угодит Бернар. Вопрос остался без ответа, и мы, опасаясь потерять их из виду, нырнули вслед за Бернаром в белое молоко уже почти поглотившего их тумана. Уилл решил побороться со своей грыжей методом активной лыжной терапии и стартовал на лыжах перед нартами, я остался с упряжкой, остался в прямом смысле, так как собаки никак не среагировали на мой голос, призывающий их стартовать. Это меня удивило и раздосадовало — как-никак я был не совсем посторонним для них человеком: вот уже более месяца они получали корм из моих рук, да и до этого нам приходилось работать вместе в Гренландии. Сейчас их реакция была несколько странной: увидев, что Уилл уходит, они вскочили и — сначала, как всегда, Сэм, а затем и все остальные — залаяли, всем своим видом показывая готовность бежать следом. Однако отдельные порывы некоторых из них, конечно, не могли сдвинуть нарты с места. Уилл тем временем удалялся не оборачиваясь. Пришлось мне прибегнуть к описанному выше методу, но безрезультатно: для их собачьих ушей важна не только команда «Вперед», но и то, каким голосом она будет подана. Ясно было, что они явно предпочитают услышать эту команду в исполнении Уилла. Пришлось ему вернуться к нартам. Я пошел впереди, все встало на свои места, и собаки побежали. Случались конечно, остановки, и мне приходилось возвращаться, чтобы избавить Уилла от необходимости тянуть веревку. Так прошло часа полтора, и мы решили вновь попробовать изменить порядок движения, тем более что Уилл по-прежнему испытывал недомогание. На этот раз у нас вроде получилось, и некоторое время Уилл держался впереди, а я с упряжкой шел следом, но мало-помалу собаки, уставая, стали останавливаться все чаще и все реже трогаться с места по моей первой команде. Приходилось помногу раз дергать за веревку, раскачивать нарты, кричать на собак зверским голосом. В конце концов, я здорово вымотался, а результата не достиг. Уилл был уже на расстоянии метров двухсот, и меня стало раздражать то, что он даже не оборачивался, чтобы посмотреть, как дела с упряжкой. Темп моего продвижения настолько замедлился, что я начал тормозить идущую следом упряжку Лорана и Дамиана. Пришлось уступить им дорогу, а также пропустить вперед и Кейзо по его просьбе. Увидев, что их обгоняют, мои собаки завыли во все свои десять глоток, но не более того — ни сил, ни, видимо, желания соревноваться у них не было, пришлось нам идти третьими по следу, что было, несомненно, полегче для них.

Еще утром по карте масштаба 1:200000, составленной Британской антарктической службой, мы определили место, где необходимо пересечь ледник и продолжить подъем вдоль его правого берега. Это место находилось около горы Солюс, примерно в трех милях от нашего лагеря. Из-за отвратительной видимости горы Солюс мы не обнаружили и решили поворачивать по счислению, пройдя три мили от лагеря. В этой поворотной точке все упряжки остановились. Изменив курс градусов на восемьдесят, Жан-Луи и Бернар двинулись по «переправе», Уилл последовал за ними. Используя то, что мы стояли на небольшом пригорке, я побежал на лыжах вслед за Уиллом, срезая угол и обходя другие упряжки. Собаки рванулись за мной, и мы вновь заняли лидирующее место, но, увы, ненадолго. Пройдя с энтузиазмом метров сто пятьдесят — двести, собаки снова встали, и все дальнейшее путешествие вплоть до обеда продолжалось так, как я описал выше. Поэтому неудивительно, что когда я, взмокший и усталый, подъехал к Уиллу, поджидавшему меня с безмятежным выражением, то в порыве какого-то непонятного, внезапно охватившего меня возбуждения (наверное, это была обыкновенная разрядка после трудного перехода) позволил себе ряд критических замечаний в адрес собак и воспитавшего их каюра, то есть Уилла, чем его, как мне кажется, немного удивил и обидел, так что мы даже обедать сели за разные нарты, чего прежде не случалось. Но обид хватило только на обеденный перерыв, да и то с трудом. После обеда мы достигли другого берега, где поверхность оказалась потверже, и мы с Уиллом оба пошли рядом с нартами, как в добрые старые времени, и собаки, почувствовав это, тянули очень старательно, ни разу не останавливаясь. Мы прошли 10,5 мили, и венцом дня, с лихвой возместившим все его незначительные моральные и более ощутимые физические потери, стал королевский ужин из трех блюд, приготовленный Уиллом: на закуску — пицца из пеммикана с сыром, на первое — фасолевый суп, на второе — кусок вареного мяса. Координаты: 68,9° ю. ш., 65,4° з. д.

30 августа, среда, тридцать пятый день.

Прекрасный сон после трудного дня, несмотря на то что среди ночи Джуниор — один из самых крупных наших псов, брат Пэнды, похожий на него как две капли воды, — отвязался и, подойдя к палатке, стал шумно тереться о нее боком, чем привел наше надежное жилище в чрезвычайное возбуждение. Мы оба, не вылезая из мешков, на двух языках (для надежности) предложили Джуниору убраться, что он и сделал, правда, по некотором размышлении. Утром на темном небосводе я обнаружил четыре слабо мерцающие звездочки, что вселило в меня определенный оптимизм относительно завтрашней погоды и особенно столь необходимой нам видимости. Известие о том, что сегодня, возможно, будет подходящий для съемок день, обрадовало Лорана и огорчило Джефа (все мы, а особенно Джеф, не слишком любили остановки, связанные с киносъемками, поскольку, как правило, во время них мы здорово замерзали, а на последних съемках Джеф даже приморозил пальцы на ногах, так что причины для особенной нелюбви у него имелись). Однако, как настоящего навигатора, его, конечно, не могла не порадовать перспектива движения по леднику в условиях нормальной видимости, поэтому я высунул голову из палатки Джефа с зажатой в зубах галетой, густо намазанной шоколадным маслом, — наградой за хорошие вести. Сегодня утром приготовил спецовсянку, добавив к основному ингредиенту две ложки какао, изюма, шоколадного масла вместо сахара, который у нас уже кончился, сухого молока, и, поддерживаемый одобрительными взглядами Уилла, наполнил этой смесью свою персональную миску, которая могла бы достойно представлять нашу страну на любой всемирной выставке в разделе «Эмальгигантпосуда», поскольку наглядно свидетельствовала о том, что и миски у нас самые большие в мире! Моя миска, выданная мне перед самой экспедицией моей женой Наташей, действительно по крайней мере в три раза превосходила размерами миски остальных участников экспедиции и поэтому приводила всех в благоговейный трепет. У миски этой было одно несомненное преимущество: любое количество пищи в ней казалось ничтожно малым и всегда вызывало у раздатчика непреодолимое желание добавить еще. Забегая вперед, скажу, что к концу экспедиции все, за исключением Джефа, обзавелись подобными мисками. Сегодня впервые отметили, что заканчиваем завтрак уже без свечей — в 7 утра уже было достаточно светло. Верный признак приближающейся весны! Буквально минут через сорок — пятьдесят после выхода мы наткнулись на гигантскую трещину, пересекавшую наш маршрут. Размеры ее были таковы, что туда вполне могла бы уместиться вся экспедиция «Трансантарктика». Этот огромный ледниковый разлом выходил на поверхность слева от нас метрах в двадцати и справа метрах в пятидесяти. Мы же находились посередине на закрывшем его снежном мосту. Решили обойти трещину правее правого разлома. Лоран устроился с камерой на самом краешке с противоположной стороны, Дамиан страховал его, а Бернар занял место поближе, там, где должны были пройти упряжки, то есть с нашей стороны. Выбор места для съемки и все приготовления заняли минут сорок, и, когда наконец все было готово к старту, выяснилось, что Джеф идти не может, так как чуть раньше, когда мы все томились в ожидании Лорана, он начал очистку полозьев нарт от примерзших к ним собачьих экскрементов. (Собаки по заведенному у всех ездовых собак обычаю оправляются на ходу и, как правило, в течение первого часа после старта. Не всегда удается обвести нарты вокруг этих собачьих мин, а, попадая под полозья и примерзая к ним, они тормозят движение, создавая собакам дополнительную нагрузку.) Джеф впервые ввел в нашу практику этот достаточно трудоемкий, связанный с разгрузкой, опрокидыванием и загрузкой нарт процесс, оказавшийся, однако, весьма необходимым. Надо отдать Джефу должное: он прекрасно видел, что задерживает всех, но все-таки завершил начатое дело, потратив на него ни мало ни много 40 минут! Я бы, наверное, так не смог. Правда, во всем поведении Джефа в то утро как бы чувствовался некий молчаливый протест против диктата нашего режиссера — мол, мы вас ждали, теперь и вы подождите! А может быть, это было и не так, а просто мне так показалось, когда я, пытаясь согреться, наблюдал за тем, как Джеф как будто нарочно медленно и как-то особенно тщательно увязывает нарты. Однако все же тронулись, естественно, не без приключений. Застоявшиеся Тим и Томми, возглавлявшие мою упряжку, и не подумали следовать за упряжкой Уилла, а рванули прямиком на киногруппу, нимало не заботясь, что между ними и столь любимыми ими киношниками огромная трещина. Я попытался увлечь их за собой, побежал на лыжах вперед, чтобы обойти упряжку со стороны трещины, но подошел слишком близко к ним, запутался в постромках и упал. Крепление расстегнулось, лыжа уехала вперед, но собаки остановились. Надел лыжи и вывел собак на след упряжки Уилла. Новый старт, но на этот раз все нормально. Лоран остался очень доволен и объявил, что получился мощный кадр. Мы охотно поверили ему на слово — лишь бы не было дублей! Обед состоялся у подножия большого и, кажется, слава Богу, последнего на этом леднике подъема. Вдохновленный предыдущей удачей Лоран был неудержим и отснял еще одну сценку «Пикник на обочине». Погода мягкая, минус 20 градусов, штиль. Сразу же после начала подъема мы поняли, что явно недооценили его и, в первую очередь, из-за чрезвычайно мягкого и глубокого снега. Слышно было шумное дыхание собак, которые поминутно хватали снег широко открытой пастью, благо им для этого практически не надо было наклонять голову — так глубоко проваливались в снег их широкие лапы. Лоран, едва не волоча камеру по снегу, шел рядом с моей упряжкой, снимая собак крупным планом на подъеме. Камера их отвлекала, особенно неравнодушен к своей работе в кинематографе оказался Одэн: он поминутно совал нос в камеру и постепенно забывал о своей основной пока еще обязанности — тянуть нарты. Выход Одэна из состава упряжки незамедлительно сказался на скорости нашего продвижения — мы замедлили ход и в результате остановились. К счастью, Лоран закончил съемку и встал вместо меня к моей упряжке, я же переместился вперед к Уиллу. Нашим собакам было тяжело впереди. Уилл тоже устал и начал излишне, на мой взгляд, нервничать и злиться, когда собаки останавливались. Порой он срывался и начинал колотить их лыжной палкой. Я видел, что собаки старались изо всех сил и просто устали, поэтому после очередного нервического выпада Уилла довольно резко предложил ему прекратить их наказывать. Между нами тотчас же возникла тонкая, но достаточно глухая стена. В течение двух последующих часов мы молча, без криков, помогали собакам, подталкивая нарты. Наконец подъем начал выполаживаться. Я оглянулся назад на склон и увидел, с каким трудом шла упряжка Лорана. Оставив Уилла наедине с нашей упряжкой, так как мы уже закончили основной подъем, скатился на лыжах вниз к Лорану. Мы с Дамианом, упершись в стойки нарт, толкали их, а Лоран шел впереди Тима и Томми. Так, втроем, мы довели упряжку к вершине. Нас просто потряс Тим своей неистовостью в работе: он буквально лез из постромок, морда его от частого опускания в снег побелела и напоминала маску, глаза и нос угадывались по небольшим черным впадинам. Вызывало беспокойство и то, что моча его, обычно лимонно-желтая, приобрела темно-красный цвет — неужели кровь?! Но мы благополучно достигли вершины, а за нами и все остальные. В тот же вечер я заметил, что у Сэма моча такого же цвета. Решили подождать до завтра и разбили лагерь, пройдя шесть очень трудных миль. Мы находимся на вершине ледника Вейерхаузер на высоте около 2200 метров над уровнем моря, километрах в семи к северу от предполагаемого четвертого склада с продовольствием. Температура минус 25 градусов, легкий ветерок, координаты лагеря: 69,1° ю. ш., 65,4° з. д.

31 августа, четверг, тридцать шестой день.

Утром на небе я насчитал на одну звезду больше, чем накануне, то есть целых пять. Высота есть высота: температура минус 28 градусов, ветерок от северо-востока, почти попутный. День сулил быть удачным, и мы надеялись найти сегодня склад с продовольствием. Еще одним добрым предзнаменованием стала радуга, перекинувшая свой разноцветный арочный мост через ледник, едва только солнце показалось над гребнями гор. Предчувствуя скорый отъезд (самолет должен был забрать киногруппу в районе четвертого склада), Лоран использовал каждую возможность, чтобы снимать. Вот и сейчас не прошло и получаса с момента старта, как начались съемки. Но собаки — наверное, одни из самых строптивых киноактеров — никак не желали следовать колонной в заданном Лораном направлении. Очевидно, по тайному сговору с Лораном идущий впереди Этьенн предпринял маневр типа «противолодочный зигзаг» с тем, чтобы упряжки могли пройти перед камерой в наиболее выигрышном ракурсе. При таком движении собаки моей сборной упряжки получили отличную возможность на каждом повороте видеть свой родной коллектив и слышать голоса родных погонщиков. Естественно, при этом движение моей упряжки окончательно расстроилось, и мне пришлось снова и снова трогаться с места и срывать до хрипоты голос, чтобы хоть как-то урезонить моих спутников и сохранить заданный темп движения. Во время съемок периодически налетал шквалистый ветер, четкая линия горизонта размазывалась, а затем эта размазанность приобретала более ясные очертания стелющейся вдоль поверхности ледника белесоватой пелены. Через мгновение следовал резкий порыв ветра, и видимость тут же ухудшалась до 100 метров и менее. В течение 5—10 минут ветер дул ровно и мощно, затем так же внезапно прекращался, горизонт прояснялся, шквал пролетал мимо, поднятая им снежная пыль постепенно оседала, превращаясь в многочисленные, змеящиеся между застругами ручейки поземки. Но к полудню, когда мы уже собирались остановиться на обед, один из таких «случайных» шквалов задержался дольше обычного, и нам пришлось разворачивать нарты, чтобы как-то укрыться от проникающего повсюду снега и пронизывающего ветра. Температура понизилась до минус 28 градусов.

Обеды в такую погоду оставили одно из самых холодных воспоминаний о путешествии через Гренландию. На протяжении практически всего пути ветер, не очень в общем-то докучавший нам на маршруте, особенно во второй половине путешествия, всегда усиливался во время обеденной остановки, превращая эти короткие минуты отдыха в мучительную пытку холодом. Нарты, конечно, немного защищали нас от ветра, но с их подветренной стороны создавалось разрежение, которое буквально засасывало клубы снежной пыли, моментально покрывающей одежду, лицо, залепляющей глаза и отгоняющей прочь даже мысль о том, чтобы вытащить руку из рукавицы и голыми пальцами выловить в полиэтиленовом мешочке присыпанный снегом крохотный, холодный, твердый камешек ореха или изюма. Здесь, в Антарктиде, этот ветер, названный нами «ленчвинд», до сих пор еще не слишком настойчиво искал встречи с нами, но вот сегодня он явился, и не один, а, естественно, со всеми сопутствующими неприятностями. Подкрепившись наскоро, без десерта, ибо по сегодняшней погоде вместо традиционной фразы: «На десерт подали мороженое», более уместной была бы фраза: «На десерт мы стали морожеными», мы продолжили путешествие. До предполагаемого места со складом продовольствия оставалось около четырех миль, однако видимость еще более ухудшилась, сильный ветер от востоко-юго-востока, то есть в левую щеку, низкая температура и сильная поземка определенно снижали наши шансы на успех в поисках склада. Несколько раз мы останавливались и совещались по поводу направления дальнейшего движения и нашего настоящего местонахождения, но, увы, все окрестные вершины, хранившие ответ на эти вопросы, были надежно укрыты непогодой. Приняли решение пройти 4,5 мили по направлению, определенному накануне по карте на основе данных о координатах склада и координатах нашего последнего лагеря. Придя в вычисленную точку, мы, естественно, обнаружили полное отсутствии даже следов склада. Решили разбить лагерь и подождать улучшения погоды (ха! ха!). День 1 сентября был объявлен первым официальным днем отдыха экспедиции «Трансантарктика». Это значило, что завтра вне зависимости от погоды (даже если бы она и выдалась хорошей — эта возможность как раз и учитывалась словом «официальный», так как до этого мы имели несколько неофициальных дней вынужденного отдыха из-за непогоды) мы отдыхаем, то есть подъем будет не в 5.45, а по желанию и далее все соответственно тоже по желанию. Засыпать с такими мыслями было на редкость приятно, особенно под убаюкивающее невнятное бормотание спотыкающегося об оттяжки палатки и усиливавшегося к ночи ветра. Лагерь в координатах: 69,2° ю. ш., 65,1° з. д.

Глава 3

Сентябрь

Рухнувшие надежны. Шторм, шторм, шторм! Ледяные панцири собак. Джеф выигрывает пари. Дальше не пойдем! Первая критическая ситуация. Генри обучает Брайтона. На отдых, в Чили!

1 сентября, пятница, тридцать седьмой день.

Вот так всегда! Как отдых, так дрянная погода! Но это, конечно же, как вы понимаете, вопль души не профессионального путешественника, а простого, нормального человека. Любой профессионал, высунув голову из палатки в такую непогоду, удовлетворенно хмыкнет, что будет означать: «Так и быть, отдохнем, все равно идти невозможно!» — и заберется в спальный мешок, а обыкновенный человек в этом случае непременно скажет или хотя бы подумает: «Черт бы побрал этот ветер! Единственный день за целый месяц и тот по-человечески не отдохнуть!» — и, забравшись в палатку, будет вертеться в спальном мешке, пытаясь отыскать какое-либо приятное занятие, которое непременно должно выделить этот день отдыха из череды всех предшествующих так называемых рабочих дней. Первое шевеление в лежащем рядом со мной спальном мешке я почувствовал примерно в 9 часов. Вскоре вслед за морозным дымком над мешком показалась всклокоченная голова Уилла. За стенами палатки по-прежнему свистел ветер. Я вылез наружу, причем весь мой наряд состоял лишь из влагонепроницаемых часов фирмы «Йема». Минус 27, ветер 10— 12 с юга, видимость не более 200 метров. Вот и все, что я успел отметить снаружи до того момента, пока вдруг не вспомнил, что оставил в палатке работающий примус. Это заставило меня немедленно ретироваться. Вода для кофе была почти готова. Испив кофе, я продолжал вести себя абсолютно непрофессионально. Мне, видите ли, приснилось, что если я как следует теплоизолирую свой теплолюбивый озонометр, то он, несомненно, еще послужит мне и отечественной науке. Мысль была простая: укутать прибор одним из запасных собачьих жилетов и разместить его в ящике таким образом, чтобы можно было снимать показания, не вытаскивая весь прибор наружу. Реализация этой идеи, к которой я и приступил сразу же по окончании завтрака, выйдя на поиски жилета, затормозилась по причине отсутствия запасных комплектов на наших нартах. Последний жилет вчера был варварски располосован Тимом, свободолюбивая натура которого не могла, конечно, смириться с этим стесняющим движения одеянием вызывающего ярко-оранжевого цвета. Произведенный через стенки палаток опрос профессионалов — Джефа и Кейзо — тоже не дал положительных результатов. Тем не менее я втащил весь ящик вместе с прибором в палатку для прогрева и просушки. Надо отметить, что я предварительно согласовал свои планы с Уиллом, и поэтому сейчас он весьма хладнокровно наблюдал из мешка за моими действиями, в результате которых в нашей палатке отнюдь не стало свободнее. Мне пришлось «сломать» пополам свой спальный мешок, с тем чтобы освободить часть пола для возни с довольно громоздким ящиком, после этого я извлек прибор из кожуха и подвесил его под потолком. Все это время, пока я возился с прибором, Уилл, лежа в мешке, прослушивал свои старые магнитофонные записи. В одну из пауз он объявил мне, что хотел бы сегодня с моей помощью постричься и помыть голову. «Нет ничего проще! — воскликнул я. — Какую прическу желаете-с?» Уилл, поколебавшись, попросил меня сделать свою любимую экспедиционную стрижку со звучным названием «Челлендж». Это название чрезвычайно редко встречалось в моей практике, но Уилл пришел мне на помощь, объяснив так: «Это то, что обычно получается из моих волос, когда их стригут маникюрными ножницами, входящими в комплект моего большого швейцарского перочинного ножа». (Как вы, конечно, помните, этот нож уже использовался нами, когда мы пилили разбившиеся на спуске нарты.) Ровно в 15.30, когда наш большой пятилитровый чайник с кипящей водой был отставлен в сторону и обе горелки примуса наполнили палатку теплом и гудением, перебивая шум ветра, мы с Уиллом в два голоса позвали Лорана и Бернара из их палатки, находящейся метрах в восьми от нашей — момент пострижения Уилла должен был быть обязательно запечатлен на пленку. По желанию клиента и постриг, и помыв должны были осуществляться на улице, чтобы не сорить (!) и не напускать лишней влаги в палатку. Возможно, что на принятие Биллом такого благородного решения оказало влияние то обстоятельство, что при выполнении этих процедур внутри палатки они бы так и остались «за кадром» истории экспедиции. Не знаю, но во всяком случае выбор был сделан! Напомню, что в парикмахерском салоне минус 28 градусов, ветер и снег. Уилл обнажился по пояс и подполз на коленях к закрытой пока двери палатки, за которой томились в ожидании Лоран с Бернаром. Я взял нож с ножницами. Пауза. Уилл сосредоточенно настраивался. Наверное, перед его мысленным взором сейчас вставала вся его беспечная экспедиционная жизнь с длинными волосами, отвыкшими не только от ножниц, но и от расчески, не говоря уже о шампуне, но, как вы помните, день отдыха непременно должен был отличаться от других. Примерившись головой к выходу и не поворачивая ее в мою сторону, Уилл выдавил из себя: «Рэди!», что означало: «Готов!» Я расстегнул молнию, и в палатку ворвались клубы морозного воздуха. Уилл высунул голову наружу и скомандовал: «Начинай!» Я, захватив в кулак длинные пряди его густой шевелюры, пытался подсечь их маленькими, путающимися в волосах и постоянно выскальзывающими из рук ножницами. Жесткие волосы Уилла не поддавались. Очень быстро скорость выстывания моего клиента начала заметно превосходить скорость стрижки. Уилл нетерпеливо поводил худыми лопатками, и я наметил, что волосы, буйно кустящиеся на его спине, понемногу начали вставать дыбом. Пришлось взять свои ножницы, которые немного больше Уилловых. Да, скорость решает все, тут уж не до качества — под угрозой сама жизнь отважного путешественника. Наконец процедура была закончена. Я втащил продрогшего Уилла в палатку и застегнул молнию. Лоран и не думал снимать эту сцену, заявив, что ему вполне достаточно близкой по содержанию сцены со стрижкой моей бороды, но своего поста не оставлял — ждал, когда я буду мыть несчастному голову. Выждали три минуты, чтобы согреться, и вот второй выход в открытый космос. У Уилла в правой руке баночка с шампунем, у меня — термос с горячей водой. Сразу же, как только Уилл высунул голову, я начал поливать его из термоса. При этом Уилл делал какие-то судорожные движения правой рукой, полагая, очевидно, что он намыливает голову. Вода, стекая по склоненной голове Уилла, моментально охлаждалась, кончики волос замерзали и становились негнущимися, снежная пыль перемешивалась с паром от выливаемой из термоса воды. Когда мы забрались обратно в палатку, на лице Уилла было выражение усталого блаженства, в основном от того, что мучительные процедуры закончены. Полумрак и отсутствие в нашей палатке большого зеркала не позволили Уиллу полюбоваться своей новой прической, но мне почему-то показалось, что наши отношения от этого только выиграли.

Отчаянный вызов, который Уилл бросил непогоде своим мытьем, имел весьма ощутимые положительные последствии — ветер стал стихать и к вечеру окончательно успокоился, однако видимость по-прежнему оставалась никудышной. Я, закончив просушку прибора, укутал его несколькими слоями одежды и установил на дне фанерного ящика, предварительно подстелив вниз слой поролона. В торцевой стенке ящика с помощью того же легендарного ножа я вырезал щель как раз по размеру его индикаторной шкалы и небольшое отверстие для кнопки запуска. Все это я заклеил двойным слоем полиэтилена, чтобы снег не попадал внутрь. После этого я запустил отогретый прибор в палатке, но он почему-то не заработал! Разочарование было сильным, и я уже решил, что отправлю его с самолетом на Кинг-Джордж, чтобы не тащить лишнюю тяжесть. С этой мыслью я вынес громоздкий ящик на нарты и, уже уходя, включил озонометр, просто на всякий случай. Боже! Он работал! На радостях я обежал все палатки и известил своих товарищей о новой победе советской науки, думая про себя, что окончательный приговор я вынесу ему завтра после еще одной контрольной проверки. Когда я возвращался домой, то увидел, как сильно занесло все палатки и нарты за прошедшие сутки плохой погоды. Решили с Уиллом назавтра встать пораньше, чтобы начать раскопки. «Твин оттер» вместе с Генри уже перелетел в Розеру — станцию Британской антарктической службы, находящуюся в часе лета от нас. Генри, как и мы все, ждал погоды!

2 сентября, суббота, тридцать восьмой день.

Накануне вечером ветер стих, ночь была спокойной, и это пробудило надежды на прилет самолета сегодня. Температура минус 28 градусов, горизонт был чист. Однако в 7.30, когда была назначена радиосвязь с Генри, видимость опять ухудшилась, подул южный ветер с поземкой, и нам пришлось отложить связь на час в надежде на улучшение погоды. За это время я немного откопал палатку, целиком освободил от снега нарты, почистил полозья, еще раз убедился в неработоспособности озонометра и пошел в гости к Джефу и Дахо. Войти в их пирамидальную палатку было не так-то просто. Представьте себе нейлоновый рукав длиной сантиметров шестьдесят и такого же диаметра с веревочными завязками с наружной и внутренней стороны, находящийся на высоте примерно полуметра от поверхности. Чтобы проникнуть внутрь, необходимо было встать на колени на специально установленный перед входом фанерный ящик, отряхнуть от снега маклаки — в палатке Джефа идеальная чистота — и влезать головой вперед, пока, преодолев еще один барьер — отверстие во внутреннем чехле палатки, — буквально не уткнешься носом в висящую как раз на этом уровне керосиновую лампу. Тут необходимо замедлить продвижение и в зависимости от имеющихся внутри вакансий, изогнувшись под углом 90 градусов, вползти направо к Дахо или налево к Джефу. Внутреннее убранство их палатки буквально поражало чистотой и порядком. Особенно это бросалось в глаза после живописного творческого беспорядка в нашей с Уиллом палатке. Такое впечатление, что Джеф и Дахо готовили пищу из гораздо более чистых продуктов — и примус, и чайник, и все кастрюли, и миски так и сияли чистотой, а оба они, в еще достаточно свежих ярко-оранжевых костюмах, прекрасно вписывались в эту обстановку благоденствия и процветания. Когда я, наконец, завершил свое вползание, некоторым образом нарушив царящую в палатке тишину, и устроился на небольшом складном стуле, любезно предложенном мне Джефом, то тотчас же получил чашку отменного китайского чая. Вскоре в палатку вполз Кейзо. Разговоры крутились вокруг того, где искать склад. По спутниковым данным, координаты нашего лагеря в точности совпадали с координатами склада, и поэтому не исключалась возможность, что, когда «дым рассеется», мы увидим заветный ящик. Однако Джеф почему-то был уверен, что мы прошли его и оставили склад к северо-востоку. Затем разговор переключился на тех, кто ждет нас дома: на наших жен, подруг, детей, родственников, друзей, знакомых и просто тех, кому интересна эта необычная экспедиция. Я рассказал, что из телеграмм полученных от Наташи, следует, что, по сообщениям всесоюзного радио, температура воздуха в районе нахождения экспедиции редко превышает отметку минус 43°, что в общем-то соответствовало бы действительности, если принимать за истинную температуру сумму показаний двух из трех имеющихся у меня термометров. Дахо чрезвычайно развеселился, узнав про это обстоятельство, и долго смеялся, вытирая слезы. Смех у нашего почтенного профессора был очень веселым, что называется заразительным. Невозможно было удержаться от улыбки, слушая переливы его по-детски веселого хохота. Вот и сейчас, как только он пришел в себя, я, продолжая начатую тему, сказал, что готов поспорить с ним, что на основании коротенькой информации о моем падении в трещину и поломке термометра по всем правилам высокого искусства будет написана статья в какой-нибудь китайской газете о том, что советский гляциолог Виктор Боярский, чудом оставшийся в живых после падения в глубокую трещину, все-таки не уберег находившиеся при нем постоянно три термометра, разбив их при падении, и оставил тем самым экспедицию без средств для измерения температуры. (Впоследствии я оказался прав: именно такого рода сообщение мы вычитали в одной из заметок, присланных Дахо его женой Чинке.) Однако тогда это предсказание вызвало только новый приступ смеха у профессора. Мы сошлись на том, что такого рода перлы могут возникать при многочисленных перепечатках с дополнениями «от себя» первичной (получаемой от нас), всегда несколько «завышенной» информации. Не далее как вчера во время прямой радиосвязи Уилла с корреспондентом радио в Миннеаполисе, на вопрос корреспондента о погоде Уилл трагическим голосом сообщил: «Вэри колд, стронг уинд», — что в действительности соответствовало легкому ветерку при температуре около минус 25.

Пока мы веселились таким образом, Жан-Луи вылез из палатки с биноклем и стал внимательно изучать весь видимый горизонт. Через некоторое время он сообщил, что, кажется, что-то увидел к юго-востоку от нас. Тотчас же была снаряжена разведгруппа, в состав которой вошли Этьенн, Кейзо и я. Мы достаточно резво стартовали в указанном Этьенном направлении. Минут через десять Этьенн, вспомнив, что у него скоро связь с самолетом, повернул назад, мы же с Кейзо продолжили путь. Поземка, поднимаемая юго-восточным встречным ветром, очень сильно ограничивала видимость. Скоро исчез из виду лагерь, мы прошли еще 10 минут и в результате повернули обратно. В 14.30 после связи с самолетом нам стало ясно, что при такой погоде он сегодня уже не прилетит, трогаться же до того, как мы отыщем склад, нам было нельзя, так как провианта оставалось только на четыре дня, что было явно недостаточно для того, чтобы дойти до следующего склада, находящегося в ста милях к югу. Поэтому оставалось только ждать погоды и искать склад. Я попросил Уилла подогреть мне чайник воды для вечернего мытья головы, а сам с Этьенном отправился на поиски. На этот раз мы пошли строго на юг. Джеф поступил иначе: он запряг восемь собак, уложил на нарты палатку, примус, небольшой запас еды, корма для собак, горючего и вместе с Кейзо двинулся на северо-восток — направление, которое он отстаивал еще во время нашей утренней беседы. Двухчасовая поисковая экспедиция не дала никаких результатов. Правда, к ее окончанию погода улучшилась, показались участки голубого неба и даже стали видны невысокие пологие холмы с северо-востока, куда уехали Джеф и Кейзо. Тогда мы вернулись в лагерь, уже смеркалось. Я покормил собак. К счастью, ни у Тима, ни у Сэма больше не проявлять тех зловещих симптомов, которыми они нас здорово напугали после подъема на плато. Эта наша вынужденная стоянка дала им возможность полностью прийти в себя и отдохнуть.

Уилла в палатке не было — он ушел в гости к Лорану. Примус работал на слабом режиме, рядом стоял чайник, полный горячей воды. Я быстренько в рабочем порядке без демонстрации вымыл голову, поливая сам себе прямо из чайника. Вернулся Уилл, а вскоре мы услышали, что подъехали Джеф с Кейзо, причем тоже ни с чем. Однако улучшающаяся погода как-то повысила наше настроение, несмотря на эти две неудачи с поисками, поэтому мы с Уиллом, спев на два голоса «Катюшу» и поужинав, легли спать.

3 сентября, воскресенье, тридцать девятый день.

Сегодняшний день начался необычайно рано. Примерно в два часа ночи я проснулся оттого, что услышал, как Уилл, чертыхаясь сквозь зубы, пытался расстегнуть молнию на двери. Наконец-то ему это удалось, и он исчез в темноте, а через несколько секунд я услышал глухие удары, визг собак и рычание Уилла. Мне теперь было совсем уже несложно восстановить всю картину происшествия: какая-то из собак, очевидно, спросонья сболтнула лишнее и разбудила хорошо отдохнувшего днем и поэтому особенно чутко спящего ночью Уилла, а тот решил проучить ослушницу. Подобные ситуации случались и до того, но чаще Уилл ограничивался устным предупреждением, сделанным прямо из палатки нарочито хриплым и громким голосом, а если и это не помогало, в ход пускалась пластиковая лыжная палка фирмы «Эксель», для пущего устрашения расщепленная на конце. Меня всегда поражало, как это Уиллу не лень вылезать из теплого мешка в морозную темную ночь, чтобы наказывать собак — по мне пусть хоть всю ночь переругиваются, — но на Уилла эти ночные выходы оказывали странно успокаивающее воздействие: он возвращался в палатку, как правило, в благодушном настроении и с чувством выполненного долга забирался в мешок. Случалось и так, что какой-нибудь неосторожный пес вновь, как будто издеваясь, подавал голос, как только Уилл, вернувшись после ночной карательной операции, окончательно упаковывался в мешок. Мне было чрезвычайно смешно наблюдать за тем, как Уилл, изрыгая проклятия и призывая все кары на голову смутьяна, вновь, путаясь в молниях, пытался выбраться из мешка, правда, от второго раза я его, как правило, отговаривал, и мы вдвоем уже увещевали провинившуюся собаку. Иногда Уилл, встрепенувшись среди ночи от лая, просил меня помочь персонифицировать злодея, и мы принимались оба гадать (я лениво, он с воодушевлением) кому принадлежит лай. Не стоит и говорить, что каждый такой ночной выход вызывал переполох во всем лагере. Таким образом, Уилл, охраняя свой сон, не очень-то заботился об окружающих. Когда он вернулся в этот раз, я спросил его о погоде, на что Уилл ответил, что идет снег, видимость плохая и скорее всего завтра полета не будет, да и склада нам не найти, поэтому, добавил он, погружая ноги в еще не остывший спальник, завтра будем спать. Взбудораженный этим ночным происшествием, спал я плохо, в отличие от Уилла и собак, и с трудом дотянул до 5.45. Уилл, с головой спрятавшись в спальный мешок, не подавал признаков жизни в полном соответствии со своей вчерашней установкой. Я вылез из палатки. Редкие неяркие звезды мерцали на начинавшем светлеть небе. С юга со скоростью 10 метров в секунду, поднимая поземку, дул вполне уверенный в своем будущем ветер, горизонт был закрыт плотной дымкой, термометр показывал только минус 20 градусов. Увы, погода вновь была нелетной. Я известил об этом уже проснувшихся ребят и вернулся в палатку. Спальный мешок Уилла своей монументальной неподвижностью напоминал саркофаг. Его обитатель, ожив на мгновение после моего сообщения о погоде, заявил, что будет ждать развития событий лежа, и вновь закрыл глаза. Я, стараясь не шуметь, запустил примус, вскипятил чай и приготовил завтрак. Аромат варящейся овсянки, который после месяца путешествия наши обветренные носы могли с легкостью выделить из тысячи других, распространился по палатке и, естественно, проник в глубины Уиллова саркофага. Этот фимиам пробудил от летаргического сна руководителя экспедиции и вызвал в нем живейший интерес. Оставив Уилла завтракать, я оделся и выбрался из палатки. Погода с восходом солнца немного улучшилась, однако видимость все еще оставалась плохой. Мы приняли решение в 9.30 дать Генри добро на вылет, рассчитывая на то, что даже если он и не найдет нашего лагеря, то сможет слетать к следующему складу в районе холмов Лайнс и привезти нам оттуда несколько упаковок собачьего корма, с тем чтобы мы смогли бы наконец оставить эту стоянку. Генри сообщил нам, что примерно в 10.30 он будет в районе лагеря. Мы все вывалились на «улицу», чтобы по звуку моторов попытаться навести самолет. Вскоре мы отчетливо услышали его к востоку от нас. Скрытый плотной облачностью самолет, как нам попалось, на достаточно большой высоте прошел на запад, севернее нашего лагеря. Спуститься ниже Генри не мог из-за низкой облачности. Минут пять невидимый Генри, повинуясь нашим командам, кружил над лагерем, и порой нам уже казалось» что еще мгновение и его «Твин оттер» прорвет облака, но нет!

А тут еще собаки, услышав шум моторов, вдруг принялись выть во все свои тридцать шесть глоток, заглушая и шум моторов, и наши крики. Вой затих, пожалуй, одновременно с шумом моторов, и мы поняли, что Генри улетел к холмам Лайне. Буквально через пять минут после этого видимость стала улучшаться прямо на глазах, небо и горизонт очистились, и нам стали видны даже далекие снежные вершины гор острова Александра I на северо-западе. Такое явное коварство со стороны погоды вызвало короткую, но яркую вспышку негодования со стороны Лорана и его команды, поскольку им необходимо было уже улетать, чтобы работать над отснятыми пленками и подготовиться к следующему визиту на маршрут в ноябре. Результатом этой вспышки было то, что ребята сложили палатку и стали упаковывать вещи, готовясь к отлету, несмотря на всю зыбкость ситуации с погодой. Мы тоже стали готовить то, что надо было отправить в базовый лагерь. Я решил дать последний шанс озонометру, переведя его из пассивного режима обогрева, когда основная роль отводилась внутренней системе термостабилизации, в активный, когда тепловой комфорт создавался с помощью полиэтиленовой литровой бутылки с горячей водой, помещенной в ящик с прибором. Для этого я вновь втащил ящик с озонометром в палатку и аккуратно уложил на «спину» этого изнеженного не по годам прибора плоскую полиэтиленовую бутыль, предварительно наполненную горячей водой из термоса. После этого выставил ящик за дверь и дал ему время для подготовки заключительного слова в свою защиту.

Часов в двенадцать Генри сообщил по радио, что нашел склад у холмов Лайнс и летит в нашу сторону с кормом для собак. Через час он совершил посадку в нашем лагере в свойственном ему мягком классическом стиле, подрулив прямо к палаткам. Мы быстро разгрузили самолет, и Генри, взяв на борт Джефа, полетел на поиски склада с продовольствием, поскольку после наших бесплодных попыток найти его мы были уверены, что координаты склада определены с ошибкой. Двадцатиминутные поиски оказались безрезультатными, и мы решили завтра выходить. Самолет привез те самые огромные белые мешки с одеждой, которые мы паковали в Миннеаполисе, новые спальники, письма, составлявшие довольно увесистый пакет (как выяснилось позже, рекордсменами по количеству полученных писем стали Дахо и Кейзо). В довершение всего Генри торжественно и осторожно протянул мне большой полиэтиленовый мешок. «Фром Беллинсгаузен стэйшн», — сказал он с многозначительной улыбкой. Я раскрыл пакет. Там, радуя истосковавшийся взор, лежал джентльменский набор: шампанское, водка и коньяк. Это был подарок от ребят с Беллинсгаузена ко дню моего рождения. Спасибо, ребята! Уж кто-кто, а я смог оценить тогда ваш подарок. При скудных запасах, остававшихся на станции в конце зимовки, найти в себе мужество поделиться со мной одним из самых дорогих и близких сердцу — на это способны только настоящие друзья! Шампанское ввиду его неблагонадежности при предстоящей транспортировке было решено выпить сегодня же, остальное я, надежно упаковав в валенки, спрятал в сумку до праздника. Я забыл упомянуть, что на самолете с Кинг-Джорджа прилетел Рэй — молоденький, изящный пес, брат Тьюли, проходивший стажировку на вожака в базовом лагере под руководством Джона Стетсона. Мы с Уиллом взяли Рэя в свою упряжку вместо Брауни, которого отослали назад на Кинг-Джордж для продолжения стажировки. Вечером в палатке Джефа был устроен скромный а-ля фуршет с шампанским.

4 сентября, понедельник, сороковой день.

Это утро чем-то неуловимо напоминало предыдущее. Около 6 часов тишину разорвал истошный лай наших собак. Я выглянул из палатки. Мне показалось, что какая-то собака отвязалась и бродит вдоль строя, вызывая законный гнев и возмущение остальных. Уилл, торопясь и надевая носок с надписью «Лефт» на правую ногу, выскочил из палатки. Собаки моментально успокоились. Уилл возвратился разочарованный — виновники склоки найдены не были. Я умолчал о том, что видел отвязавшуюся собаку — вполне возможно, это был кто-то из других упряжек, — но когда я выбрался из палатки, то обнаружил нечто такое, что привело меня в очень веселое расположение духа и еще раз подтвердило мое мнение о высоком интеллектуальном уровне Егера. Егер, отвязавшись, спокойно лежал на своем обычном месте в таком положении, что никак нельзя было заметить, не подойдя к нему вплотную, что он отвязан. На этот раз он перехитрил Уилла, вволю погуляв на свободе до тех пор, пока разъяренный хозяин не начал своего исступленного исхода из палатки с весьма прозрачными для Егера намерениями. Заметив Уилла, он преспокойно улегся на свое место, изображая полную невинность. Я похвалил Егера, но на всякий случай вновь привязал его. За четверо суток лагерь здорово занесло. Раскопка палаток и очистка нарт от снега заняли довольно много времени. Погода серенькая: туман, снег, температура минус 28. Поверхность — в основном твердый снег. К полудню туман рассеялся и мы увидели, что находимся в окружении величественных гор самых причудливых очертаний. Впереди справа виднелись три скалы правильной формы, напоминающие египетские пирамиды. Слева тянулась невысокая горная цепь с остроконечными вершинами, целиком, даже с северной стороны, покрытыми снегом. Мертвенно-белый, безжизненный цвет гор и окружающей их снежной поверхности, сливающейся на горизонте с таким же белесым небом, создавал впечатление прямо-таки лунного пейзажа. Все пространство между горами, насколько позволяла судить видимость, представляло собой типичный ледниковый ландшафт с характерным для него волнистым рельефом. Длинные пологие спуски чередовались с относительно крутыми короткими подъемами. На спусках собаки, разгоняясь, набирали скорость, запаса которой, однако, хватало едва ли до половины следующего подъема. Затем приходилось их уговаривать, а порой и подталкивать нарты. К обеду солнце окончательно прорвалось через облака и, несмотря на минус 24 градуса, мы с Уиллом сняли рукавицы. Во время обеда, который прошел в теплой и дружеской обстановке, я проводил озонные наблюдения. (Две бутылки с горячей водой, предложенные озонометру накануне утром, возымели действие — он заработал!) Дахо, выкопав в снегу метровую яму, отобрал очередную пробу снега, остальные, нежась на солнце, просто обедали. До обеда мы прошли 7 миль, а затем до 17 часов в хорошем темпе и при благоприятной погоде — еще 11,5. Перед самой остановкой пришлось преодолеть очень крутой и сложный подъем, на вершине которого мы и разбили лагерь в координатах: 69,4° ю. ш., 65,0° з. д.

5 сентября, вторник, сорок первый день.

Утро, как всегда, началось с подъема в 5.30. Погода замечательная: тихо, минус 28 градусов, ветер от востоко-юго-востока около 5 метров в секунду. Сразу же после старта вышли на пологий и очень длинный спуск. Вцепившись мертвой хваткой в стойки нарт, мы с Уиллом, да и все остальные наши товарищи, едва отталкиваясь лыжными палками от стремительно убегающей назад жесткой поверхности, искрящейся снежной пылью, мчались вперед. Собаки, с удовольствием поддерживая предложенный рельефом темп и вытянув пушистые хвосты, буквально летели над поверхностью ледника. Казалось, не будь на них постромок, они давным-давно бы оторвались от этой неласковой коварной холодной земли и, оставив нас самих решать свои собственные проблемы, мгновенно растаяли бы в неяркой голубизне неба. Но сколь бы ни был приятным этот затяжной стремительный спуск, уже минут через десять после его начала, я — да, наверное, не только я — подумал, что все это обязательно должно завершиться не очень симпатичным подъемом. Так оно и вышло. Однако настроение собак после такой замечательной гонки было самым боевым, поэтому мы преодолели этот крутой подъем, что называется, на одном дыхании, то есть всего с одной остановкой. Вообще, если судить по началу, плато Дайер, на котором мы сейчас находились, менее всего можно было называть убаюкивающим словом «плато». Представьте себе такую картину: ни единого участка ровной поверхности, гигантские ледяные увалы, ложбины между которыми настолько глубоки, что когда мы в них спускались, то теряли из виду даже окружающие нас горы, зато с вершин этих увалов нашему взору открывалась чудесная в своей первозданной красоте картина. Безоблачное небо и солнце как будто оживили казавшийся вчера безжизненным окружающий нас лунный пейзаж. Белоснежные, словно высеченные из мрамора, зубцы гор резко выделялись на фоне чистого голубого неба. Яркая, почти без полутонов палитра окружающего пейзажа напоминала полотна Рериха. Впереди по курсу, немного левей, показался горный массив Этернити, состоящий из трех обособленных групп гор, среди которых своей высотой и суровым великолепием выделялась гора Чарити. Ее западный склон, обращенный в нашу сторону, представлял собой практически отвесный скальный обрыв высотой не менее 1000 метров (вершина Чарити возносится над уровнем океана на высоту около 3000 метров). Вершины далеких гор плавали в мираже и буквально на глазах причудливо изменяли свои очертания, то пропадая за горизонтом, то возносясь над ним. Огромный ледниковый купол позади нас, с которого мы недавно так лихо скатились, искрился серебром в низких лучах клонящегося к западу солнца. Мириады узеньких ручейков поземки струились от его вершины к подножью. Сразу вспомнились удивительно точные строчки Фета: «Опять серебряные змеи через сугробы поползли». Именно эти ползущие «змеи» поземки создавали такой удивительный и великолепный эффект серебристого мерцания всей поверхности купола.

Сегодня во время движения мы мало беседовали с Уиллом, хотя катились на лыжах рядом по разные стороны наших нарт. Каждый из нас, любуясь окружающим пейзажем, думал о своем. Я вспоминал телеграммы, присланные мне из дома, мысленно переносился туда, в дождливый ленинградский сентябрь, вместе с Натой переживал внезапное ОРЗ сына, решившего, наверное, что нельзя уж так сразу резко начинать учиться после каникул. Затем принялся на ходу сочинять стихотворение для ребят с Беллинсгаузена, приславших такой приятный и весомый подарок. Стихотворение получилось таким:

  • В конце зимовки нет дороже
  • Того, что вы прислали мне!
  • Как во всем мире, на Кинг-Джордже
  • Любая истина — в вине!
  • Весна в сентябрьском тумане,
  • И скоро, скоро корабли
  • Сутра призывными гудками
  • Разбудят сонную Ардли.
  • Нелегкий Южный Крест разлуки
  • Вы сбросите с уставших плеч.
  • Любимые глаза и руки
  • На месте всех разлук и встреч.
  • На старом питерском причале
  • Вас встретят праздником Весны,
  • И все тревоги и печали
  • Уйдут до... следующей зимы...

Во время обеденного перерыва я опять возился с озонометром и в перерывах вкушал традиционные орешки и шоколад. Остальные ребята устроились у нарт Кейзо и Этьенна. Я не могу разделить эти два, казалось, не совсем совместимых процесса — ланч и измерение приземного озона, — так как процесс измерения занимает 30 минут, кроме того, из-за сильного солнца, да и вообще из-за яркого дневного света я постоянно должен был следить за индикатором прибора сквозь туннель, образованный рукавицами, поэтому не мог отойти от своих нарт, и, чтобы не задерживать остальных, наскоро ел в перерывах между циклами измерения. Сегодня во время ланча Этьенн сказал, что завтра все соберутся на обед около наших нарт, чтобы Виктору было не так скучно, и это было приятно слышать.

После обеда продолжилось наше состоящее из подъемов и спусков путешествие по плато Дайер. Вперед вышла упряжка Кейзо, возглавляемая безразличным меланхоликом Кутэном. Но сегодня он был явно в ударе. Нам с Уиллом с нашей третьей позиции было хорошо видно, как Кутэн, повинуясь Кейзо, держит направление, а все собаки, включая и наших, следуют за ним. В 17 часов остановились на достаточно ровном месте с видом на великолепную Чарити. Поставив палатку и накормив собак, я побежал в палатку Этьенна на радиосвязь, однако попал в нашу походную радиостанцию не сразу: Этьенн беседовал по телефону с... Парижем, со своей подругой Сильви. Организация таких приятных «неожиданностей» была на совести благородного Кристиана де Мариавля, находящегося в Пунта-Аренасе и использовавшего буквально каждую возможность при хорошем прохождении радиоволн, чтобы устроить для нас подобные сюрпризы.

Таким образом Уилл смог получить в день рождения поздравление от родителей, я тоже надеялся когда-нибудь поговорить с нашими (вся сложность для меня состояла в том, что необходим был хороший английский, хотя бы до начала разговора). Чтобы не мерзнуть в ожидании окончания беседы Жана-Луи (смущать я его просто не мог, так как разговор велся на французском — иногда разноязычность нашего экипажа весьма и весьма кстати!), я вернулся к нартам, заготовил корм для собак на следующий день и померил температуру — минус 32 градуса. На радиостанции мне удалось поговорить с базовым лагерем на Кинг-Джордже. Я поинтересовался у Джона Стетсона, проводит ли он эксперименты по определению содержания загрязнений в снеге на тех образцах, которые я ему выслал. Он ответил уверенным баритоном: «Йес! Оф кос!» Вернувшись в палатку, заштопал прожженные пламенем свечи рукавицы, которые вчера вечером во время просушки свесились недопустимо низко. Для штопки я использовал кусок полотенца и неспроста, ибо прогоревший участок находился как раз на сгибе указательного пальца, наиболее удобном для вытирания носа при ходьбе на лыжах, и кусочек мягкого гигроскопичного полотенца на этом месте был явно нелишним. Лагерь в координатах: 69,7° ю. ш., 64.9° з. д.

6 сентября, среда, сорок второй день.

Накануне ночью буквально через десять минут после того, как я залез в мешок, сорвался ветер. Сначала двумя-тремя продолжительными мазками он прошелся по стенкам палатки, которые отозвались нервным трепетом, а затем задул ровно и настойчиво, но нам в наших мешках было даже уютно спать под шум ветра. Утром раскрыл глаза в 5.50, на двадцать минут позже, чем обычно, но сразу понял, что ветер разыгрался. Стенки палатки были покрыты густым инеем, особенно та, которая выходила на наветренную сторону, да и спальный мешок в изголовье был весь в инее от дыхания. Вылезать страшно не хотелось, но я переборол себя, выполз из мешка и зажег примус. Его гудение и тепло разбудили Уилла. Махнув ему обреченно рукой, я разделся и вылез наружу.

Меня тотчас же облепило снегом, так что не было никакой необходимости принимать снежный душ. Оставалось только растереться полотенцем, что я и проделал, забравшись в палатку. Первые впечатления о погоде, которыми я поделился с Уиллом, были не из приятных: видимости никакой — я даже не разглядел соседних палаток, — метель, однако, как мне показалось, было не так уж холодно. Конечно, такая погода требовала более тщательной экипировки для проведения термологических наблюдений, поэтому перед вторым выходом я оделся по-штормовому. Термометр показал минус 28 градусов, ветер от северо-востока 20—22 метра в секунду. Во время одной из коротких пауз между порывами ветра я, приглядевшись, разобрал смутный силуэт палатки Джефа и направился в ее сторону. Преодолевая шум ветра, я прокричал ребятам все, что я думаю о погоде, и мы решили, что будем в полной готовности ждать ее улучшения. На обратном пути я набрел на палатку Этьенна и Кейзо и договорился с ними о том же самом. Мне показалось, что Этьенн с великой готовностью откликнулся на предложение подождать. Такая погода, как вы, наверное, догадываетесь, не только вынуждала нас прерывать движение и пассивно ждать ее милостей в палатках, но и существенно затрудняла осуществление одного весьма важного и необходимого протокольного мероприятия, которое по установившемуся у нас с Уиллом внутреннему распорядку мы выполняли обычно по утрам перед стартом. Процедура его выполнения у нас с Уиллом несколько различается: если Уилл придерживается классического стиля, обязательно предполагающего наличие полного комплекта одежды и какой-то минимальной защиты от внешних воздействий (как то: снег, ветер и т. д.), то я предпочитаю стиль «модерн» — минимум одежды, минимум удобств и, как естественное следствие стиля, максимум скорости. В это утро первым был готов Уилл (я уже достаточно нагулялся и поэтому пережидал). Тщательно застегнув все одежды и запасшись небольшим свитком протокольной бумаги, он сидел на корточках перед дверью, выжидая момент для броска. Я напутственно и чуть сочувственно, прекрасно зная, что ему предстоит, похлопал его по плечу (получив в ответ неуверенную улыбку) и открыл дверь. Ненасытный, неистовый снежный водоворот тотчас же поглотил смельчака. Спустя три с четвертью минуты я услышал какое-то неуверенное шуршание около дверей, а затем приглушенный шумом ветра голос и открыл дверь. В палатку, быстро перебирая руками и ногами, на четвереньках заполз Уилл. Было достаточно всего одного взгляда на его небрежно застегнутый, облепленный снегом протокольный костюм и его ликующую физиономию, чтобы понять, что протокольное заседание прошло успешно. Свой выход я не буду здесь подробно описывать, так как надеюсь, что это лучше и правдивее сделает Уилл в своей книге о нашем путешествии. Часов в одиннадцать отправился в гости к Джефу и Дахо. Было совсем светло, бледное размытое пятно солнца едва угадывалось в несущемся над головою снеге. Получив после запроса устное разрешение ребят на вход в их палатку и выполнив все связанные с этой процедурой описанные ранее формальности, я примостился с краю Джефова спального мешка. В палатке было прохладно (5 градусов), горела только керосиновая лампа — ребята экономили горючее, — поэтому предложенный Дахо кофе оказался как нельзя более кстати, тем паче что тот же Дахо в соответствии с древней китайской традицией добавил в кофе несколько капель из заветной бутылочки. Джеф извлек прекрасно изданную Национальным географическим обществом США большую карту Антарктиды, и мы отметили на ней наше положение на 6 сентября. Боже! Как долго и много еще идти! Прошло немногим менее полутора месяцев после старта, а мы все еще где-то в начале Антарктического полуострова, дни летят, а пройденное расстояние ползет. Вдруг в самый разгар наших дебатов у карты что-то резко изменилось в окружающей нас обстановке: мы внезапно услышали гудение керосиновой лампы, упругое хлопание стен палатки прекратилось, а наши голоса стали громче и разборчивее. До нас даже не сразу дошло, что стих ветер. Да! Представьте себе, внезапно наступила полная тишина. Я высунул голову из палатки — туман, видимость 500 метров, штиль. Решили, не теряя времени, сворачивать лагерь и выходить. Я сообщил по пути об этом решении Этьенну и Кейзо и быстро возвратился в палатку, при этом едва не наступив на Горди, которого с головой занесло снегом. Естественно, стоило только одеться по-походному, как вновь засвистал ветер, но все равно я вышел и попытался откопать нарты, но весьма скоро убедился, что это абсолютно бесполезно. К такому же выводу независимо пришли Джеф и Жан-Луи, в основном потому, что раскопки заняли бы часа два с половиной, а там уже и светлого времени практически не осталось бы. В результате все-таки остались на месте, твердо решив двинуться завтра, если погода будет не хуже, чем сейчас. Вторую половину дня я посвятил изготовлению солнцезащитного экрана на индикатор озонометра, выпилив его из толстой фанеры. Закончив эту работу, выкопал совершенно занесенного снегом Горди, что было необходимо сделать, поскольку его поводок вмерз в образовавшийся под ним лед и бедняга уже не мог свободно поднять голову. Вообще во время сильной метели необходимо все время следить, чтобы доглайн — провод, к которому собаки были привязаны короткими поводками — постоянно находился на поверхности. Снег, лежащий под собаками, от тепла их тел, дыхания и мочи, которую они, не вставая, напускали под себя, превращался в лед, провод вмерзал в него, и поэтому надо было его периодически освобождать, чтобы собаки, не имеющие возможности подняться, не задохнулись. Накормив собак, я вернулся в палатку, где хлебосольный Уилл готовил нечто необыкновенное, ароматно пахнущее морем. Это оказалась уха из рыбных консервов. Стоит ли говорить, как это было вкусно! Горели свечи, за стенами палатки по-прежнему неистовствовал ветер, заканчивался сорок второй день нашего путешествия.

7 сентября, четверг, сорок третий день.

Сегодняшнее утро не принесло ожидаемого улучшения погоды. Более того, она даже ухудшилась. Температура минус 25, ветер 13—15 метров в секунду, видимость менее 100 метров, стоим, палатку занесло так, что порой из-за недостатка кислорода приходилось приоткрывать двери, чтобы свечи не гасли. Решили подготовиться к выходу и подождать рассвета — быть может, он что-нибудь изменит. Корма для собак у нас было на шесть дней, ходу до следующего склада в лучшем варианте — три-четыре дня, оставался только аварийный двухдневный запас и не более, так что особенно засиживаться нам было нельзя. Готовя завтрак, подсчитал, что овсянки у нас осталось на два дня. Скоро придется или отступать от привычного меню, или начинать натуральный обмен с другими палатками. Так, нам было доподлинно известно, что у Джефа и Дахо овсянка не пользуется спросом, так что они могли стать для нас выгодными торговыми партнерами.

В 8 часов Уилл отправился к Джефу посовещаться, а я остался поддерживать огонь в очаге. Если бы кто-нибудь в это время заглянул в нашу палатку, то наверняка усомнился бы в моей готовности продолжать путешествие: я лежал в одежде поверх спального мешка и голосом, не уступающим в заунывности ветру, пел старинные русские песни, периодически справляясь о словах в лежащем на груди песеннике. Уилл вернулся часа через полтора и сообщил, что сегодня мы никуда не пойдем, еще день можно переждать. К слову сказать, идти по такой погоде можно было бы, что мы регулярно и делали впоследствии, но вот собирать лагерь, откапывать из-под метровых сугробов палатки, нарты, упаковывать все при непрекращающемся снегопаде и ветре — вот это и было самым неприятным и сложным. Чтобы как-то скоротать время, решили приготовить на ланч что-нибудь из ряда вон выходящее. Я поджарил тосты с сыром, Уилл извлек откуда-то полиэтиленовый мешочек, наполовину наполненный каким-то загадочным порошком, размешал его в воде и вылил образовавшееся жидкое тесто в небольшую кастрюльку с тефлоновым покрытием. Через час мы ели настоящий кекс. Ай да Уилл, ай да пекарь! Подкрепившись таким образом, прослушали пленку с записью состоявшейся сегодня утром беседы Уилла с Жаном-Луи и Джефом относительно наших ближайших перспектив: до ближайшего склада 60 миль, а это, как я уже говорил, три-четыре дня пути. В существование этого склада мы были уверены, поскольку располагали совершенно свежей информацией Генри на этот счет. Следующий склад находился на расстоянии около 200 миль в районе горы Ванг, но он, по словам Джефа, располагался на снегу, и не было никакой уверенности, что мы его найдем. Седьмой склад был организован у горы Рекс через 160 миль, его местоположение позволяло нам надеяться, что он будет найден. И наконец последний склад на Антарктическом полуострове размещался на станции Сайпл, еще через 160 миль, на него мы, без сомнения, могли рассчитывать. Таким образом, пока из четырех складов мы отыскали только два, причем из четырех оставшихся один был под большим вопросом. Ставки были неплохие, надо было продолжать игру и, наверное, уже не слишком считаясь с погодой во имя успеха всей экспедиции.

Ужин готовили при одной свече. Сейчас темнело уже не в 17, а около 18 часов. Все, что должно было сохнуть, сохло под потолком палатки. Даже спальные мешки мы с Уиллом ухитрились подвесить, несмотря на их огромные размеры. Это была, пожалуй, наша первая просушка мешков в палатке до этого мы обходились тем, что просто-напросто счищали лед с наружной поверхности мешков раза два в неделю перед упаковкой их на нарты. Во время такой продолжительной стоянки влага, конденсирующаяся на нижней поверхности мешка, не превращается в лед и постепенно проникает внутрь, поэтому мы и подвесили их повыше в надежде хоть немного подсушить. Осознание того, что мешки сушились, согревало нас никак не меньше, чем, собственно, сами мешки, поэтому, закончив это дело и не без труда водворив мешки на их законное место, мы сами водворились в них и заснули с единственной мыслью о том, чтобы завтрашний день принес погоду. Приписывая некие особые чары находящейся вблизи от нашего лагеря горе Чарити (не отсюда ли ее чарующее название?!), я даже перед сном несколько раз пробормотал сочиненное заклинание, что-то вроде: «Милая Чарити, пропустите Витю!» А в ответ только ветер.

8 сентября, пятница, сорок четвертый день.

Вот и не верь после этого в заклинания! Когда я утром выбрался из палатки, то был приятно поражен открывшимся видом: пронзительно чистое светло-голубое небо, ярко-оранжевая полоса восхода, бледная угасающая луна над головой и резко очерченный черный силуэт Чарити. Дул легкий ветерок с востока и как мне показалось, мороз был не шуточный. Наскоро растеревшись чем попало и дрожа от холода и возбуждения после увиденного, я обрушил на голову только что проснувшегося Уилла пушкинское «Вечор, ты помнишь, вьюга злилась, на мутном небе мгла носилась, луна, как бледное пятно...». Тут Уилл, прервав меня, сказал, что помнит это вполне отчетливо, и спросил: «А что же нынче?» Я, немного раздосадованный такой приземленностью своего напарника, уже без прежнего энтузиазма продолжал: «А нынче... погляди в окно: под голубыми небесами великолепными коврами, блестя на солнце, снег лежит...» — «И от мороза все дрожит», — добавил Уилл, усмехаясь и глядя на мою еще не пришедшую в себя после душа гусиную кожу. Пришлось согласиться с этим его дополнением, тем более что беспристрастный термометр показал минус 37 градусов. Тут я совершил небольшой просчет, который целиком отношу за счет охватившего меня при виде этой утренней красоты вдохновения: выбравшись на улицу для метеонаблюдений, я совершенно забыл надеть что-либо на голову. Морозный ветерок быстро привел мои уши в слегка скрученное состояние. Пришлось от палатки Этьенна возвращаться бегом, поэтому, когда я, запыхавшись и не чувствуя левого уха, забрался в нашу палатку, то сразу ощутил полное отсутствие кислорода внутри — все съел работающий на полную мощность примус. Дыхание восстанавливалось довольно долго, как раз до начала завтрака. Снег был сильно уплотнен ветром, поэтому раскопки лагеря заняли достаточно много времени. Первым справился Джеф, так как ему практически не надо было откапывать нарты. Ветер со снегом легко продувал через них, и поэтому эти нарты заносило не так сильно, как наши. Собравшись, Джеф и Дахо покинули лагерь. Когда же мы наконец тронулись, они были уже километрах в двух впереди. Несмотря на довольно ровную и твердую поверхность, двигались мы сегодня не очень споро. Из-за низкой температуры скольжение было неважным, поэтому мы с Уиллом так и не смогли наверстать отставание своей упряжки вплоть до остановки на обед. Когда мы подошли к обеденной стоянке, ребята находились там уже минут пятнадцать и изрядно подмерзли — было минус 33 градуса с ветерком, — но мой озонометр отработал на удивление нормально. После обеда мы продолжили движение, держась уже, как обычно, близко друг от друга. Кейзо попытался сменить Джефа на позиции лидера, но Кутэн совершенно не воспринимал команды — наверное, его деморализовала бушевавшая двое суток метель, — и, немного повиляв вслед за упряжкой Кейзо, мы вновь попросили безотказную умницу Тьюли возглавить колонну. Сегодня впервые шли до 18 часов. Солнце уже село, отчего небо, начиная с восточной стороны, стало быстро темнеть, приобретая густой фиолетовый оттенок. Горы как будто сгладили подчеркнутые солнцем глубокие морщины и приобрели однотонную белую матовую окраску. Сегодня прошли 23 мили. Это пока наш рекорд. Еще два таких перехода, и мы достигнем четвертого склада с продовольствием. Лагерь в координатах: 70,1° ю. ш., 64,73° з. д.

9 сентября, суббота, сорок пятый день.

Воистину нельзя предугадать, что «день грядущий нам готовит». Но, похоже, Антарктика никак не желала подарить нам более одного дня хорошей погоды. Еще вчера ясное небо, тишина, мороз, звездное покрывало на белых плечах Чарити, а сегодня... Около 4 часов утра я «спинным мозгом» почувствовал, что начинает задувать ветер, но все это было где-то далеко и из глубины теплого спального мешка казалось чем-то абстрактным, поэтому совершенно не помешало ни мне, ни Уиллу досмотреть сны. Пробуждение превратило эту абстракцию в нечто совершенно реальное и физически ощутимое через упруго дрожащие стенки палатки. Я выбрался из палатки и обнаружил полную смену декораций: плотная, высокая, слоистая облачность покрывала небо целиком, за исключением тоненькой полоски ярко-малинового цвета с восточной стороны горизонта, ветер дул от юго-юго-запада, то есть практически навстречу нашему движению. Чарити сменила свою дорогую звездную шаль на весьма скромненький белый платочек, и, несмотря на сильный ветер, мне показалось, что температура повысилась по сравнению со вчерашним днем. Видимость была достаточно хорошей, и мы решили идти, несмотря на встречный ветер и оказавшуюся не столь безобидной температуру минус 28 градусов. Как будто оценив наш порыв, ветер внезапно стих, что дало нам возможность без особых трудностей свернуть лагерь и выступить раньше обычного — около 8.45. После такой благоприятной для нас паузы ветер приготовил еще один подарок: зашел с северо-запада, то есть превратился практически в нашего попутчика. Восприняв это как знамение свыше, подгоняемые в спину ветром, мы довольно резво двинулись в путь и достаточно беззаботно шли до 11 часов, когда видимость стала ухудшаться прямо на глазах. Мы с Уиллом сразу же потеряли из виду идущих первыми Джефа и Дахо. Оранжево-зеленый экипаж Этьенна и Кейзо, все время державшийся метрах в сорока впереди нас, тоже стал периодически скрываться из виду за густой пеленой поднятого ветром снега. Разыгралась типичная низовая метель. Верхняя кромка летящего снега была на высоте четырех метров от поверхности. Выше прекрасно пробивалось голубое небо и яркое солнце, но в горизонтальном направлении видимость в порывах ветра порой пропадала до 20 метров. Собаки бежали прекрасно — им тоже помогал ветер. Освещенная солнцем снежная круговерть не выглядела чем-то непроницаемо загадочным, таящим в себе какую-то опасность. Я скользил на лыжах рядом с нартами, держась левой рукой за стойку и стараясь не потерять из виду тускло просвечивающий иногда через белую пелену оранжевый фонарик Этьенновой парки, и мысленно благодарил Бога, что ветер попутный. Изредка я поглядывал на Уилла, скользившего рядом и тоже погруженного в собственные мысли. Ветер дул преимущественно с моей стороны, прижимая меня к нартам, поэтому частенько замок моего левого крепления натыкался на задник нарт и расстегивался. Останавливаться было рискованно — мы могли потерять из виду идущую впереди упряжку. Поэтому я, приседая на корточки, застегивал крепление на ходу. Иногда это не удавалось, тогда я продолжал скользить, не отрывая левую лыжу от поверхности до ближайшей остановки, а они случались достаточно часто. (Джеф специально тормозил свою упряжку и останавливал ее с тем, чтобы дать возможность нам подтянуться.) По вполне понятным причинам обед прошел быстро и молчаливо. После обеда погода стала ухудшаться, и мы вынуждены были остановиться не в 18 часов, а минут на сорок раньше. Дальнейшее развитие событий показало, что остановка была более чем своевременной: мы с Уиллом с большим трудом установили палатку. Ветер был настолько силен, что, для того чтобы палатку не унесло, Уиллу пришлось забраться внутрь и держать ее до тех пор, пока я не установил оттяжки. Все это время он, наверное, чувствовал себя не слишком уютно внутри нашего строптивого, готового сорваться и улететь домика. Собаки, не разделяя, по-видимому, нашего оптимизма по поводу улучшения погоды, улеглись по-штормовому, свернувшись плотными клубочками. Я подал им ужин что называется прямо в «постель», но, несмотря на то что они были голодны после сегодняшней продолжительной гонки, не все одинаково среагировали на мое подношение. Часть собак даже не приподняла головы, чтобы поинтересоваться тем, что я принес, предпочтя ужину удобство и комфорт уже занятого ими положения, но большинство из них все-таки отнеслись к корму с должным уважением и, отряхнувшись от снега, принялись с ожесточением грызть эти высококалорийные и чрезвычайно твердые брикеты. Поскольку, пользуясь неплохой погодой, я вчера заправил бензином все запасные баллоны для примуса и заготовил собачий корм на двое суток вперед, то все наружные работы сегодня были закончены уже в 7 часов, и я с большим удовольствием забрался в палатку. Сегодняшний ужин Уилл выдержал в традициях, по его словам, китайской кухни. Для этого он собрал все имеющиеся нашем распоряжении специи и обильно сдобрил ими лапшу с консервированным лососем. Получилось нечто очень ароматное и вкусное, так что мне даже оказалось недостаточно одной миски, несмотря на всю ее рекордную вместимость. После ужина мы с Уиллом досушивали все, что не успели досушить вчера. Этот второй циклон, свалившийся на нас всего через сутки после предыдущего, мог серьезно нарушить наши планы: корма для собак у нас уже оставалось на три дня, а ходу до нунатаков Лайнс — полтора дня. Если этот циклон окажется затяжным, то ситуация могла быть просто критической. Опасения, что циклон может оказаться затяжным, подтверждало еще и то, что по карте район плато Дайер, где мы сейчас находились, был полностью открыт с северо-запада для идущих с Тихого океана мощных циклонов. Как нам сообщил по радио Крике, этот район Антарктического полуострова вплоть до 74-й параллели, по спутниковым данным, в это время года практически постоянно закрыт облачностью, так что ждать устойчивой погоды здесь нам, по всей видимости, не приходилось. Но мы, не претендуя на большее, надеялись отвоевать у непогоды всего лишь два ходовых дня, чтобы решить нашу частную продовольственную программу. Только два дня! С этой надеждой мы и легли спать. В этот день мы установили еще один рекорд (как оказалось потом, достаточно долговечный): прошли 28 миль. С попутным ветром, но прошли, и это было здорово! Лагерь в координатах: 70,4° ю. ш., 64,6° з. д.

10 сентября, воскресенье, сорок шестой день.

Сегодня, пожалуй, самый сильный шторм за все время нашего путешествия. Ветер усердствовал всю ночь и к утру достиг ураганной силы, палатка тряслась и раскачивалась, ее наветренная стенка прогнулась внутрь тугим, наполненным ветром парусом. Снег проникал повсюду, особенно много его набилось между внутренним и наружным чехлами в районе вентиляционного отверстия на потолке прямо надо мной. Проснувшись в 5.30 и услышав свирепое завывание ветра, мы с Уиллом, не сговариваясь, вновь забрались в мешки.

Я уже писал о том прекрасном, расслабленном состоянии, которое можно испытать в теплом спальном мешке (особенно если забраться в него с головой), полностью отключившись от всего окружающего — холода в палатке, бешеного, грозящего унести тебя вместе с твоим спальным мешком и палаткой ветра и, главное, от назойливой мысли о том, что когда-нибудь все равно придется выбираться наружу. Мне удалось протянуть это блаженное состояние до 8 часов утра, но когда уже совсем рассвело, выбравшись из спальника, я увидел нависший надо мной снежный потолок, заваленную снегом дверь и ходящие ходуном стены палатки. Не зажигая примуса, чтобы было поменьше влаги внутри, я принялся очищать стенки и потолок палатки от снега. Мелкие белые кристаллики его сыпались вниз из-под моей щетки, покрывая спальные мешки, примус, стол и беспорядочно составленную на нем посуду. Я занимался этим до тех пор, пока настойчиво и тревожно мне не напомнил о себе протокольный вопрос. Как бы предупреждая мою поспешность в его решении, ветер сотряс палатку в каком-то неистовом порыве. Я ненадолго задумался и принял неадекватное ситуации решение — идти в одних носках, чтобы не было потом проблем с сушкой одежды. Уилл с интересом наблюдал за моими приготовлениями, не вылезая из спальника, поскольку примус все еще безмолвствовал. Я выбрался наружу, а все дальнейшее происходило помимо моей воли. Единственное, что я все же запомнил, так это то, что протокол не принес мне обычного в таких случаях удовлетворения. Гораздо приятнее было потом, когда я сидел у гудящего примуса и отколупывал оставшиеся кое-где на теле кусочки мокрого снега, а моя покрасневшая кожа, отходя от холода, парила легким белым туманом. Скорость ветра, по моим оценкам, в это утро была никак не меньше 30 метров в секунду, видимость не более 5 метров, то есть не только о каком-нибудь движении вперед, но даже и о передвижении внутри лагеря не могло быть и речи, так что сегодняшним утром я не пошел к ребятам с метеосводкой, поскольку они и сами могли догадаться, что погода — дрянь. После завтрака мы занялись своими привычными по такой погоде делами: Уилл листал свой путевой дневник, я — песенник. Уилл «складывал» свои путевые впечатления в журнал, тратя на это каждое утро 45—50 минут, я же предпочитал диктофон, наговаривая на кассету по 10 минут каждый вечер. Такой вариант дневника мне нравился больше, так как высказывать впечатления — во всяком случае для меня — можно было более живо и эмоционально. Для ведения традиционного журнала необходим больший комфорт, в частности, непременно положительная температура, чтобы писала шариковая ручка, а это не всегда просто обеспечить в наших условиях, да и потом при расшифровке дневника разбирать свой неясный почерк труднее, чем пройти маршрут еще раз. Уилл же делал двойную работу: сначала он писал дневник, а затем наговаривал его на пленку, снабжая дополнительными комментариями. Примерно в районе обеда наступил черед Уилла выполнить не терпящую отлагательств протокольную процедуру. Пятьдесят дней совместного проживания для нас Уиллом, похоже, вполне достаточный срок для начала взаимопроникновения образа мыслей, обычаев, культур и языков, потому что он внезапно отказался от своего излюбленного классического стиля и собрался совершить протокол так же, как и я, в одних носках. Я уговорил его надеть еще и шапку, ибо в волосы набивается полно снега. Уилл покорно согласился. Видно было, что он заметно волновался перед выходом, как артист перед премьерой, как-никак — ломка традиций. Он попросил меня помочь ему разобраться с дверной молнией и исчез в белом бушующем смерче. По его приглушенным крикам и неясной, едва угадываемой тени в непосредственной близости от дверей я понял, что его унесло недалеко. Через 40 секунд я впустил в палатку не своего друга и напарника Уилла Стигера, а какого-то снежного человека. Ничего более смешного ни до, ни после нашего совместного проживания я не видел. Густая шевелюра на груди, плечах, руках и отчасти на спине Уилла послужила прекрасной арматурой для удержания снега на теле, и в результате он вполз в палатку в прекрасном, идеально сидящем на его нестандартной фигуре белом смокинге, несколько непривычного глухого покроя и без фалд, а если добавить к этому наряду изящные черные облегающие носки, создающие впечатление вечерних нарядных туфель, то можете себе представить, как элегантно выглядел Уилл. Несколько выбивались из общего стиля наглухо застегнутая ушанка и слегка голые ноги, но все эти нюансы сглаживались его румяной физиономией, выражение испуга на которой уже начало уступать место неземному блаженству. Как-то странно, по частям, снимая смокинг перед работающим на полную мощность примусом, Уилл заявил, что ничего более прекрасного в своей жизни не ощущал. В ответ на мой осторожный вопрос относительно протокола он пробормотал что-то невнятное, вроде того, что все протокольное время потратил на поиски входа в палатку. На обед приготовили жареную кукурузу, блюдо очень популярное в Америке и известное всем под названием «поп-корн». Совершенно пришедший в себя и отогревшийся Уилл любезно согласился дать мне интервью по поводу только что совершенного подвига. Привожу запись этой беседы.

Вопрос: «Уилл, не будете ли вы столь любезны описать ваши впечатления от только что совершенной прогулки!»

Отвem: «О! Это был очень полезный опыт, на который я отважился под давлением Виктора. Я уговорил себя выйти наружу совершенно голым в штормовую погоду, и не успел я вылезти, как ветер подхватил меня и снег моментально покрыл мое тело вторым слоем кожи. Я совершил протокол очень быстро, но когда забрался внутрь, то понял, как это было прекрасно. Я счастлив, что мне удалось совершить это. Я благодарен Виктору за его влияние на меня в этом приятном деле и надеюсь повторить свои выходы в непогоду, потому что вижу в этом много полезного и веселого!»

В течение всего дня у нас не было никакой связи с ребятами в других палатках, и мы даже не выходили кормить собак — в такую пургу это было бесполезно: они лежали под снегом, и их было лучше не беспокоить — так, по крайней мере, заявил мне более опытный Уилл. Сегодня решили лечь спать пораньше, с тем чтобы сэкономить горючее, да и делать-то, в общем, было особенно нечего. Заметного улучшения погоды к вечеру не наблюдалось. Более того, мне показалось, что с наступлением темноты ветер усилился; впрочем, в темноте все кажется более загадочным и страшным.

11 сентября, понедельник, сорок седьмой день.

Стоим на прежнем месте. По-прежнему северо-западный ветер, метель и плохая видимость — правда, сегодня несколько лучше, чем вчера. В этом я имел возможность убедиться, высунув нос в слегка приоткрытую дверь палатки. Я увидел метрах в пяти перед собой наши занесенные по самые верхушки стоек нарты. «Ого, — подумал я, — значит, видимость во всяком случае не менее пяти метров». В 8 часов, не зажигая примуса и не будя сладко спящего вот уже двенадцатый час Уилла, я выбрался из палатки и увидел небо. Да, да, это было именно оно — бледно-голубое и далекое, — но, что самое приятное, я увидел все три (включая нашу) палатки и возле дальней из них мерно размахивающего лопатой Джефа, уже начавшего раскопку нарт. Но это было не все: приглядевшись, я различил прямо по курсу небольшой темный треугольник нунатака и слева от него далекие горы. Низовая метель продолжалась, но, что называется, на последнем издыхании. Верхняя кромка летящего снега была не более одного метра над поверхностью. Я поспешил сообщить эту приятную новость Уиллу и, быстро одевшись, пошел к Джефу разузнать, как они пересидели непогоду. К моему удивлению, все наши собаки, за исключением Горди, лежали на поверхности, а у Горди по обыкновению торчали только уши, однако доглайн был глубоко в снегу. Мы встретились с Джефом, как после долгой разлуки, крепко обняв друг друга. Джеф уже практически раскопал свои нарты и переместил их немного в сторону, так что на их прежнем месте виднелась глубокая яма. Я вернулся к своим собакам, по пути заглянув в палатку Этьенна и Кейзо. У них тоже все было в порядке. Правда, палатка была наполовину занесена и от нарт остались только торчащие из снега верхние части стоек, ну да это было делом привычным и поправимым. Раскопки собак заняли у меня не менее полутора часов. Ближе к передку нарт глубина снежного покрова, скрывающего доглайн, достигала одного метра. Кроме того, в местах, где провод уходил под собаку, его приходилось буквально вырубать изо льда. Откопав, таким образом, провод по всей длине и освободив собак, я предложил им по полпорции корма (приходилось экономить, ибо мы не знали, как долго еще простоим здесь), и вновь, как и накануне, не все собаки проявили аппетит, хотя, казалось бы, после дня голодовки более естественной была бы совершенно другая реакция. Томми вообще отвернулся от еды, ну а я, понятно, не стал настаивать, зная, что, в конце концов голод возьмет свое. Не успел я закончить кормежку, как опять задул ветер, замело, горизонт, а затем постепенно и небо скрылись из глаз. Циклон возвращался! Мы с Уиллом, посидев для приличия в палатке и дав циклону понять, что мы его уважаем и вовсе не собираемся, как неопытные мальчишки, выбегать сразу, лишь только немного стихнет ветер, оделись по всем штормовым правилам и, захватив с собой лопату, двинулись в гости к ребятам обсудить наше положение. Чтобы не заблудиться на обратном пути, мы взяли две пары лыж и шли, провешивая с их помощью дорогу, втыкая лыжи в снег на расстоянии уверенной видимости. Уилл залез в палатку Джефа, а я пошел в гости к Этьенну и Кейзо. При одном только взгляде на их полностью занесенную снегом дверь стало ясно, что обитатели палатки провели все это время внутри. «А как же протокол?» — воскликнет проницательный читатель. И на это восклицание есть ответ, вполне достойный изобретательного Этьенна. Он впервые в практике подобных экспедиций применил метод фасовки основных материалов протокольной деятельности в полиэтиленовые мешки с последующим складированием их за пределами палатки. Кроме себя самого, я запустил в палатку изрядную порцию свежего, смешанного со снегом воздуха. Жан-Луи изучал, и, по всей видимости, не в первый раз, газету «Монд дипломатик» — ежемесячное приложение к газете «Монд», публикующей основные новости Международной жизни. Кейзо колдовал над большой кастрюлей, стоящей на маленьком огне. Иногда он приподнимал ее и подобно старателям при промывке золота в лотках, совершал резкие круговые движения. Кейзо поджаривал «поп-корн». К этому продукту он имел особое пристрастие и по праву считался среди нас лучшим специалистом по его приготовлению. Беседа наша, сопровождаемая тихой приятной французской джазовой музыкой, крутилась вокруг одного и того же: как долго мы еще простоим, хватит ли имеющихся запасов корма и что мы будем делать, если не хватит. (Имелось в виду, если не хватит и тех небольших излишков нашего продовольствия, в первую очередь масла и сыра, которые мы уже отложили для собак на черный день.) Затем разговор перескочил на бытовые темы. Этьенн сказал, что хорошо бы на случай такой ненастной погоды иметь одну большую палатку на всех шестерых — было бы не так скучно коротать время, да и мы смогли бы узнать друг друга гораздо ближе, не говоря уже о соображениях безопасности. «Взять, например, хотя бы эту пургу, — продолжал он, все более и более воодушевляясь этой идеей, — вы с Уиллом были совершенно недосягаемы для нас. Мы более суток не знали, что с вами, как вы и ваши собаки пережили этот страшный шторм». Естественно, сходные переживания были и у нас с Уиллом. Идея совместного проживания в палатке нам с Кейзо понравилась, и мы решили при следующей нашей совместной встрече задать этот вопрос остальным ребятам, хотя Этьенн был почему-то уверен, что Уилл и Джеф ее не поддержат. Я знаю, что практически все наши полярные экспедиции — «Арктика», «Комсомольская правда», «Метелица» — предпочитают использовать одну общую палатку. Мне, в принципе, более импонирует порядок, принятый у нас: по двое в палатке, — но вот в случае непогоды конечно, разместиться всем в одной палатке было бы правильнее и лучше. Созрел «поп-корн», известивший нас об этом дружной канонадой выпрыгивающих из кожуры зерен. Кейзо бросил сверху несколько ломтиков сливочного масла, сразу начавшего таять и с шипением капать на дно кастрюли. Блюдо было готово, и мы с удовольствием на него набросились. Когда показалось дно кастрюли, а это, надо сказать, произошло достаточно скоро, мы увидели, что часть зерен не взорвалась, и если и не обуглилась, то достаточно сильно потемнела. «Эти зерна называются старыми девами, — серьезным голосом пояснил Кейзо. — Они предпочитают сгореть, но не отдаться нам», — и вытряхнул «дев» в небольшую ямку для мусора, сделанную в снегу в съемной части пола палатки. Незаметно пролетело два часа, пора было собираться поближе к дому. Я поблагодарил ребят, пожелал им завтра хорошей погоды и выбрался наружу. Видимость по-прежнему отсутствовала, однако ее было вполне достаточно, чтобы отыскать палатку Джефа и, более того, забраться туда. Я был встречен радостными криками Дахо, спросившего меня сразу о том, как дела на нашей планете, имея в виду нашу удаленную палатку Уилл был еще здесь, и с моим приходом началась новая большая волна чаепития, на гребне которой Кейзо попросил у нас временного убежища. Интересно, что до того, как залезть в палатку, он предварительно поинтересовался, сколько у нас человек внутри, на что мы хором отвечали, что мол, не боись — не более шести, — залезай. Кейзо залез в палатку и некоторое время приходил в себя, отплевываясь от снега и вытаскивая его изо всех возможных и невозможных мест. Вскоре Уилл ушел разделить одиночество Этьенна, и мы остались вчетвером. Запасливый профессор извлек на свет заветную бутылочку с крепкой, неприятно пахнущей настойкой (я вспомнил, что у ребят на Беллинсгаузене эта настойка получила название «китайский парфюм»). Мы выпили ее, пустив по кругу. Закусывали мы нашими сухариками из черного хлеба, заготовленными моей мамой специально для экспедиции. Эти сухарики, да еще и с маслицем были одной из самых популярных закусок в экспедиции. К сожалению, не всем эта закуска была по зубам, — в частности, она совершенно не подходила нашему уважаемому профессору, буквально перед самой экспедицией вставившему искусственную челюсть. Поэтому он печальным взглядом провожал каждый ловко отправленный в рот сухарик, но по части крепких напитков не отставал и по праву делил первое-второе места с представителем братской пограничной державы. Стемнело раньше обычного. Уилл, прокричав мне, что идет домой, проскрипел снегом мимо палатки. Через десять минут собрался и я. Дом наш, пустовавший около семи часов, выглядел холодно и сыро, но мы быстро вдохнули в него жизнь, счистив снег и запустив примус. Окончательно уют был восстановлен с помощью небольшого огарочка свечи. Снег, набившийся между внутренним и внешним чехлами палатки с моей стороны, от тепла обтаял, уплотнился и, продавив внутренний чехол, немного уменьшил мое жизненное пространство. Я пытался слегка потеснить его, но тщетно. Такая же ситуация, я вспомнил, была и у Жана-Луи в его палатке. Тогда я еще пошутил, что ему, вероятно, предстоит провести ночь с самой холодной женщиной в мире. Жан-Луи согласился, сказав, что ничего подобного в его практике не случалось и, как он надеется, не случится, но на всякий случай отгородился от стенки листом поролона. Не успел я пошутить с ним, как обнаружил такую же, если не более крупную, весьма настойчивую сожительницу и у себя в палатке. На ощупь я определил, что размер ее никак не меньше пятидесят шестого, а температура никак не выше минус 20 градусов. Соседство не вдохновляющее, но пришлось смириться и сожительствовать с нею всю ночь. Заснул с мыслями о сожительнице и хорошей погоде.

12 сентября, вторник, сорок восьмой день.

Нынешняя ночь была беспокойной. Ровно в 22 часа истошно и назойливо, как это умел делать только один он, залаял Сэм. Уилл, набравшийся сил за эти два дня вынужденной стоянки, несмотря на продолжающийся ветер, пошел его «успокаивать». После этого я долго не мог заснуть и не спал до полуночи, когда внезапно, как это уже не раз случалось, стих ветер. Я был уверен, что это его очередные происки, но пауза затягивалась дольше обычного. Первыми почувствовали стабильность пришедшего к власти нового ветрового режима собаки. Как по команде, подчиняясь какому-то невидимому режиссеру, они завыли во все свои тридцать шесть глоток. Сон как рукой сняло. В этой ситуации даже Уилл с его эффективными методами воспитания был бессилен. Приходилось ждать, когда они успокоятся. К счастью, это произошло довольно быстро, и я заснул. В 5.30 по-прежнему было тихо, и мы буквально на цыпочках, чтобы не спугнуть погоду, начали собираться. Более обстоятельная рекогносцировка показала, что особых надежд на постоянство такой погоды возлагать не следует. Во всем ее поведении в это утро чувствовалась какая-то неустойчивость: впереди по курсу горизонт клубился то ли туманом, то ли низкой облачностью, зато позади нас весь горизонт был чист и виднелась та же Чарити, заколдованная Чарити, которую вот уже который день нам никак не удавалось объехать. До следующего склада оставалось всего 25 миль. Было очень тепло (еще один дурной признак неустойчивой погоды) — что-то около минус 15 градусов. Раскопки лагеря отняли два часа. Особенно тяжело поддавались доглайн и привязанные к нему, вмерзшие в лед постромки. Затем наступила очередь нарт, но вот и они вытащены на ровное место. Края образовавшейся ямы доставали мне до груди. Было жарко, и, несмотря на то что я снял верхнюю одежду, по спине неприятно струился пот, взмокшие волосы лезли в глаза, но останавливаться было нельзя — время дорого. Вместе с Уиллом откопали палатку. Я работал лопатой, как веслом на каноэ, и во время одного из размашистых гребков зацепил прикрытый снегом тент. Раздался неприятный звук рвущейся материи, и на бирюзовом поле наружного чехла появилась безобразная черная борозда длиной 8—10 сантиметров. Стал грести несколько осторожнее. Наконец все было закончено. Джеф ушел вперед, мы отправились следом. Погода — не нарадуемся: тихо, тепло и... ненадежно. Такое впечатление, что все вокруг замерло в ожидании какого-то взрыва, всплеска погодных страстей или чего-нибудь в этом роде — уж очень подозрительно клубился горизонт впереди нас. Ну а пока мы скользили вперед, собаки бежали уверенно и споро по выдутой ветром твердой поверхности. Только Джуниор был какой-то вялый совершенно не тянул постромки. Мы несколько раз подгоняли его, а затем оставили в покое, полагая, что он не совсем пришел в себя после пурги. Часов в двенадцать подошли к нунатаку Дэниэл, темный треугольник которого я видел накануне из лагеря. Я называю про себя этот нунатак Дэниэл-энд-Сан, так как, кроме собственно огромной скалы Дэниэл, рядышком, едва виднеясь из-под снега, примостилась ее маленькая копия. От семейства Дэниэлов в западном направлении тянулся огромный снежный надув, который нам необходимо было преодолеть. Двигались в гору, одновременно преодолевая сильный уклон влево. Нарты соскальзывали вбок по склону и двигались как-то под углом к курсу, но собаки тянули уверенно. Едва мы достигли вершины подъема, как начал противненько задувать ветерок. Остановились на обед. Я долго возился с озонометром: во время пурги снег набился между индикатором и полиэтиленовой пленкой. Чистка заняла практически все обеденное время. Ветер усиливался и к концу обеда достиг штормовой силы — свыше 20 метров в секунду, видимость упала до 50 метров. Предчувствуя, что все это добром не кончится, мы быстро собрались и двинулись дальше. Опять, как несколько дней назад, единственным ориентиром для нас с Уиллом были мелькавшие впереди яркие костюмы Этьенна и Кейзо. Тут как назло у меня отстегнулось левое крепление, но остановка была немыслима, так что я продолжал скользить, пытаясь удержать лыжу на ноге. Внезапно упряжка Кейзо резко свернула вправо. Наши лопушки, естественно, последовали за ней, хотя нам с Уиллом, да и, конечно, Кейзо было ясно, что это ложное направление. Однако Кутэн, опять Кутэн, решил сам распорядиться нашей судьбой и свернул с дороги. Этот маневр был легко объясним: обычно перед остановкой на ночлег Кейзо уводил свою упряжку вправо от следа, и вот сейчас Кутэн решил, что по такой погоде он пробежал вполне достаточно и пора разбивать лагерь. В результате этой самодеятельности вожака мы потеряли след и остановились, подойдя к упряжке Кейзо. Ветер усилился, поземка перешла в низовую метель, видимость упала до 30 метров. Зная, что след остался где-то слева от нас, мы с Этьенном, оставив Уилла и Кейзо с упряжками, пошли влево, пытаясь его отыскать, но тщетно. Поверхность снега, вылизанная ветром, была тверда настолько, что нарты практически не оставляли на ней заметного следа, да и видимость была совершенно не подходящей для занятий такого рода. Приняли решение остановиться и ждать улучшения видимости. Надо сказать, что такое решение, несмотря на его простоту и естественность, принимается и понимается, увы, далеко не всеми и не всегда. Почему-то кажется, что необходимо двигаться, искать, словом, действовать активно, ибо, мол, только в этом случае можно выйти из подобной ситуации. А это глубокое заблуждение. Я знаю случаи, когда такие активные поиски, даже, казалось бы, в знакомом районе, но при отсутствии видимости, приводили к драматическому исходу. Достаточно вспомнить трагическую гибель в 1987 году в районе станции Молодежная экипажа вездехода, сбившегося со следа в сильную метель и рухнувшего с барьера в океан при попытке найти дорогу. А ведь стоило им просто пересидеть в вездеходе непогоду — пусть даже сутки или больше — их бы непременно отыскали, пусть обмороженными, но все же живыми. В нашем случае мы все согласились с мнением, что надо переждать. За Джефа и Дахо мы особенно не волновались, так как знали, что у них есть все необходимое для того, чтобы выжить, точно так же, как и у нас. Даже если ты теряешься в пурге в одиночку или вдвоем безо всяких средств к существованию, но знаешь, что тебя будут искать, правильнее всего постараться удержаться на том месте, где ты понял, что потерялся, и попытаться окопаться и не дать себе замерзнуть. Любые блуждания в кажущемся «правильным» направлении затруднят или сделают невозможными поиски.

Итак, мы решили ждать улучшения видимости, чтобы попытаться отыскать след. Накинув теплые парки, мы присели за нартами, укрываясь от ветра. Собаки тоже прилегли, и их стало быстро заносить снегом. Вдруг меня осенило. «Ребята! — вскричал я, обращаясь ко всем сразу. — А почему бы нам не разбить аварийную палатку! В ней и переждем непогоду пока, а дальше будет видно». Предложение было принято с энтузиазмом. Вчетвером мы быстро раскинули небольшую шатровую палатку и забрались внутрь. Теперь пусть дует, а мы пока могли закончить с ланчем — уж очень невнятным он был сегодня, и не только для меня. Закусывая шоколадом не успевший остыть чай, просидели два часа, но погода не улучшалась. Решили ждать до 16 часов, а затем ставить настоящий лагерь. Сразу же по принятии этого решения прямо над головой мы услышали веселый голос Джефа: «Привет, ребята! Долго ли вы будете еще бастовать?!» И через мгновение в палатку просунулась его счастливо улыбающаяся физиономия. Увидев, что все в сборе и все в порядке, он улыбнулся еще шире, а потом спрятал улыбку и, как бы припоминая что-то важное, утвердительно кивнул годовой и пробормотал: «Да, сорок семь!» Оказалось, что от его лагеря до нашего расстояние одна веревка и сорок семь шагов. Джеф рассказал, что, обнаружив наше отсутствие, они с Дахо подождали немного, а затем разбили лагерь и, привязав к нартам веревку, принялись ходить по радиусу, пытаясь увидеть нас. (Хороши бы мы были, если бы не остановились, а стали бы тоже искать!) Веревки длиной 150 метров не хватило, но Джеф заметил, по его словам, что-то похожее на нашу палатку и, привязав веревку к ледорубу, в перерыве между порывами бросился в нашу сторону, подобно пловцу, выбирающему подходящий момент для входа в штормовое море. Оказалось, что надо пройти еще сорок семь шагов. Не стоит и говорить, как мы обрадовались сообщению Джефа. Мы снова вместе! Непогода, словно осознав, что такими примитивными методами ей не удастся разлучить наш дружный экипаж, немного отступила, ветер поутих, и видимость улучшилась настолько, что порой вдалеке можно было различить палатку Джефа. Появление Джефа было столь внезапным, а радость, вызванная этим событием, так велика, что я забыл затянуть веревку, которой были закреплены ящики на передке наших нарт. (А развязывал я ее для того, чтобы извлечь термометр.) Это обнаружилось очень скоро — сразу же после того, как мы двинулись за Джефом. Нам удалось достаточно быстро выйти к ледорубу, наполовину торчащему из снега. К нему была привязана яркая розовая веревка. Мы с Джефом побежали вдоль нее и вскоре увидели палатку. Джеф к ней и направился, а я вернулся к ребятам. Собаки, наверное, чувствуя близость лагеря, побежали очень резво, и мне стоило огромных трудов поддерживать этот темп, так как я бежал перед упряжкой, показывая дорогу. Внезапно раздавшиеся позади гортанные крики Уилла и лай собак заставили меня остановиться и оглянуться. Так и есть, ящики! Оба стоящих впереди ящика свалились на снег и раскрылись. При этом из них высыпалось много нужных вещей, включая посуду, полиэтиленовые пакеты с супами и все прочее. Идущие следом за нами собаки Кейзо, моментально разобравшись в ситуации, стали быстро помогать нам собирать разбросанные по снегу предметы, главным образом съедобные, да так рьяно, что нам с трудом удалось отказаться от их услуг. Нашли все. Потери были незначительные: несколько пакетов с супом и пластмассовая чашка, которую мы с Уиллом использовали для разлива супа и сохранившая поэтому его замерзшие остатки. Такое лакомство никак не могло пройти мимо внимания Монти, и эта кружка в его железных зубах моментально превратилась в нечто антикварное. Скоро мы подъехали к палатке Джефа. Погода улучшилась, и у Уилла появилась идея продолжить маршрут, тем более что нунатаки Лайнс, где находился злополучный склад, были отсюда видны. Но Джеф отказался, так как он уже распряг собак, покормил их и разбил лагерь. Пришлось и нам ставить палатки в надежде на завтрашнюю хорошую погоду, к которой, как нам казалось, были все основания: ветер стихал, температура понижалась, и, главное, горизонт с северо-запада — самого опасного для нас в последнее время направления — был чист. Когда я распрягал собак, то выяснил причину такой апатии Джуниора сегодня утром. Синтетические жилеты, которые мы надевали на всех собак и которые помогли некоторым из них уцелеть при падении в трещины, поскольку не давали им вывалиться из постромок, сейчас стали играть крайне отрицательную роль. Снег, набивавшийся под жилеты во время пурги, смерзался, превращался в лед и в местах контакта с постромками стирал шерсть и кожу собаки до крови. У Джуниора на груди была просто кровоточащая рана. Просто уму непостижимо, как эта собака, не жалуясь, тащила нарты несколько предыдущих дней. Но сегодня ей стало совсем невмоготу, и она отказалась от работы, имея для этого более чем уважительную причину. По моему предложению мы сняли жилеты с собак, оставив его только на Горди — крупном короткошерстном псе, — которому жилет очень шел и не доставлял видимых неприятностей. Джуниор получил освобождение от работы на две недели. Мы надеялись, что свежий воздух, собачий язык и отсутствие внешних раздражителей помогут ране достаточно быстро затянуться. За сегодняшний полный приключений день мы прошли 15 миль. Лагерь в координатах: 70,6° ю. ш., 64,7° з. д.

13 сентября, среда, сорок девятый день.

Ну что еще можно было ожидать от 13 числа, если не плохой погоды! Заметьте, не неплохой, а не плохой — это большая разница. Проснулся я рано, и нельзя сказать, что пробуждение это было из приятных, как, скажем, когда лица твоего касается теплая женская рука. Сейчас же проснулся я оттого, что на лицо мое падал холодный колючий снег. В другое время и в другом месте это открытие не вызвало бы у меня сколько-нибудь заметного удивления (как-никак Антарктида — царство снега и льда), но здесь, в моем собственном доме! «С какой это стати и по какому праву», — подумал я и осторожно открыл глаза, опасаясь не увидеть над собой привычного желтого потолка палатки. Но, слава Богу, потолок был на месте

Однако злополучное вентиляционное отверстие над моей головой, оставленное с вечера открытым, было забито снегом. Палатка буквально тряслась в конвульсиях от жестокого ветра. Было темно и холодно. Вот и расплата за упущенный вчера шанс. Было совершенно ясно, что сегодня мы выйти не сможем. Наша купольная палатка при всех своих достоинствах имела, на мой взгляд, один крупный недостаток — вентиляционное отверстие, которое невозможно было закрывать изнутри палатки. Но этот недостаток, конечно, является таковым только для условий Антарктиды, где случаются — и довольно часто — метели.

У меня возникла идея, как выйти из положения, но для этого нужен был день хорошей погоды. Сейчас, выгребая пригоршнями холодный снег и складывая его в чайник, чтобы не пропадал зазря, я дал себе мысленное обещание в ближайшее же время заняться реализацией этой идеи, а пока, наполнив чайник доверху, опять забрался в мешок и заснул до 8 часов. Утром вылез осмотреться. Видимость из серии «ни зги», ветер под тридцать и температура минус 32. Погода жесткая, пожалуй, даже чересчур, особенно для собак. На мое сообщение о погоде Уилл пробормотал что-то насчет упущенного вчера вечером шанса и не более. Вот и вся его реакция на ситуацию, которую никак нельзя было назвать простой. Собачьего корма у нас оставалось на один полный день или же два дня по полпорции. У Джефа, насколько я знал, было в два раза меньше, то же и у Кейзо. (Наша с Уиллом «экономия» объяснялась тем, что мы не кормили собак во время прошлой пурги.) Таким образом, если бы погода до завтра не исправилась, а в пользу этого ровным счетом ничего не говорило, то нам нечем было бы уже кормить собак. Уилл, все отлично понимая, как руководитель экспедиции, мог вчера настоять на своем решении продолжать маршрут, но не сделал этого, и вот в результате мы оказались в таком сложном положении. Это очень характерно для Уилла: с одной стороны, он мог быть и частенько бывал вспыльчивым и раздражительным (достаточно вспомнить его метод воспитания собак), а с другой — проявлял совершенно завидное хладнокровие и «политическую мудрость» в критических ситуациях. Во всяком случае, он очень редко выражал, по крайней мере внешне, сожаление по поводу какой-либо совершенной в прошлом ошибки — своей ли, чужой ли — и был весьма сдержан в осуждении ошибок окружающих его людей. Эта черта его характера мне очень импонировала. Взять хотя бы вчерашний случай с развалившимися по моей вине ящиками — ни слова упрека от Уилла — или явно упущенную вчера возможность подойти к складу поближе из-за нежелания Джефа сворачивать лагерь — опять же ни одного плохого слова в адрес Джефа. Его, как мне казалось, больше занимал вопрос не о том, почему случилась та или иная трудная ситуация, а о том, как из нее выбраться. В данном случае повлиять на погоду было не в наших силах, поэтому оставалось только одно — поискать скрытые резервы в нашем продовольствии с тем, чтобы прокормить собак. Кроме сыра и масла, у нас оставалось еще немного пеммикана и сардин. Уилл занялся ревизией наших запасов и рассчитывал получить сегодня сведения на этот счет от Джефа и Кейзо, но в гости к нам никто так и не пришел до самого обеда. Мы занимались сушкой одежды и обуви, изрядно намокших во время вчерашней пурги. К полудню солнце с великим трудом продралось сквозь тучи, и обстановка в палатке стала почти жизнерадостной. Однако ветер не стихал, и собаки, жалуясь на него, поскуливали. Ветер совершенно не давал им возможности полноценно отдохнуть, мы-то хоть по ночам могли укрыться в палатках, а они были постоянно на улице, и снег набивался им в шерсть, мешал движениям и так уплотнялся, что было не так-то просто отряхнуться от него.

Около четырех часов в палатку заглянул Джеф. В это время видимость немного улучшилась, низовую метель сменила сильная поземка. Я оделся и выбрался покормить собак, и был, конечно, очень тепло встречен ими, однако ответа на общий вопрос: «А почему так мало?» — и совершенно четко прочитанное мной в глазах работяги Блая: «Дяденька, добавить бы надо!» — найти не смог и оставил собак в полном недоумении. В их голодном поскуливание слышалось: «А стоило ли тебе, дорогой, ради такого небольшого кусочка вообще вылезать из палатки и дразнить нас?» Мне только оставалось повторить им, махнув в сторону задымленного снегом горизонта, самому надоевшие за последние дни обещания относительно мифического склада, где должно быть много, очень много еды. Конечно, голодные собаки — зрелище не из приятных, усугубляемое, кроме того, осознанием собственного бессилия. Я вспомнил, как голодали они в Гренландии, особенно в последние дни, когда корм был на исходе. Но тогда хоть погода была и мы двигались, зная, что с каждым днем, с каждым часом приближается тот момент, когда мы сможем их полноценно покормить. Здесь же приближение желанного момента не зависело от нас, и с этим трудно было смириться. Я пошел в палатку к Дахо, где мы с горя выпили подряд несколько чашек кофе. Когда я вернулся домой, то застал Уилла в прекрасном расположении духа. Он вымыл голову, побрился и поэтому сиял как новенький доллар. «Готовлюсь к завтрашнему выходу», — заявил он. Я постучал по дереву, чтобы не сглазить, и мы заснули.

14 сентября, четверг, пятидесятый день.

Одна из самых холодных ночей. Всю ночь ветер более 30 метров в секунду при температуре ниже 30 градусов. Под утро нырнул в мешок с головой, так как стал уже подмерзать. К утру ветер ненадолго утих, температура повысилась до минус 27, но горизонт вновь не внушал доверия. Но сегодня нам было уже не до этих нюансов. Погода, несмотря на вновь начавшийся ветер, все же позволяла выйти из палатки, провести раскопки и снять лагерь, а уж дальше мы знали, что делать. Выйти удалось около 9 часов. Продолжалась поземка от северо-запада, и видимость то уменьшалась до 100 метров, то немного увеличивалась, и тогда мы со своей привычной третьей позиции могли видеть идущую впереди упряжку Джефа. Местность, по которой мы шли и которую могли видеть в редкие минуты «просветления», представляла собой плоскую белую равнину, слегка всхолмленную застругами и снежными переду вами, протянувшимися главным образом в направлении господствующих здесь западных и северо-западных ветров. Вся эта поверхность имела ощутимый уклон к востоку, вследствие чего я, идущий справа от нарт, постоянно скатывался к ним и мое левое крепление, цепляясь за задник правого полоза, то и дело расстегивалось.

Часов в одиннадцать впереди по курсу мы увидели вынырнувшую из облаков огромную сахарную голову вершины одного из холмов Лайнс. Она нам показалась очень высокой. Когда мы подошли поближе, то увидели, что холм этот с большой натяжкой можно назвать холмом (разумеется, по нашим земным понятиям). С моей точки зрения, он скорее походил на гигантский утес с обрывистыми краями и свисающими с них языками ледников. Этот утес как будто сдерживал обтекающий его с юга и юго-запада ледник, упирающийся в него крутой высокой белой волной. На эту волну нам и предстояло взобраться. Там, где ледник наталкивался на скалу, была видна густая сеть огромных трещин. Немного погодя мы различили слева еще несколько вершин пониже. Это все были холмы Лайнс. Наш склад должен был, по словам Джефа, находиться правее, то есть западнее самого западного, ближайшего к нам, холма. Поднялись на ледниковый гребень, одновременно продолжая скатываться влево. Гребень венчал невысокий, но крутой снежный вал, тянувшиеся от подножья холма к западу насколько хватало глаза. Этот своеобразный бруствер обрамлял закрытую мостом широкую трещину. Джеф осторожно перешел по мосту на другую сторону трещины и скомандовал оттуда Тьюли: «Вперед!» Собаки бросились за ним, но недалеко: нарты уперлись в снежный бруствер и остановились. Я и Жан-Луи спешились, то есть сняли лыжи, и пошли помогать Дахо переправить нарты. Уилл и Кейзо остались с собаками, готовыми сорваться с места без всякой команды, что в этом районе было не очень желательно. Общими усилиями мы с Этьенном приподняли передок нарт, а Джеф в то время вновь скомандовал «Вперед!». Дахо толкал нарты сзади, и через полминуты упряжка благополучно пересекла трещину. Переправив таким же образом остальные упряжки, мы вышли на плоскую вершину гребня. Ветер усиливался и видимость, столь нужная нам сейчас видимость, опять ухудшилась до 150 метров. Где-то здесь должен был быть склад!

Объявили приз тому, кто первый его увидит. Приз заманчивый — бутылка виски или бренди, которую мы рассчитываем отыскать среди запасенных продуктов. Внимание было утроено. Первым алюминиевую палку с флажком заметил идущий впереди, но совершенно непьющий Джеф, который рассчитывал получить приз эквивалентным по калориям количеством шоколада (как и все непьющие люди, Джеф — отчаянный сладкоежка). Склад был полностью занесен снегом. Жан-Луи и Дахо — признанные специалисты по раскопкам — начали копать, я же стоял наготове, так как был ответственным за извлечение ящиков из ямы. Джеф и Кейзо готовились принимать ящики наверху и оттаскивать их, Уилл же приготовился фотографировать. Все были при деле. Я извлек из ямы семнадцать ящиков с собачьим кормом и три ящика с продовольствием для нас, в котором приза, увы, не обнаружили. Вероятно, волонтеры, занимавшиеся упаковкой продуктов, знали, что склад будет найден именно Джефом! Зато нашли много адресованных нам писем от детишек с рисунками и самыми добрыми пожеланиями нам, старательно написанными крупными печатными буквами.

Я получил открытку с поздравлением ко дню рождения от волонтеров, что было особенно приятно здесь, вдали от всего привычного и земного, среди холода и метели. Мы погрузили на каждые нарты по пять ящиков с собачьим кормом (в каждом из них находилось тридцать пять килограммовых кусков, то есть практически одного ящика хватало на три дня для одной упряжки), заправили канистры бензином и упаковали провиант для себя. Ассортимент продуктов был абсолютно стандартным: красиво упакованные разноцветные брикетики сыра и масла, бесконечное количество полиэтиленовых пакетов с растворимыми без остатка супами, немного сухарей, галеты, настолько хрупкие, что часть из них раскрошилась на мелкие кусочки, растворимый кофе, порошок какао, пакетики с чаем, немного коричневого сахара (по американским понятиям, белый сахар — это «белая смерть»), сухое молоко в больших металлических, но очень легких банках, шоколад в не поддающихся учету количествах, увесистые кирпичи пеммикана, сардины в плоских металлических банках с изображенным на них суровым и властным ликом норвежского короля Георга, грецкие орехи, изюм, курага, сушеный картофель, несколько разновидностей лапши, два вида риса, спички, конфеты, отдельно упакованная туалетная бумага и запаянные в металлическую тонкую фольгу шерстяные носки по паре на каждого. После того как это добро мы погрузили на нарты, вес их увеличился по меньшей мере на 250 килограммов, но по ровной твердой поверхности собаки бежали хорошо. Подозрительную резвость проявила наша упряжка, которая даже в отсутствие мощного Джуниора (он неторопливо трусил рядом с нартами, привязанный на длинной веревке только за ошейник) ухитрялась несколько раз догнать упряжку Кейзо, так что нам приходилось даже пережидать, давая время упряжке Кейзо уйти вперед. Думаю, что здесь не обошлось без определенной просветительско-агитационной деятельности умницы Егера, разобравшегося в обстановке и разъяснившего собакам, что на этот раз все будет честно и без обмана, что злополучный склад, о необходимости отыскать который так долго говорили погонщики, найден и, более того, находится на наших собачьих плечах и что чем скорее мы сегодня довезем его до лагеря, тем скорее получим провиант. Егер пользуется авторитетом у подавляющего большинства собак не только потому, что умен и опытен, но и потому, что имеет независимый характер и очень мощные клыки. Не знаю, может быть, причина хорошего рабочего настроения собак крылась не в этом, но бежали они действительно здорово. Погода тем временем кокетничала с нами: ветер то задувал свирепо, до потери видимости, то ослабевал, так что показывались горизонт и даже кусочек солнца, но это было реже — в основном же преобладал все тот же северо-западный, благо почти попутный ветер. В одну из таких редких пауз мы увидели потрясающую по красоте картину. С восточной стороны горизонта из-за низких облаков выглянула огромная бледно-желтая полная луна и покатилась вместе с нами, подпрыгивая на кочках облаков постепенно отрываясь от этой неровной дороги. Полнолуние! Быть может, это добрый знак к перемене погоды? Во всяком случае, по некоторым известным мне земным приметам, это именно так. Остановились в 18 часов, причем Джеф, идущий впереди, затормозил свою упряжку с чисто британской пунктуальностью, несмотря на то, что место для стоянки было не слишком подходящим из-за сильного уклона поверхности. Уилл, предпочитавший иметь хотя бы минимальный комфорт для сна, одним из важнейших компонентов которого является ровная поверхность пола в палатке, предложил мне проехать немного дальше, чтобы отыскать более ровное место. Мы проехали еще метров двести и остановились. Здесь был тоже склон, но поменьше. Поставили палатку. В моей памяти были еще очень свежи события позапрошлой ночи, снегопад в палатке, поэтому я не мешкая приступил к осуществлению намеченной реконструкции вентиляции, ибо, как сказал один мой знакомый поэт:

  • Путешествие что надо —
  • Приключенья сплошь и рядом,
  • Но не ропщем мы, идем!
  • Изо всех из них не надо
  • Лишь в палатке снегопада,
  • Остальное все, ребята,
  • Мы, Бог даст, переживем!

Я прорезал в конической, похожей на крышу китайской пагоды крышке вентиляционной трубы два небольших отверстия и просунул в них веревку так, что оба ее конца опустились в палатку. Связав два этих конца, я получил возможность притянуть крышку вентиляционной трубы за образовавшуюся петлю и плотно прижать ее к крыше палатки, не выходя при этом наружу. У Джефа с Дахо в их пирамидальной палатке проблем не было, так как они использовали для вентиляции короткую резиновую трубу диаметром сантиметров пять, торчащую вбок у самой вершины пирамиды — если правильно расположить палатку относительно ветра, то снег в эту трубу практически не попадает. Решив, таким образом, проблему с вентиляцией и покормив собак двойной порцией корма, я, довольный, забрался в палатку. На ужин был рис с лососиной. Перечисляя содержимое нашего ящика с провиантом, я забыл сказать о двух больших банках консервированного лосося. Именно их-то мы и постарались уничтожить в первую очередь, так как банки эти достаточно тяжелы. День закончился; Сегодня прошли 20 миль. Лагерь в координатах: 70,96° ю. ш., 64,6° з. д.

15 сентября, пятница, пятьдесят первый день.

Всю ночь ветер пробовал себя в различных по сторонам света качествах и количествах, многократно меняя и направление, и силу, под утро выдохся и, улетев куда-то, оставил нам серую непрозрачную погоду с температурой около минус 20 и сносной видимостью. Впервые за все время мы с Уиллом в это утро были готовы выходить раньше всех остальных. Обычно мы были последними из-за своей исключительно высокой организованности и высочайшей продуктивности Уилла как генератора идей о том, как лучше упаковывать нарты. Несмотря на нашу готовность, первым пошел, как всегда, Джеф. Ветер наконец-то остановил свой выбор на западно-юго-западном направлении, нимало не учитывая то, что при этом он будет для нас скорее встречным, чем попутным. Несмотря на сравнительно неплохую погоду и ровную поверхность, собаки сегодня не в пример вчерашнему дню бежали не очень резво. Эйфория после обнаружения склада с продовольствием прошла, начинались обычные рабочие будни, и надо было правильно распределить силы по дистанции. Здесь мы целиком полагались на их опыт и не слишком их подгоняли. Даже Тьюли, вот уже почти два месяца бессменно ведущая нас, сегодня была невнимательной, петляла, и Джефу приходилось то и дело выходить вперед, чтобы показывать ей дорогу. Кутэн, вожак упряжки Кейзо, был в своем репертуаре: дважды или трижды он пытался увести нас с трассы своим излюбленным приемом — резким поворотом на 90 градусов. Вот так мы и шли в то утро: петляя и многократно останавливаясь.

К полудню совершенно распоясавшийся ветер зашел с юга, то есть стал встречным. Мы, естественно, не приветствовали этот его очередной демарш радостными криками, а, напротив, надели на лица черные маски печали. Некоторой компенсацией с его, ветра, стороны стало то, что он немного растащил облака и показал нам кусочек синего неба и солнца, от которых мы стали уже отвыкать. Во время обеда, когда мы с Уиллом, скрючившись и прячась от ветра, сидели за нартами, согревая руки и души чаем, к нам подошел Джеф и, как мне показалось, очень обиженным тоном заявил Уиллу, что он устал идти впереди, и просит, чтобы кто-нибудь его сменил. Я никак не ожидал от Джефа такой реакции, во всяком случае, жалобы на то, что ему трудно, хотя, конечно, чувствовал, что что-то подобное должно было рано или поздно произойти.

Вопрос о лидерстве в нашей экспедиции до сих пор, как мне кажется, решался неверно. Еще в Гренландии я предложил Уиллу довольно простой и, как мне казалось, рациональный вариант организации нашего движения. Я предлагал дневную смену лидирующей упряжки, потому что, как ни говори, а идущим впереди по снежной целине собакам труднее всего. При этом предполагалось, что в случае необходимости идти впереди на лыжах будет один из двух погонщиков лидирующей упряжки; на следующий день эта упряжка уходит на последнее место, а вперед выходит упряжка, шедшая второй, с соответствующей сменой лидирующего лыжника. При этом обеспечивалась бы необходимая сменность и собак, и людей, а также более равномерное распределение нагрузки между всеми участниками экспедиции — как людьми, так и собаками. Тогда, в Гренландии, это предложение не было поддержано со ссылкой на то, что упряжка Джефа самая быстрая и поэтому должна идти впереди бессменно, а что касается лидирующего лыжника, то эту роль я взял на себя добровольно, так как хотел выяснить свои физические возможности перед трансантарктическим переходом. В результате вторую половину маршрута (около 1000 километров) я все время шел первым, а упряжка Джефа бессменно шла за мной. Но тогда, в Гренландии, была тренировка, когда подобный риск мог быть оправдан. Иное дело здесь, когда впереди еще оставалось более 5000 километров и около пяти месяцев пути. Здесь было чрезвычайно важно правильно распределить нагрузку между всеми, потому что успех экспедиции целиком и полностью зависел от того, как будут расходоваться силы того или иного участника и той или иной упряжки. Помню, что еще месяц назад, когда мы уже начали втягиваться в экспедиционный ритм, оставив позади все стартовые неурядицы, я вновь предложил Уиллу и всем остальным изменить организацию движения. Но опять мое предложение не нашло поддержки у Уилла, который по вполне понятным причинам предпочитал идти последним — наиболее простая позиция как для собак, так и для погонщиков, — и, как это ни странно, у Джефа — ему-то, казалось, сам Бог велел выступить тогда, но он промолчал, — и все осталось по-прежнему. Но вот сейчас Джеф не выдержал и запросил пощады. Я ожидал, что Уилл предложит мне возглавить гонку по старой гренландской традиции, но он, очевидно, приберегал меня, как НЗ, на крайний случай. Во всяком случае Уилл обратился к Этьенну с предложением пойти вперед. Дело в том, что с уходом Джефа с лидирующей позиции становилось необходимым иметь впереди лидирующего лыжника, так как ни одна из собак, кроме Тьюли, не могла работать вожаком. Итак, после обеда порядок следования изменился: вперед на лыжах вышел Этьенн, за ним упряжка Кейзо, далее мы с Уиллом и замыкающими Джеф и Дахо. Погода, как будто ожидавшая восстановления социальной справедливости, начала улучшаться прямо на глазах: небо и горизонт прояснились и появилось солнце, яркое солнце над головой. Это подняло настроение, несмотря на продолжающийся — правда, уже без поземки — встречный ветер. Уилл, решив немного размяться, ушел вперед к Этьенну. Так они и шли впереди — невысокие, в одинаковых, различающихся только флагами на спинах оранжевых костюмах — два великих путешественника, с фантастической встречи которых в апреле 1986 года в бескрайних просторах Северного Ледовитого океана и началась эта тоже фантастическая в своем роде экспедиция. Они скользили на лыжах на великолепном фоне плавающих в мираже далеких гор. Внезапно в разрыве облаков, все еще застилающих горизонт с юго-востока, мы увидели огромный белоснежный треугольный парус горы Джексон. Это вторая по высоте вершина Антарктиды после массива Винсон. Высота ее 4200 метров. По мере нашего продвижения она поворачивалась к нам иным ракурсом, и я отчетливо видел ее всю, уже больше напоминающую по форме гигантский зуб акулы с острой треугольной вершиной и зазубренными краями, один из которых круто обрывался к юго-западу, а второй, более пологий, плавно скатывался к северо-востоку.

Уход Уилла вперед коренным образом сказался на настроении нашей упряжки: собаки лезли из кожи вон, пытаясь соединиться с любимым воспитателем. Реализации их планов несколько мешала упряжка Кейзо, собаки которого, равнодушные к окружающему пейзажу, сохраняли постоянную, что называется экономическую, скорость хода. Предприняли попытку обойти их, но не тут-то было. Когда две мои лидирующие собаки, Рей и Томми, уткнулись мордами в идущие впереди нарты, то каждый из них поступил с учетом только собственных интересов, не проявив никакой дальновидности. Рей, свернув влево, стал обходить нарты с правой стороны, а Томми предпринял зеркальный вариант. В результате все перепуталось и мы остановились. Распутав собак и не доверяя им более, я повел их в обход Кейзо сам. На этот раз обгон был совершен успешно, и мы вышли вперед и даже немного оторвались. Приятно было смотреть, как оба официальных лидера экспедиции, Этьенн и Стигер, шли впереди на подобающих лидерам местах, но, увы, это было в первый и последний раз за весь переход. Даже ветер отступил перед ними и окончательно стих. Остаток дня вплоть до остановки шли при прекрасной погоде, совершенно ясном небе, безветрии и морозце около минус 27 градусов. Изменение погоды произошло так радикально и быстро, что я начал всерьез подумывать, что все это связано с моим завтрашним днем рождения и что я, наверное, не на таком уж плохом счету у Антарктиды, несмотря на то что был здесь уже четыре раза!

Правда, некоторые продолжали утверждать, что это связано с полнолунием. Остановились в 18 часов и вновь на небольшом склоне. Быстро поставили палатку, и я пошел кормить собак. Видно было, что сегодня они устали — сразу же после остановки завалились в снег. Я раздал им по полтора куска корма, помассировал лапы и грудь и уложил спать. Состояние раны у Джуниора было уже заметно лучше, хотя, конечно, еще не могло быть и речи о привлечении его к служебным обязанностям. Полная луна на темном небе казалась ярче и огромнее, погода явно предлагала перемирие по случаю предстоящего праздника. Появились даже звезды. Холодало. В палатке, когда я туда заполз, царили мир, покой и уют. Примус работал на полную мощность, и просохшие стены и потолок казались матово-желтыми в свете ровно горящей свечи. Уилл ждал меня с ужином, который, как всегда, был вкусен и как нельзя более кстати. Сегодня прошли 24 мили. Лагерь в координатах: 71,3° ю.ш, 64,6° з. д.

16 сентября, суббота, день моего рождения.

День начался с того, что я получил не менее десяти поздравительных телеграмм из дома, от друзей с антарктических станций, от родственников и знакомых. Это было лучше всяких подарков. Наташина телеграмма была такой теплой и нежной, что я почувствовал в себе необычайный прилив сил и энергии и готовность идти и пройти этот нелегкий маршрут, хотя бы уже и для того, чтобы встретиться с ней и не обмануть ее надежд после стольких долгих и трудных дней ожидания. Станислав со свойственным молодым людям его возраста лаконизмом пожелал мне удачи и здоровья, что и было в действительности самым необходимым. Саша Шереметьев, начальник станции Восток и мой хороший друг, разразился стихами, в которых кроме поздравлений содержался страстный призыв к нам поторопиться к нему в гости (наш маршрут проходил через станцию Восток), было и много других поздравлений, в том числе от учеников и учителей школы, где учился Стас (я выступал перед ребятами с рассказом о гренландской экспедиции и пообещал, что расскажу и об этой по возвращении). К сожалению, я не мог сразу ответить на все эти теплые приветствия, так как связь с Беллинсгаузеном была односторонней, но был готов к ответу при первой возможности.

Сегодня с утра погода оправдывала ожидания. Правда, поддувал ветерок, но несильный и почти попутный, с северо-востока, мела легкая поземка, но небо было чистым и голубым. Начинающая терять свои правильные округлые формы луна медленно таяла в вышине, уступая позиции восходящему солнцу.

По случаю дня рождения Уилл предложил возглавить движение, и я, конечно, охотно согласился, тем более что дело это для меня было привычным, да и к тому же прокатиться на лыжах по хорошей поверхности и при попутном ветре — одно удовольствие. Подошедший Этьенн очень тепло поздравил меня с днем рождения и даже совершенно неожиданно поцеловал. Почти сразу же за этим он сообщил, что прогноз погоды, который сообщил вчера по радио Крике, предвещал большой шторм в нашем районе к полудню, ну а пока — вперед и только вперед. Ветер действительно усиливался, и я это сразу почувствовал, как только стал на лыжи спиной к нему. Несколько мощных толчков двумя палками, и вот уже, подхваченный им, я мчался с большой скоростью в направлении, которое указывал мне висящий на груди компас. Я периодически поглядывал на стрелку для самоконтроля, поскольку ориентировался главным образом по еще достаточно отчетливо различаемой на снегу собственной тени. Видимость продолжала ухудшаться. Мне все чаще и чаще приходилось останавливаться, чтобы подождать преследующую меня упряжку Уилла. Я стоял и ждал, отвернувшись от ветра, пока из снежной мглы не появлялся Уилл, останавливал собак метрах в двадцати от меня и мы ждали остальных. Когда Уилл замечал их, он делал мне взмах рукой, показывая, что я могу продолжать. Так мы двигались примерно до полудня, то есть до начала предсказанного прогнозом шторма. Ветер действительно усилился, и с северной части горизонта небо стало темнеть, приобретая угрожающий свинцово-черный цвет. Внезапно я почувствовал, что катиться на лыжах стало необыкновенно легко. Приписав это возросшей скорости ветра, я продолжал интенсивно работать палками еще некоторое время, пока наконец не осознал, что лечу на огромной скорости по какому-то достаточно крутому спуску в никуда. Если бы в это время впереди открылась какая-либо трещина или встала бы какая-либо пусть невзрачная стенка, исход спуска был бы ясен и я закончил бы свой жизненный путь точно в тот же день, когда начал его тридцать девять лет назад. Но даже не это — само по себе заслуживающее внимания — соображение тревожило меня, когда я тщетно пытался затормозить. Я думал о идущих следом собаках и нартах с Уиллом, моим добрым близоруким другом, который, не раздумывая, следовал за мною, всецело мне доверяя. Я был уверен, что и Уилл просмотрит этот коварный спуск, а дальше, дальше нетрудно себе представить опрокидывающиеся нарты, перепутанные постромки и, может быть — если повезет, — не переломанные конечности. Полет тем временем продолжался. Я резко развернул лыжи (горнолыжник я абсолютно никудышный) и, перевернувшись несколько раз, распластался по склону. Поднявшись на ноги и убедившись, что все в порядке, я тут же начал нелегкий подъем в гору против ветра, стараясь не терять из виду своего следа, местами уже занесенного снегом.

Естественно, Уилл начал спуск! И делал это гораздо быстрее, чем я поднимался. Я остановился, наблюдая за ним. Солнце было высоко, и даже сквозь пелену поземки мне было достаточно отчетливо все видно, хотя Уилл находился метрах в двухстах позади меня на склоне. Видно было, как он пытается удержать стремительно летящие нарты в правильном положении, не давая им развернуться. В его ситуации это было единственно возможным способом удержать нарты от опрокидывания. Скорость росла, и мне даже показалось, что в какой-то момент Уилл дрогнул и попытался притормозить нарты недозволенным приемом, но, к счастью, в это время опрокинулись маленькие буксируемые нарты, на которых мы везли спальные мешки и палатку. Скорость сразу упала, и Уилл благополучно завершил спуск. Этьенну и Кейзо, наблюдавшим за спуском Уилла почти от вершины холма, спускаться было легче, так как они были вдвоем.

Когда все собрались внизу у подножия спуска, я показал ребятам, какой опасности нам чудом удалось избежать. Я оценил ее сразу, как только обернулся назад к склону. Если бы мы взяли на километр правее места, где мы так лихо скатились, тот же спуск мог стать для большинства из нас последним — склон холма пересекали гигантские трещины с рваными вздыбленными краями. Мы помолчали с минуту, отдавая дань спасшему нас на этот раз его Величеству Случаю. Чтобы перевести дух, мы решили, что самое время пообедать. Пока я возился с озонометром, руки здорово замерзли, и у меня не было ни малейшего желания морозить их дальше, поэтому от обеда я отказался, тем более что ни у кого не было особого желания растягивать эту процедуру. Двинулись в том же порядке, на этот раз поперек склона. Ветер и уклон поверхности вынуждали меня постоянно поправлять курс, солнце скрылось в настигших нас тучах, и я шел, ориентируясь только по компасу и стараясь держаться поближе к Уиллу, чтобы избежать возможных впереди подобных спусков. Как выяснилось при разглядывании карты во время обеда, мы слегка отклонились к востоку и пришлось корректировать направление, и примерно через час после обеда мы отвернули градусов на тридцать к западу, так что ветер стал совсем попутным. Мы подходили к горам Гутенко. Этот горный массив, образованный несколькими горными грядами и близко расположенными к ним, но возвышающимися отдельно невысокими горными вершинами находился в районе, очень изрезанном ледниковым рельефом, с большими и резкими перепадами высот, с многочисленными подъемами и спусками. Один из спусков мы благополучно миновали и вскоре почувствовали, что начинается очередной. Именно почувствовали, ибо увидеть это было невозможно. Не искушая более судьбу, мы все сняли лыжи и осторожно, не давая собакам разгоняться, двинулись вперед. Я, взяв в руки две лыжных палки, бежал рысцой впереди упряжки в таком темпе, чтобы все время чувствовать под коленками носы Тима или Томми или, по крайней мере, видеть их рядом, но ни в коем случае не впереди. Останавливал я их достаточно просто, делая на ходу вращательные движения палками, и, конечно, ни Тим, ни Томми не решались пересекать своими чувствительными носами очерчиваемый палками круг. Так мы двигались до 5 часов при полном отсутствии видимости, но чувствуя по рельефу, что горы где-то рядом. Остановились лагерем в не слишком удачном месте, напоминавшем по уклонам поверхности и какому-то особо свирепому вою ветра дно образованной окружающими нас горами гигантской аэродинамической трубы. Выбора не было, тем более что Сойер, собака Джефа, отличающаяся чрезвычайно длинной и густой шерстью, занемогла. За все время этих непрекращающихся штормов в его густую шерсть набилось столько снега, что бедняга в два раза увеличился в размерах и ему было просто-напросто очень трудно передвигаться. Это осознание своей внезапно возникшей немощи, усиленное еще сегодняшним ветром, окончательно расстроило пса. Он стал вял, апатичен и отказывался не только работать, но и даже просто бежать рядом с нартами. Поэтому Джефу ничего не оставалось сделать, как посадить его на нарты и везти всю вторую половину дня. У этого Сойера интересная судьба. Он родился три года назад на ранчо Уилла и уже с щенячьего возраста отличался от своих сестер и братьев необычайно длинной шерстью. Когда я увидел его впервые перед гренландской экспедицией в феврале 1988 года, это была уже взрослая крупная собака, очень похожая на шотландскую овчарку легкой вытянутой мордой и длинной шерстью с характерным для этой породы ремнём на спине и светло-коричневым по бокам окрасом, Сойер был очень пуглив, мнителен и долго привыкал ко мне, впрочем, как я узнал позже, и ко всем незнакомым людям вообще. Но работал он очень старательно, и я обычно запрягал его в паре с его родным братом Хаком, с которые он чувствовал себя увереннее всего. Было приятно смотреть на эту пару внешне абсолютно непохожих друг на друга братьев, но одинаково веселых в играх и одинаково трудолюбивых в работе. Их имена постоянно напоминали мне любимых героев Марка Твена — Тома Сойера и Гекльберри Финна (Хак — сокращенное от Гекльберри), и названы так они были, видимо, не случайно: родина их — штат Миннесота — является родиной великой американской реки Миссисипи, с названием которой у всех нас ассоциируются имена марктвеновских героев. Когда в апреле прошлого года мы прилетели вместе со всеми собаками в небольшой гренландский поселочек Нарсарсуак, чтобы отправиться в трансгренландскую экспедицию, один из местных жителей, эскимос, увидев Сойера, посоветовал нам убить эту собаку или, во всяком случае, не брать ее с собой. «Она все равно погибнет у вас, — заявил он. — С такой длинной шерстью ей будет трудно освободиться от снега». Мы тогда не послушали его, а после того как Сойер успешно выдержал гренландский экзамен, и вовсе позабыли про его слова. И вот сейчас, в Антарктике, похоже, его предсказания начали сбываться, во всяком случае, Сойеру было очень тяжело, он мучился, и мы это видели. Единственным путем его спасти было попытаться отогреть его в палатке с тем, чтобы вытаял весь снег, и поэтому Джеф, установив палатку, сразу же на руках перенес Сойера внутрь и оставил там отогреваться. Сойер совершенно безропотно подчинился, дал себя перенести и уложить, не пытаясь встать и вообще не проявляя в этой новой для него обстановке своей обычной нервозности.

Ветер усилился до 25 метров, а в порывах до 30 метров в секунду. Мы с Уиллом наметили место для палатки, но в результате борьбы с ветром палатка сама выбрала более подходящее с ее точки зрения место и, прижатая к снегу всеми восемью туго натянутыми веревками, на нем успокоилась. Место это оказалось удачным, так как находилось всего в пяти метрах от палатки Жана-Луи и Кейзо — мы отчетливо ее видели даже через плотный белый занавес летящего параллельно земле снега. Палатка Джефа была тоже недалеко, метрах в пятнадцати, но едва-едва проглядывала сквозь метель. Такое необычно близкое расположение палаток было особенно удобным сегодня, когда мы собирались праздновать день рождения в нашей палатке, и ребятам предстояло возвращаться домой затемно и при плохой видимости. После установки палатки я отправился к Этьенну на радиосвязь. Прохождение сегодня было хорошим, и мне удалось отослать несколько ответных телеграмм.

Пригласив ребят в свою палатку на 8.30, я выбрался наружу. Стемнело, ветер неиствовал, особенно в узеньком коридоре между двумя нашими палатками так, что до дверей добрался с трудом. В палатке, несмотря на всю кажущуюся ненадежность ее тонких стенок, было очень тепло и уютно. Горели две свечи (по случаю праздника — обычно мы обходимся одной), Уилл колдовал у примуса, в воздухе стоял чрезвычайно аппетитный и непривычный аромат, напоминающий домашний запах, который обычно бывает на кухне, когда Наташа печет пироги. С наслаждением вдохнул этот уже начинающий выветриваться из памяти аромат. О непогоде напоминали только подрагивание стенок палатки да разбойничий свист ветра в оттяжках. Уилл открыл небольшую, стоявшую на примусе кастрюльку, и я увидел аппетитные тосты с сыром — еще один сюрприз ко дню рождения. Обжигая пальцы, я взял ароматный, подрумяненный ломоть хлеба и надкусил его, осторожно ловя языком свисающие с него по краям желтые горячие и тягучие ручейки сыра. Вкус оказался божественным. Пока не пришли ребята, решили с Уиллом немного обозначить праздник с помощью этих чудесных тостов и бутылочки армянского коньяка. Но профессора не проведешь (сказался, по-видимому, опыт, накопленный им во время общения с нашими полярниками на острове Кинг-Джордж) — едва лишь коньяк окрасил стенки наших бокалов в благородный золотисто-медный цвет, как мы услышали прорывающийся сквозь шум ветра голос Дахо: «Джентльмены, могу ли я войти?» Вместо ответа я распахнул дверь и помог нашему первому гостю забраться в палатку. Профессор снял моментально запотевшие очки и на какое-то время потерял ориентацию в полумраке палатки. Чтобы побыстрее придать его зрению необходимую остроту, я предложил ему золотисто-медного напитка. Кружку, по установившейся у нас традиции, каждый гость должен был приносить с собой — она служила своеобразным паролем. На этот раз все оказалось в порядке, и скоро все три наших кружки столкнулись в едином порыве. Профессор сел рядом со мной, и я смог рассмотреть его повнимательнее. Не удивляйтесь, дорогой читатель, эта возможность посмотреть друг на друга, поговорить по душам представлялась нам крайне редко — последний раз это было в конце августа, на дне рождения Уилла. Во время движения, естественно, особенно не поговоришь. Короткие похожие на обморок перерывы на обед, когда мы в основном были заняты борьбой с ветром, снегом и холодом, не располагали к задушевной беседе, тем более что во время движения лица, как правило, закрыты масками и большими очками. Сейчас я смотрел на Дахо и думал о том, как он изменился: он здорово похудел, совершенно исчезла некоторая сановитость его профессорской фигуры, кожа на щеках и крыльях носа почернела и покрылась характерными для обморожений струпьями, глаза приобрели несколько более печальное выражение, которое, правда, уже после первой кружки коньяка уступило место привычному по началу экспедиции веселому прищуру. Большие пальцы обеих рук Дахо были заклеены лейкопластырем — так он предохранял очень болезненные трещины, образовавшиеся на коже кончиков пальцев рук от резких перепадов температуры и сухости воздуха.

Надо сказать, что эти трещины мучили всех нас без исключения, особенно при выполнении каких-либо мелких, требующих сноровки пальцев работ, как-то вязание узлов, починка одежды, застегивание молний, ведение записей и, наконец, участие в праздниках, когда приходилось, буквально стиснув зубы, держать на весу наполненные кубки. Вот и сейчас, превозмогая себя, мы приступили ко второму тосту, но... в это время в палатку один за другим стали поступать заснеженные гости: Кейзо, Жан-Луи и Джеф. Джеф, поздравив меня прямо на пороге, сказал, извинившись, что не сможет засиживаться долго, так как оставил в палатке Сойера и работающий примус, а поэтому должен через 15 минут уйти. Это сообщение, несомненно, добавило нам организованности и собранности в проведении всего мероприятия. Начал Уилл на правах хозяина палатки и ближайшего соратника именинника. Сделав таинственные пассы руками, он извлек откуда-то из-за спины замотанную полотенцем большую кастрюлю. Крышка взлетела вверх, и мы сначала почувствовали, а затем и увидели огромный великолепный кекс совершенно необычного темно-фиолетового цвета, в точности совпадающего с цветом моей одежды, цветом наших лыж, рукавиц и эмблем. Это был официальный цвет международной экспедиции «Трансантарктика».

Еще дымящийся кекс был разломан на части — именно разломан, так как он и не мог быть разрезан из-за своей воздушности — и прекрасно подкрепил второй тост. Затем, не сговариваясь, шесть хрипловатых, огрубевших на холоде голосов, включая и голос славославящего себя именинника, пропели традиционное «Хэппи берсдэй» и не один раз! Джеф вручил мне открытку с пингвином и пятью пожеланиями от всех ребят. Жан-Луи написал, что надеется отметить мое сорокалетие в следующем году в Ленинграде. Уилл присоединил к этому, добавив от себя пожелание, быть и далее таким же сильным (кто знает, может быть, уже в это время видел меня бессменно идущим впереди на лыжах). Джеф, как истинный навигатор, отметил, что в мое сорокалетие мы прошли 22 мили. Не упускающий случая подтрунить над пунктуальностью и обстоятельностью Джефа Этьенн скорректировал Джефа: «Виктор еще очень молод, ему не сорок, а всего тридцать девять лет». Возникла пауза, во время которой собравшиеся на день рождения выясняли, сколько же лет имениннику. Вот здесь я отметил про себя одно существенное отличие в праздновании дней рождения у нас в стране и за рубежом, а именно: на наших праздниках выяснениями таких незначительных, в общем-то, деталей, как возраст именинника, его имя и прочее, начинают заниматься тогда, когда уже все остальное, более важное, сказано и сделано, во всяком случае, не после второго тоста. Джеф настаивал на своем. Компромиссный вариант нашел сам виновник разгоревшегося спора, предложив считать, к всеобщему и, прежде всего к моему удовлетворению, что Джеф допустил только перестановку чисел, а именно: мне двадцать два года, а прошли мы сегодня по этому поводу сорок миль. Все остались довольны. Я продолжал читать вслух остальные пожелания. С неожиданной инициативой выступил в своем послании профессор, пожелав мне отметить все мои последующие юбилеи, включая и семидесятилетие, в Антарктиде, что представляется заманчивым, но слишком оптимистичным даже для меня. Свой прошлый антарктический день рождения я отмечал тринадцать лет назад, в 1976 году. Кейзо в своем поздравлении использовал китайско-японский звездный календарь, желая мне, как родившемуся в год тигра, тигриной ловкости, силы и свирепости при достижении цели. Я поблагодарил ребят и провозгласил тост за нашу дружбу. Ура! После третьего тоста, еще более усугубившего теплую атмосферу праздника, слово для специального приветствия взял Жан-Луи. Он, оказывается, написал поэму. По его словам, до того стихов он не писал ни разу, хотя, судя по складу характера и незаурядным музыкальным способностям, вполне мог это сделать и, я уверен, не безуспешно. Сейчас же, несмотря на раскрепощающее действие армянского коньяка, заметно волновался, а увидев, что я готовлюсь записать его выступление на диктофон, с деланным испугом вжался стенку палатки и спросил: «Вы работаете для китайского телевидения? Или, может быть, для советского?» И лишь получив твердые заверения от меня, что я работаю в данный момент «фор май вайф энд май фэмили», успокоился и начал декламировать. Поэма была написана на английском с использованием русского слова «спасибо». Я позволю себе, хоть это может показаться несколько нескромным, привести несколько строк из этого стихотворения. Надеюсь, что читатели меня простят, тем более что я и на самом деле такой хороший, как это написано в поэме Этьенна. Итак:

Спасибо, Виктор, за то, что ты представляешь советский народ в этой экспедиции. Ты для нас являешься символом Перестройки!

Спасибо, Виктор, за твои прогнозы погоды, которые ты, сильный парень, вставая раньше всех, приносишь в каждую палатку и будишь всех нас, говоря: «Привет, ребята!»

Спасибо, Виктор, за твою отзывчивость. Ты всегда готов прийти на помощь каждому из нас своим магическим прикосновением.

Спасибо, Виктор, за твой оптимизм и веселый характер! Мы любим тебя!

Упоминающееся в предпоследнем пожелании прикосновение, названное с легкой руки Этьенна магическим, действительно имело место быть. Еще в Гренландии все стали замечать, что после моего контакта с любым, даже прочным на вид предметом последний выходил из строя или сразу после этого контакта или какое-то, весьма непродолжительное время спустя. О термометрах вы уже знаете, но это, естественно, не самый наглядный пример магического прикосновения. Еще более убедительное доказательство моих уникальных способностей было получено, когда я на глазах у потрясенных товарищей оторвал по металлу замок молнии при попытке открыть дверь в нашей аварийной палатке. Все мои старания объяснить случившееся тем, что замок к моменту моего прикосновения к нему уже был надломан, ни к чему не привели. Это происшествие стало кульминационным в длинной цепочке порой фатальных, но чаще закономерных несчастных случаев при моих контактах с окружающей средой, и теперь всегда, когда я предлагал свою помощь товарищам по команде, эти предложения рассматривались ими с каким-то опасливым уважением и только с точки зрения баланса положительных и отрицательных результатов моей, увы, бескорыстной помощи.

Джеф стал собираться домой. Едва только он вылез наружу, мощнейший порыв ветра сотряс палатку. Уилл даже присвистнул, а Жан-Луи не преминул связать этот всплеск антарктических страстей с выходом Джефа. Вскоре стали расходиться все ребята — завтра предстоял рабочий день, и, как нам ни было хорошо сидеть вместе, пришлось праздник заканчивать, но кекс еще не был съеден, и, таким образом, оставался небольшой повод для продолжения праздника.

День рождения я отметил в горах Гутенко в точке с координатами: 71,6 ю. ш., 65,0° з. д.

17 сентября, воскресенье, пятьдесят третий день.

С утра хорошая видимость, ветер метров десять от востока, поземка, минус 25 градусов и практически чистое небо. Ну, скажите, как в такую погоду устоять на месте даже после такого праздника, какой был накануне! Наши обычные двухчасовые сборы на этот раз показались Всевышнему, очевидно, чрезмерно затянутыми, а настроение наше чересчур благодушным, потому что в 8 часов, то есть именно тогда, когда нам надо было выходить из палаток, ветер усилился, началась низовая метель, видимость ухудшилась до одного километра. Рекогносцировка местности, которую утром до ухудшения видимости удалось выполнить Джефу, показала, что наши вчерашние впечатления нас не обманули — мы действительно находились на дне огромного ледяного желоба, открытого на северо-востоке в сторону уже пройденного нами плато Дайер, название которого мы на основании своего собственного опыта вполне могли бы рекомендовать к использованию при составлении путеводителя по плато для будущих путешественников. Начинаться он мог бы примерно так: «Не дай Бог вам когда-нибудь попасть на плато Дайер в конце зимы» или «Дай Бог вам благополучно миновать следующее далее по вашему маршруту плато Дайер, отважный путешественник! Сложный пересеченный рельеф, налетающие внезапно с запада один за другим, как будто соревнующиеся в своей неприязненности к вам бесконечные циклоны делают путешествие по этому плато не только трудным, но и чрезвычайно опасным, особенно в начале весны». (Здесь составитель мог бы вставить в качестве примечания: «Мы не беремся достоверно утверждать относительно других времен года, но почти уверены, что и тогда погода здесь не существенно лучше».) Таким образом, наш опыт подсказывал нам, что ждать каких-либо уступок со стороны плато в смысле прекращения ветра не приходилось.

На юго-западе этот желоб спускался в сторону ледника с интересным названием Гуд Инаф, что могло в зависимости от интонации звучать как «Достаточно хорошо» или «Хорошо, достаточно». Такая двусмысленность тоже наводила на определенные размышления относительно тамошней погоды, эти соображения были приняты нами во внимание, а мы, несмотря на усиливающийся ветер, решили идти. Джеф прокричал нам сквозь ветер, что знает направление, и ушел вперед со своей упряжкой. Мы с Уиллом пошли последними. Погода разыгрывалась по хорошо отрепетированному, уже начинающему вызывать у нас тоску сценарию. Только мы тронулись с места, видимость пропала окончательно, и вместе с нею исчезли идущие впереди нас Кейзо и Жан-Луи, но мы их достаточно быстро отыскали. Мне пришлось выйти вперед на лыжах и держать след. По той легкости, с какой нарты набирали скорость, можно было догадаться, что мы движемся под уклон. Это открытие, хотя не такое уж неожиданное, было не из приятных. Согласитесь, что мчаться на большой скорости в неизвестность, что называется в белый свет, зная, что вокруг скалы, трещины и ледяные крутые спуски, — занятие не для слабонервных, и, хотя мы и не считали себя таковыми, все-таки Великой цели ради все время сдерживали собак. И вот, когда мы уже миновали самое узкое место ледяного желоба, упряжка Кейзо скрылась из виду и на этот раз надолго — все наши попытки отыскать след ни к чему не привели. «Неужели отстали!» — подумал я и, остановив собак, подъехал к Уиллу. Посоветовавшись, мы решили, что Уилл с собаками постоит на месте, а я попробую проехать вперед и разведать ситуацию. Поскольку мы шли все время в одном и том же направлении, то наиболее вероятной причиной исчезновения впереди идущих упряжек был спуск. Пройдя вперед метров пятьдесят, я продолжал отчетливо видеть Уилла. Поскольку во всех остальных направлениях никаких ориентиров не было, мне трудно было оценить видимость, и, только внезапно увидев далеко внизу под собой две крохотные упряжки с еще более крохотными точками собак и людей рядом с ними, я понял, что нам предстоит Великий спуск с плато. Я вернулся к Уиллу и обрадовал его предстоящим испытанием. Готовились мы к нему тщательнейшим образом: в ход были пущены все наличествующие постромки — а их набралось четыре. Мы обмотали ими полозья, я снял лыжи и привязал их к нартам, кроме того, мы временно освободили от тягловой повинности трех наиболее мощных собак — Пэнду, Блая и Егера, — подъехали к краю обрыва, и спуск начался.

Я бежал впереди собак, периодически притормаживая их, задачей же Уилла в этот момент было торможение нарт, чтобы не наехать на собак и не спутать постромки. Двигаясь, таким образом, мы благополучно спустились к поджидающим нас ребятам. Когда спуск практически кончился и мы выехали на ровную поверхность, собаки, видя прямо перед собой своих собратьев, по которым они, очевидно, очень соскучились, бросились к ним, не обращая внимания, на истошные вопли пытающегося сдержать их Уилла. Я же был занят своими лыжными креплениями и не смог помочь Уиллу остановить собак. Столкновение с упряжкой Кейзо казалось неизбежным. К счастью, Джеф успел выбежать вперед и остановить нашу упряжку. Уилл был вне себя. Как так! Его собаки на глазах у всех продемонстрировали полное неуважение к их хозяину! Наказать немедля! Сбрасывая на ходу лыжи и путаясь в собственных ногах, Уилл, чертыхаясь, бросился к собакам и, оттолкнувшись обеими ногами, как с берега в воду, плюхнулся животом на лохматые, мягкие, прижавшиеся друг к другу в ожидании неминуемой кары спины. И естественно, весь гнев Уилла тут же иссяк, как только он зарылся лицом в чью-то теплую густую шерсть. Собаки это моментально почувствовали и стали в несколько языков облизывать своего нервного хозяина. Инцидент был исчерпан. Мы находились на леднике Гуд Инаф, метров на семьсот ниже плато Дайер. Здесь было гораздо теплее — всего минус 16 градусов. С восточной части ледник обрамляли горы Гутенко, невысокая заснеженная гряда которых тянулась к горизонту километрах в десяти слева от нас. Из-за них временами налетал шквалистый ветер со снежными зарядами. Вопреки обыкновению, ко времени обеденного перерыва ветер немного стих, заряды и поземка прекратились, и мы расценили это как доброе предзнаменование. Однако, как показали дальнейшие события, сделали мы это несколько преждевременно. Около двух часов пополудни вновь сорвался сильный ветер, видимость упала до 50 метров. Кейзо решил пойти впереди упряжки Джефа с компасом, но ненадолго. Собаки все время теряли след, пытаясь развернуться по ветру. Около поверхности, на уровне их морд, поземка была наиболее сильной, снег залеплял им глаза и забивался в шерсть. Мы попытались связать нарты длинной веревкой, чтобы не сбиваться со следа, но эта попытка закончилась неудачно — больше времени уходило на распутывание веревки, и поэтому около 5 часов мы решили остановиться. Когда я, борясь с ветром, разгружал свои маленькие нарты, на которых мы везли спальные мешки и палатку, то вспомнил о происшедшем утром маленьком, но весьма чувствительном для самочувствия Уилла и моего самолюбия событии, еще раз подтвердившем высокую репутацию и универсальность моего магического прикосновения. Вытаскивая утром спальные мешки из палатки, я, как обычно, тащил их волоком (иначе было нельзя из-за сильного ветра) по снегу к нартам и напоролся на едва торчащий из-под снега алюминиевый угольник, к которому мы крепили оттяжки палатки. В результате нейлоновый чехол спального мешка Уилла (заметьте, не моего, а именно Уилла!) оказался распоротым, и теперь снег мог беспрепятственно набиваться внутрь. Я вспомнил об этом случае, когда тащил заметно вздувшийся от попавшего внутрь снега спальник Уилла теперь уже в обратном направлении — от нарт к палатке. Хорошо, что у Уилла, как у руководителя экспедиции, был небольшой личный запас, куда входил и запасной нейлоновый мешок.

Совместными дружными усилиями советско-американского экипажа палатка была поставлена. Уилл забрался внутрь лечить израненный спальный мешок, я же пошел к собакам. В такую беспросветную погоду их особенно жалко. Спина и бока покрыты смерзшимся с шерстью снегом, на усах и бороде лед, движения становятся вялыми и апатичными, им все равно, куда их ведут и когда их накормят. Только одно желание владеет ими: поскорее добраться до места ночевки, зарыться носом куда-нибудь поближе к животу, где, может быть, сохранился небольшой кусочек не покрытой льдом и снегом шерсти, укрыться сверху хвостом и, зажмурив глаза, попытаться забыться, подставив ветру наименее уязвимое место — спину. Трудности возникли, когда я попытался снять постромки с четырех наших самых свободолюбивых собак — Тима, Томми, Блая и Егера. Оставлять их на ночь было опасно, поскольку они постараются обязательно освободиться от постромок недозволенными методами, но и снимать примерзшие к шерсти постромки, затвердевшие и покрывшиеся льдом, было очень тяжело — как морально, так и физически. Это очень болезненная процедура — собаки скулят, вырываются, — и я уж было начал жалеть, что взялся за это дело, но скрепя сердце все-таки довел его до конца. Сойер так и не пришел до конца в себя после вчерашнего, и этот снегопад для него был как нельзя более некстати. Джеф опять забрал его на ночь к себе в палатку.

У нас в палатке было тепло и сыро, с потолка капало. Сегодня на ужин мексиканская кухня, то есть все то же самое, только перца вдвое больше. За сегодняшний сумбурный день прошли 22 мили. Мы идем уже четвертый день подряд. Не так уж плохо, тьфу-тьфу! Лагерь в координатах: 71,9° ю. ш., 65,3° з. д.

18 сентября, понедельник, пятьдесят четвертый день.

Такое впечатление, что ледник Гуд Инаф, убедившись в бесплодности первой попытки остановить наше продвижение штормовой погодой, перешел к тактике выжидания и заманивания. Вопреки обыкновению, ветер, достаточно сильный с утра, стал постепенно стихать и, когда мы вышли, успокоился окончательно. Морозная погода, голубое небо, прекрасная видимость были нашими приятными спутниками в то утро. Погруженные в свои мысли, мы скользили на лыжах рядом с нартами, придерживаясь одной рукой за стойку, и изредка лениво перебрасывались словами, комментируя какие-то показавшиеся нам особенными картины медленно меняющегося слева от нас горного пейзажа. Справа, сливаясь с горизонтом, простиралась белая однообразная равнина ледника, не нуждающаяся в каких-либо комментариях. Горы Гутенко обрывались в сторону ледника так круто, что на их склонах, обращенных в нашу сторону, практически не было снега, и от этого они казались черными, а их резко очерченная ломаная линия только подчеркивала белизну подступающего к их подножию ледника и прозрачность опускающегося за их вершины голубого неба. Расстояние между нами и плато Дайер все более увеличивалось, но и отсюда, издалека, можно было легко распознать его местоположение: с северо-северо-восточной стороны горизонта небо было свинцово-черным, резко выделяясь на окружающем его светло-голубом фоне.

Приятно было идти на лыжах, не сгибаясь, не пряча лицо от ветра, и, откинув капюшон, смотреть по сторонам, видеть своих товарищей и бегущих без явного напряжения собак. Время от времени мы с Уиллом покрикивали на них, иногда останавливались, чтобы распутать постромки, но все это делалось с запасом времени и настроения и потому совершенно незлобиво. Температура повысилась до минус 18 градусов, и идти стало совсем приятно. Весь обеденный перерыв я провел в обнимку с озонометром, который никак не хотел выходить на режим. Ребята, разнежившись на солнышке, мирно обедали у соседних нарт.

После обеда вперед с компасом вышел Кейзо, оставив Жана-Луи одного управляться с упряжкой. Такая подмена, конечно, не осталась незамеченной Кутэном, который сразу же начал предпринимать попытки торпедировать принятый нами относительно недавно законопроект, согласно которому время нашего движения продлевалось до 18 часов. Первая пробная попытка свернуть с трассы Кутэну удалась лишь наполовину — усилиями Этьенна и в основном благодаря его дипломатическому такту и ораторским способностям собаки были разагитированы и вернулись на трассу (Кутэн в последнюю очередь), но всего полчаса спустя после проведений Кутэном дополнительной агитработы упряжка вновь свернула вправо и остановилась. Нам было видно, как Жан заметно усилив свою аргументацию за счет принесенного им в жертву обстоятельствам дипломатического такта, пытался сдвинуть собак с места, но безуспешно. Он применил даже репрессивные методы разгона демонстрации, но и это не дало результатов. Я поспешил на помощь Этьенну, и мне удалось увести собак за собой. Я человек для них относительно новый и, по мнению некоторых из них — главным образом, конечно, Кутэна, — мог предложить им нечто отличное от того, что они имели до сих пор. Собаки послушно бежали за мной, и я поспешил за ушедшей далеко вперед упряжкой Джефа.

В моем дневнике в этот день было записано: «Если мы хотим достичь поставленной цели, то должны относиться к собакам как к своим друзьям, а не как к средствам передвижения. Это значит, что необходимо полностью исключить из практики обращения с ними побои и другие сильные аргументы, по возможности стараться не прибегать к грубым и резким крикам (я видел, что это деморализует собак порой даже больше, чем побои), а действовать только методами убеждения, пусть настойчивого, но убеждения». Это я записал после описанного случая с упряжкой Кейзо, когда ни ругань, ни побои со стороны Этьенна не возымели должного действия, и они согласились идти только после довольно продолжительных и настойчивых уговоров. Я знаю, что это мое рассуждение может вызвать и определенно вызовет возражения у некоторых собачников, но в нашей ситуации, когда нам предстояло работать бок о бок с нашими собаками еще долгих пять месяцев в самых трудных условиях, важнейшей задачей для всех нас было поддержание высокого морального духа у собак. Им было неизмеримо труднее, чем нам, даже со скидкой на огромную разницу в уровнях нашей психической организации (несмотря на всю нашу любовь к собакам, априори мы считали, что разница все-таки была), хотя бы потому, что они не знали, куда и зачем мы идем и когда это все кончится; кроме того, они тянули тяжеленные нарты и не имели ни малейшей возможности укрыться от холода и ветра на протяжении всего пути.

Джеф, Дахо и Кейзо поджидали нас у подножья длинного и пологого склона. Я сменил Кейзо впереди и пошел на лыжах с компасом. День клонился к вечеру, температура немного понизилась, но ветер продолжал оставаться слабым, и установка лагеря оказалась скорее приятной, чем трудной процедурой. Блаженствуя после трудного дня, я вытянулся на спальном мешке. В палатке было тепло и сухо. Уилл смазывал трещины на пальцах каким-то ароматным маслом, что предложил проделать и мне. В широкую и глубокую трещину на большом пальце моей левой руки ушло изрядное количество этого эликсира, но он мало помог. Лучший целитель — время. В Гренландии, я помню, мы мучились с этими трещинами около месяца, затем они прошли как-то незаметно: здесь они пока держались, но и путешествие здесь длилось дольше, так что поживем — увидим! За день прошли 23 мили. Координаты лагеря: 72,3° ю. ш., 65,5° з. д.

19 сентября, вторник, пятьдесят пятый день.

Первый раз за последние несколько дней никаких проблем с самого утра! Ясно, минус 31 градус, легкий ветерок от северо-востока, боковой и поэтому не очень страшный. Но шли сегодня медленнее обычного из-за затяжного подъема. Подъем этот, как уже случалось и прежде, шел в двух плоскостях: уклон в западную сторону и подъем в южную; нарты постоянно скатывались, шли юзом и собакам было тяжелее их тащить. Наша упряжка шла замыкающей и через некоторое время стала отставать. Чтобы подбодрить собак, я вышел вперед на лыжах. Дело пошло побыстрее, но ненамного. К обеду прошли всего 10 миль, обычно же при лучшей поверхности мы проходили 12. Ветер стих, и со стороны запада поднялась облачность, закрывшая почти все небо, за исключением тоненькой голубой полоски с восточной части горизонта, температура повысилась до минус 24 градусов. Мы комфортно отобедали и выстроились прежним порядком: Джеф с Дахо впереди, далее Этьенн и Кейзо и последними мы. Прежде чем тронуться с места, Джеф вдруг обернулся и прокричал: «Эй! На нартах! Нет ли, желающих сменить меня на почетном месте лидера?» Вопрос был обращен именно к нам четверым, ибо Дахо в расчет не принимался (у него все еще не получалось одновременно идти на лыжах, смотреть на компас и поддерживать темп). Этьенн с Кейзо переглянулись и посмотрели назад. Все это мне удивительно напомнило ситуацию в каком-нибудь третьем «А» классе, когда учитель спрашивает: «Кто хочет выйти к доске?» — а все впереди сидящие ученики начинают оборачиваться на товарищей, всем своим видом показывая, что вопрос этот адресован явно не к ним. Поскольку мне оборачиваться было не на кого, да и, признаться, мне давно хотелось помочь Джефу, то, как отличник в школе, заслоняя своей истонченной науками грудью весь класс от неминуемой гибели, я поднял руку и отчетливо сказал: «я готов!» Не успели звуки моего голоса достичь Джефа, как Жан-Луи, ретранслируя меня, обрадованно и с видимым облегчением перевел: «Виктор хочет! Виктор хочет!» И я шел впереди. Из гренландского опыта я знал, что основной главной трудностью для идущего впереди является отнюдь не увеличение чисто физической нагрузки, а большая психологическая нагрузка от осознания того, что ты ведешь за собой всю команду, всецело тебе доверяющую, повторяющую все изгибы и сомнения твоего следа, а при движении в плохой видимости и в трещиноватом районе от впереди идущего порой зависит и безопасность команды. Поэтому надо отдавать все внимание компасу, не расслабляясь ни на минуту, постоянно контролировать обстановку с упряжками, что называется «держать дистанцию», и так в течение всех 9 часов хода. Это было трудно, больше всего уставали глаза, но я пошел впереди, ибо, как мне показалось, наступил момент, когда надо было выйти вперед! Профессор захотел постажироваться у меня и встал на лыжи рядом. Тьюли, увидев такую толпу народа впереди, сразу же резко увеличила скорость, так что мне тоже пришлось наддать, и стажировку профессора пришлось отложить до лучших времен. Часа два, не снижая темпа, мы поднимались по пологому, кажущемуся нескончаемым подъему. Туман или какая-то снежная мгла, появившаяся неизвестно откуда, ограничивала видимость, и мне было трудно определить, где находится вершина гребня, на который мы сейчас карабкались. Я остановился, чтобы подкрепиться шоколадом и подождать отставшие упряжки. Поджидая их, я еще раз внимательно осмотрел горизонт и вдруг увидел вдалеке слева плавающие над туманом островки гор. Подъехал Джеф, и мы с ним по карте и направлению на горы определили свое место и откорректировали направление — следовало взять немного правее. «Здесь должна быть еще одна гора справа», — сказал Джеф, ткнув в карту толстым в перчатке пальцем. «А вот и она! — воскликнул стоявший рядом и слышавший эту реплику Джефа профессор. — Смотрите!» Мы оторвали глаза от карты и посмотрели по направлению руки Дахо. Справа и чуть впереди от нас медленно выплывала, поднимаясь над оседающей белой пеной тумана, огромная, округлая черная голова горы. «Теперь можно смело двигаться вперед», — сказал сразу повеселевший навигатор, установив столь милое его сердцу соответствие между окружающей нас живой природой и ее схематическим изображением на листке вощеной бумаги. Это его предписание теперь можно было, как выяснилось, выполнить без особых усилий, потому что мы стояли на самой вершине гребня и впереди угадывался длинный и пологий спуск. Естественно, мы потратили на него гораздо меньше времени и к 6 часам уже выкатились на относительно ровную поверхность у его подножья, где и разбили лагерь. Вечером на связи я узнал от радистов станции Беллинсгаузен, что по московскому радио якобы было передано сообщение, согласно которому экспедиция «Трансантарктика», столкнувшись с необычайно сильными ветрами на Антарктическом полуострове, вынуждена была повернуть обратно, а куда обратно — сказано не было. Это, пожалуй, одна из самых неожиданных новостей для нас за последнее время. Выходит, слухи могут произрастать и на такой неплодородной почве, как антарктический снег! Скажу со всей откровенностью, что вопрос о повороте обратно у нас даже не обсуждался, хотя мы пережили несколько довольно критических ситуаций — это и поломка обеих нарт, и многочисленные падения собак в трещины, и потеря двух складов с продовольствием, и нехватка собачьего корма, и постоянные метели и штормовые ветры. Но для всех нас единственным возможным выходом из всех самых сложных ситуаций был только один — идти вперед, что мы и старались делать. Сегодня прошли 22 мили. Лагерь в координатах: 72,6° ю. ш., 65,7° з. д.

20 сентября, среда, пятьдесят шестой день.

Проснулись оба с не очень свежей головой. Вчера вечером засиделись с Уиллом допоздна за беседой. Уилл расспрашивал меня об истории государства российского, но, к сожалению, мой неполноценный английский язык существенно ограничивал и без того скудные познания по истории. В рассказе своем я старался придерживаться современного взгляда на исторические события, происходившие в нашей стране, особенно после революций. Уилла особенно интересовал вопрос о том, вбивалась ли в головы моего поколения мысль о том, что американцы — наши враги, что Америка — средоточие зла и что ее надо бояться. На что я, собрав весь наличествующий запас английских слов, отвечал, что, насколько я помню, ни в школе, ни в институте — нигде нам не внушалось, что Америки и американцев надо бояться. «Догнать и перегнать» или там показать им «кузькину мать» — это было. Достаточно настойчиво насаждалась мысль о «загнивании и упадке» всего запада и, в первую очередь, Америки. Часто появлялись достаточно злые карикатуры на «дядюшку Сэма», а вообще в нашей стране было очень мало информации об Америке, а если она и появлялась, то непременно о каком-нибудь скандале, взрыве или неудаче. Смотрите, мол, как у них все плохо! Справедливости ради я добавил, что столь же мало информации мы получали и о реальной жизни в своей собственной стране — здесь, наоборот, подбиралась самая выигрышная информация. И вот сейчас, благодаря Перестройке, мы наконец узнаем, что, во-первых, нам уже никого не догнать, во-вторых, это не у них, а у нас «загнивание и упадок объединенные в одно всеобъемлющее слово «застой», а — неудачи, оказывается, бывают и у нас, да и, к сожалению, немалые. Уилл сказал, что когда он был школьником, то у них в школе даже были специальные уроки, на которых им показывали, как надо себя вести в случае атомного нападения русских. Об этом показывались фильмы, и многие американцы его поколения, воспитанные на этом, долгое время считали, что русские — их главные враги, что это дикие люди, варвары и прочая и прочая. Я уже говорил о том, что был первым русским, которого увидел Уилл, и, как он мне заявил позже, уже после Гренландии, он коренным образом изменил свое представление о русских, и, помню, тогда мне это было очень лестно слышать, а сейчас еще раз вспоминать об этом. Затем разговор перешел на проблемы дачного строительства. Уилл — известный у себя на ранчо архитектор, и сейчас все свободное время в палатке он посвящал вычерчиванию эскизов своего будущего дома. Я, отчаянно жестикулируя, в красках описал ему процесс дачного строительства в нашей стране, оставив напоследок закон о шести сотках болота на каждого. Сделав небольшую паузу, чтобы дать собеседнику подготовиться, я чеканным голосом, как приговор, изложил ему этот закон. Последовала долгая мучительная пауза, в течение которой Уилл, владелец великолепного лесистого участка с огромным озером площадью всего 1000 гектаров, пытался в уме поделить площадь одной шестой части планеты на ее дееспособное население, составляющее что-то около двух процентов населения планеты. Видно было, что задачка с ответом никак не сходилась. Я успокоил беднягу Уилла тем, что у нас есть и более нелепые законы и все они, наверное, в конце концов вымрут, как вымирает миф о великом и кровавом противостоянии Америки и Советского Союза.

Наша интересная беседа, возможно, не была бы такой интересной и продолжительной, если бы периодически не разбавлялась знаменитой, но достаточно противной на вкус шведской водкой «Абсолют», неизвестно каким образом сохранившейся (я имею в виду, конечно, целостность бутылки, а не содержимого, ибо в нашей экспедиции народ чрезвычайно малопьющий). Так вот сегодня утром по своему самочувствию мы поняли, что «Абсолют» абсолютно не пригоден как средство для поддержания вечерней беседы. Я немного взбодрился утренним душем, благо безветренная погода позволяла это сделать с удовольствием. Температура минус 27 градусов, ветер немного усилился — метров пять - восемь с востока, — видимость хорошая, и складывалось впечатление, что и седьмой день будет для нас удачным.

Вчерашний день еще ознаменовался тем, что в течение одного перехода Егер сумел съесть пару постромок: одну во время обеденного перерыва, другую — сразу же по приходу, до того, как я раздел его на ночь. Ну что ты будешь делать с этой собакой, которая буквально во всем проявляет свои незаурядные умственные способности, и даже в этом ее страшном с точки зрения обычной ездовой собаки проступке не видится его постоянное стремление быть выше остальных собак, оторваться от этой приземленной собачьей жизни и приблизиться к идеалу, которым в глазах Егера мог стать, конечно, хозяин, постоянно питающийся на глазах у Егера за обедом и ужином. Однако эти соображения не были приняты во внимание военно-полевым судом, возглавляемым суровым хозяином, и судом «пристяжных» при определении меры пресечения злодейства. Приговор гласил:

Ввиду чрезвычайно напряженной внешней и внутренней обстановки, а также учитывая полнейшее отсутствие запасных постромок, действия подсудимого Егера, гражданина США, расцениваются как особо опасное вредительство и поэтому, несмотря на принятый недавно меморандум, запрещающий наказание собак, подсудимый Егер приговаривается к трем ударам лыжной специальной палкой фирмы «Эксел». Однако, принимая во внимание былые заслуги подсудимого, суд учел возможным удовлетворить апелляцию защиты (адвокат Боярский) и личную просьбу Сэма, свидетеля по делу, и заменить вынесенную меру одним ударом вышеозначенной палкой. Приговор окончательный, обжалованию, а равно облаиванию и обскуливанию не подлежит и должен быть приведен в исполнение немедля с одновременным показом подсудимому результатов совершенного им деяния — разорванных постромок — в целях предотвращения подобных действий впредь! Верховный судья, он же исполнитель приговора.

Подпись. Дата. Печать.

Егер действительно был наказан. Поскольку все было исполнено с полным соблюдением законности, недовольных, за исключением самого подсудимого, не оказалось. Зеваки были разведены по местам постоянного проживания.

Сегодняшний день так хорошо начинался, но после обеда внезапно сорвался шторм, видимость упала до 5—10 метров, и двигаться стало невозможно. Мы все-таки попытались продолжить движение в таких условиях и опять применили методику связывания нарт длинной веревкой, но скоро поняли, что мы больше стоим, чем движемся вперед. Остановились уже в 15.30. Надо сказать, что сделали мы это вовремя, так как ветер усиливался на глазах. Пожалуй, мы еще ни разу не ставили палатку при таком сильном ветре. Это был неплохой эксперимент. Особенно долго, около 20 минут, мы возились с внешним чехлом. Его огромное полотнище разъяренно хлопало по ветру и вырывалось из рук. Хрупкую желтую скорлупку палатки, трещащую под напором ветра, едва удавалось удерживать лежащему, на ней Уиллу.

Наконец, после изматывающей борьбы, некоторая равнодействующая между силой моей тяги и силой противодействия чехла привела нас обоих к палатке. Уилл при виде нас несказанно обрадовался и, продолжая одной рукой удерживать палатку, второй ухватился за чехол. Вдвоем нам удалось победить его и набросить на палатку — теперь она могла улететь только в комплекте. Чтобы этого не случилось, надо было поскорее крепить оттяжки, но не тут-то было! Все оттяжки были перепутаны с такою любовью и знанием дела, что распутывание их заняло не менее 15 минут. Наконец и эта операция была завершена. Для придания палатке большего веса мы быстро побросали туда мешки, а тяжелыми ящиками с собачьим кормом придавили чехол снаружи, дополнительно обсыпав его снегом. Наконец-то можно было передохнуть. Я огляделся. Пирамида Джефа и Дахо была уже воздвигнута, и, похоже, самими фараонами. Этьенн и Кейзо заканчивали возиться с верхним чехлом. Ситуация в лагере полностью контролировалась нашими войсками. Командующий Стигер, вздохнув, залез в командирскую палатку, а я пошел — вернее, полетел — в сторону собак. Все постромки были вконец перепутаны — результат последнего часа езды при отсутствии видимости. Чтобы распутать постромки при таком ветре, мне пришлось отвязать всех собак. Это можно было делать без опаски, так как у них не было ни малейшего желания куда-либо убегать. Распутывание постромок заняло минут сорок. За это время свернувшихся калачиком собак совершенно занесло снегом. Пришлось их буквально раскапывать и ставить на ноги, потому что они абсолютно не ориентировались в происходящем — глаза и морда залеплены снегом, они тыкались мне в рукавицы, как слепые щенята. Я отряхивал их как мог и по одной аккуратно отводил на место. Дойдя до него, собаки моментально ложились в снег, сворачиваясь в штормовой клубок и не проявляя никакого интереса к предстоящей кормежке, но тем не менее я разнес корм им всем, положив брикеты рядом с мордой. Последним я, как обычно, привязал Хэнка, которого отселял подальше от остальных собак за его сварливый характер, но и ему в такую погоду было не до скандалов. Возвращаться от Хэнка пришлось против ветра, вдоль доглайна, поскольку палатки видно не было.

Когда я, отыскав ее, ввалился внутрь, то попал в царство снежной королевы и ее фаворита Уилла Стигера, который, весь в снегу, восседал на засыпанном снегом спальнике и разбирался с засыпанными снегом вещами. Примус пока не включали, чтобы не разводить сырости — необходимо было начала очистить все от снега. Я со своим заснеженным костюмом и капюшоном, полным снега, очень гармонично вписался в снежный мир палатки. Лицо горело, но осмотр его в зеркало не показал каких-либо обморожений: чудесно помогает гусиный жир, специально заготовленный для меня перед экспедицией тещей, и, кроме того, я использую еще одно, с моей точки зрения, неплохое средство для предохранения кожи от обморожения — умываюсь спитым чаем, что, наверное, дубит кожу и делает ее менее чувствительной к обморожению и ветру. Очистка палатки от снега продолжалась около получаса. Затем мы запустили примус, и через 10 минут у нас уже было, как в раю, несмотря на трясущиеся стены палатки и вой ветра. Уилл сегодня превзошел сам себя — приготовил на десерт мусс из сушеной черной смородины, смешав для этого сухое молоко, сахар, воду и собственно ягоды, а затем все это вскипятив. Получился скорее не мусс, а очень вкусное жидкое варенье. За неполный рабочий день сегодня прошли 16 миль. Лагерь в координатах: 72,8° ю. ш., 66,1° з. д. Интересно, что позже по радио мы узнали, что на следующий день на восточное побережье Штатов обрушился сильнейший ураган Хьюго со скоростью ветра до 135 миль в час (около 70 метров в секунду). Возможно, между этими двумя штормами существовала какая-то связь.

21 сентября, четверг, пятьдесят седьмой день.

День антарктического весеннего равноденствия. Как записано у меня в дневнике: «День действительно равен ночи по силе ветра. Сегодня стоим на месте, видимости нет, ветер неистовствует». Торжественное мероприятие — замену белья — я осуществил после утреннего душа. Уилл, глядя на меня, тоже отважился обтереться снегом и опять, как и в первый раз, в штормовую погоду. Залез обратно дрожащий, но довольный. Наша палатка удерживает прочное первое место по санитарно-гигиеническому состоянию личного состава.

Как обычно, в плохую погоду мы с Уиллом отдали все наше свободное время служению нашим морозоустойчивым музам: он — Архитектуре, я — Поэзии. Сегодня Уилл приступил к детальной прорисовке второго этажа своего пятиэтажного здания, которое он не без нашей помощи уже начал возводить у себя на ранчо. Нет необходимости, наверное быть хорошим архитектором, чтобы утверждать, что хорошему зданию необходим прочный фундамент. А что делает фундамент прочнее? Цемент! Да! А еще? Еще, конечно же, взаимопонимание и дружба людей, которые его закладывают. Уилл как главный архитектор сосредоточил основное внимание на обеспечении второго условия прочности закладываемого им фундамента (отчасти, может быть, и потому, что первое условие в Америке, как в развитой капиталистической стране, выполняется всегда автоматически). Когда в феврале этого года мы все собрались на последние предэкспедиционные сборы в Миннесоте, на ранчо Уилла, однажды вечером после ужина, когда все пребывали в прекрасном расположении духа, Уилл вдруг спросил, не хотели ли бы мы слегка размяться завтра утром. «Дело пустяковое, — продолжал он. — Надо загрузить машины небольшим количеством камней неподалеку отсюда». Наутро огромный розовый «кадиллак» Уилла доставил всю международную команду к месту работы. Это оказалось действительно недалеко от ранчо, однако что касается фронта работ и их содержания, то утверждение Уилла о «небольшом количестве камней», мягко говоря, не соответствовало действительности. Когда мы вылезли из машины, то увидели огромную баррикаду из каменных глыб. «Вот это все, — Уилл пнул ботинком близлежащий камень, — надо отвезти поближе к ранчо, а затем на собаках перевезти на гору. Это будет неплохой тренировкой для собак. Здесь никак не менее 50 тонн», — добавил Уилл с плохо скрываемой гордостью. Погода была морозной, около минус 30, поэтому надо было браться за работу. Подошли два огромных самосвала, и работа закипела. К нашей чести надо сказать, что вшестером закончили мы ее часа за четыре и, несмотря на мороз, порядочно взмокли и устали. Так, совместными дружными усилиями шести представителей шести государств мира, закладывался фундамент будущей обсерватории Уилла Стигера. Неудивительно, что на таком фундаменте можно было бы строить и небоскреб, но Уилл решил ограничиться пятью этажами. Первый был уже закончен, второй сейчас при мне рождался на бумаге, а остальные три, наверное, были еще в постепенно приобретавшей человеческий облик после моей стрижки лохматой голове Уилла. Я сочинил небольшое стихотворное послание учителям 102-й ленинградской школы, в которой учится Стаc, в ответ на их поздравление, присланное ко дню моего рождения. Поскольку оно, как мне кажется, в равной степени может быть отнесено ко всем учителям, я хочу привести его здесь:

  • Еще один сентябрь проходит,
  • И листья кленов, пожелтев,
  • Кружатся в тихом хороводе.
  • Что принесет? Какие всходы?
  • Ваш новый молодой посев.
  • Нет благороднее и краше
  • Труда, чем ваш, Учителя!
  • В глазах наивных первоклашек
  • Из ваших душ Чудесной чаши
  • Вся жизнью полнится Земля!

Где, как ни здесь отдаваться служению музам, которое, как известно, не терпит суеты! Чего-чего, а суеты у нас в такую погоду действительно мало. Лежим себе на спальных мешках, свистит ветер, сотрясая стены палатки, тихонько ворчит примус, и никого вокруг на многие сотни километров. К вечеру Уилл опять меня порадовал — на этот раз уже малиновым вареньем. Где он берет эти ягоды — загадка, и тем приятнее сюрприз.

Около пяти часов я выбрался наружу покормить собак. За прошедшую штормовую ночь территория нашего лагеря здорово изменилась: высокие, более метра, свежие снежные надувы от нарт и палаток пересекали ее, так что, чтобы добраться до собак, мне пришлось карабкаться через вылизанные ветром твердые снежные валы. Все они были на поверхности, а доглайн ушел глубоко под снег, и морды собак, особенно тех, что были привязаны поближе к нартам, оказались плотно прижатыми к снегу. Пэнда даже пытался перегрызть стальной короткий поводок, связывающий его ошейник с доглайном. А Хэнк, пребывавший, по-видимому, в состоянии какого-то анабиоза, меня даже напугал, и я на всякий случай растолкал его, чтобы убедиться, что он не замерз. Сегодня мы решили с Уиллом дать собакам по полпорции корма. Я нарубил корм, причем на этот раз при полном молчании собак, хотя обычно эта процедура вызывает у них необычайное возбуждение.

Двери франко-японской палатки были по обыкновению занесены снегом до половины — сегодня оттуда никто не выходил. «Привет, ребята, — проорал я традиционное, — хау а ю?» В ответ они довольно бодро сообщили, что все у них о'кей, и спросили, не желаю ли я присоединиться к ним. Я вежливо отказался, сославшись на то, что я не один. «А с кем?» — в один голос спросили Этьенн и Кейзо. «Со снегом», — отвечал я и, пожелав им всего доброго, направился к пирамиде. Ее обитателей я застал в добром здравии и в хорошем рабочем настроении. Вообще надо сказать, что если наша палатка занимала первое место по санитарной гигиене, палатка Этьенна и Кейзо была центром информации (в ней находилась радиостанция), то пирамида Джефа по праву претендовала на место самой трудолюбивой палатки. Джеф никогда не сидел сложа руки — у него всегда находилось дело, а если и не находилось, то он его быстро придумывал. Не отставал от него и трудолюбивый от природы профессор — он тоже все время перебирал свои научные записи или любовно и тщательно штопал одежду. Я, опять же не заходя в гости, рассказал ребятам, что видимости нет, только на западе небольшое светлое пятнышко, а что с ним будет дальше, одному Богу известно. Расстались, пожелав друг другу хорошей погоды. Уже во второй раз перед нами начинала вырисовываться перспектива остаться без корма для собак в случае, если мы, как в первой половине сентября, будем терять из-за непогоды ходовое время. Как я уже писал, мы совершенно не были уверены, что отыщем следующий, шестой, склад с продовольствием у горы Ванг, поскольку, во-первых, данные о его местоположении, сообщенные пилотом «Твин оттера», расходились с данными, имеющимися у Джефа, ни много ни мало на целых 10 километров, а во-вторых, склад этот, весьма вероятно, был совершенно заметен, как это случилось с третьим и, может быть, с четвертым складами. Кроме того, у нас особенно не было времени искать этот склад — мы и так уже из-за непогоды выбились из графика на неделю, а в дальнейшем отставание это могло только увеличиться. Поэтому нам необходимо было наверстывать упущенное, но погода пока не позволяла этого сделать.

Я вернулся в палатку. Быстро темнело, мы забрались в спальные мешки и заснули с единственной мечтой о хорошей погоде на завтра.

22 сентября, пятница, пятьдесят восьмой день.

Проснулся в шесть утра — ветер тот же. Я опять забрался в мешок и вынырнул из него уже одновременно с Уиллом, около 8 часов, и приготовил завтрак. На минуту нам показалось, что в голосе ветра стали появляться какие-то иные, жалобные нотки, да и палатка тряслась теперь уже не все время. Я выбрался наружу для выполнения своей, как записано у меня в дневнике, «леденящей душу процедуры». Мне показалось, что облачность стала немного повыше, хотя метель продолжалась и видимость оставалась плохой, но все-таки в характере погоды что-то неуловимо изменилось.

Во время завтрака в палатку заглянул Этьенн, одетый по-походному. «А почему, джентльмены, нам, собственно, не выйти, скажем, в 10 часов?» — «Действительно, почему?» - спросили мы с Уиллом друг друга, поскольку как раз в это время ветер сделал наиболее продолжительную паузу. Мы быстро собрали и упаковали все вещи, и я, одевшись, выбрался наружу. Увы, пауза оказалась всего лишь паузой! Опять задуло, поднялась поземка, и выход надо было откладывать.

Я решил откопать собак и посмотреть, как у них дела после такой суровой ночи. Осмотр произвел удручающее впечатление одновременное воздействие штормового ветра, низкой температуры и сильного снегопада привели к тому, что на собаках образовался чрезвычайно плотный и тяжелый снежный панцирь, совершенно смерзшийся с шерстью. Мои попытки снять этот панцирь руками, хотя бы по кускам, ни к чему не привели — панцирь не поддавался, не говоря уже о том, что вся эта процедура была для собак очень болезненной. Надо было что-то придумывать, поскольку двигаться в таком состоянии собаки, естественно, не могли, так что я покормил их и, на время оставив, вернулся домой.

На 11 часов было назначено совещание в нашей палатке. На повестке дня один вопрос: «Что делать?» Но митинг неожиданно начался с обсуждения вопроса эвакуации экспедиции из... Мирного! Каково?! Еще и четверти пути не прошли, а уже подумываем, шутка сказать, об эвакуации! Молодцы! Главная проблема с собаками: везти их на яхте вряд ли возможно — очень мало места, на самолете — проблематично, поскольку неясно, как их доставить на станцию Молодежная. Оставался только вариант отправки одним из судов САЭ, которые в ту пору еще и не выходили из Ленинграда, и было неизвестно, когда они будут в Мирном. Словом, вопросы, вопросы, вопросы. Затем разговор неожиданно перескочил на... Южный полюс и то, какое заявление мы сделаем оттуда для всего внимательно следящего за нашим переходом человечества. Складывалось такое впечатление, что участники митинга сознательно избегали говорить на более актуальные темы, связанные с нашим теперешним нелегким положением. Пока вдруг кто-то — не помню кто — не спросил: «Ребята, а сейчас-то что мы будем делать? Идти или продолжать обсуждать наши заманчивые перспективы?» После этого вопроса все вдруг сразу осознали, что обсуждение «заманчивых перспектив» имеет смысл только в том случае, если мы будем двигаться вперед, а не сидеть сложа руки в ожидании погоды. Решили выходить. Снег был чрезвычайно плотным, и поэтому раскопки заняли не менее полутора часов. Мы с Уиллом, уже до этого собравшие вещи, опередили всех с упаковкой нарт и даже первыми свернули палатку. Ветер продолжал задувать, но уже не так свирепо. Покончив со своим мини-лагерем, мы направились к собакам. Надо было как-то освобождать их от дополнительных снежных костюмов. Еще раз убедившись в том, что снять снежные панцири руками невозможно, решили использовать инструменты. Но какие?! Мы скалывали куски снега со спин собак с помощью топоров и ледорубов. Да, да, именно так! Понятно, что делали мы это с максимальной осторожностью и медленно, стараясь в первую очередь освободить от снега и льда места, соприкасающиеся с постромками, то есть грудь, подмышки и бока. За час нам удалось немного освободить собак от тяжелого снежного груза. При внимательном осмотре собак я обнаружил у Пэнды тоже потертости на груди, правда, к счастью, не такие сильные, как у Джуниора, но все-таки достаточные для освобождения его на некоторое время от работы, так что сегодня мы запрягли десять собак в упряжку, а Пэнду и Джуниора оставили бежать рядом с нартами.

Двинулись с места в два часа пополудни, причем до этого долго не удавалось стронуть нарты с места — они прочно вмерзли обоими полозьями, да и собаки после такого, с позволения сказать, отдыха не сразу пришли в себя и тянули вразнобой. Погода изменялась от очень плохой до просто плохой в такт с порывами ветра и снежными зарядами. Видимость то увеличивалась до 500 метров, то пропадала до 30— 50, но след был виден хорошо, и поэтому мы шли практически без приключений до самой остановки в шесть часов. К этому времени небо немного прояснилось и солнце садилось за чистый горизонт, что вселяло в нас надежду на завтрашнюю хорошую погоду. Пэнда явно чувствовал себя не в своей тарелке и все время все-таки пытался тянуть нарты, несмотря на то что был привязан к ним только за ошейник. При этом все его мощное, длинное тело изгибалось, и он бежал как-то боком. Довольно часто приходилось останавливаться, помогать собакам очистить морды от постоянно намерзающего на них льда. Иногда они делали это сами, внезапно останавливаясь на бегу, и начинали ожесточенно тереться мордой о снег, иногда оставляя при этом отчетливые — на белом снегу — пятна крови.

За четыре часа хода прошли сегодня 10,5 мили, и, как будто в награду за этот переход, ветер стал ослабевать, поземка прекратилась, и настроение, соответственно, улучшилось. За время этой короткой, но интенсивной пробежки собакам удалось освободиться немного от своих снежных костюмов, но, конечно, не полностью. Поэтому, когда я вечером снимал с них постромки, вновь возникли некоторые трудности. Снег, забившийся глубоко в шерсть, от тепла разогретого бегом собачьего тела растаял, постромки подмокли, а сейчас, после остановки, замерзли и стали твердыми и негнущимися. Мне больших трудов, а собакам огромного терпения стоила вся эта операция по сниманию постромок, и все мы облегченно вздохнули, когда она завершилась. Я обколотил лед с отвердевших и хранивших форму собачьего тела постромок довесил их на стойки нарт. Заносить постромки в палатку для просушки не имело смысла из-за недостатка времени для полного их высыхания. Примус по ночам мы выключали, и постромки, оттаяв, к утру вновь затвердели бы. Решили выдать потерпевшим назавтра последние новые постромки из наших стратегических запасов. Лагерь в координатах: 72,9° ю. ш., 66,2° з. д.

23 сентября, суббота, пятьдесят девятый день.

Обнадеживающее начало — минус 34 градуса, ясно, видимость хорошая, небольшой ветерок с северо-востока. Правда, облачность на горизонте с той же северо-восточной стороны постепенно, за два часа наших сборов в палатках, затянула весь небосклон. Собаки шли сегодня хорошо, вчера мы их усиленно покормили, дав добавки к традиционному блюду в виде полукилограммовых кусков твердого как камень замерзшего мяса. Солнце так и не смогло пробиться через плотные облака, однако и рассеянный его свет был ярок настолько, что я впервые почувствовал необходимость надеть очки. Опустилась характерная для такой облачности «белая мгла», и порой мы вовсе теряли из виду идущую впереди метрах в двухстах упряжку Джефа. Опять скользили с Уиллом рядом с нартами, практически не разговаривая, думая каждый о своем, благо погода сегодня позволяла это делать без особенного ущерба для скорости передвижения. Чаще всего я мечтал о встрече в Мирном, о баньке, о возвращении домой, но все это казалось таким далеким и зыбким... Иногда вполголоса, чтобы не отвлекать Уилла, я напевал «походные» песни типа «Выхожу один я на дорогу» или насвистывал полюбившуюся Уиллу и давно любимую мной музыку Свиридова, написанную к пушкинской «Метели». А иногда вдруг ловил себя неожиданно на мысли, что не думаю ни о чем! То есть просто не могу вспомнить, о чем я думал вот только что. Совершенно пуст! Иду, переставляя лыжи, смотрю вокруг, воспринимая все окружающее как-то подсознательно, и все. Страшно? Нисколько! В нашей экспедиции, когда большую часть времени ты проводишь наедине с самим собой, такую возможность или, точнее говоря, способность идти, не думая ни о чем надо, по-моему, расценивать как благо.

К обеду ветер усилился и зашел с запада. Пошел мелкий устойчивый снег. Поскольку ветер был практически попутным, мы на ходу его почти не ощущали, и только вьющиеся следом змейки поземки говорили нам, что он все-таки есть. Собаки, используя каждую остановку, валились в снег и, опрокидываясь на спину, пытались освободиться от сохранившихся на боках и спинах кусков снежного панциря. Это давало заметные результаты — во всяком случае быстрее и, наверняка, безболезненнее, чем мы это пытались сделать с помощью топоров и ледорубов. Но каков Егер! Напрасно, кажется, я апеллировал недавно к судьбе с просьбой смягчить приговор, вынесенному ему за надругательство над постромками. Ведь, кажется, все время он перед глазами, его рыжий пушистый, гордо задранный к зениту хвост, острые треугольные уши, да и весь он сам, сильный и умный. Но нет, ухитряется, каналья, прямо на глазах опять перегрызть постромку и бежит довольный, наполовину вывалившись из него и от этого работая только вполовину своих недюжинных способностей. (А может быть, для того он и грыз ненавистное одеяние?) Во время обеда устроил ему взбучку, пригрозив, что при такой прожорливости мы будем вынуждены скоро привязывать его за хвост. Кажется, все равно он не понял, только жмурился и чуть ли не зевал в ответ на все мои угрозы, сопровождаемые помахиванием разорванной постромки перед его розовым носом.

Пройдя 24,5 мили, остановились лагерем. Вчера радиосвязи не было. Решили изменить время, и сегодня она назначена на 21.30. После ужина северо-западный ветер усилился и снег пошел сильнее. Звезд не было видно — кромешная тьма, в которой различались только подсвеченные изнутри голубые фонарики палаток Этьенна и Джефа. Сегодня при установке палатки я попросил Уилла немного помочь мне, а именно взять на себя хотя бы обсыпку ее снегом, а то все эти наружные работы занимали у меня около полутора часов и практически не оставляли времени на отдых и просушку одежды. Останавливались мы в шесть, а приходил я в палатку не ранее половины восьмого, в восемь ужин, а в девять — девять тридцать Уилл уже забирался в мешок и не с кем было и слова сказать! Поэтому сегодня я закончил раньше обычного и забрался в палатку, когда Уилл еще готовил ужин. О, эти блаженные минуты ожидания ужина! Не к вам ли летят, опережая лыжи, все наши мысли, желания и надежды, когда мы, загнанные жестоким ветром и холодом в глубину своих одежд, бредем, спотыкаясь и теряя счет времени, через белую мглу, уповая только на маленькую, вертлявую и кажущуюся такой ненадежной стрелку компаса?! Или когда мы долгими часами, днями, месяцами идем по бесконечной, однообразной белой пустыне наедине с собственными мыслями, и разум наш, уставая порой от размышлений на вечные темы о Жизни и Любви, ищет хотя бы кратковременной разрядки. В эти мгновения нет приятнее и желаннее размышлений о том, когда ты, закончив очередной трудный переход, заберешься в палатку, снимешь с себя промерзшую одежду и вытянешься во весь рост на спальном мешке, глядя а чудесный раскрывшийся голубой бутон пламени примуса вдыхая ароматы, вырывающиеся из-под неплотно прикрытой вышки кастрюли, и чувствуя, как тепло обволакивает тебя иголочки разбуженной этим теплом крови начинают приятно покалывать тело.

Приблизительно в 9.20 я вылез из палатки и направился Этьенну на радиосвязь. Сегодня был очень напряженный график радиосвязи: первым в 9 часов выговаривался Этьенн, за ним была очередь Джефа, а затем уже моя. В такие дни оставалось только посочувствовать и самому Этьенну, и его напарнику Кейзо. Дверь палатки практически не закрывалась, и каждый новый гость приносил с собой очередную порцию холода, снега и собственных проблем. Правда, последние предназначались исключительно для передачи по радио, но при плохом прохождении, случавшемся довольно часто, они, то есть эти проблемы, легко становились достоянием каждого находящегося вокруг в радиусе действия громкого мужского голоса. То, что эти проблемы излагались каждым участником на своем родном языке, заметного облегчения слушателям не приносило. В эти дни даже ужинать нашему радисту Этьенну приходилось урывками, заедая чуть ли не каждый кусок микрофоном. Выйдя из палатки, я сразу окунулся в какую-то неестественную, чернильную темноту ночи. Было тепло, что-то около минус 15 градусов. Северо-западный ветер нес редкие, крупные, мохнатые снежинки. Навстречу мне из темноты внезапно вывалился Джеф, сверкнув укрепленным на голове фонариком. Он шел пригласить меня на связь. Я поблагодарил Джефа за его истинно джентльменский поступок (как-никак сделать крюк метров двести в кромешной тьме, чтобы позвать меня; правда, чуть позже я понял, что это был не просто крюк, но... впрочем, об этом потом) и, проваливаясь в рыхлом снегу, поспешил к палатке Этьенна, которая была хорошо видна впереди метрах в ста благодаря яркой, освещавшей ее изнутри керосиновой лампе. Связь была неважной. Беллинсгаузен разбирал меня плохо, приходилось по многу раз громко повторять одно и то же, так что я в конце концов даже сам томился, не говоря уже о совершенно ошалевших Этьенне и Кейзо, которые давно уже мысленно примерялись к спальным мешкам. Наконец ко всеобщему удовольствию связь закончилась, и я выполз из палатки.

Чернота ночи, как мне показалось, еще более сгустилась, особенно после яркого света в палатке. Ветер усилился, и пошел густой снег. Я, подсвечивая себе фонариком, довольно бодро направился туда, где совсем недавно оставил палатку с уже, наверное, спящим Уиллом. Пройдя примерно шагов пятьдесят, я остановился — никаких признаков жилья впереди, равно как справа и слева. Я быстро обернулся — сквозь падающий снег палатка Этьенна была видна еще достаточно хорошо. «А если они сейчас погасят лампу? — промелькнула у меня мысль. — Это весьма вероятно. Ведь когда я уходил, оба они уже были наполовину в спальных мешках». Я еще раз посмотрел вперед — ничего! И тут я вспомнил, что когда я встретил Джефа час назад у своей палатки, то он, обычно весьма сдержанный в проявлении эмоций, на этот раз как-то особенно обрадовался встрече со мной, хотя прекрасно знал, что я собираюсь на связь и поэтому скорее всего попадусь ему навстречу. «Тут что-то не так», — подумал я, все еще не допуская мысли о том, что вот так просто можно заблудиться, находясь где-то совсем рядом со своей палаткой и при относительно приличной погоде. Уходя из палатки, я погасил свечу, так как не знал, когда вернусь, а Уилл уже залезал в спальник, поэтому наша палатка была темна и очень хорошо маскировалась чернильной темнотой ночи. «Дела!» — подумал я, все еще стоя на вместе, но затем резко повернулся и побежал на свет палатки Этьенна.

В голове у меня уже созрел план поисков своего ночлега. Я вспомнил, что сегодня, когда мы останавливались на стоянку, нам с Уиллом не удалось своевременно затормозить собак, и они подошли довольно близко к идущему впереди нас Джефу. Поэтому, когда я закапывал в снег якорь доглайна, он оказался всего метрах в двадцати от задника его нарт. Я надеялся, найдя палатку Джефа — что представляло собой отдельную задачу, — выйти к его нартам и далее к моим собакам и наконец в конце этой цепочки отыскать свою палатку. Я помнил, что Джеф и Дахо поставили свою палатку впереди и левее палатки Этьенна метрах в пятидесяти. Поэтому, подойдя вплотную к палатке Этьенна, я стал соображать, что могло бы в этой темноте означать «впереди и левее». Джеф и Дахо давно спали и, естественно, без света, так что во всей этой логически обоснованной цепочке ориентиров только один пока не вызывал никаких сомнений — палатка Этьенна.

Я пошел наугад таким зигзагом, как ходит в поисках дичи охотничья собака, все время оборачиваясь назад, чтобы не потерять из виду свой маяк. Поиски мои довольно быстро и победно завершились — я увидел в свете своего фонарика темный треугольник палатки Джефа, дальше мне не составляло большого труда отыскать его собак, которые, естественно спали. Я прошел вдоль упряжки миновал нарты и двинулся дальше, пытаясь высветить в темноте наших собак. Первая попытка не удалась — собак не было! «Что за черт — подумал я. — Ведь, натягивая доглайн вечером, — это отчетливо помнил, — я был шагах в двадцати от нарт Джефа. Где же мои собаки?» Узенький луч фонарика по-прежнему выхватывал из темноты только вихрящийся рой подхваченных ветром снежинок.

Я вернулся назад к нартам Джефа. Задача, стоящая передо мной, казалась очень простой: пройти всего двадцать шагов, оставаясь в створе нарт и не теряя их из вида. Задача то проста, да темнота густа! А тут еще и снегопад, еще более сгущавший темноту. Я призадумался, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда! Призадумайся я чуть пораньше, возможно, мне пораньше пришла бы в голову мысль попытаться найти след нарт Джефа и по нему пройти в сторону своей палатки. Я встал на четвереньки и направил луч фонаря на белую, уже покрытую свежим снегом поверхность. У самых нарт я следа не нашел, зато в метре позади обнаружил едва приметный штрих следа полозьев, который я научился безошибочно выделять среди множества других очень похожих следов, оставляемых ветром на поверхности ледника. Теперь я знал направление, и оставалось только не сбиться с него. Через несколько минут я буквально споткнулся о небольшой снежный холмик, оказавшийся при ближайшем рассмотрении Хэнком. Хэнк недовольно приподнял засыпанную снегом голову, и глаза его вспыхнули в луче фонарика двумя янтарными огоньками. Надо сказать, что реакция уставшей, разбуженной не вовремя собаки мало чем отличается от человеческой, и поэтому, предупреждая вполне законный и готовый вот-вот разорвать ночную тишину вопрос Хэнка о том, кого это, черт побери, здесь носит по ночам, я быстро обхватил его голову и шепнул ему в ухо: «Куайет, Хэнк! Гуд бой!» Хэнк, узнав меня, вновь свернулся калачиком, а я быстро прошел вдоль доглайна к палатке. Расстегивая дверную молнию, я обернулся — ничего, ровным счетом ничего не говорило о том, что где-то рядом находятся другие палатки: густая, плотная темнота ненастной ночи поглотила все. Эта почти физически ощутимая темнота и пережитое недавно приключение напомнили мне конан-дойлевское: «Опасайтесь из ... палатки ... когда силы зла царствуют над миром. Уилл спал, погрузившись в мешок с головой. Одна конфорка примуса едва светилась бледно-голубым огоньком, света которого мне хватило, чтобы быстро раздеться и, нащупав вход в мешок, забраться в него.

24 сентября, шестидесятый день.

Под утро странный сон, как будто стою я во дворе своего дома в Шувалове, под Ленинградом, по колено в снегу и, задрав голову, смотрю, как кто-то, невидимый мне, размашисто работая лопатой, очищает снег с крыши. Мне отчетливо слышен характерный металлический скрежет лопаты о крышу, комья снега мягко шлепаются рядом, и вдруг один из них летит прямо на меня, я не успеваю увернуться, и он попадает мне в голову, залепляет лицо, тает и тонкими холодными струйками стекает за воротник... Я открыл глаза, но сон продолжался. На лице снег, в непосредственной близости от моей головы те же шаркающие звуки. Я резко тряхнул головой, стараясь избавиться от наваждения. Снег, покрывавший мне лицо, рассыпался, и я увидел склоненное надо мной участливое лицо Уилла. В его руках была большая жесткая волосяная щетка, которую мы обычно использовали для борьбы со снегом внутри палатки. И на этот раз Уилл применял щетку по назначению, счищая снег с моего спального мешка. Я выбрался наружу, и первой моей мыслью было то, что у нас разорвало палатку: все внутри было покрыто снегом, особенно интенсивные заносы были с моей стороны, а в области головы толщина снежного покрова достигала пяти сантиметров. Снег был везде: рукавицы, носки, маклаки, как обычно, подвешенные с вечера для просушки под потолок, стали бесформенной белой массой. Примус, стол с расставленной на нем посудой — все было покрыто пушистой белой скатертью. Ветер неистовствовал, сотрясая стенки палатки, и еще более усиливал впечатление запущенности, разрухи и безысходности в нашей, еще вчера такой уютной квартире.

Уилл, убедившись, что со мною все в порядке, быстренько переместился на свою более благополучную половину, отдал мне щетку, а сам нырнул в мешок, чтобы не видеть всего этого безобразия. Это небольшое стихийное бедствие, как, впрочем, и множество подобных ему по масштабам и последствиям бедствий, сплошь и рядом случающихся с нами в повседневной и отнюдь не столь героической жизни, было результатом обычного разгильдяйства, замешанного в подавляющем большинстве случаев на неистребимой вере в «авось». Вчера вечером, когда я, весь в счастье, отыскал свою палатку, то совершенно позабыл закрыть вентиляционное отверстие, которое, как вы помните, находилось прямо над моей головой (чем и объяснялась такая неравномерность в толщине снежного покрова внутри палатки). Сейчас закрыть его было не удобно, несмотря на мое приспособление: мешал снег, набивавшийся между внутренним и внешним чехлами палатки. Не зажигая примуса, я принялся за уборку. Спустя некоторое время я смог притянуть за веревки крышку вентиляционной трубы и плотно прижать ее к крыше палатки. Для удержания ее в таком положении мне пришлось подвесить к этим веревкам в качестве груза два полных литровых термоса, и даже этот внушительный груз приподнимало особенно сильными порывами ветра.

Теперь, когда я перекрыл кислород снегу и отчасти нам самим, можно было продолжить снегоочистительные работы внутри палатки, на что у меня ушло еще минут сорок—пятьдесят. Уилл лежал не двигаясь. Разделавшись со снегом, я опять нырнул в мешок. Мы не сговариваясь одновременно проснулись в 9 часов. Было ясно, что движение сегодня невозможно, поэтому решили заняться основательной просушкой всех вещей, включая спальники. Когда вся экипировка была подвешена под потолок, нам с Уиллом осталось совсем немного места. Мы могли только лежать на тонких матрасиках полупридавленные нависающими над нами дирижаблями спальных мешков. Несмотря на ураганный ветер, было достаточно тепло, особенно при двух включенных на максимум горелках примуса, и мы решили устроить себе банный день. Сначала русский поливал голову американца из чайника, затем американец проделал то же самое с русской головой. Несмотря на то что каждый из нас в полном соответствии с традициями своих стран не жалел воды, мы уложились в полчайника.

Часа в четыре я вышел покормить собак и посмотреть, что же творится снаружи. Ветер по-прежнему был очень сильным, но было довольно тепло — только минус 10 градусов. За ночь и полдня выпало очень много снега — в ветровой тени за палаткой я шел, проваливаясь по пояс. Нарты были, естественно, погребены целиком, ящик с моим научным оборудованием перевернут, лыжи повалены в снег — метель похозяйничала вволю. Но, к счастью, собаки все оказались наверху и даже доглайн я вытащил на поверхность без особого труда. Большинство собак весьма благосклонно отнеслись к предложенному мной провианту и, молниеносно расправившись с ним, продолжили прерванный сон. Я взял две пары лыж и пошел к едва проглядывавшей палатке Джефа.

У Джефа с профессором все было нормально. Джеф собирался выбраться покормить собак, профессор благодушествовал в уголке палатки. Франко-японский экипаж тоже нормально перенес непогоду и пребывал, по-видимому, в счастливом неведении о том, в каком плачевном состоянии находились их нарты, а они были полностью скрыты под снегом. Который раз за этот сентябрь мы твердо решаем завтра выходить, но погода явно не желала быть третьей договаривающейся стороной, а голос ее для нас пока является решающим, и поэтому завтра все будет зависеть только от нее. В нашей палатке тепло и сыро. Засыпаем под непрекращающийся вой ветра.

25 сентября, понедельник, шестьдесят первый день.

Пробуждение было внезапным и ранним. Около трех часов ночи мы с Уиллом оба проснулись от громкого, жалобного собачьего плача. Доносившийся издалека высокий, тонкий, рвущийся вой, переходящий время от времени в более низкие скулеж и повизгивание, мешался с воем ветра и настолько походил на детский плач, что стоило большого труда не выскочить сразу же из палатки. Прислушавшись, мы определили, что это Одэн — огромный черный пес из упряжки Кейзо. Он некоторое время работал и в моей упряжке, когда мы шли с киногруппой. Этому на вид совершенно здоровому псу как-то фатально не везло. В Гренландии у него болело горло, и точно такой же плач раздавался каждое утро, когда мы надевали на него постромки. Сейчас же у него что-то случилось с лапой. Вой внезапно стих, и мы поняли, что Кейзо вышел из палатки и как-то успокоил собаку (наутро оказалось, что в качестве снотворного он предложил Одэну 200 граммов сыра). После такого пробуждения я, естественно, долго не мог уснуть, к тому же спальный мешок, наверное, в благодарность за человеческое отношение к его проблемам накануне, когда я сушил его весь день, ночью отдавал мне тепло так расточительно, что я даже вспотел.

Утром в 5.30 проснулся довольно помятым, всякая мысль о том, чтобы еще один день просидеть здесь, была неприятна, и, несмотря на ветер, который, хотя и не столь сильно, но продолжал дуть, я стал запускать примус. По тому, как он неохотно и долго разгорался, я понял, что на улице похолодало. Наконец, с большим трудом, мне удалось его запустить. Гудящий примус — лучший будильник для Уилла: он вылез из мешка, а я стал собираться на «снежные процедуры». Не тут-то было! Дверь палатки занесена снегом, и так просто не выберешься. Полуоткрыв молнию, я руками попытался изнутри немного разгрести снег и откинуть его от дверей. Наконец образовалась щель, в которую я смог протиснуться. Мело, видимость около 200 метров, палаток не видно и достаточно зябко. После снежного душа я взял лопату и попытался немного расчистить вход, но быстро бросил это занятие, так как онемели пальцы. Одевшись, вышел и узнал, что «зябко» в это утро означало минус 34 градуса.

Раскопки лагеря продолжались около трех часов, к этому времени видимость окончательно испортилась и стала менее 50 метров, но — палатки собраны и надо было идти вперед. Впереди с компасом Этьенн, за ним упряжка Джефа и Дахо, затем Кейзо и последними мы с Уиллом. Густой туман или низкая облачность — не понять, резкий холодный ветер от юго-запада в правую щеку. Джеф и Этьенн быстро скрылись в тумане, Кейзо же иногда просматривался впереди. Чтобы не терять его из виду, я вышел вперед на лыжах. Внезапно собаки Кейзо остановились. Часть из них легла на снег, часть продолжала стоять, не изъявляя ни малейшего желания двигаться вперед. Это первый случай массовой забастовки собак за все время путешествия. До этого, конечно, случались отдельные акты явного и скрытого саботажа, но у одной-двух, не более, собак. А здесь вся упряжка, как бы повинуясь чьему-то молчаливому приказу, действовавшему сильнее громогласных увещеваний и приказов Кейзо, не желала работать. После многократных попыток, угроз и посулов Кейзо удалось стронуть собак с места, но чувствовалось, что это ненадолго, так как ни мотивы этой внезапной забастовки, ни ее зачинщики выявлены не были, и ровно через 10 минут ситуация повторилась. Тем временем Этьенн и упряжка Джефа ушли далеко вперед, и поэтому собакам Кейзо приходилось идти только по следу, который в такую погоду был очень неясен. Полагая, что это является одной из причин, препятствующих нормальной работе собак Кейзо, привыкших идти следом за другими собаками, мы изменили порядок нашего движения. Я ушел вперед и увел упряжку Уилла. Кейзо с собаками сел нам «на колесо». Двигались таким образом тоже недолго. Упряжка Кейзо вновь остановилась. Очевидно, эта бесконечная непогода вызвала какой-то надлом в психике и настроении собак — правда, пока, к счастью, только одной упряжки, — и они выглядели вялыми и апатичными.

Из тумана вынырнул Этьенн, за ним — упряжка Джефа и Дахо. Обнаружив наше отставание, они решили вернуться, вовремя. Надо было что-то предпринимать. Такое медленное движение и сильный встречный ветер привели к тому, что мы здорово замерзли, особенно руки. Решили, что я пойду впереди с компасом, за мною Джеф и Дахо, затем Этьенн на лыжах поведет за собой собак Кейзо и последним будет Уилл. Я пошел впереди, периодически оглядываясь, чтобы не растерять своих товарищей, и до поры до времени это удавалось, пока, обернувшись в очередной раз, я не увидел только Джефа и Дахо и белый туман за ними. Вопреки нашим ожиданиям, в течение получаса из этого тумана никто не появился, ветер усилился и видимость, кажется, еще более ухудшилась. Оставив профессора у нарт и запасшись связкой палаточных кольев, чтобы отмечать дорогу мы с Джефом отправились на поиски. Но колышки кончились прежде, чем мы кого-либо нашли. Вернувшись по проложенной трассе к нартам, около которых возвышался начинающий превращаться в заледеневший монумент профессор, мы развернули собак и пошли вдоль дороги, а когда она кончилась, отправились по компасу на поиски. Не далее как на расстоянии 200 метров от последнего вбитого нами колышка, справа от себя, я увидел нарты, собак и небольшую палатку. Это был Уилл. Сбившись со следа, он не стал предпринимать попыток отыскать кого-либо, а сразу разбил аварийную палатку, втащил туда мешок, примус и приготовился к зимовке.

Мы забрались в его палатку. Настроение было под стать погоде, то есть мрачное. «Где Кейзо и Этьенн?!» Уилл, правда, уверял, что они недалеко, так как буквально перед остановкой он слышал позади крики Кейзо. Решили перекусить. Поскольку Уилл принял это решение чуть раньше, настроение у него было несколько лучше. Немного согрев души — но не руки — чаем, мы выбрались с Джефом наружу, взяли у Уилла дополнительные колья и вновь начали строить дорогу в никуда в надежде обнаружить Этьенна и Кейзо.

Наши надежды сбылись раньше, чем мы могли ожидать. Нам понадобилось всего четыре колышка, чтобы увидеть еще одну палатку, но на этот раз не аварийную, а основную. Этьенн и Кейзо сидели внутри и грызли орешки. «Очередная забастовка собак привела к тому, что сначала потеряли из вида Уилла, а затем след», — так объяснил нам Этьенн причину своей остановки. Решили воссоединить разрозненные части и продолжить движение вперед. Джеф остался помочь Кейзо и Этьенну убрать палатку, я же возвратился к Уиллу чтобы собрать аварийный лагерь. Проходя мимо собак Кейзо, я обратил внимание на то, что левая задняя лапа Одэна обута в синий носок. Мы везли с собой подобные носочки для всех собак на случай, если возникнут какие-либо осложнения с лапами, и вот Кейзо впервые применил этот носок для Одэна и, как потом оказалось, неудачно. Двигались очень медленно, так как приходилось постоянно останавливаться, поджидав Кейзо, собаки которого упорно не хотели идти. В конце концов намучившись и изрядно замерзнув, остановились на ночь пройдя за этот нелегкий день всего-навсего 7,5 мили, но это все-таки лучше, чем ничего! К вечеру ветер стих совсем, но мгла оставалась, температура по-прежнему около минус 35 градусов. Когда Кейзо снял с Одэна носок, он заметил, что лапа затвердела — глубокое обморожение: наверное, носок был затянут слишком туго. С такой лапой пес не мог продолжать маршрут. Его надо было отправлять домой с ближайшей оказией, а жаль — очень сильная и трудолюбивая собака.

26 сентября, вторник, шестьдесят второй день.

Коротенькая записочка, которую мы передали по спутниковой связи в этот день, гласила: «Это еще не катастрофа, но положение достаточно серьезное». Основания для такого сообщения были. Ночью опять разыгралась метель, температура повысилась до минус 10, утром ветер усилился, мокрый снег, видимость менее 50 метров. К привычной уже, увы, непогоде добавилось теперь еще и нежелание собак Кейзо работать. Я пригласил всех ребят к нам в палатку на 8 часов, чтобы обсудить ситуацию, однако Этьенн и Кейзо пришли около половины десятого. Все это время оба они, работая лопатами, пытались хоть немного помочь своей палатке противостоять снежным заносам, но куда там! Это скорее была работа не по очистке снега, а по очистке совести (что в данном исключительном случае было сделать неизмеримо легче) — как-никак они работали и пытались противостоять пурге. Совершенно залепленные снегом, они ввалились в нашу палатку, когда предыдущая пара — Джеф и Дахо — уже практически закончили извлекать снег из самых потаенных уголков одежды и тела. В палатке стало тесно, снежно, влажно и шумно. Первым взял слово Уилл. Он сказал, что в сложившейся ситуации считает необходимым при первой возможности вызвать самолет и отправить с ним по меньшей мере восемь собак в Пунта-Аренас для отдыха с тем, чтобы потом получить их в базовом лагере в горах Элсуорт. Кроме того, он предложил отправить все то, без чего мы могли бы обойтись, включая все аварийное имущество, которое было на каждых нартах, излишнюю провизию, научную аппаратуру и т. д. Все согласились, хотя мне показалось, что тезис о научной аппаратуре прежде времени и вообще, по-моему, Уилл начал слишком рано паниковать по поводу собак Кейзо. Уилл продолжал: «Жан-Луи, ты не знаешь, как скоро здесь может быть Генри? И где сейчас самолет?» Жан-Луи отвечал, что в базовом лагере ждут нашего решения и все зависеть от него, в том числе и вылет Генри, и тут же добавил: «Если мы хотим дойти до финиша, нам необходимо забыть о том минимальном комфорте, который мы позволяли себе, живя в роскошных двухместных палатках, имея большой запас провианта и в общем не слишком экономя горючее. Оставим минимум минимально необходимого для выживания и пойдем вперед в альпийском стиле», — заключил он. Выражение «альпстайл» очень понравилось Уиллу, и я почувствовал, что сейчас будет выбрасываться все, казавшееся до этого столь необходимым. Уилл сделал паузу и добавил: «Я долго думал над нашим положением сегодня утром и пришел к выводу, что главная проблема — это вес! Поэтому мы должны тут же, немедленно, избавиться от лишнего веса. Все, что не является жизненно необходимым для нас, подлежит безжалостному выбрасыванию! Я, например, имею три длинных веревки — долой их. Три фанерных ящика — долой! Лишняя одежда — долой! Иголки — тоже долой! Мы с Виктором обсудили утром наши возможности и пришли к выводу, что можем безболезненно выбросить 30 килограммов с наших нарт». Первая цифра была объявлена. Затем мы перешли к поименному голосованию. Было принято решение оставить одну из двух аварийных палаток. Затем встал вопрос о «лишней», точнее, о запасной одежде. Уилл призвал всех нас обратить особое внимание на рукавицы и обувь, сменить белье и оставить только ту одежду, которую мы носим, все остальное — за борт! Воодушевившись, он продолжил: «Я знаю, что некоторые из нас, — тут он бросил выразительный взгляд в мою сторону, — ни в Гренландии, ни здесь в Антарктиде ни разу не надевали парки». Выдержав паузу, Уилл продолжил: «Вот я, например, постоянно ее использую, потому что мерзну. Конечно же, вопрос это сугубо личный, но все-таки, если кто-то чувствует себя комфортно и без нее, подумайте, вы можете внести свою лепту в дело помощи экспедиции, а на горах Элсуорт мы должны будем получить новые парки». В разговор вмешивается практичный и более обстоятельный Джеф: «Я думаю, что большие резервы экономии веса мы имеем в горючем. Одна канистра с бензином весит столько же, сколько вся лишняя одежда». Джеф предложил освободиться от излишков топлива с учетом того, что на каждом складе у нас его предостаточно. Уилл не согласился, заявив, что топливо — это вещь, которая может всегда пригодиться - кто знает, сколько мы здесь еще просидим! С этим трудно не согласиться. Беседа сделала круг, и Уилл вновь подверг яростной атаке научное оборудование. «Я считаю, — сказал он, — что мы вполне можем обойтись без научного оборудования вплоть до гор Элсуорт. Как вы думаете?» Это вопрос, обращенный ко мне и к профессору. Опережая нас, Этьенн заявил, что мы должны двигаться вперед без всяких обременяющих это движение вещей, коими, безусловно, являются ящики с научным оборудованием, ибо если мы пройдем до финиша, не сделав «науки», то это все равно будет победа если мы, погрузившись в снег вместе с научными изысканиями, останемся где-то на полпути, то это будет поражением при всей уникальности полученных научных данных! «И не только моральным поражением», — добавил Уилл. У Жана-Луи, например, один миллион долларов долга, и в случае неудачи экспедиции он попадет в долговую яму, выбраться из которой труднее, чем забраться на Эверест. Некоторое время мы молчали, подавленные названной цифрой. В паузе ветер стал слышнее и еще более усугубил и без того понятные сомнения Этьенна в возможности возвращения этого астрономического долга. Должник первым нарушил паузу: «Так что, мы продолжаем путешествие на двух нартах?» Ответ последовал не сразу. Уилл сначала выяснил у Кейзо, сколько собак он считает необходимым отправить на отдых. Кейзо начал считать по именам, загибая пальцы: «Каспа, Одэн, Оуклук, Кука — четыре!» Я добавил: «Кутэн!» — памятуя о том, как этот Кутэн несколько раз уводил нас со следа. Кейзо не согласился, говоря, что Кутэн плох только в плохую погоду! Чудак Кейзо, наверное, надеялся, что с завтрашнего дня установится дивная погода с видом на горизонт! Джеф сказал об одной собаке, Уилл вспомнил Горди и Джуниора, добавив при этом, что мог бы оставить всех. Короче говоря, сошлись на том, что надо отправить восемь собак, если не привезут взамен ни одной, или одиннадцать, если привезут трех. Далее Уилл заявил, что думал всю ночь накануне и пришел к выводу, что две упряжки и... три палатки — это тот вариант, который нам нужен сейчас. К сожалению, мой английский не давал мне возможности аргументировано вмешаться в обсуждение проблемы. Но я был не совсем согласен с таким решением, считая, что надо посмотреть, как поведут себя собаки дальше. Среди них, безусловно, были те, которые нуждались в отдыхе но не столько. Мне казалось, что необходимо отправить только шесть, а из оставшихся собак составить три упряжки выкинуть все лишнее и продолжить маршрут. Но руководство экспедиции думало иначе. Конечно, две палатки вместо трех — это экономия веса за счет самой палатки, горючего, но палатки рассчитаны на двоих, и жить в продолжительное время втроем — перспектива не из заманчивых. Это же уже начало казаться, по-моему, и автору проекта. Уилл предложил идти на двух нартах, жить по-прежнему в трех палатках с последующим переходом к двухпалаточной системе, если потребуется. Этьенн с воодушевлением защищал идею двух палаток, говоря о том как там будет тепло втроем, если даже сейчас они с Кейзо вдвоем обеспечивали десятиградусную разницу в температурах внутри и вне палатки. Джеф сохранял нейтралитет при обсуждении этого вопроса, но видно было, что его такая перспектива не слишком прельщала. Я его прекрасно понимал. Чистюля Джеф, любящий идеальный порядок в палатке никак не мог представить себе, что на привычном для стола и примуса месте будет лежать чей-то спальный мешок, причем не пустой.

Ребята разошлись около 11 часов. Я рассортировал всю одежду и упаковывал все в одну сумку вместо двух. По-прежнему штормовой ветер, крупный мокрый снег и, кажется, с градом. Пришлось отказаться от своей гордости — термостатированного ящика для озонометра, в котором у меня находился и барометр, и термометры — словом, вся моя «наука». Нашел для озонометра и термостата другое место, в небольшом заплечном рюкзачке. Однако барометр, угрожающие размеры и внушительный вес которого повышали давление у Уилла, девать было некуда. Определил его в карман клапана большого мешка, укрепленного за стойками нарт. В этом мешке мы держали в основном запасное снаряжение для нарт и упряжки (запасные постромки, карабины, доглайн, якоря и т. д.). Большие термометры теперь хранить было негде, и я решил отправить их на Элсуорт, оставив только хорошо зарекомендовавший себя на старте экспедиции термометр «пращ». Уилл, глядя на мои попытки сохранить попираемую им науку, хмыкнул, но вмешиваться не стал.

Корма для собак оставалось только на четверо суток. До следующего склада еще 40 миль, то есть два дня хорошего хода, но как погода, так и настроение собак не внушали особого оптимизма. Сегодня во время нашей встречи в палатке мы подсчитали, что с начала сентября у нас было, по существу, только три (!) дня летной погоды. За шестьдесят два дня пути мы прошли немногим более 1000 километров. Вспомнили, что за это же время в Гренландии мы прошли 2100 километров, а здесь на одну шестую часть пути мы потратили около трети всего отпущенного нам времени... Однако в лагере нашем нет места унынию. Мы все находились в ожидании реформы будущего передвижения — я имею в виду двухупряжечный вариант, — на которую мы возлагали большие надежды.

Палатку так здорово занесло снегом, что началась нехватка кислорода, особенно при закрытой вентиляции, свечи не горели, поэтому пришлось пользоваться фонарями. Любопытная запись в моем дневнике, очевидно, сделанная под впечатлением сегодняшней дискуссии о нашем положении:

«Мне кажется, что принятое сегодня решение об отправлении на отдых одиннадцати собак и переходе к двухупряжечному варианту поспешно и необоснованно. Сам тон и характер полемики, легкость, с которой мы отказывались от завоеванных и подтвержденных многократно предыдущей практикой позиций, свидетельствовали о некоторой панике среди руководителей экспедиции. Явное нежелание Уилла более равномерно распределить нагрузки между участниками экспедиции и собаками говорило, как мне кажется, о большей «избалованности» моих западных коллег, даже в условиях экспедиционной жизни».

Я вспомнил случай с моим «храпом», когда Уилл решил спать отдельно, случай, когда Джеф пожаловался на усталость и попросил сменить его на месте впередиидущего и как никто не вызвался сменить его добровольно, вспомнил, как в Гренландии никто из моих друзей не предложил мне замены, когда я бессменно шел впереди в течение месяца. Все это привело меня к неожиданному и, наверное, как я сам отметил, поверхностному выводу о том, что они, то есть «западные люди», более избалованы повседневным комфортом, свободны от многих чисто бытовых проблем и ведут «борьбу за выживание» на гораздо более высоком уровне, чем мы, и вследствие этого считают для себя вполне позволительным проявление слабости, даже в таких условиях, когда это проявление неизбежно оборачивается усугублением трудностей для их коллег или вообще людей из ближайшего окружения.

27 сентября, среда, шестьдесят третий день.

Восьмой день мы не видим солнца. Сегодня с утра опять туман, видимость около 200 метров, ветер. Совершил обычный утренний обход палаток, проваливаясь в снег гораздо выше колен. Пирамида Джефа и Дахо выдержала шторм нормально, оттяжки глубоко ушли в окружающие ее снежные надувы. Палатка Этьенна и Кейзо напоминала корабль, потерпевший крушение, окруженный застывшими в последнем яростном броске и как будто передумавшими добивать его огромными белыми волнами. Но доблестный экипаж не покинул терпящее бедствие судно, о чем я узнал, едва просунув голову в полузанесенный снегом люк. И Этьенн, и Кейзо уже поднялись и готовили завтрак. Этьенн сообщил, что имел вчера продолжительный контакт по радио с Пунта-Аренас. Самолет стоит еще там в ожидании погоды как на Кинг-Джордже, так и у нас, а ее, как вы понимаете, нет ни там, ни здесь. Часов в одиннадцать все трудоспособное население экспедиционного лагеря вышло на раскопки. Поземка продолжалась, поэтому возникло неизбежное соревнование между естественно, без всяких усилий, прибывающим снегом и человеком с лопатой, пытающимся перераспределить этот снег между всей Антарктидой и тем небольшим районом ее, где находятся нарты и палатки. Я выиграл свое соревнование после полуторачасовой изнурительной борьбы. Надолго ли?! Извлек нарты на поверхность и перевернул их — так их должно было меньше заносить снегом. Все ящики и канистры с топливом мы еще накануне перетащили к палатке для использования в качестве противоугонного средства. Теперь все они были скрыты под метровым слоем снега, но эти раскопки я отложил до выхода. Ничего значительного в этот день более не произошло. Починка обуви, одежды, опять только полпорции корма собакам и ожидание, ожидание хорошей погоды. К вечеру ветер усилился...

28 сентября, четверг, шестьдесят четвертый день.

Не знаю, может быть, для кого-нибудь самое счастливое число семь, а вот для нашей экспедиции в сентябре таковым является восемь! Посудите сами: хорошая погода была 8 сентября. 18 сентября и вот сегодня, 28 сентября, день начинался как хороший, но... все по порядку. Вчера вечером, вернувшись с радиосвязи, Уилл как-то между прочим сообщил, что завтра в случае погоды выходим в 2.30! Дело в том, что последние два дня мы стали замечать достаточно подлую закономерность: ветер стихал где-то в середине ночи и начинал вновь задувать к утру. Поэтому — я не помню у кого — возникла идея, если и не обмануть природу, то во всяком случае приноровиться к ней. Надо сказать, что в нашем активе уже был опыт подобного приспособленчества, когда в Гренландии мы перенесли на полчаса время обеденной остановки из-за ветра, который усиливался точно в то время, когда мы останавливались. Увы, опыт оказался неудачным — ветер быстро разгадал нашу уловку. Скорее всего новая идея принадлежала Уиллу, стремление которого к внезапным и радикальным изменениям привычного образа жизни проявлялось сильнее, чем у кого-либо из нас. Для меня оставалось загадкой, кто должен определить пригодность погоды для продолжения путешествия и кто кого будет будить. Приняв такое решение, Уилл незамедлительно и безмятежно заснул, я тут же последовал его примеру.

Около трех часов ночи я проснулся. Было тихо. Мне показалось, что Уилл тоже зашевелился в мешке, но за этим заявлением ничего не последовало, и я тоже малодушно прикрыл глаза. Никто из нас, наверное, не хотел начинать первым. Да и потом, признаться, где-то в подсознании все время вертелась успокаивающая мыслишка: а может быть, и завтра не будет дуть и можно будет идти нормально, в дневное время! Так или иначе мы задремали.

Просыпались ли вы когда-нибудь с мучительным ощущением потерянного времени или упущенного момента? Когда, открыв утром глаза, вдруг резко и отчетливо ощущаешь, что из-за собственной лени, бездеятельности или по какой-нибудь другой пусть не зависящей от тебя причине ты упустил вчера нечто важное, потерял темп или не выполнил обещанного, еще возможного накануне, но совершенно невозможного сейчас, после пробуждения. Я думаю, что многим знакомо это ощущение собственного бессилия изменить обстоятельства из-за самой невозвратимой из возможных человеческих потерь — потери времени... Именно с таким ощущением проснулся я в то утро от раздавшегося из-за стен палатки голоса профессора: «Ребята, вы готовы выходить?» Я включил фонарик и взглянул на часы — было 4 часа утра. Предполагаемый инициатор идеи раннего подъема сонным голосом пробормотал из глубин мешка: «Выходим из палаток в 7 часов!» Покладистый профессор согласился, и я услышал скрип его удаляющихся шагов. Терзаемый угрызениями совести за свое малодушное поведение ночью, я быстро вылез из мешка и стал разжигать примус. Уилл явно не торопился. Вскоре я услышал шаги возвращающегося обратно профессора. Задержавшись на мгновение около нашей палатки, он сказал, что Этьенн предлагает для утреннего сбора не 7, а 6 часов. Мы, конечно, приняли эту поправку. Естественно, что и профессору она была больше по душе, так как они с Джефом поднялись в 3 часа, позавтракали, собрались и, естественно, не хотели ждать еще четыре часа, сидя в палатке.

Я выбрался наружу: тишина, легкий снежок и... небо, самое настоящее бледно-серое небо, и если вчерашний туман можно было бы сравнить со сгущенным молоком, то сегодняшний уже был значительно разбавлен. Вернувшись в палатку, я порадовал все еще заспанного Уилла сообщением об увиденном небе, наскоро подкрепился овсянкой и в 6 часов уже ожесточенно размахивал лопатой. Палатку занесло снегом на три четверти, так что, стоя рядом с ней, я мог спокойно сверху вниз смотреть на крышу. Вышли в 8 часов. Джеф впереди, мы с Уиллом в середине, Кейзо со своими «забастовщиками» последним. Ветер тронулся почти одновременно с нами, но скоро стал заметно перегонять и даже обогнал нас настолько, что стал дуть в лицо. Вновь пошел снег, видимость ухудшилась. «Спать меньше надо», — подумал я, глядя на опостылевшую белую оргию, устроенную разгулявшимся ветром. В 10 часов мы остановились для радиосвязи. Этьенн быстро развернул уложенную сверху радиостанцию. Мы с Кейзо растянули в разные стороны от нарт дипольную антенну, и в беспросветный эфир полетело, подгоняемое ветром: «Крике, Крике сэ Папи, Атуа!» Это означало, что Этьенн вызывает Кристиана де Мариавля... Крике сообщил, что «Твин оттер» по-прежнему в Пунта-Аренас по причине плохой погоды на Кинг-Джордже. После связи перестроились: я ушел вперед, за мною Уилл с упряжкой, далее Кейзо, собаки которого все утро работали отменно, а Джеф переместился на последнее место. Очень рыхлый снег, палки проваливались на 40 сантиметров и более, собаки Уилла потихоньку начинали отставать, а порой и просто валились в снег, то есть проявлялся опасный «синдром Кейзо», в то время как бывших забастовщиков было просто не узнать — они легко настигли собак Уилла и рвались вперед. Мы выпустили их, Уилл отошел назад, и в таком порядке мы двигались до обеда. Солнце бледным, размытым пятном иногда просвечивало через плотную белую мглу, при этом видимость немного улучшалась, и мне были видны все три упряжки позади себя. После обеда солнце надолго пропало. Ветер, правда, изменился и стал попутным.

Примерно через час пришлось опять менять порядок движения: устали собаки Кейзо. И вновь я увидел за собой залепленную снегом морду Тьюли и всех остальных небольших и дружных собак Джефа. Начался подъем. Примерно за час до остановки, повернув очередной раз голову, я увидел, что Джеф делает мне знак остановиться. Подъехал подталкиваемый ветром Этьенн и попросил меня вернуться к Уиллу, чтобы помочь ему разобраться с собаками. Спустился против ветра вниз по склону и застал печальную картину. Наши собаки понуро лежали в снегу, и поэтому вид нашей некогда боевой колесницы рядом с суетящимся расстроенным и нервничающим Уиллом производил унылое впечатление. Всего через два дня после забастовки собак Кейзо отказались работать и наши. Уилл выглядел растерянным и не знал, как заставить собак встать. Он предложил мне встать с упряжкой, а сам пошел на лыжах вперед, одновременно подзывая собак, но, увы, этот безотказно действовавший до сих пор метод на этот раз не произвел особого впечатления — они продолжали лежать. Попробовали поменяться местами с Уиллом — тот же эффект! Уилл кричал на собак и колотил их — безрезультатно! Только Тим, Томми и Пэнда пытались еще как-то изобразил некую активность, но их энтузиазма явно не хватало, совместными усилиями нам удалось стронуть упряжку с места, но ненадолго: собаки валились в снег буквально каждые 15—20 метров. Видно было, что они здорово устали. Продолжать движение было совершенно бессмысленно, поэтому остановились на ночлег немного раньше обычного, несмотря на значительный уклон местности.

У Уилла сдали нервы, и он начал, едва распустив веревку, увязывавшую груз на нартах, выбрасывать в снег «лишний», по его мнению, вес. Оранжевой птицей полетела его большая теплая парка (он выбросил ее со спокойной душой, поскольку накануне я пообещал отдать ему свою), веревка, еще какой-то мелкий инвентарь. Я подошел к нему и довольно резко заявил, что, может быть, лучше сначала подумать, а уж потом выбрасывать все подряд. Я считал, что если мы решили помочь собакам, то прежде всего следовало отказаться от небольших саней, которые мы по-прежнему продолжали буксировать за собой и которые в глубоком снегу работали как хороший тормоз. Уилл молча развернулся и ушел в палатку. Видно было, что он явно недоволен моим вмешательством. Я, не спеша, чтобы дать себе остыть, занялся организацией лагеря: освободил и перевернул нарты, покормил собак, выдав им опять только по полпорции — корма оставалось всего на два дня, а до склада около 25 миль (сегодня все-таки прошли 17 миль), и неизвестно, сколько нам до него идти, а ветер к вечеру вновь усилился. Закончив дела, забрался в палатку. Здесь, в теплой атмосфере, после сытного ужина мы с Уиллом вновь возвратились к событиям сегодняшнего дня. Уилл считал, что единственной причиной забастовки его собак был избыточный вес нарт. Я же склонялся к мысли, что это прежде всего психологическая усталость, вызванная беспросветной погодой, отсутствием солнца и полноценного отдыха. Внешний вид собак не внушал особых опасений: они были в хорошей форме, с прекрасным мехом и отменным аппетитом (в Гренландии в конце путешествия выглядели они гораздо хуже). Я убежден, что один-два дня полноценного отдыха без ветра и метели, и они обретут прежние уверенность и энтузиазм. В доказательство привел пример с собаками Кейзо, которые так же не хотели идти накануне, а сегодня нормально справлялись со своею задачей, несмотря на то что и отдохнуть-то как следует им не пришлось. Уилл остался при своем мнении. Что день грядущий нам готовил? Лагерь в координатах: 73,5° ю. ш., 67,5° з. д.

29 сентября, пятница, шестьдесят пятый день.

Интересно, когда кончится снег? Последнюю неделю мы часто вспоминали наших друзей Мустафу и Ибрагима и их благодатную родину, где снега просто не бывает. Хорошо было бы Антарктиде поделиться снегом с Аравией. Мы сейчас, пожалуй, как никто в мире, ощущали, как много здесь этого снега.

За сегодняшнюю ночь выпало около 70 сантиметров свежего мокрого снега. Утром тепло, около минус 11 градусов, опять снег, опять мгла, видимость менее 200 метров, но двигаться можно. Уилл неожиданно разбудил меня в три часа ночи и заявил, что хорошо бы, если бы Генри захватил из Пунта-Аренас 40 литров бензина для нас. Я спросонья не сразу понял, зачем для этого надо было будить меня в середине ночи, но потом по мере прояснения сознания до меня дошло, что ближайший сеанс радиосвязи с Пунта-Аренас в 6 утра и моя задача успеть сообщить Этьенну об этом бензине, поскольку я все равно выхожу из палатки для снежных процедур около 6 часов, а Уилл боится проспать. Радиосвязь принесла обнадеживающую весть: самолет вылетел из Пунта-Аренас и держит курс на Розеру, где предполагает быть около 3 часов пополудни.

На раскопки ушло три часа. Мы оставили в этом лагере все, что могли: маленькие сани, аварийную палатку, несколько пар лыж, провиант, — причем Этьенн и Кейзо, обнаружив у себя огромные запасы конфет французского производства, безжалостно вышвырнули их на снег, отчего около их нарт образовался пестрый коврик. Все остальные, менее обеспеченные конфетами участники экспедиции не обошли этот коврик своим вниманием, и он в результате приобрел весьма потертый вид, а местами просто был продырявлен. Снег настолько мягок, что даже на лыжах я проваливался по колено! Шли крайне медленно, меняя первую упряжку каждые 40—50 минут: собаки, идущие по целине, быстро выдыхались, так как шли, проваливаясь по грудь, касаясь снега длинными высунутыми красными языками. Я брел впереди буквально шаркающей походкой, так как порой даже не мог вытащить лыжи на поверхность. Пришлось остановиться раньше 14.00, так как собаки очень устали и отказались двигаться. Даже совершенно безотказная до того упряжка Джефа и та остановилась. Собрались у нарт Этьенна и Кейзо и решили встать здесь лагерем в ожидании самолета и хорошей ветреной погоды (в надежде на то, что этот злосчастный снег сдует). Собачий корм был на исходе, и на таком скудном пайке они могли в лучшем случае отдыхать, но не работать, да еще в таких сложных условиях. Медленно, ибо торопиться некуда, разбили лагерь. Поскольку здесь предполагалась довольно продолжительная стоянка, Уилл предложил мне установить палатку подальше от остальных с тем, чтобы собаки не нарушали ночью наш покой. Отъехали метров на двести пятьдесят. Как знать, возможно, это наш последний лагерь с Уиллом — ведь с 1 октября мы должны меняться палатками. При трехпалаточном варианте я перехожу к Этьенну, Дахо к Уиллу, а Кейзо — к Джефу, при двухпалаточном — Этьенн, Дахо и я в одной палатке, а Джеф, Уилл и Кейзо — в другой. В любом случае до конца экспедиции мы с Уиллом не будем более соседствовать. Это и плохо, и хорошо. Плохо потому, что мы уже притерлись, наш быт организован, обязанности каждого определены, мы знали вкусы друг друга, любимые темы для разговоров и много всего того, что можно узнать, проведя вместе более двух месяцев в небольшой палатке отрезанными от всего остального мира. Хорошо потому, что каждый из нас получал возможность узнать поближе кого-то другого из команды, и это, конечно, должно было сблизить нас еще больше. Правда, когда сегодня утром перед выходом Стигер назвал такой состав троек: Джеф, Кейзо, я и Уилл, Этьенн, Дахо, — то Жан-Луи, подойдя ко мне во время утренних раскопок, сказал, что не хотел бы находиться в одной палатке с Уиллом, поскольку в этом случае неизбежными будут беседы о бизнесе и ни о каком отдыхе не может быть и речи (как было, по словам Этьенна, в Гренландии, когда они с Уиллом прожили вместе в одной крохотной палатке две недели). Не знаю, только ли боязнь разговоров о бизнесе или что-нибудь другое было подоплекой такого заявления Этьенна, но только после его разговора с Уиллом состав троек изменился. После забастовки своих собак Уилл изменил первоначальное решение об эвакуации только одиннадцати собак. Сейчас мы собирались отослать пятнадцать, поскольку знали, что Генри везет три свежие. Из оставшихся двадцати четырех собак предполагалось сформировать две упряжки по двенадцать собак. Сегодня же утром во время нашей беседы он заметил, что не исключает возможности разделения команды, если мы будем вынуждены задержаться на этой стоянке. Такое разделение, по мнению Уилла, будет способствовать более быстрому продвижению оставшейся группы по маршруту. Уилл предполагал оставить только троих, остальных же отправить в Пунта-Аренас с тем, чтобы они присоединились к экспедиции в базовом лагере в горах Лоуорт. Когда мы остались вдвоем, я осторожно осведомился, а кто же будет третьим. Относительно первых двух я не сомневался — это, разумеется, были организаторы и руководители экспедиции Уилл Стигер и Жан-Луи. Третьим Уилл предполагал взять Джефа как штурмана и каюра! Каково?! Естественно, я заявил Уиллу, что абсолютно не согласен с этой идеей, считаю ее принципиально вредной и необоснованной, и добавил, что ни при каких обстоятельствах добровольно не покину экспедицию. Сошлись на том, что нам не придется прибегать к крайним мерам. Должно же, наконец, нам повезти с чем-нибудь: со складом, погодой или самолетом (хотя, конечно, все эти три «везения» теснейшим образом зависели друг от друга).

30 сентября, суббота, шестьдесят шестой день.

Есть в нашем праздничном календаре праздники, поистине отмеченные печатью Божьей. К ним, конечно, относится тихий, как бы светящийся изнутри и имеющий вечное, непреходящее значение праздник Веры, Надежды, Любви. Даже, казалось бы, далекая от всякого рода сентиментальностей антарктическая погода впервые за последние десять дней улыбнулась нам сегодня в этот праздник.

Я проснулся часов в восемь от непривычно легкого и теплого прикосновения к моему лицу. Я осторожно открыл глаза и тотчас же зажмурил их — это был солнечный луч! О, как непохоже было это прикосновение на то недавнее — холодное и снежное! Это была явь! Я выбрался из палатки. Оказывается, вокруг нас были горы, и горизонт действительно существовал так же, как яркое солнце, голубое небо и искрящийся снег. Милях в десяти позади виднелся темный треугольный парус горы Ванг, прямо по курсу мы видели нунатак Савин, у подножия которого должен был находиться склад с продовольствием. Я заметил какое-то движение у палатки Кейзо. Приглядевшись, я различил обнаженную фигуру молодого японского путешественника, купающегося в снегу. Выбрав сугроб побольше, он с размаху прыгал в него, хватал снег полными пригоршнями и бросал его вверх, осыпая себя с головы до ног. Снежная пыль медленно оседала, искрясь на солнце. Завершив процедуру боевым самурайским кличем, Кейзо скрылся в палатке. Мои громогласные восторги и комментарии по поводу прекрасного утра выманили из палатки Уилла. Щурясь от солнца, он подошел ко мне, и мы обнялись, поздравляя себя с долгожданной хорошей погодой. Я возвратился в палатку, а Уилл, проваливаясь в глубоком снегу и смешно выбрасывая в стороны ноги, побежал к палатке Этьенна, чтобы узнать последние новости о самолете. Новости были самые вдохновляющие. Самолет в 8.30 вылетел из Розеры и ожидался у нас около 11 часов. На его борту находились три свежие собаки, корм и продовольствие для нас. Скоро непривычную тишину непривычно горячего утра нарушил вначале едва различимый, а затем все более отчетливый шум моторов, и вот уже Генри со свойственной ему лихостью заложил глубокий вираж над нашим лагерем. Собаки, задрав морды, внимательно наблюли за его маневрами и даже, кажется, поворачивали при этом головы на все триста шестьдесят градусов, стараясь не потерять из вида эту большую красную птицу. Они напоминали мне голодных птенцов в гнезде, встречающих долгожданную мать с еще более долгожданным кормом. Лагерь ожил — все вывалились из палаток посмотреть на посадку. Генри продолжал кружить на небольшой высоте, подбирая подходящее место, чтобы сесть. Этот процесс требует от пилота большого опыта, мастерства и выдержки. Генри очень умело погасил скорость, и нам издали начало казаться, что в какой-то момент самолет повисает в воздухе, но вот его лыжи коснулись снега и... Два мощных фонтана снежной пыли вырвались из-под лыж, и самолет скрылся из вида. Мы увидели только огромный, катящийся на нас белый ком клубящейся снежной пыли, из которого торчал лишь кончик красного хвоста самолета. Казалось, что это голова гигантского снеговика с традиционной морковкой вместо носа. Голова остановилась, и мы увидели, что самолет разворачивается. Красный нос начал вытягиваться, и на наших глазах голова превратилась в изящный «Твин оттер». Снежная пыль, отбрасываемая винтами самолета, осела. Но это явление оказалось мимолетным — Генри поддал газа, и самолет, набирая скорость и вновь скрываясь в снегу, покатился по своему следу, уплотняя его. Генри знал, что делает: снег очень глубокий, и без такой укатки полосы нечего и думать взлететь здесь с полным грузом. Самолет прокатился по полосе раз семь-восемь и, наконец, остановился метрах в десяти от наших с Уиллом собак. Дверца кабины распахнулась, и Генри, застегивая на ходу комбинезон, выпрыгнул в снег.

Мы подошли к нему: «Гуд джоб, Генри. Хорошая работа!» Генри, как истинный профессионал, невозмутим и всем своим видом как бы говорит, что посадка в таком глубоком снегу для него — дело обычное. Впрочем, посадка говорит об этом сама за себя. К нам подошел невысокий, плотный парень в очках с великолепным румянцем на пухлых щеках. Темно-синяя с белыми рукавами куртка с ярко-красным кленовым листом и надписью «Эйр Канада» свидетельствовала о том, что он в самолете скорее всего не пассажир, хотя весь его необычно свежий вид и немного отрешенное выражение лица свидетельствовали больше в пользу этого предположения. «Брайтон, — представил его Генри. — Он будет летать вместо меня во время моего отпуска». Мы поздоровались с Брайтоном. Разница между ним и Генри явно бросалась в глаза. Высокий, мощный, слегка небритый бледноватый Генри в видавшем виды комбинезоне, не раз и не два спасавшем своего хозяина от непосредственного контакта с разного рода горюче-смазочными материалами, в плотной вязаной шапочке и коренастый, с огненным румянцем, идеально выбритый Брайтон в новенькой чистой куртке, прекрасно сидящих брюках, массивных сапогах и в великолепной волчьей ушанке. Кроме того, если Генри чувствовал себя абсолютно уверенно в этой привычной для него обстановке, и я думаю, что эту уверенность еще более укрепили только что блестяще совершенная посадка и предчувствие скорого отпуска, то в поведении Брайтона этого не ощущалось. Казалось, он уже сейчас завидует Генри, его близкому отпуску и тому, что тот сможет уехать отсюда, из этой ледяной пустыни, в тепло и комфорт, вернуться к привычным повседневным удобствам которые так разительно отличают ту жизнь от этой, полной неопределенности, опасностей и тревог... Может быть, это вовсе не так и я увидел в его глазах только отражение своих мыслей, но все равно я прекрасно понимал его состояние. Я знал по себе, как трудно порой бывает в первые дни, когда ты, простившись с домашней жизнью, со своими любимыми, друзьями, домом, теплой постелью и прочим, попадаешь в совершенно иную, пусть даже знакомую тебе обстановку экспедиционной жизни. Первые несколько дней я всегда нахожусь в каком-то подавленном состоянии и даже порой думаю: «Зачем все это?!» Но постепенно новая жизнь заполняет меня целиком, отодвигая на второй план прежнюю и делая эту, казавшуюся сначала такой неуютной, моей истинно домашней жизнью. Такая переоценка ценностей происходит, насколько мне известно, у многих моих друзей полярников. Разница только лишь в продолжительности этого периода — у одних он исчисляется несколькими часами, у других же — многими месяцами. По возвращении домой процесс переоценки повторяется в обратном порядке и, как правило, намного быстрее. Правда, затем рано или поздно вновь начинаешь мысленно все чаще и чаще возвращаться к той жизни, от которой еще совсем недавно так старался бежать. Мне кажется, именно в этой обратимости, в постоянном обновлении чувств и осознании привычных, казалось бы, вещей и сокрыта основная причина того, что нас, путешествующих людей, с одинаковой силой влечет домой и из дома. Мысленно пожелав Брайтону успеха в этой мучительной внутренней борьбе, я присоединился к ребятам, которые уже стояли у грузового люка самолета. Едва мы его открыли, на снег выпрыгнули три собаки. Я сразу же узнал в одной из них Брауни, рыжего толстяка Брауни, отправленного за чрезмерное любопытство и нерадивость на перевоспитание в Пунта-Аренас. За прошедший месяц Брауни похудел и от этого выглядел выросшим и повзрослевшим. Две другие собаки были одинакового светлого, почти белого окраса, с густой шерстью. Их бьющая через край энергия и жизнерадостность — столь необходимые сейчас для поддержания духа наших собак качества — бросались в глаза. Одна из этих двух — та, что поменьше, — оказалась Папом — псом из упряжки Джефа, оставленным на Кинг-Джордже перед стартом. Но если тогда, сразу же после тяжелого перелета, уставший, не до конца вылинявший Пап производил довольно жалкое впечатление, то сейчас он выглядел совершенно иначе. Он наслаждался снегом, купался в нем, проваливаясь по грудь, зарывался в него мордой и носился как угорелый, вызывая справедливое возмущение всех наших привязанных собак. Вторая собака была тоже из числа резервистов Кинг-Джорджа, однако имени ее никто толком не знал — она была из тех эскимосских собак, которые были куплены незадолго до начала экспедиции. Генри привез также восемнадцать коробок собачьего корма в привычной красочной упаковке, а затем мы выгрузили еще несколько ржавых жестяных ящиков тоже с собачьим кормом, взятых Генри на станции Розера. Судя по отдельным сохранившимся наклейкам, это был корм, предназначавшийся собакам первых британских антарктических экспедиций. Однако наши собаки, нимало не смущенные этим обстоятельством, набросились на плоские темные брикеты этого корма, наверное, отчасти и потому, что он не походил на все, что они ели до сих пор.

Началась погрузка отъезжающих собак под завистливый лай остающихся. Как и всякое расставание, эта процедура была грустной. Жалко было разлучаться с собаками, хотя каждый из нас в глубине души понимал, что едут они на отдых и мы скоро встретимся. И все же, подсаживая каждую из них в самолет, я приговаривал: «Не волнуйся, все будет в порядке!»

Они вели себя по-разному: одни сразу же пробирались в глубь самолета, подальше от люка, чтобы, наверное, не дай бог я не передумал и не вытащил их обратно, но таких было немного. Большинство же толпились на небольшом пятачке перед люком, пытаясь выглянуть в распахнутые двери, чтобы понять, что же это происходит и за какие такие провинности их вдруг снимают с пробега. Последним, пятнадцатым, я погрузил Баффи. Легкая дверь с большим иллюминатором посередине захлопнулась, обозначая начало нового этапа экспедиции для наших «лохматых отпускников», которым предстоял долгий перелет в весенний Пунта-Аренас, и для нас, остающихся здесь на бескрайнем ледяном щите и имевших впереди менее привлекательную перспективу тысячекилометрового перехода к горам Элсуорт, где наши пути и судьбы вновь должны были соединиться.

У меня долго перед глазами стояли по-человечески печальный взгляд и унылая морда Баффи в стекле иллюминатора. Для всех, не знающих Баффи, этот взгляд мог быть истолкован как отражение его глубоких внутренних переживаний по поводу отъезда. Однако я, знающий его еще с Гренландии как чрезвычайно меланхолическую и подверженную ностальгии личность, прочел в его взоре печаль, связанную исключительно с предстоящим перелетом и нарушением пусть опостылевшего, но, главное, привычного образа жизни здесь, в экспедиции. Забегая вперед, скажу, что Баффи печалился отнюдь не случайно: всего через два часа после вылета самолет совершил вынужденную посадку на льду и весь экипаж из четырех человек и пятнадцати собак провел в самолете около двух суток, прежде чем погода позволила им вылететь в сторону Розеры.

Мы попросили Генри разведать с воздуха наш следующий склад с продовольствием у нунатака Савин и попрощались с ним до Южного полюса. Самолет поднимал Брайтон. Проехав по полосе несколько раз, на очередном повороте в дальнем от нас конце полосы Брайтон не вписался в колею, и самолет, съехав в глубокий неукатанный снег, застрял. Нам было видно, как Брайтон предпринимал отчаянные попытки вырвать машину из снежного плена, форсируя двигатели то вместе, то поочередно, но тщетно. Самолет дрожал, раскачивался, но не трогался с места. Я вспомнил провидца Баффи и его укоризненный взгляд. Надо было идти выручать ребят. Кейзо предложил привлечь наших собак, сославшись на известное ему — очевидно, из перевода на японский Ильфа и Петрова — положение о преимуществах гужевого транспорта перед механическим, особенно в районах бездорожья, как у нас, и разгильдяйства, как в данном случае у Брайтона. Но на этот раз мы решили ограничиться лопатами и уже было направились к самолету, чтобы помочь бортмеханикам откопать лыжи, как вдруг невысокий, но, как я уже говорил, достаточно плотный Брайтон с неожиданной для его комплекции легкостью, как будто подталкиваемый чьей-то невидимой нам отсюда, но достаточно энергичной рукой, выпрыгнул на снег.

Моторы взревели как-то по-новому, и мы догадались, что эта невидимая рука принадлежала Генри, переместившемуся с места второго пилота на командирское, привычное ему место и вытеснившему при этом не очень сопротивлявшегося Брайтона.

Самолет, почувствовав уверенную, твердую руку хозяина, артачился недолго и вскоре выехал на колею. Грузный, длинный разбег, и вот он в воздухе, медленно набирая высоту, пошел на юг, в сторону хорошо заметных нам заснеженных нунатаков Савин. Через 10 минут мы услышали в наушниках голос Генри: «Ничего кроме снега, джентльмены. Если здесь и есть склад, то достаточно глубоко под снегом. Мне, во всяком случае, сверху его не видно. Всего доброго! До встречи!» Мы поблагодарили Генри и распрощались с ним, пожелав ему хорошего отпуска. Больше, к сожалению, наши пути не пересекались. Правда, мы уже потом узнали, что после отпуска он вновь вернулся в «Адвенчер», но летал в основном между Кинг-Джорджем и Пунта-Аренас, перевозя туристов. Хороший летчик!

Мне кажется, что при кормлении собак и человек, который кормит, и собака, которая ест, испытывают одинаковые или близкие по глубине чувства удовлетворения, если этого корма достаточно, и разочарования, если его мало. Последние несколько дней мне приходилось в основном испытывать чувство разочарования — корм кончался и было неизвестно, когда сможет прилететь самолет, — а вот сегодня первый раз я бросал собакам корм, зная, что могу полностью утолить аппетит любой из них и они в свою очередь каким-то, скорее всего собачьим, чутьем чувствовали: то, что я им принес, это отнюдь не все, и поэтому не торопились есть. Подтащив на всякий случай брошенный кусок корма поближе к себе, они выжидающе смотрели на меня: а что еще я могу им предложить? Естественно, в этот вечер праздник был не только на собачьей улице. Генри привез достаточно большое количество провианта и для нас. В основном здесь были продукты чилийского производства, закупленные Кристианом в Пунта-Аренасе: разнообразные супы, приправы, поражающие многообразием форм макаронные изделия, сухофрукты и много всего другого, подчас непонятного, в чем нам предстояло разобраться методом собственных проб и неизбежных ошибок. Пространные инструкции на испанском языке, которыми был снабжен любой, даже самый маленький пакетик, существенно помощи и поддержки в наших предстоящих экспериментах не сулили. В связи с переходом на жизнь «втроем» мы принялись сортировать привезенный провиант на две части: для первой тройки, за которую «играли» Стигер, Джеф и Кейзо, и второй в составе Этьенна, Дахо и меня. После непродолжительного совещания в палатке Этьенна — нашем будущем совместном доме — мы подавляющим большинством голосов (мы с Этьенном были «за», а Дахо воздержался) проголосовали за назначение профессора на пост ответственного за провиант в нашей тройке. Со свойственной всем профессорам тщательностью Дахо методично и кропотливо разложил провиант по двум большим сумкам. В другой тройке отбором провианта занимался сам назначивший себя на пост провиантмейстера Уилл. Делал он это профессионально и быстро, и со стороны казалось, что он легко обойдет профессора и оставит того с неукомплектованным ассортиментом продуктов. Однако последующие исследования показали, что мы оказались обеспеченными в не меньшей, если не в большей степени, чем другая палатка. Единственное, что не вызывало никаких сомнений в своей всеобщей принадлежности, так это три бутылки тростниковой чилийской водки со смешным названием «Писко контрол». Я перевел это название для себя примерно так: водка эта — сплошной писк, но при употреблении ее необходим все-таки какой-то контроль, и впоследствии так оно и оказалось...

В шесть часов пополудни в палатке Джефа и Дахо был назначен всеобщий сбор, посвященный началу нового этапа экспедиции. Уилл вышел раньше. Когда я проходил мимо палатки Этьенна, то обратил внимание на то, что из ее вентиляционной трубы валит какой-то уж очень густой дым. На всякий случай я заглянул в нее. Этьенн полулежал на своем тюфячке, напротив в позе «лотоса» восседали Уилл и Кейзо. Все нещадно курили и наверняка не первую сигарету: в палатке плавал густой сизый дым. Этьенн, не вынимая сигареты изо рта, как заправский курильщик, показал мне жестом место рядом с собой. Я вполз в палатку, взял предложенную сигарету, и вскоре нам пришлось открывать дверь, ибо мы перестали видеть друг друга. После этой курительной комнаты палатка Джефа выглядела как квартира образцового коммунистического быта — здесь было чисто, свежо и все располагало к самой задушевной беседе, если бы не «Писко контрол» и предстоящая в основном нам с Уиллом и примкнувшим молодым энтузиастом Кейзо работа по его ликвидации. Записанная Уиллом пленка с подкупающей достоверностью передает все нюансы нашего бесконтрольного поведения в тот вечер. Сначала разговоры крутились вокруг ближайших дней рождения Кейзо (19 ноября) и Этьенна (9 декабря) и о том, где мы их будем встречать. Умножая какие-то неслыханные до настоящего момента цифры, обозначающие ожидаемую дистанцию дневного перехода на количество оставшихся дней, вводя какие-то коэффициенты на ненастную погоду, плохую поверхность и забастовки собак, мы пришли к выводу, что день рождения Кейзо мы будем отмечать в горах Тил, день рождения Этьенна — на Южном полюсе. За это и выпили. «Писко контрол» оказался серьезным противником — во всяком случае, дело дошло до песен. Я исполнил полюбившиеся всем «Подмосковные вечера», но немного медленнее и бравурнее, чем было задумано Соловьевым-Седым. Часов в одиннадцать мы с Уиллом, прихватив с собой немного «Писко», выползли в ночь. Нам показалось, что пора и поужинать. Вообще я скажу, что этот, с моей точки зрения, совершенно дурацкий, принятый на Западе обычай выпивать до еды мне совершенно не нравится. Мы долго возились в нашей темной остывшей палатке, пытаясь найти спички. Наконец свеча возгорелась. Я израсходовал на эти поиски весь свой оставшийся энтузиазм и залез в спальный мешок, отказавшись от ужина. Уже сквозь сон я слышал, как Уилл шебуршит в ящике с продовольствием в поисках спагетти...

Глава 4

Октябрь

Трое в палатке, не считаясь с собаками. Временная смена гражданства. Рекс большой и Рекс маленький. Что мы здесь делаем?! Иду впереди. Где Сайпл? Последняя ночь Тима. Когда это кончится? Пикник у Фишера

Утром 1 октября пробуждение было печальным. Воистину, как сказал мне один мой знакомый поэт:

  • Что наша жизнь без риска?!
  • Представьте — Жизнь без Риска!
  • Наскучившая пьеса, заученная роль!
  • Молю родных и близких:
  • Из всех возможных рисков
  • Избавьте лишь от «Писко»,
  • Усильте свой «Контроль»!

Сначала я почувствовал, а затем и воочию убедился, что у Уилла то же настроение в всклокоченной голове, не без труда извлеченной им из сокровенных глубин спального мешка. Погода опять испортилась, пошел снег, и мы с Уиллом, подкрепившись крепким кофе и начав после этого более уверенно ориентироваться в обстановке, расценили вчерашнюю хорошую погоду как улыбку фортуны. Двигаться по такому рыхлому снегу мы сочли неправильным. Решили сделать перерыв, чтобы подкормить собак и дать им отдохнуть получше, тем более что температура достаточно высокая — примерно минус 11 градусов. Вновь прибывшие собаки хорошим аппетитом не отличались, отъелись в базовом лагере, да и наши все уже, похоже, близки к насыщению — оставляют куски корма и достаточно вяло реагируют на новые подношения. Предложил Уиллу назвать нашу новую эскимосскую и пока безымянную собаку Рексом для краткости, для звучности и в честь последней на нашем маршруте по Антарктическому полуострову горы Рекс. Уиллу это имя понравилось - крещение состоялось. Я весь день занимался изготовлением нового, очередного по счету варианта термостата для своего озонометра, используя для этой цели, так сказать, импортный фанерный ящик, который я выпросил у Кейзо. Все ящики отечественного производства были безжалостно выброшены в снег разволновавшимся руководителем экспедиции после памятной «пургиевой» ночи. Сейчас, находясь под расслабляющим влиянием паров «Писко», он благодушно взирал на мою работу и даже предложил мне весьма удачную замену полиэтиленовой пленки, которую я использовал в прежних конструкциях в качестве защитного экрана индикатора озонометра. Уилл посоветовал мне использовать оргстекло от футляра магнитофонной кассеты. Я приклеил оргстекло на эпоксидный клей, и вот современное научное оборудование готово к эксплуатации. Такое благодушие Уилла объясняется не только и не столько «Писко», скорее тем обстоятельством, что отныне я и все мое научное и иное оборудование будут размещаться на упряжке Кейзо и никак не смогут повлиять на резвую иноходь собак Уилла.

В 6 часов вечера традиционный сбор в палатке Джефа и Дахо. Он проходил на этот раз под флагом полного и безоговорочного разоружения — на столе только молоко и кукурузные хлопья. Поверьте, нет, наверное, ничего более трогательного и миролюбивого, чем кружка молока в руках обмороженных бородатых мужчин, сидящих в палатке среди бескрайних льдов на расстоянии не менее 700 километров от ближайшего, населенного такими же бородатыми скитальцами пункта. За трезвым столом — трезвые мысли! Решили двигаться все-таки тремя нартами, пустив вперед самые легкие, нагруженные только спальными мешками. Перед этими нартами пойдут трое лыжников, утаптывая лыжню.

В ожидании улучшения погоды проходит и весь следующий день 2 октября. Снег и не сулящий никаких перемен к лучшему северо-западный ветер. Уилл просыпался несколько раз за ночь и проводил воспитательную работу с Рексом, который, очевидно, пытаясь установить контакты со своими новыми товарищами по упряжке, имел неосторожность сделать это недопустимо громко для чрезвычайно чуткого уха Уилла. Он, как в былые времена, не поленился вылезти из мешка и из палатки и объяснить Рексу с помощью привычных «Финских» аргументов (мы все еще использовали лыжные палки производства финской фирмы «Эксел») всю недопустимость такого вольного поведения. В течение двух последующих часов Рекс, наверное, анализировал происшедшее и особенно правомочность использования Уиллом столь серьезных аргументов. В конце концов вольный воздух Кинг-Джорджа, не окончательно выветрившийся из его широкой груди, взял верх, и, будучи вполне уверенным в том, что он никоим образом не нарушает собачьего кодекса, Рекс продолжал прерванный на полуслове разговор. Кара не заставила себя ждать, и обиженный пес прекратил недозволенные речи. Часов в десять утра в палатку заглянул Джеф. Он принес мне свои старые рукавицы, которые были в лучшем состоянии, чем мои новые, прожженные пламенем свечи во время сушки.

К обеду погода несколько улучшилась, и мы решили опробовать реальность и практическую осуществимость движения по такому глубокому снегу даже легких нарт. И опять в нашем лагере почти месяц спустя был слышен хрип ножовки — мы пилили нарты! На этот раз эта работа носила ярко выраженный разрушительный характер: мы отпиливали от задника больших эскимосских нарт кусок сантиметров семьдесят длиной, включая стойки. Нарты становятся легче килограммов на пятнадцать и значительно неказистее. Погрузили на них для пробы два спальных мешка, два ящика с кормом. Кейзо запряг пять собак и попытался проехать по целине. Это ему почти удалось. Решили выйти завтра и утвердили порядок прохождения частей по снежной целине: я с компасом впереди, Этьенн и профессор чуть сзади по бокам помогают уплотнять снег, далее легкая упряжка Кейзо с пятью собаками и шестью спальными мешками, затем упряжка Джефа с девятью собаками и последним был сам руководитель экспедиции Уилл Стигер на великолепной упряжке из десяти собак.

В последний перед выходом вечер репетировали жизнь втроем. Этьенн, профессор и я собрались в купольной палатке Этьенна — это наш будущий дом. Неподалеку, метрах в двадцати, возвышалась пирамида палатки Джефа, которая несколько оплыла и потеряла прежние классические формы: по всей видимости, вторая попытка Джефа, Уилла и Кейзо разместиться на четырех квадратных метрах за вычетом площади, занимаемой примусом и двумя ящиками с провиантом, удалась. Мы же пока в своей большой палатке чувствовали себя вполне комфортабельно, да и то сказать: много ли надо человеку, если он один — без спального мешка, верхней одежды и обуви?! Да ничего, полметра вполне достаточно! Главный вопрос: как расположить мешки, чтобы сохранить необходимый минимум свободного жизненного пространства? Как ни крути, а получалось, что проблему сосуществования всех спальных мешков и примуса со столом никак не удавалось решить мирным путем, или, говоря современным языком, нам никак не удавалось прийти к консенсусу. Остановились на том, что один из мешков, а именно средний, придется затаскивать в палатку после ужина и вытаскивать перед завтраком. Решив этот непростой вопрос, плавно перешли к чаю. Профессора прорвало, и широкая, полноводная, как Хуанхэ, река его красноречия заполнила палатку. Мы с Этьенном очень много узнали о его родном городе Ланчжоу, расположенном как раз на реке Хуанхэ, на Великом шелковом пути. Узнали, что город этот расположен в пустынной гористой местности, что в горах, в непосредственной близости от города, очень много ледников и что именно в этой связи Ланчжоу по праву считается столицей китайской гляциологической науки и только благодаря этому обстоятельству мы имеем сейчас удовольствие слушать профессора здесь в палатке на расстоянии многих тысяч километров от Великой реки Хуанхэ.

В палатку вполз Кейзо, утомленный, видимо, борьбой за место в пирамидальной палатке, а может быть, привлеченный громкой речью профессора. Видно было, что Кейзо жаль расставаться с обжитым местом. Он достал из одному ему ведомого мешочка какой-то порошок светло-желтого цвета, развел его в воде и вылил жидкое тесто в большую тефлоновую кастрюлю, и скоро мы уже жевали дымящийся рассыпчатый пирог, заедая его еще не совсем оттаявшим тягучим медом. Блаженство! Аромат свежеиспеченного кекса распространился над всем лагерем и, наверное, достиг обостренного обоняния Уилла, потому что через несколько минут после того, как мы приступили к трапезе, в палатку просунулась подозрительно лохматая голова предводителя. Со свойственной ему от природы непосредственностью Уилл присоединился к нашей компании, и Джефу уже ничего, кроме аромата, не осталось.

Возвратились в палатку вместе с Уиллом — сегодня наша последняя совместная ночевка. Почти семьдесят дней мы жили с Уиллом бок о бок, научились понимать друг друга с полуслова, что было особенно важно и ему, и мне, так как на целое Слово ему порой не хватало русских, а мне английских слов. Области наших гурманских интересов полностью перекрывались. Мы обнаружили полное единство и взаимопонимание во взглядах на мелкие бытовые проблемы (как, например, мытье посуды), мы оба повзрослели на год в нашей уютной палатке, мы обнаружили за эти семьдесят дней, проведенных в жестких, порой критических условиях зимнего Антарктического полуострова, очень много схожего в наших характерах, взглядах на жизнь и будущее нашей планеты. В сорокаградусные морозы и штормовые ночи нас согревал один общий голубой огонек примуса, наши зимние ночи освещала одна общая свеча, мы пели на два голоса песни и читали английские стихи, у нас одинаково сильно болела голова на следующее утро, мы были, воистину, гражданами мира... И вот сейчас Уилл давал прощальный ужин при свечах. Предвижу, что какой-нибудь дотошный читатель в этом месте непременно спросит: «Как! Неужели все семьдесят дней вы жили душа в душу и между вами не было ни одного конфликта?» Нет, разумеется! Случались, конечно, но не конфликты, а скорее жаркие споры. Особенно в последнее время, когда из-за плохой погоды и забастовки собак Уилл нервничал и порой, как мне казалось, принимал необдуманно быстрые решения. Как знать, если бы Уилл был русским или я, наоборот, американцем, может быть, эти споры и переросли бы в конфликты, без которых, увы, трудно представить современную жизнь, но в нашем случае выручало незнание языка: запас слов кончался гораздо раньше, чем спор начинал перерастать в конфликт! Поэтому могу со всей искренностью заявить: «Да, все семьдесят дней русский и американец жили душа в душу!»

На ужин были великолепные спагетти с томатным соусом и перцем. Температура минус 22, ветер северо-восточный, 8—10 метров в секунду, ясно, заснули с мыслями о завтрашнем старте.

3 октября, вторник, шестьдесят девятый день.

Высокая облачность, легкий ветерок, мороз и прекрасная видимость. Что еще надо для продолжения путешествия! Вы абсолютно правы, еще необходимо свернуть лагерь, упаковать нарты и запрячь собак. В связи с переходом на новую организацию движения сборы и упаковка нарт отняли без малого пять часов, и мы смогли выступить только в 11.00. Разработанная накануне схема движения неукоснительно выполнялась всеми участниками экспедиции и собаками, которые после хорошего отдыха проявляли заметное рвение и энтузиазм. Но чрезвычайно рыхлый снег не позволял им реализовать свой порыв полностью, и в результате за три часа мы прошли только пять километров. Во время одной из остановок я заметил, что шедший последним Уилл двигался несколько необычным способом: он шел в стороне от колеи, тяжело переставляя лыжи и сильно отклонившись в противоположную сторону от нарт. Приглядевшись, я заметил веревку, привязанную к его поясу. Я поехал к нему, чтобы посмотреть в чем дело. Оказалось, что неправильно нагруженные нарты все время сползают с колеи вбок и зарываются в снег, отчего собакам, естественно, было тяжелее их тащить. Привязав веревку к передку нарт, Уилл пытался своим весом удержать нарты в колее, и это ему отчасти удавалось. Я обратил внимание на то, что его собаки, в отличие от всех остальных, выглядят вяло и не слишком стараются. Частенько упряжка вообще останавливалась из-за того, что то одна, то другая собака приседала за естественной надобностью. Обычно они все успевали сделать это в течение первого часа после старта, но сейчас-то прошло уже целых три! Собаки явно переели за эти три дня и, кроме того, сегодня утром перед выходом Уилл в нарушение всех правил вновь накормил их. И вот результат. Уилл не согласился с моей версией о причинах такого поведения его собак. Он уверял, что все дело в чересчур тяжелых нартах. Знакомая ситуация, не так ли? И это при всем том, что в упряжке Уилла больше всего собак и она идет последней, то есть по проторенному следу. Я убежден, что вес его нарт такой же, если не меньше, чем у Джефа, и главная причина в плохой форме собак сегодня утром. Некоторое время мы шли по обе стороны нарт, иногда подталкивая их. Я пытаюсь убедить Уилла, чтобы он хоть сегодня вечером после прихода пощадил вконец расстроенные желудки собак. Он продолжал мрачно не соглашаться. Дотянули до обеда. Уилл предложил мне сменить его около нарт, а сам ушел, по его словам, для отдыха вперед на лыжах. Но тут повторился печальный опыт Вейерхаузера — собаки отказывались повиноваться моим командам. Пришлось Уиллу вернуться к нартам, и вновь мы оба, налегая всем корпусом на стойки нарт, попытались удержать их в колее, но отставание наших нарт становилось все заметнее. Уилл ругал собак, но это ничуть не добавляло им энтузиазма. Я их прекрасно понимал: тянуть на полный желудок тяжелые нарты по глубокому снегу — занятие не из приятных. Во время одной из остановок Уилл убежал вперед к Джефу и о чем-то с ним разговаривал, при этом весьма красноречиво жестикулируя. Они вернулись вместе, Уилл был явно раздражен, Джеф выглядел внешне спокойным, но чувствовалось, что в душе он согласен с тем, что ему предстояло сейчас сделать. Уилл вытащил один ящик с собачьим кормом и один фанерный ящик с запасным лагерным имуществом и передал их Джефу. Нарты Уилла стали килограммов на пятьдесят легче, а нарты Джефа — соответственно, тяжелее. Джеф молча принял этот дар и ушел к своей упряжке. Перераспределение груза закончено, мы тронулись, но... Собаки Джефа, кажется, не почувствовали, что их нарты стали на 50 килограммов тяжелее, а собаки Уилла, в свою очередь, ни в коей мере не отреагировали на то, что их нарты стали легче на те же самые 50 килограммов. Отставание по-прежнему увеличивалось. Уилл был явно обескуражен. Мы вновь остановились и перепаковали нарты, сместив основной груз ближе к середине.

Это помогло, и нарты пошли побыстрее, к тому же мы, кажется, вышли из зоны рыхлого снега: нарты и лыжи проваливались уже не так глубоко. До 18 часов двигались практически без перерыва и прошли 10 миль! Великолепный результат для такой поверхности.

Сегодня впервые наш лагерь должен был стать двухпалаточным и в то же время двухпалатным: палата погонщиков собак (Уилл, Джеф и Кейзо) и палата наездников на собаках (Этьенн, Дахо и я). Пока я занимался упряжкой, Этьенн и профессор поставили палатку для палаты наездников. Раздав корм собакам (как я и предполагал, ни одна из них, кроме Брауни, к нему и не притронулась), я успел еще и помочь ребятам с палаткой. Настроение под стать погоде, то есть ясное. Договорились, что ужины готовит профессор, завтраки за мной, Этьенн обеспечивает радиосвязь. Дахо в первый же вечер продемонстрировал незаурядные кулинарные способности, а также некоторые приемы, заимствованные им из богатой экспедиционной практики Джефа. Мы с Этьенном представляли собой голодную, а потому весьма благодарную, когда речь шла о предстоящем ужине, аудиторию. Дахо тонко чувствовал наше настроение и не спешил. Он вообще, мне кажется, крупнейший среди нас специалист по выдерживанию пауз. Профессор устроился поудобнее на спальном мешке и, обращаясь к нам торжественно, изрек первую доктрину Джефа. «Прежде всего, джентльмены, — заявил он, — мы должны прикончить самые тяжелые по весу продукты, каковыми в нашем ассортименте являются рыбные консервы! Начнем с лосося!» Его рука погрузилась в огромную сумку с провиантом и безошибочно извлекла оттуда большую красную банку с консервированным лососем. «С двух» — это уже была моя поправка. Профессор вопросительно посмотрел на Этьенна. До него, наверное, дошли слухи о моем аппетите, и он не очень мне доверял, но Этьенн согласно кивнул головой, и профессорская рука еще раз нырнула в сумку. Теперь обсуждался гарнир. Я был почти уверен, что профессор предложит рис, но он сегодня просто великолепен в своей непредсказуемости. «Макароны!» — объявил он и, встретив, естественно, одобрение с нашей стороны, углубился в процесс. Мы с Этьенном чувствовали себя при этом если и не лишними, то уж во всяком случае абсолютно не необходимыми. Голодный желудок и неотступная мысль о том, куда же все-таки деть третий спальный мешок, не давали расслабиться ни на минуту. Наконец ужин был готов, и мы в три ложки быстро прикончили все то, что успел приготовить профессор. Он был несколько озадачен и с подозрением посмотрев на мою миску — уж очень угрожающе она выглядела, я скромно отвел глаза.

Профессор вздохнул, как бы мирясь неизбежным злом, и выдал десерт. Это огромная плитка чилийского шоколада с орехами, а в довершение всего — чай. Сила! Все проблемы ушли на задний план, уступив место чувству глубокого умиротворения. На ясном небе уже обозначились звезды, легкий мороз, что-то около 23—24 градусов, противный упругий ветер от северо-востока — все это сулило неплохую погоду на завтра. Забросив примус в изголовье палатки, посередине уложили третий спальный мешок. Это почетное место для профессора мы с Этьенном охраняли с двух сторон. Заснули с хорошим настроением. Координаты двухпалаточного лагеря: 73,7° ю. ш., 68,0° з. д.

4 октября, среда, семидесятый день.

Первая ночь втроем! Такую фразу можно было бы с большим успехом вынести в подзаголовок или даже в заголовок какой-либо главы. Это могло бы наверняка привлечь больше читателей к этой книге. Эта мысль не оригинальна, не нова, да и вообще принадлежит не мне, а редактору одноименного московского издательства, к которому я обратился с предложением напечатать эту книгу. «Что вы! Бог с вами! — замахал он обеими руками. — Какая Антарктида в наше время! Это никому не интересно, никто и читать-то не будет. Вот если бы вы принесли нам что-нибудь остренькое, о девочках или ну, словом, вы понимаете, о чем я говорю, то тогда, может быть, наша «Мысль» и придумала бы что-нибудь для вас, а так... — он развел руками, — извините. Взгляните, — редактор повел рукой в сторону большого застекленного книжного шкафа, стоящего вдоль стены его просторного кабинета, — здесь на нижней полке книги, изданные за счет средств самих авторов, может быть и вам...» На том и распрощались. «Действительно, — подумал я, выходя из кабинета, — что из того, что на собаках через всю Антарктиду, каких-то 6000 километров да еще за двести двадцать дней... Читать и то устанешь, не то что идти... Вот если бы «Первая ночь втроем» — это так неожиданно и познавательно, как было примерно для нас в ночь на 4 октября 1989 года...»

Как и большинство пионерских начинаний, это тоже чуть было не завершилось известным «комом». Из-за неровности подстилающего рельефа спальный мешок вместе с лежащим в нем профессором оказался в небольшой потенциальной яме в которую неумолимые силы тяготения всю ночь пытаюсь столкнуть как меня, так и Этьенна. В результате профессор не выспался, однако с утра был бодрым и веселым. Я включил примус и, осторожно переползая по спальным местам своих друзей, стал пробираться к выходу на свою обычную водно-снеговую процедуру, от которой я никак не хотел отказываться, несмотря на стесненные жизненные обстоятельства. Картина, которую я увидел снаружи, была великолепна. Представьте себе ярко-синее небо, солнце и переливающийся на нем пушистый толстый белый ковер летящего на небольшой высоте от поверхности снега! Тепло (минус 18 градусов), упругий ветер и неплохая видимость. Вопреки установившейся традиции, палатка погонщиков весьма односложно отвечала голосом Джефа на мое традиционное утреннее приветствие. Чувствовалось, что им настолько тесно втроем в этой палатке, что даже трудно говорить. Когда я вернулся в палатку, ребята уже наполовину выползли из своих спальников, вода закипала и я стал готовить традиционную овсянку, но на этот раз уже на троих. Необходимо было установить новое соответствие между количеством овсянки и воды. Первая попытка удалась, хотя мне и пришлось полностью использовать возможности своей грандиозной миски. Собирались по очереди, ибо не было никакой возможности развернуться в палатке втроем. Я выбрался первым и пошел к собакам. Джеф уже занимался со своей упряжкой. «Как спалось, Джефико?» — спросил я. «Неплохо, — уклончиво ответил Джеф. — Немного тесновато, зато тепло». Ветер настойчиво гнал к юго-западу все новые и новые отряды снежной конницы. Палатка собралась скорее

сама по себе, чем с нашей помощью. Пришлось повозиться с упаковкой четырех спальных мешков на укороченные нарты Кейзо. Мешки в своих скользких нейлоновых чехлах никак не хотели держаться друг на друге — ветер вновь и вновь легко и непринужденно сбрасывал их на снег. Чтобы укротить неподатливые мешки, потребовались объединенные усилия сразу трех человек. Уилл попросил Этьенна помочь ему сегодня с упряжкой, и поэтому я шел впереди один, за мной на небольшом расстоянии профессор и далее все, как вчера. Ветер в течение дня усиливался. От синего неба не осталось даже воспоминания, и видимость порой падала до 100 метров. Чтобы не потерять упряжки, мне приходилось постоянно оглядываться. Дахо мужественно держался следом. Он шел, наклонив голову, чтобы не потерять из вида лыжню, и широко расставляя лыжные палки. Для начинающего лыжника ходьба в такую погоду была серьезным испытанием, но профессор, несмотря на многочисленные падения, продолжал стойко держаться в седле. К обеду ветер достиг, как это повелось, почти штормовой силы — свыше 20 метров в секунду, — но, к счастью, он был практически попутным, да и температура повысилась до минус 16 градусов, так что особых неприятностей нам не доставлял. С таким попутным ветерком мы прошли в этот день 20 миль. К вечеру ветер еще больше усилился, и палатку пришлось ставить втроем. В нее набилось много снега, и профессор, вооружившись щеткой, заполз внутрь, чтобы подготовить помещение к вечернему приему. Этьенн занялся антенной, а я пошел кормить собак. Рекс уже вторые сутки отказывался от еды — то ли в знак протеста против воспитательных методов Уилла, то ли считая, что настоящая работа, требующая регулярного подкрепления сил, для него еще не началась. Сегодня по радио узнали, что Генри вместе с собаками благополучно долетел до Пунта-Аренаса. Ветеринар, осмотревший собак тотчас по прибытии, обнаружил у них истощение, но оценил их состояние как вполне удовлетворительное, за исключением Одэна, у которого начался некроз тканей на обмороженной лапе. Однако теперь он находился под наблюдением врача, и мы могли быть уверены в том, что будут приняты все меры для его излечения. Крике сообщил также, что Сойер оставлен на базе Розера для улучшения крови тамошним ездовым лайкам. (Британская антарктическая служба и по сей день широко использует ездовых собак для проведения изыскательских и научных экспедиций на Антарктическом полуострове). Прощай, Сойер! Пусть тебе повезет с новыми хозяевами и друзьями.

Сегодняшний наш двадцатимильный бросок вселил в нас определенные надежды на то, что октябрь будет для нас более удачным. Именно сегодня я предсказал в своем дневнике, что мы достигнем горы Рекс 13 октября и, как оказалось впоследствии, как в воду глядел — но об этом далее... К нашему приходу профессор приготовил отменный ужин, предложив в качестве холодной закуски все того же отогретого в чайнике консервированного лосося, а в качестве основного блюда чудесное пюре с небольшими кусочками мяса, политыми адским по остроте соусом. После такого специфического ужина чай с шоколадом был весьма кстати. Лагерь в координатах: 73,9° ю. ш., 68,7° з. д.

5 октября, четверг, семьдесят первый день.

Надежды на благосклонность октября к нашей экспедиции оказались несколько преждевременными. Всю ночь свирепствовал ветер, но спать было тепло и спокойно, ибо я даже во сне чувствовал, что унести палатку, на полу которой плечом к плечу лежат не самые хрупкие представители трех великих держав, не под силу никакому ветру. К утру и ветер стал это понимать и немного ослабел, однако метель продолжалась. За счет нашего мощного интернационального дыхания на потолке и стенах палатки наросло много инея. Рано утром, сразу же после пробуждения мы с Этьенном стали одновременно соскабливать со стен и потолка эти белые махровые и неуютные обои. В палатке начался легкий снегопад, и снег моментально покрыл тонким ковриком спальные мешки. Наибольшей толщины снежный покров достигал на спальном мешке профессора, лежавшего неподвижно: он, по-видимому, еще спал или, по крайней мере, делал вид. Мне пора было выбираться наружу. Признаюсь, очень не хотелось вылезать в метель из холодной палатки (примуса мы по понятной причине еще не включали), но... Захватив только полотенце, я подполз на коленях к двери и осторожно, стараясь не потревожить профессора, открыл ее. На этот раз никакого голубого неба, все бело. Казалось, что ветер злорадствовал, стараясь наверстать явно упущенную вчера возможность очередной раз нам досадить. Первыми попросились обратно в палатку мои босые ноги, а сразу же за ними и все остальное облепленное снегом тело. Обычно после снежного душа я возвращался в палатку, одевался и выбирался снова, чтобы оценить погоду и сообщить о ней своим товарищам. Но сейчас, когда мы жили по трое в палатке, каждый вход и выход из нее был тяжелым испытанием как для входящего, так и для находящихся в палатке, особенно в ненастную погоду. Вообразите себе на минуту, что дверь вашей небольшой, но уютной спальни выходит непосредственно на улицу. Это, наверное, не так-то легко представить даже при существующей у нас жилищной проблеме, но все-таки попробуйте. А теперь представьте, что на этой улице беспроглядная метель, но вас она никак не касается, потому что вы лежите на уютном и теплом спальном мешке или под пуховой периной (если так будет понятнее). И вот в самые сладкие и сонные минуты перед пробуждением вы вдруг чувствуете, что кто-то достаточно бесцеремонно ползет через ваш спальный мешок, больно надавливая коленками на ваши отдыхающие ноги, а затем дверь вдруг распахивается, и в спальню врывается вой ветра и холодный снег. Это уже не сон! Вы в ужасе открываете глаза, но застаете уже только руку преступника, судорожными рывками закрывающего неподатливую молнию двери. Вы почти успокаиваетесь и пытаетесь досмотреть так грубо прерванный сон, но не тут-то было! Вновь леденящий слух звук распахиваемой молнии, и теперь вы уже окончательно просыпаетесь и узнаете в неизвестном вашего соседа по палатке. Да будь он вам хоть ближайшим другом или родственником, я думаю, что вам все равно захотелось бы чего-нибудь добавить к традиционному: «Не забудь, пожалуйста, закрыть дверь!» Стоя нагишом под пронзительным ветром, я на мгновение представил себе эту ситуацию и решил пожалеть ребят. Я решил совместить снежную процедуру и метеонаблюдения. Гигантскими прыжками, что называется не чуя под собою ног, я бросился к нартам. Температура минус 23, ветер 20 метров. Надо сказать, что, как в юриспруденции незнание законов не освобождает от ответственности, так и в метеорологии незнание температуры и скорости ветра никак не освобождает от ощущения чертовского холода и даже усугубляет его. Пригибаясь и подставляя ветру более защищенную спину, я подбежал к пирамиде. «Здорово ребята, — уже на чистейшем русском языке приветствовал я своих иностранных коллег (по-английски мне было не выговорить). — Майнус твенти три, уинд твенти митерс! Си ю!» Я хотел уже было бежать домой, как вдруг из палатки раздался неторопливый голос Уилла: «Виктор, как там с видимостью? Можно ли сегодня двигаться?» — «Нужно!» — заорал я и, как бы в подтверждение этого, рванулся в свою палатку. Примус еще бездействовал, но при отсутствии ветра мне показалось, что в палатке очень тепло. Профессор уже проснулся и, поблескивая очками из глубины мешка, с любопытством наблюдал за моими действиями. Я быстро пополз на свою половину, оставляя за собой мокрый, от таявшего на теле снега, след. Запустив примус, я первым делом поставил на него чайник, наполнив его из трех термосов запасенной накануне вечером горячей водой. Я знал, что первыми словами профессора после пробуждения будут: «Вот эбаут кофи?» Это был явный, с моей точки зрения, пережиток британского воспитания — кофе в постель!

Но хороший завтрак — хороший день! И я, как ответственный за завтрак, никак не мог допустить, чтобы профессор ощущал в новой палатке какие-то связанные с изменением утреннего кофейного ритуала неудобства. Я надеялся незаметно и постепенно отучить его от этой вредной привычки. Мы же с Этьенном достаточно хладнокровно и терпеливо ждали основного завтрака. Позавтракав, я первым выбрался наружу. Ветер ничуть не ослабел, но сейчас в полной экипировке я мог внимательно оглядеться вокруг. Первое, на что я обратил внимание, это были наши нарты, точнее то, что от них осталось. Накануне вечером мы неудачно расположили их точно в ветровой тени пирамидальной палатки, и огромный оставленный ею шлейф плотного, утрамбованного ветром и морозом снега накрыл их почти полностью. Опять раскопки опять неизбежное соревнование с ветром — кто кого! Казалось бы, нет ничего проще: становись спиной к ветру и, говорится, бери больше — бросай дальше! Но это только казалось. Как только ты становишься спиной к ветру, то мощное и ламинарное течение воздушных струй начинает неизбежно нарушаться из-за низких аэродинамических качеств твоей фигуры. Образующиеся турбулентные вихри поистине с королевской щедростью швыряют тебе в лицо полные пригоршни снега, который, тая от соприкосновения с теплой (пока еще) кожей и замерзая вновь, превращается в ледяную корку, начисто лишающую твое лицо индивидуальности. Я, до сих пор не замечавший на лице своем наличия каких-либо бровей или ресниц, в считанные секунды стал обладателем таких густых бровей, которым мог бы позавидовать любой политический лидер эпохи застоя, не говоря уже про ресницы, длина и густота которых полностью маскировала мой выдающийся нос. Поэтому приходилось крутиться, подставляя ветру то один, то другой бок. С восходом солнца стало как-будто бы посветлее, но видимость продолжала оставаться исключительно плохой — не более 50 метров. Этьенн и Дахо, выбросив все из палатки, продолжали оставаться внутри, как они потом объяснили, для весьма важного протокольного мероприятия, которое невозможно было выполнить снаружи по причине жесткой погоды. Наконец оба они, счастливые и, по-видимому, вполне удовлетворенные итогами совместного заседания, выбрались наружу, и мы втроем начали борьбу с палаткой, упаковкой нарт, словом, со всем тем лагерным снаряжением, которое начинает проявлять строптивость в плохую погоду. Сборы были продолжительными. Мы помогли сначала Уиллу, затем Кейзо и Уилл помогли нам. Джеф в это время один занимался своей упряжкой и справился с этой задачей раньше нас. Когда я подъехал к нему узнать направление, он не без иронии заметил: «И что это вы там впятером делаете так долго? Я сделал все один и гораздо быстрее вас!» Пришлось мне от имени всех остальных менее расторопных участников команды восхититься Джефом и похвалить его. С этим и двинулись. Сразу же после выхода мы попали в зону высоких застругов — своеобразных застывших снежных волн на поверхности ледника. Движение еще более осложнилось. Я шел впереди с компасом, и единственное, что я видел совершенно четко, были мои лыжи. Поверхность снега, небо и все окружающее меня пространство были укрыты плотной белой пеленой летящего снега. Мне казалось, что я передвигаюсь в каком-то сказочном, лишенном измерений мире. Кончики лыж то внезапно упирались в какую-то невидимую стену, и я, продолжая движение по инерции, падал вперед, едва успевая выставить руки, или же ощущал вдруг, что проваливаюсь в какую-то яму, ни глубины, ни размеров которой не видел. При этом еще надо было держать в поле зрения компас, стрелка которого на этих ухабах, естественно крутилась как сумасшедшая. Примерно через час такого «хода», оглянувшись в очередной раз, я увидел, что карты Кейзо лежат на боку, свалившись с очередного заструга. Поднять их в сторону склона было невозможно, поэтому пришлось перевернуть их через «голову».

Хотя ветер с северо-востока был почти попутным для нас, собаки постоянно пытались развернуться совсем по ветру. Их можно было понять: летящий снег залеплял их влажные от дыхания морды, и они просто-напросто порой теряли ориентацию в пространстве. Стоило мне оторваться от первой упряжки, как вожак упряжки Кейзо поворачивал в «удобном» для себя направлении. Поэтому мы двигались, останавливались чуть ли не каждые 200 метров. Смена лидирующей собаки должного эффекта не имела. Я предложил изменить курс ближе к ветру с учетом того, что нам все равно предстояло поворачивать к западу. Сначала все согласились, а потом решили все-таки сменить лидирующую упряжку и пустить вперед Тьюли. Тьюли еще раз доказала нам, что порой в критических ситуациях некоторые женщины превосходят мужчин. Вожак упряжки Кейзо в назидание был привязан за веревку к стойке нарт Джефа. Так нам удавалось сохранять единство в наших рядах почти полчаса! Затем вновь остановка, и я узнал, что все упряжки собрались вместе и ребята о чем-то совещаются. Я не поехал к ним и остался ждать. В результате вперед снова выпустили упряжку Кейзо, но с новым вожаком. Это был легендарный, овеянный всеми ветрами Арктики Сэм — ветеран уилловской упряжки. Я узнал его издали по характерной только для него манере бега. Он бежал как-то боком, и, казалось, что в душе его происходит постоянная борьба между желанием улизнуть куда-нибудь в сторону и чувством долга, повелевающим ему тянуть упряжку вперед. Равнодействующая этих двух стремлений направлена от кончика хвоста к кончику носа, вследствие чего направление его тела постоянно составляло небольшой угол с направлением движения, но Сэм, как и большинство других ветеранов, был трудолюбив и надежен. Вот и сейчас он уверенно взял след и бежал за мной, правда, немного сбоку, но Сэм всегда предпочитал выбирать дорогу самостоятельно. Перерыв на обед был краток и бессодержателен. Погода отбивала всякий аппетит, ветер еще и усиливался. Я намерил 22—25 метров в секунду и температуру минус 20 градусов. Cогласитесь, что эти цифры не располагают к приятному времяпровождению. Однако во время обеденного перерыва мы единодушно приняли весьма важное решение, которое несомненно, содействовала и непогода. Мы договорились перейти к трехпалаточному варианту, как более удобному для всех без исключения, тем более что прозорливый Уилл прихватил чехол для третьей палатки и вез его с собой на всякий случай. Правда, тот же прозорливый Уилл выкинул в снег третий примус, но у нас были небольшие аварийные печки, которые можно было использовать. Это решение вдохновило, я думал, всех из нас, особенно если учесть, что впереди еще было около пяти месяцев путешествия и прожить их надо было так, чтобы не было мучительно трудно и неудобно. Движение после обеда напоминало по своему ритму известное маршаковское: «Шаг — остановка! Другой — остановка...» Видимость в сильных порывах ветра падала до 50 метровой мы с Кейзо то и дело стояли, поджидая остальные упряжки. Часа через три такого рваного движения темп окончательно упал. Чувствовалось, что собаки выдохлись, и мы решили остановиться лагерем пораньше. По новому палаточному расписанию я оставался с Этьенном, а Дахо уходил к Уиллу. Пока мы с Этьенном ставили палатку, Дахо сменил меня на месте управляющего собаками Уилла и стал разводить их вдоль доглайна. Здесь важен был определенный порядок, сообразный с политическими взглядами каждой собаки. Однако когда я подошел к Дахо, чтобы помочь ему отсортировать собак по принципу мирного сосуществования, все они уже были привязаны совершенно произвольно. К счастью, непогода и ветер сгладили резкие политические противоречия между отдельными из них, оказавшимися рядом волею пока не искушенного в этих делах профессора. Поэтому сегодня это было неопасно. Далее я показал профессору, каких собак опасно оставлять в постромках на ночь. Когда я снимал совершенно заледеневшие, твердые как камень постромки с Тима, то обнаружил на его переднем левом колене большую кровоточащую рану — это Тим поработал зубами,

выгрызая лед из шерсти. Пес выглядел подавленным и от еды отказался. Я сообщил об этом Уиллу. Тот сказал, что все знает и с завтрашнего дня освобождает Тима от работы.

Мы с Этьенном отказались от собственного примуса в пользу Уилла и Дахо и взяли в свою палатку две маленькие печки, представлявшие, по существу, горелки, соединенные гибким коротким шлангом с топливными баллончиками. Не знаю, как Этьенн, а я, во всяком случае, когда мы отказывались от примуса, был уверен, что у нас где-то в запасном имуществе есть небольшой, покрытый металлической сеткой фанерный ящик, который предназначался как раз для этих маленьких горелок. Такие приспособления мы использовали в Гренландии, и они были так же удобны, как и фирменные примусы. Но к вечеру оказалось, что этот невесомый ящик вышвырнут в снег рукой прозорливого Уилла вместе (а может быть, и отдельно) с третьим примусом! Это открытие меня немного обескуражило. Теперь при любых перемещениях внутри палатки мы должны были сохранять предельные внимание и осторожность, чтобы не опрокинуть на себя кастрюлю или чайник с кипятком. Комбинация последних с миниатюрными горелками с полным основанием могла бы быть отнесена к комбинациям из цикла «Чудо равновесия». Чтобы как-то компенсировать отсутствие в этот вечер в нашей палатке кулинарного гения Дахо, мы с Этьенном решили отведать деликатесов: сардины, сырое мясо и лапша — таков был ужин двух голодных, уставших мужчин. За этот трудный день мы продвинулись только на 6 миль. Лагерь в координатах: 74,02° ю. ш., 69,1° з. д. В короткой записке, посланной Этьенном через спутник в этот день, значилось: «Это когда-нибудь кончится?!»

6 октября, пятница, семьдесят второй день.

Утро, полное сомнений. Не мной и не сегодня подмечено одно любопытное обстоятельство: чем теплее и уютнее спать, тем больше сомнений в том, вылезать из мешка или нет, особенно если за стенами палатки ветер поет на разные голоса: «Не вы-хо-ди-и-и! Убью-ю-ю!» Поэтому, проснувшись в 5.45, я продолжал лежать в мешке, прислушиваясь к недвусмысленным угрозам ветра. В 6 часов из спальника показался Этьенн. День начался, как всегда, с очистки стен от инея. Я выбрался наружу. Когда же действительно это кончится?! Нет ответа! Метель, вновь метель. Правда, с восточной стороны горизонта тоненькая синяя полоска, но где уж ей справиться с таким мощным натиском белого цвета! Уилл, пребывавший, очевидно, после двух беспокойных ночей в тесной для троих пирамидальной палатке в слегка расслабленном состоянии духа, заявил мне через стенку палатки: «Подождем до 11 часов, посмотрим, что будет с погодой». Джеф был настроен более решительно: «Выходим!» Проведя такой краткий референдум, я вернулся домой, где мы с Этьенном быстро сговорились в том, что надо выходить, ибо ждать погоды на Антарктическом полуострове, как мы убедились, — дело бесперспективное. В 10 часов мы выбрались из палаток и, собрав за два часа лагерь, выступили. Первый час заструги и белая мгла. Кейзо довольно образно охарактеризовал свои ощущения при движении по застругам при плохой видимости: «Идешь, как будто ты находишься внутри огромного шарика для пинпонга». К середине дня видимость несколько улучшилась, и сразу стали видны все три упряжки. Я видел, как Дахо, стабильно повторяя все замысловатые зигзаги моей лыжни, идет следом. Затем видимость вновь ухудшилась, и я начал терять его из вида. Остановился и стал ждать. Внезапно вместо профессора из белой мглы вынырнула упряжка Кейзо и стала быстро ко мне приближаться. Пришлось приложить максимум усилий, чтобы от нее уйти. При этом я мчался, едва разбирая дорогу и уповая лишь на то, что впереди не будет слишком крупных застругов. Упования мои сбылись, и в хорошем темпе мы двигались до 18 часов. Ветер понемногу стих, и мы решили продлить сегодняшний день на час.

Крике вышел на связь ровно в 21.00 и первым делом сообщил нам наши координаты, а затем — новости. Сегодня пятница — мой день для радиосвязи. На Беллинсгаузене об этом тоже знают, и вот я уже услышал, как Олег Сахаров, радист с Беллинсгаузена, зовет меня: «Трансантарктика, Трансантарктика, здесь Беллинсгаузен, прием!» Этьенн благодаря музыкальному слуху быстро усваивает интонации русской речи и нередко, прежде чем отдать мне микрофон, сам отвечает Олегу: «Белигаузен, Белигаузен, прем». В слове «прием» он проглатывает звук, отчего оно звучит как «прем». Порой это и впрямь соответствует ситуации, как, например, сегодня, когда мы, грубо говоря, проперли целых 18 миль, несмотря на поздний выход и плохую погоду. Ужин начали готовить только после связи. Для ускорения процесса вновь пришлось прибегнуть к продуктам быстрого реагирования. В этот вечер ими стали норвежские сардины имени короля Георга, растворимое пюре с томатом и сыром, а на десерт сладкая овсянка для Этьенна, а для меня горячее молоко с сухофруктами. Лагерь в координатах: 74,2° ю. ш., 69,7° з. д.

7 октября, суббота, семьдесят третий день.

Пять с половиной часов для сна — много это или мало? Правильно. Мало! Но если спишь на абсолютно свежем и чистом воздухе после трудного дня, получив накануне хорошие телеграммы из дома, отчего сон твой становится безмятежным и спокойным, то, уверяю вас, иногда и пяти часов вполне достаточно, чтобы проснуться наутро бодрым и со свежей головой. Ветер к утру немного стих. Когда я выбрался наружу, то увидел, что метель перешла в поземку. По расплывчатому светлому пятну на восточном крае горизонта можно было догадаться о наличии солнца, а на грязно-сером, разорванном во многих местах холсте неба виднелись многочисленные голубые заплаты. Видимость была неплохой и сулила нам не очень трудный для путешествия день. Я поспешил обрадовать Этьенна. Две наших маленьких печурки работали, как два неукротимых вулканчика. Им совершенно неведом средний режим и им надо или Все, или Ничего! В режиме Все чайник закипает в считанные минуты, так же, как и вода для каши, зато после загрузки крупы смотри в оба — убежит. Но этим утром овсянка была поймана вовремя и уничтожена. В 8 часов мы с Этьенном уже выползли из палатки. Лагерь приходил в движение, шатры палаток опадали, собаки просыпались и, круто выгибая спины, стряхивали снег вместе с остатками сна. И то, и другое стряхивалось плохо. Вновь, как и три недели назад, сильная метель плотно забила шерсть большинства из них снегом. Прежде чем надевать на собак постромки я тщательно осматривал их грудь и лапы и помогал им избавиться от намерзшего снега. Особенно трудно было надевать постромки, снятые накануне. За ночь они совершенно замерзли и напоминали скорее некое изделие из арматуры, чем из материи, так что приходилось предварительно их мять и обкалывать с них лед. Собаки терпеливо переносили эту очень чувствительную операцию по очистке шкуры от снега и сами активно помогали — катались по твердой поверхности снега и никогда не упускали случая потереться мордами о ноги любого из нас, подошедшего к ним поближе. У Тима сплошная незаживающая рана теперь уже на всей задней поверхности лап. Не знаем, чем ему помочь — разве что мольбами о хорошей погоде. Сегодня, кажется, тот редкий случай, когда мольбы помогают. К моменту нашего выхода небо окончательно очистилось от облаков. Яркое солнце, голубое небо, искрящийся снег — так непривычно начиналось для нас это утро. Джеф подъехал ко мне и попросил... сегодня не лидировать. «Я хочу потренировать Тьюли, пока хорошая погода, а то она, кажется, начинает терять свои навыки вожака за твоей широкой спиной». Я, естественно, был не против, и, пока застегивал крепления на лыжах, упряжка Джефа ушла вперед. Мне стоило большого труда догнать ее. Мы с Джефом шли рядом, придерживаясь за стойки нарт. Джеф, казалось, каким-то боковым зрением улавливал отклонения стрелки укрепленного на стойке нарт компаса и своевременно командовал Тьюли. Тьюли очень часто оборачивалась назад, по-видимому, ее смущал непривычный человек рядом с хозяином, но это отнюдь не мешало ей практически без отклонений вести упряжку. Иногда Тьюли приседала по вполне понятной причине. Джеф был начеку. «Воооу», — следовала команда, и упряжка останавливалась как вкопанная — дисциплина у Джефа весьма строгая. Через полминуты короткое «О'кей!» — и псы срывались с места, но тут же в первых рядах происходило замешательство: место, где только что приседала Тьюли, становилось камнем преткновения для всех без исключения кобелей. Да, Джефу стоило больших трудов заставлять собак продолжить движение. Я обернулся, чтобы посмотреть, как себя поведут остальные собаки. Вот остановилась как вкопанная упряжка Кейзо, собаки собрались в кучу и, отталкивая друг друга, рыли носами снег. Я видел, как Кейзо бежал к ним, размахивая руками, и буквально силой вытаскивал их на белую, лишенную всяких соблазнительных запахов дорогу. Чуть позже то же самое произошло и с упряжкой Уилла.

К обеду вновь подул резкий ветер, началась поземка, правда, температура повысилась с минус 25 утром до минус 18 днем и по-прежнему виднелось солнце. После столь длительного перерыва мы увидели, что оно взобралось уже достаточно высоко и почувствовали, что оно начинает уже пригревать. Даже снег на обращенных к солнцу темных поверхностях фанерных ящиков начал таять, превращаясь в лед. Это давало основание надеяться, что когда-нибудь — и, может быть, уже скоро — и в эти края придет весна. После обеда начался затяжной и довольно крутой подъем. Чтобы как-то стимулировать собак тащить в гору тяжелые нарты, я вышел вперед. Я еще раньше обратил внимание на то, что Тьюли нравилось видеть меня перед собой. Она сразу же становилась более деловой и целеустремленной. Ее ежеминутные повороты, обусловленные, как мне кажется, чисто женским кокетством, пропадали напрочь. Поворачивая к Джефу свою волчью морду, она как бы призывала его и всех остальных восхититься тем, как она мастерски держит направление и вообще какая она умница. Сейчас же никаких поворотов — морда низко опущена к лыжне, и все внимание сосредоточено на моем следе. Думаю, это объясняется тем, что я в какой-то мере снимал с нее часть психологической нагрузки как с вожака. Теперь нагрузка эта падала на меня, я был для нее вожаком, а она превращалась на время в обычную ездовую собаку, оттого и тянула сильнее. После небольшой плоской вершины, венчавшей подъем, начался спуск, который мы преодолели быстрее и с явно большим вдохновением.

В этот день мы преодолели один за другим еще четыре подъема и спуска. Собаки здорово устали, и последний подъем дался им с трудом — приходилось постоянно подталкивать нарты. Остановились, как обычно, в 6 часов, пройдя 22 мили. Поставили палатку. Затем Этьенн окинул быстрым взглядом горизонт, нашел одному ему ведомое направление на Пунта-Аренас и только после этого растянул антенну, укрепляя середину ее на лыжне, а концы на двух ледорубах. Недалеко от нас Дахо возился со своей палаткой, обсыпая ее снегом. Уилл уже был внутри. Вообще Уилл не любил задерживаться снаружи. Как вы, наверное, помните, в конце нашего совместного проживания я все-таки уговорил его выполнить хоть небольшую, но важную работу: обсыпать палатку снегом. Сейчас же я смотрел, как это делает Дахо, и думал, что профессору вновь придется отвоевывать у своего компаньона право на более справедливое распределение обязанностей. Я помог Дахо распрячь и накормить собак.

Сегодня в нашей палатке был большой радиодень. Хорошо, что мы с Этьенном успели переодеться и даже оттаять мясо до начала сеанса. Прохождение было хорошим, и сначала Уилл, а затем и Дахо смогли вдоволь наговориться с Кинг-Джорджем. Уилл беседовал с Джоном Стетсоном, а Дахо — с мистером Ли. Мне казалось совершенно непостижимым, как можно было что-либо разобрать из того, что сообщил Дахо далекий, порой не отличимый от атмосферных помех голос мистера Ли. Но, наверное, Дахо все-таки кое-что понимал — это было видно по изменяющемуся в унисон с речью мистера Ли выражению его лица. Радиосвязь закончилась в половине десятого. Этьенн пытался поговорить по телефону со своей подругой Сильви, находящейся в Париже, но прохождение, как назло, ухудшилось, и связь не состоялась. Крике, правда, слышал обе стороны и очень порадовал Этьенна сообщением о том, что Сильви его очень ждет и любит. Что и говорить, чертовски приятно узнавать о том, что тебя ждут и любят, тем более это приятно слышать, сидя здесь, в палатке, посреди бескрайней белой пустыни. Настроение Этьенна после радиосвязи было явно приподнятым, чего нельзя было сказать о профессоре — лицо его выражало печаль и озабоченность. Мы с Этьенном спросили профессора, в чем дело, и тут он поведал нам почти криминальную историю. По сообщению мистера Ли, он уже трижды посылал с попутным самолетом в дар профессору пиво и еще какие-то деликатесы китайской кухни, столь чтимой профессором. Но еще ни разу эти посылки не доходили. Дахо был склонен обвинить в этих пропажах летчиков, однако ни мне, ни Этьену не верилось в это, так как речь могла идти только о Генри. Но Дахо был очень расстроен, и Этьенн пообещал разузнать об этом подробнее у Крике. Вечером ветер вновь усилился, началась низовая метель. Бедные собаки! Пятый день подряд без перерыва дул ветер, не давая им времени прийти в себя. Лагерь в координатах: 74,5° ю. ш., 70,5° з. д.

8 октября, воскресенье, семьдесят четвертый день.

«Ну хоть бы ничтожный, ну хоть бы невидимый взлет!» — вспомнил я сегодня утром слова песни Владимира Высоцкого, имея виду, конечно, солнце. Ничего! Белая, белая опостылевшая метель, минус 30 градусов, ветер около 20 метров в секунду. Правда, видимость около 200 метров, то есть вполне можно было двигаться, но по такой погоде очень неохота, однако отставание от графика вынуждало нас идти в любую погоду, когда видимость не менее 100 метров — такой критерий мы установили для себя в последние дни. Все мы прекрасно понимали, что если на пути к Полюсу каждый день задержки играет для нашей экспедиции своеобразную положительную роль, смещая выход на Антарктическое плато ближе к лету, то после Полюса эта задержка могла значительно уменьшить наши шансы в соревновании с наступающей зимой. Надо было спешить. Мы вышли сегодня около 8 часов утра — я впереди, за мной Джеф, Кейзо и последним Уилл. Несмотря на то, что Уилл сейчас жил в одной палатке с Дахо, он шел рядом со своими нартами один, а Дахо, как и прежде, скользил слева от нарт Джефа. Я не знаю, чем это было вызвано — возможно, тем, что Уилл любит менять руку, которой он держится за стойку нарт, и поэтому скользит то справа, то слева от них, в то время как профессор наиболее удобно чувствует себя слева от нарт. Через час после выхода ветер растрепал немного поклажу Джефа. Пришлось ему остановиться и перевязывать нарты заново. Я в это время находился метрах в ста впереди, но возвращаться не стал — решил подождать здесь, тем более что ветер повернул круче к северу и стал практически попутным, так что двигаться к упряжкам против него было крайне неуютно. Иногда заряды снега были столь плотными, что скрывали от меня упряжку, и я оставался совсем один, но страха не было — я знал, что Тьюли отыщет меня, и, конечно, мечтал, чтобы она сделала это поскорее, ибо стоять в тридцатиградусный мороз на пронзительном ветру было просто-напросто холодно. До обеда шли довольно легко, подгоняемые попутным ветром, и мне даже казалось, что мы катились под уклон — так стремителен порой был бег упряжек. Во время остановок на обед я по-прежнему занимался измерениями озона, и, если в хорошую погоду (что было, увы, крайне редко) мне хватало времени, чтобы провести измерения и перекусить, то в плохую... Никто не хотел замерзать! Обеденный перерыв в плохую погоду скорее можно было отнести к разряду обязательных, но крайне неприятных процедур, чем к долгожданному и желанному отдыху. Мы старались сократить его до минимума, и в результате я, как правило, не успевал толком перекусить. Сегодня еще, как назло, озонометр пошел вразнос — перестал автоматически отрабатывать измерительный цикл и отключаться. Я опасался посадить батареи, поэтому, невзирая на ветер и снег, решил извлечь его из термостата и посмотреть, в чем же дело. Вся эта процедура отняла у меня минут двадцать пять. Удивительно было то, что, даже будучи извлечены из термостата, этот теплолюбивый прибор сохранял работоспособность при температуре минус 27 и ветер около 15 метров! Мне удалось остановить разбушевавшийся прибор, но время было потеряно. Засыпанные снегом, заиндевевшие ребята уже поднимались из-за нарт, куда они прятались от ветра погрызть «камушки». Я быстренько запихнул прибор обратно, вскочил на лыжи и, зажав в зубах полуоттаявший в нагрудном кармане кусок фруктового пеммикана, занял свою привычную позицию впереди. Отсутствие полноценного обеда моментально дало о себе знать. Начался спуск, и мои не подкрепленные в обед, а потому быстро угасающие силы покинули меня, что позволило собакам Джефа в течение короткого времени трижды меня настичь. Все мои попытки оторваться неизбежно заканчивались падением на каком-нибудь невидимом в белой мгле заструге. Каждое мое падение вызывало невиданный прилив энергии у собак, и они быстро доставали меня. Стала складываться небывалая до сей поры ситуация, когда идущий впереди лыжник тормозил движение всех упряжек. Видит Бог, я старался как мог, но, получив третье убедительное доказательство своей несостоятельности в текущий исторический момент возглавлять наше прогрессивное движение, незамедлительно уступил свое место более молодой, способной и определенно лучше знающей свое дело Тьюли, а сам откатился в арьергард к Уиллу зализывать раны. Но, как это часто бывает в жизни, оппозиция выглядит сильной и способной на радикальные перемены, пока ей есть кого критиковать, а придя к власти, зачастую сама оказывается еще менее состоятельной. Так и Тьюли. Оставшись один на один с Белой мглой, Тьюли растеряла всю свою решительность и прыть, с которой она еще совсем недавно преследовала меня. Упряжка пошла медленнее. Самое интересное, что теперь все остальные упряжки старательно изображали готовность сменить лидера. В частности, собаки Кейзо стали буквально наступать на лыжи меланхолично переставлявшего ноги профессора. Тот, не выпуская из рук стойки нарт, поворачивался и лениво отгонял их лыжной палкой, стараясь при этом сохранить равновесие. Так дальше не могло продолжаться. Расправившись со своим пеммиканом и почувствовав прилив сил, я предпринял еще одну попытку возглавить гонку. На этот раз она удалась. Правда, поверхность была просто идеальной: покрытые ледяной коркой ровные участки чередовались с зонами небольших застругов. Я шел, работая двумя палками, видимость улучшилась, и я мог различить поверхность уже метрах в двадцати впереди себя, что неизмеримо облегчало движение. Гонка продолжалась около 2,5 часа, и если до обеда мы прошли только восемь миль, то после — уж целых пятнадцать! Перед самой остановкой ветер стих, стало пробиваться солнце, и мы увидели километрах в пятнадцати—двадцати впереди пять величественных заснеженных горных вершин. Это должны были быть нунатаки Скай-Хай. Здесь нам предстояло изменить курс практически на западный, чтобы выйти к горе Рекс. Как приятно разбивать лагерь при отсутствии ветра. Ничего никуда не улетает, все можно делать неторопливо и в то же время на редкость быстро, переговариваясь при этом с друзьями и любуясь красками вечернего чистого неба. В такую пору мы, наверное, напоминаем со стороны мирных путешественников, а не группу быстрого реагирования, разбивавшую свой лагерь под перекрестным обстрелом противника. Я заполз в палатку в 7.20 — рекордное время! Теперь можно и отдохнуть, и как следует подкрепиться. В самый разгар пиршества мы с Этьенном вдруг оба почувствовали: что-то изменилось в окружающей обстановке. Только через некоторое время до нас дошло, что стих ветер. Да, представьте, совершенно стих ветер. Не веря ушам своим, мы распахнули дверь, и в палатку вместе с морозным воздухом неслышно вползла тишина... До горы Рекс оставалось по карте 90 миль, по расчетам Джефа — только 75. Лагерь в координатах: 74,7° ю. ш., 71,3° з. д. Вдохновленный тишиной вечернего пейзажа Этьенн послал через спутник коротенькую записочку: «Видели горизонт, видели птицу». Насчет горизонта могу подтвердить с полной ответственностью, относительно птицы ничего сказать не могу, так как не видел ее. Жан-Луи с особой любовью относится к птицам. У него даже есть с собой несколько небольших, очень красочно оформленных альбомов, своеобразных карманных птичьих атласов, которые он любит рассматривать в минуты отдыха. Кроме того, он взял с собой кассету с записями голосов птиц, и это щебетанье очень приятно слушать, лежа на спальном мешке с закрытыми глазами и представляя себе тенистую прохладу леса, в то время как в 10 сантиметрах от тебя вовсю бушует снежная метель. Этьенн мне как-то признался, что его самой сокровенной мечтой было бы поохотиться с помощью ловчих птиц в одной из наших южных республик, где, по его сведениям, еще не перевелись беркуты и умельцы охотники. Может быть, потому Этьенн и увидел сегодня птицу, что он мечтал ее увидеть...

9 октября, понедельник, семьдесят пятый день.

Я думаю, что наступила пора вновь предоставить слово моему знакомому поэту, ибо у меня лично не хватает слов, чтобы описать сегодняшнее утро

  • Сегодня мне приснилось —
  • Метель угомонилась,
  • Устав, сложила крылья за дальнею горой,
  • Но утром вновь явилась,
  • На гнев сменивши милость,
  • И все вокруг укрыла
  • Тоскливой белой мглой.

Не знаю, откуда этот поэт берет такие выражения, как «крылья метели», «ее гнев и милость», — все это образно и непонятно, но вот тоскливая белая мгла — это точно и справедливо. Однако он не учел одного, а именно тоненькой синей полоски чистого неба с северной стороны горизонта, то есть оттуда, откуда последнее время дул ветер. И вот именно этот ветер раздул из небольшой съежившейся голубой полоски огромный синий купол неба. Солнце немедленно заняло положенное ему по закону место, и сразу же от некогда всесильной метели осталась небольшая, но упорно сопротивляющаяся поземка. Нунатаки, которые мы заметили вчера, сегодня уже были не видны, а жаль — нам как раз необходимо было взглянуть на них сегодня повнимательнее, чтобы убедиться, что перед нами действительно нунатаки Скай-Хай, а не что-нибудь другое. «Но почему вдруг сомнения?» — спросит читатель. До сих пор было ясно: мы получали координаты, вычисленные по спутниковым данным, наносили их на карту и таким образом каждый день могли и должны корректировать курс и, во всяком случае, знать свое местоположение с точностью, которой с лихвой хватает для используемых нами карт двухсот- и пятисоттысячного масштаба. В чем причина такой неуверенности? Попробую объяснить. Пока спутник кружил на своих высоких орбитах, собирая данные многочисленных, разбросанных по всей Земле маячков, среди которых был и наш, и передавая их регулярно на Землю в центры обработки космической информации, Джеф ежедневно вел кропотливую работу по определению координат экспедиции на основе карты, компаса и мерного колеса, укрепленного за его нартами. Очень педантичный и слегка консервативный по складу характера, как и все истинные англичане, наш штурман больше доверял своей прокладке и велосипедному колесу, чем невидимому спутнику. В этом я убеждался всякий раз, когда во время своего утреннего обхода осторожно сообщал Джефу через стенку палатки полученные накануне по радио спутниковые координаты. Осторожно, потому что как все истинные англичане, Джеф очень самолюбив и достаточно болезненно реагировал на всякие попытки вмещаться в те вопросы, где он считал себя истиной в последней инстанции и к которым, безусловно, относилась и навигация.

Помню, как я однажды усомнился в правильности курса, который сообщил мне Джеф. В ответ незамедлительно последовало: «Может быть, ты будешь штурманом?» С тех пор я всячески (да и не только я) старался избегать разговоров на темы, прямо или косвенно ставящие под сомнение квалификацию нашего дорогого штурмана. Чаще всего на мое сообщение о координатах Джеф удовлетворенно крякал и говорил, что сегодня «Аргос» (так называется наш спутник) ошибся ненамного и координаты, определенные им, отличаются от вычисленных по спутниковым данным всего на 1—2 мили. Но иногда мое сообщение вызывало в ответ его саркастический смешок: «Опять этот «Аргос» ошибся!» Но вот последние пять-шесть дней такая реакция стала преобладать. Координаты по «Аргосу» стали сильно расходиться с координатами по Джефу, причем интересно, что и те, и другие прекрасно укладывались вдоль прямых линий и линия аргосовских координат отклонялась от линии Джефовых ни мало ни много на 20 градусов к западу! До поры до времени, как это повелось, данные спутника не принимались в расчет нашим штурманом, и все мы, кроме, пожалуй, Этьенна, были уверены, что следуем единственно верным курсом. Этьенн хранил молчание, щадя самолюбие Джефа, но до тех пор, пока мы не увидели впереди по курсу загадочные горные вершины. «Джеф мне друг, но истина дороже!» — вскричал Этьенн, разглядывая сегодня утром карту, на которую он нанес вчера самые свежие координаты. «Разрази меня гром, если это не нунатаки Скай-Хай! — уверенно заявил Этьенн, протягивая мне карту. — Смотри», — и он ткнул в нее пальцем. Действительно, прямая линия, изображавшая наше движение за последние пять дней, утыкалась как раз в отмеченные на карте тремя точками нунатаки Скай-Хай. До них по карте оставалось километров двенадцать, что на глаз соответствовало тому расстоянию, которое мы оценили вчера. Я, как всегда аккуратно, сообщил о нашем открытии Джефу. Его реакция была несколько более бурной, чем обычно: «Вы можете называть эти нунатаки, конечно, как вам заблагорассудится, но если вас интересует их истинное название, под которым они, между прочим, значатся на всех картах, даже на ваших, — добавил он не без ехидства, — то это нунатаки Оландер». Джеф замолчал, и я поспешил согласиться с ним. Услышав от меня такой ответ Джефа, Этьенн дал волю своим чувствам: «Не понимаю, как можно в наше время все еще не доверять спутнику! Ни в одной из моих экспедиций «Аргос» не подводил меня ни разу! Нет, сегодня я покончу с этим анахронизмом. Подумать только, какое-то велосипедное колесо, которое прыгает по застругам, как заяц, и наверняка сбивает показания. Компас, который болтается, как… — тут он совершенно неожиданно употребил очень распространенное у нас сравнение, в котором фигурировало слово «прорубь». — Все это смешно по сравнению с современным, не зависящим ни от погоды, ни от застругов спутником! Нет! Я этого так не оставлю! Даешь нунатаки Скай-Хай!» — с этим боевым кличем Этьенн, вооружившись картой, выбрался из палатки. Я поспешил с ним. Джеф с полным комплектом навигационного вооружения уже поджидал нас. Противники сошлись на сверкающем под солнцем ристалище. Остальные участники экспедиции, наделенные лишь правом совещательного голоса, окружили участников турнира.

Дело было, конечно же, не в личных амбициях и не в названиях нунатаков. Нунатаки Оландер находились западнее Скай-Хай и, соответственно, ближе к горе Рекс. Нам непременно надо было решить, что же все-таки перед нами: от этого зависела правильность выбора курса на гору Рекс. Надо сказать, что и та, и другая сторона приводила весьма веские аргументы в свою пользу, но в конце почти получасового поединка Этьенн сумел найти простые и убедительные слова. «Послушай, Джеф, — сказал он, — если отбросить мистику, то «Аргос» может или работать, и работать правильно, или же не работать вообще. В данном случае его координаты ложатся на линию, я подчеркиваю, на прямую линию, а это значит, что координаты, сообщаемые им, не есть случайные числа и, следовательно, он работает и работает верно, а кроме того, — развивал атаку Этьенн, — нунатаки Оландер помечены на карте одной точкой, а нунатаки Скай-Хай тремя. Мы же вчера видели целых пять вершин, а это все-таки ближе к трем, чем к одному!» Мы все поддержали убедительную речь Этьенна и большинством голосов (у нас в команде поистине демократическая обстановка) решили, что перед нами все-таки нунатаки Скай-Хай. Джеф при голосовании воздержался. Решение принято — в путь.

Плотный наст, небольшой уклон и попутный ветер сделали наше путешествие до обеда скорее приятным, чем трудным, хотя мне впереди пришлось изрядно попотеть. Мы постоянно были вынуждены идти с максимальной скоростью, чтобы оторваться от собак. Особенно неистовствовали собаки Кейзо, тащившие самые легкие нарты. Однако я устоял. К вечеру нам удалось пройти, несмотря на утреннюю задержку, около 13 миль. Часов в двенадцать начался затяжной подъем, который продолжался до 15.00. Я отдал, наверное, очень много сил в предварительном заезде, поэтому при движении в гору не смог долго удерживать лидирующее положение. Собаки Кейзо — а первым у него шел неутомимый Рекс — все время меня доставали. Часа в четыре Кейзо предложил мне отдохнуть рядом с его нартами, а сам вызвался возглавить гонку. Неожиданно для самого себя я согласился. К этому времени подъем кончился, ветер стих, и поскольку мы изменили курс и сейчас двигались практически на запад, то солнце светило прямо в лицо. Кейзо вышел вперед и быстро, не экономя сил, заработал палками, но вскоре вынужден был остановиться, чтобы снять штормовку — стало жарко. И все равно мы его настигли. Езда рядом с упряжкой Кейзо требовала определенной сноровки. Лишенные стоек нарты были слишком низкими для того, чтобы можно было за них держаться, сохраняя вертикальное положение, а в наклонку идти было неудобно. Я выдержал только час такого отдыха и вернулся на свое привычное место. Теперь я шел, внося поправку на «кривизну висения компаса». Дело в том, что во время обеденного перерыва естественно возник вопрос о причинах такого расхождения прежде столь хорошо согласующихся координат «Аргоса» и Джефа. Весьма скоро подозрение пало на меня как на пойнтмена, а также на новое и последнее звено в длинной цепи реализации грандиозных навигационных предначертаний Джефа. Были высказаны самые разные мнения относительно причин возможного отклонения от курса. Предположения Джефа о моем якобы железном сердце, отклоняющем влево чувствительную стрелку компаса, я начисто отверг, так как имел на этот счет вполне конкретную кардиограмму. Этьенн придумал, на мой взгляд, более правдоподобное объяснение. Он сказал мне: «Послушай! Ты только взгляни, как висит у тебя компас! Чем ты набил свой нагрудный карман?» Я опустил глаза. Действительно, компас, находящийся как раз на уровне нагрудного кармана штормовки, висел как-то кривовато относительно лыж. «Я давно обратил внимание, — продолжал Этьенн, — что из-за флага (на каждом нагрудном кармане наших штормовок был нашит соответствующий национальный флаг) мой компас постоянно отклоняется влево, а твой, наверное, вправо, не так ли?» Тут он торжествующе поглядел на меня. Я заметил, что все это звучит чрезвычайно убедительно, за исключением того, что советский флаг скорее должен вызывать отклонение влево, чем вправо. Против этого никто возражать не стал. Решили дать мне еще испытательный срок как пойнтмену и посоветовали вносить коррекцию на «кривизну» компаса. Однако, несмотря на то что я старательно учитывал эту злополучную «политическую» кривизну, в конце дня выяснилось, что мы опять отклонились от курса и опять в ту же левую сторону, но генеральное направление было верным, и на радиосвязи выяснилось, что до Рекса нам осталось 55 миль, а сегодня, несмотря на послеобеденный подъем, мы прошли 27,5 мили! Этьенн, отметив на карте самые последние координаты, с торжествующим видом понес показывать их Джефу, поскольку они подтверждали верность аргосовской линии. Крике сообщил также, что «Адвенчер нетворк» приобрела большой самолет ДС-6 и готовила его к полету на холмы Патриот, где располагался базовый лагерь «Адвенчера». Самолет должен был доставить туда всех наших отдохнувших собак, продовольствие и снаряжение, с которыми мы собирались штурмовать Полюс. Вторым рейсом по плану он должен был привезти в базовый лагерь группу журналистов и телевизионщиков, собиравшихся принять участие во встрече экспедиции. Кроме того, Крике сообщил, что в Пунта-Аренас уже прибыли Месснер и Фукс — участники еще одной трансантарктической экспедиции. Да, да, тот самый знаменитый альпинист Рейнхольд Месснер, который, покорив все существующие на Земле восьмитысячники, решил теперь испытать себя не в преодолении немыслимо трудных, но относительно коротких вертикалей, а в борьбе с немыслимо протяженными как в пространстве, так и во времени, но относительно несложными горизонталями. Его напарник Арвид Фукс, хоть и был не столь знаменит, как Месснер, но в его послужном списке уже был Северный полюс. В мае 1989 года он в составе международной лыжной экспедиции под руководством Роберта Свана достиг Северного полюса и сейчас был полон желания и надежд в этом же году и тоже на лыжах достичь Южного полюса. Эта экспедиция, хотя и была также трансантарктической, называлась «Поларкросс». Они должны были пройти на лыжах, буксируя все необходимое за собой на небольших саночках, по наиболее популярному маршруту: от станции Шеклтон на леднике Фильхнера через Южный полюс на станцию Мак-Мердо. Этот маршрут в 1959 году был пройден экспедицией Фукса — Хиллари и в 1983 году экспедицией Файнесса, но обе эти экспедиции использовали механические средства передвижения. «Поларкросс» мог стать, как и наша экспедиция, первой попыткой пересечения Антарктики без использования механических средств. Маршрут «Поларкросса» был в два раза короче, чем наш, и ее участники намеревались преодолеть его за четыре месяца. По расчетам Месснера, как он сообщил в одном из интервью перед экспедицией, он намеревался прийти на Полюс в одно время с нами. Эта встреча обещала быть интересной, но пока... наши координаты: 74,8° ю. ш., 72,8° з. д. По сообщению о Крике, за истекшие семьдесят пять дней путешествия преодолели 756 миль, то есть средняя скорость была очень невысока — всего 10 миль в сутки. По нашим рачетам, для того чтобы преодолеть весь маршрут в жестко ограниченные антарктическим летом сроки и выйти к побережью на станцию Мирный к 1 марта 1990 года, нам надо было двигаться со средней скоростью 20 миль в сутки. Надо было догонять ускользающее от нас время, не считаясь ни с погодой, ни с усталостью. Обратного пути у нас не было, и это понимал каждый!

10 октября, вторник, семьдесят шестой день.

Сегодня я впервые получил щедрое вознаграждение за свои в полном смысле выдающиеся (потому что они каждое утро выдают меня с головой на съедение злым силам природы) труды в области метеорологии. Сама по себе погода была уже достаточно весомым подарком. Судите сами, если высокая облачность, хорошая видимость, умеренная температура (минус 26 градусов), умеренный, без «до сильного», ветер (8—10 метров в секунду), то все это можно смело расценивать как дорогой подарок не только метеорологу, но и всей экспедиции. Однако я получил куда более существенное вознаграждение в палатке Джефа и Кейзо, когда, просунув голову во входной рукав пирамиды, начал вещать ребятам о хорошей погоде, инстинктивно вдыхая дразнящие ароматы готовящегося завтрака. Джеф буквально втащил меня за плечи в палатку и усадил рядом с собой. «Подожди минутку, — сказал он интригующе, — у нас есть к тебе дело». Вслед за этим он всучил мне идеально вымытую миску и молниеносным движением опрокинул в нее содержимое небольшой, стоявшей на примусе кастрюльки. Когда пар рассеялся, я увидел, что дно миски закрывает великолепный золотисто-коричневый блин. Джеф бросил в миску аккуратно нарезанные тоненькие лепестки замерзшего масла и щедро полил все это сверху тягучим желтоватым сиропом. Масло быстро таяло, и его подвижные ручейки, смешиваясь с тягучими струйками сиропа, быстро покрыли поверхность блина тонким прозрачным слоем. «Это тебе, — сказал Джеф. — Нажимай поэнергичнее, потому что с мисками у нас плохо». Упрашивать меня, как вы понимаете, не пришлось. Я справился с блином еще до того, как погода стала проявлять первые признаки беспокойства (ветер задул посильнее), но сейчас мне было все равно — приз я уже получил.

Сегодня вышли пораньше без дискуссий о том, куда идти: впереди отчетливо виднелась группа нунатаков, замеченных еще вчера вечером. Один из них своей абсолютно правильной формой издалека напоминал египетскую пирамиду. Поверхность представляла собой главным образом голый лед, переметанный во многих местах шлейфами свежего мягкого снега. Ощутимый боковой уклон поверхности делал скольжение по ней очень трудным. Порой мне стоило больших трудов удерживать равновесие, лыжи разъезжались в стороны, палки скользили, лишая меня последней опоры. Чтобы не упасть, приходилось просто осторожно переставлять ноги, но тем не менее мы двигались достаточно быстро и без перерывов. Египетская пирамида при ближайшем рассмотрении оказалась величественной, совершенно лишенной снега и поэтому казавшейся черной скалой. Накануне вечером мы не обнаружили ее ни на одной из имеющихся у нас карт, конечно, если считать, что наше реальное местонахождение соответствовало тому, которое мы определили по карте. Решили, что если сегодня вечером координаты подтвердятся, то мы назовем эту пирамиду нунатаком «Аргос» в честь нашего верного спутника. «Ив наш век еще возможны пусть небольшие, но все-таки открытия», — думал я, проходя мимо этой пока безымянной скалы. Примерно в километре от ее подножья мы остановились, чтобы уточнить направление дальнейшего движения. В частности, обсуждался вопрос, с какой стороны обходить видневшиеся километрах в восьми впереди нунатаки Лайон. Вершины этих нунатаков были разбросаны довольно широко по обе стороны от нашего курса. Этьенн предложил пройти между ними через широкую седловину, казавшуюся нам, во всяком случае с такого расстояния, достаточно доступной. Несмотря на то что к обеду ветер вновь усилился, было заметно теплее, чем утром. Термометр показал только минус 17 градусов, то есть разность утренней и дневной температуры уже достигала 10 градусов. Мы все уже чувствовали воздействие ультрафиолетового излучения солнца, прорывающегося через обветшавшую озоновую кровлю: особенно доставалось нижней губе, принимающей прямые солнечные лучи. Именно в это время я начал остро сожалеть о том, что легкомысленно сбрил усы и бороду. Усы были великолепной защитой для губ, а сейчас приходилось уповать только на губную помаду и специальную чрезвычайно едкую мазь, изобретенную профессором Кнорром и содержащую главным образом двуокись цинка, которая при попадании на кровоточащие трещины на губах заставляла каждого из нас то и дело вспоминать родной язык. Особенно страдал Дахо, нижняя губа которого сильно распухла и вся была покрыта кровоточащими, гноящимися язвами.

После обеда начались основные приключения этого дня. Для начала я обнаружил, что прямо по курсу нас поджидает крутой спуск с одновременным сильным боковым уклоном. Ясно, что на этом спуске нарты неминуемо опрокинутся.

Я затормозил все упряжки, поднялся к ним, и мы, посоветовавшись, решили обойти опасное место, для чего изменили курс на 90 градусов и пошли строго на юг. Благополучно миновав длинный пологий спуск, мы очутились в глубокой долине, образованной двумя большими снежными надувами. Снизу нам были видны только две макушки ближайших нунатаков. Надо было как-то выбираться отсюда. Если продолжить движение по